Кучерова
Наталья Николаевна
Наталья Николаевна КучероваНаталья Николаевна Кучерова
Видео-пятиминутки
Хлебный магазин «Морозов». Дефицит муки и чудо превращения вермишели в тесто.Хлебный магазин «Морозов». Дефицит муки и чудо превращения вермишели в тесто.
Праздничный стол: бабушкин «стюдень», рыба под маринадом, пироги. Сыр и колбаса – деликатесы.Праздничный стол: бабушкин «стюдень», рыба под маринадом, пироги. Сыр и колбаса – деликатесы.
Командные шалости и игры: «стукалочка», «чёрные и белые».Командные шалости и игры: «стукалочка», «чёрные и белые».
Тётя Маруся и Иван Данилович – добрые соседи.Тётя Маруся и Иван Данилович – добрые соседи.
Рынок на Яна Грунта. Стакан крыжовника – 3-5 копеек. Маслица – кусочек.Рынок на Яна Грунта. Стакан крыжовника – 3-5 копеек. Маслица – кусочек.
Соревнование немецких комбинаций.Соревнование немецких комбинаций.
Керосиновая лавка у Пятницких ворот: огромный чёрный чан с голубоватым керосином, любимый запах.Керосиновая лавка у Пятницких ворот: огромный чёрный чан с голубоватым керосином, любимый запах.
Прогулочная «стометровка» – от кинотеатра «Восток» до арки на Октябрьской Революции.Прогулочная «стометровка» – от кинотеатра «Восток» до арки на Октябрьской Революции.
Самая большая комната: софа, стол, пианино. Гости и вальс-бабочка Ивана Даниловича.Самая большая комната: софа, стол, пианино. Гости и вальс-бабочка Ивана Даниловича.
В школу не пошла – бегала смотреть к соседям на Гагарина по телевизору. Плакали от радости.В школу не пошла – бегала смотреть к соседям на Гагарина по телевизору. Плакали от радости.
Кафе на Блюдечке: огромные деревья и яичница с зелёным луком. Мужчины выпивали рюмочку.Кафе на Блюдечке: огромные деревья и яичница с зелёным луком. Мужчины выпивали рюмочку.
Чай с вареньями под яблоней и «Блондинка» из «Чудо-печки».Чай с вареньями под яблоней и «Блондинка» из «Чудо-печки».
«Бельё бабушка возила полоскать к Бобреневу мосту, потом вымораживала на улице и гладила рубелем».«Бельё бабушка возила полоскать к Бобреневу мосту, потом вымораживала на улице и гладила рубелем».
Фотографии
Читать рассказ
Рассказчик Наталья Николаевна Кучерова
Собеседник Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 15 сентября 2015
Дата публикации 26 мая 2016

Игорь Сорокин: Ну, Наталья Николаевна, дорогая, здравствуйте! Мы сделаем вид, что мы с вами практически, ну, не знакомы, можете нам, ну, как бы вот вводную такую дать часть. Просто, ну, немножко рассказать о себе, о семье, о том, как вы помните Коломну в разное время. Вот.

Наталья Николаевна Кучерова: А я думаю, что непосредственно надо сразу о квартире о коммунальной… Рассказать…

И.С.: Да?

Н.К.: Нет?

И.С.: Ну, хорошо — нет. Ну, я думал… Может вы как-то разговоритесь. Хорошо!

Н.К.: Давайте попробуем.

И.С.: 13 сентября 2015го года. Наталья Николавна. Назовите, пожалуйста, как ваша фамилия?

Н.К.: Наталья Николавна Кучер?ва.

И.С.: Наталья Николавна Кучер?ва.

Н.К.: В коммунальной квартире я жила 6 лет.

И.С.: А по какому адресу?

Н.К.: Это… Да. Это… Находится…

И.С.: Давайте не будете заученный текст. Давайте просто беседовать.

Н.К.: Нет, это не заученный текст. Нет! Я просто хотела сказать про адрес: это на улице Комсомольская, дом 2, квартира была 13. На первом этаже. Так как дом был угловой. Дом четырехэтажный. Он был угловой. Поэтому двор этого дома был очень уютный. Он такой был изолированный. Находился как бы в серединке. Не проходной. И поэтому в этом дворе собирались почти все жители нашего дома.

Все друг друга знали. Знали и детей, и взрослых, и пенсионеров. Со всеми здоровались, со всеми общались.

Пенсионеры… У нас там были стол лавочки клумбы… Пенсионеры играли: кто в шашки, кто в домино. В основном, в такие игры.

Тут же ребята бегали, играли в какие то казаки-разбойники, кто в хоронички, кто в догонячки. В то время детей было очень много.

И.С.: Можно вопрос сразу? Хоронички это что?

Н.К.:А это значит прятались. Допустим, один ведущий. Он говорит: «Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать».

И.С.: То есть это прятки?

Н.К.:Ну, прятки, а мы называли хоронички. Да, новое слово — хоронички. Вот так называлось. И все прятались, кто где. И вот искали. Детей. Друг друга искали.

И.С.: А вторую игру вы назвали бегалки или догонялки.

Н.К.: Догонячки. Догонячки? Догонялки!

И.С.: Или догонячки?

Н.К.: Нет, почему… Это я… Так… Подождите: хоронички и догонялки.

И.С.: Догонялки.

Н.К.: Да! Догоняли друг друга. Вот бежишь, тебя догоняют. Раз! – Дотронулись! – Все! Значит, ты уже… Ты теперь будешь бегать и ловить кого-то. В общем, интересно, конечно. Лапта!.. В лапту играли. Но тут я уже была… Это дети играли. Я-то уже была не ребенок. Я вышла замуж. У меня муж жил в коммунальной квартире, и я приехала к нему жить. Переехала. Двор еще славился тем, что…

Там, ну, немножко так подальше, не около самого дома, были сарайчики, где люди хранили свои припасы. И… Да, в сарайчиках были погреба, где даже были какие-то кадушечки с огурчиками, с грибочками, варенье, картошка на зиму хранилась. Ничего не замерзало, потому что все сделано было с большой хитростью, умом и… Умением даже. Не умом, а умением. А вот сзади этих сараев мы развешивали веревки и сушили белье. Но в основном, конечно, летом. Белье необыкновенно душистое, солнышком и ветром овеваемое, солнышком прогреваемое. И поэтому, когда приносишь это белье домой, то аромат чувствуется свежевыстиранного белья. А зимой мы, когда стирали белье… У нас был большой коридор. Тоже были веревки. И мы вешали уже в коридоре это белье. Оно сушилось в коридоре.

Ну, а теперь о самой квартире. Дом с таких, наверное, каких-то сороковых годов построен. Поэтому там очень большие потолки. Высокие потолки. Наверное, 3.5 метра. Просторные. Входишь в коридор…

Да… На лестничной площадке было только две квартиры. В одной квартире три комнаты. Жили три семьи. И в другой квартире, с другой стороны, три комнаты, тоже жили три семьи.

И.С.: То есть это была сталинка? Да?

Н.К.: Да. Получается, скорее всего, сталинка

И.С.: А не вот эти послевоенные бараки?

Н.К.: Нет, нет. Нет-нет-нет. Это большой красивый дом. Был. Ну, я точно знаю, когда он был построен.

Вот. Входишь в коридор. Коридор как холл такой. Приличный. И вот все двери выходят в этот коридор. Конечно, окон в коридоре не было, только двери. Одна квартира, вторая квартира, третья квартира. Затем… Дверь. В туалет и ванную.

Хотя они и были раздельные, но всё-таки, дверь была к ним одна. И дверь в кухню. Кухня была небольшая. Такая удлинённая. И в ней стояло три стола. Но все, конечно, в кухне собираться не могли. Потому что места, конечно, мало. У каждой семьи был свой стол. Своя полочка для посуды. Свой стул. Ну, а раковина, плита была одна для всех. Но у нас такой ссоры из-за плиты там, из-за чего-то… У нас не было. Был установлен график дежурства — сколько человек в семье, столько недель должны были дежурить вот эти семьи. Туда входили мытье полов, плиты, раковин… Ну, соответственно, ванна и туалет. Вот это всё надо было мыть. Два человека – две недели мыли, три человека – три недели мыли.

Ну, а на генеральной уборке мы собирались все. Это мыли двери… Окна… Уже капитально. Стены квартиры. Это мы собирались два раза в год. Весной. И осенью. Ну, вот…

И.С.: Какой отлаженный механизм.

Н.К.: Отлаженный механизм… Да. Отлаженный был механизм.

И.С.: И кто руководил, кто следил за очередностью, там… Назначал числа для уборки?

Н.К.: Ну, как-то у нас не назначали. У нас как-то вот всё кончается… вторая неделя. Значит, я уже знаю, что я следующая. Там… Мы с мужем сначала жили. Потом появился Максим — старший мой сын. Значит, хоть он и маленький был, грудной, все равно неделю мне прибавили

И.С.: Вместо, чтобы освободить молодую мать…

Н.К.: Да! Вот… Значит… Вот интересный ещё такой эпизод. В ванной комнате было окно. Но так как первый этаж, можно было подглядеть в это окно… Когда кто-то моется. Вот так оно и получилось. Потому что я, например, даже  и не предполагала, что кто-то тут… Ну, там были маленькие шторки. Не предполагала, что может там кто-то… И вдруг я моюсь, так спокойно, в окно смотрю, а там чьё-то лицо. Это, конечно, было так как-то неожиданно. И неприятно, и даже как-то страшно, что я, конечно, сразу закричала. Ко мне прибежал муж: «Что случилось?» Я говорю: «ОКНОООО!» Потом сделали длинные шторы, которые закрывались наглухо. И уже никто никуда не подглядывал.

Потом еще один очень интересный эпизод. Одни соседи были очень хорошие: я сейчас про них расскажу. А вторые соседи были не очень хорошие: такие были у нас холодное отношения. Но соревнования были… В то время… Я не знаю… Может быть об этом говорить, наверное, неудобно… В то время… Было в дефиците немецкие, они тогда назывались, комбинации (это женское нижнее белье). Они были такие красивые, с необыкновенными кружевами. Необыкновенный цвет!. У нас в продаже такого не было. И голубые. И розовые. И фиолетовые. Ну, в общем красотой неописуемой. Ну, вот… Это соседи, вот… С которыми мы не в очень хороших отношениях были, вывешивают… В ванной была веревочка. И вот она вывешивает сушить три немецкие, вот эти вот красивые, комбинации… Ну, хорошо: все на них, конечно, смотрят… Все приходят умываться… Все смотрят. На следующий день я вывешиваю свои немецкие комбинации. Уже все смотрят на мои. И мне соседка говорит, с которой у меня хорошие отношения: «У вас что, соревнования что ли, кто лучше?» Ну, в общем, мы так несколько раз проэкспериментировали. Потом, конечно, это прекратили. Ну, это в общем вот такой смешной эпизод

Вот соседи, которые хорошие, это Иван Данилыч и Марья Фёдоровна Кольцовы

Иван Данилыч – чуваш, познакомились они сразу после фронта… С Марией Фёдоровной. И вот он приехал в Коломну жить… Где я не помню они познакомились. Но ее все звали не Марья Федоровна, а тетя Маруся. Мы все её звали тётя Маруся. И они оба работали на Текстильмаше. Тетя Маруся ушла раньше на пенсию, а Иван Данилыч все работает. Она каждый день варила для него суп. Каждый день. Свежий суп. И он приходил на обед, потому что наш дом был недалеко от завода Текстильмаш. Каждый день кушал этот суп, немножко отдыхал, и уходил опять на работу

У них детей не было. И когда у меня родился Максим, то Иван Данилыч, я так поняла, что он очень любил детей. Он помогал мне мыть моего Максима. Потому что мыли в кухне. Включали все конфорки, чтобы было тепло. Потому что в кухне очень высокий потолок. Было прохладно. И он приходил. И вот мы с ним вместе. Потому что иногда у меня муж во вторую смену работал. И одной, конечно, это очень тяжело, а вот с ним вместе мы с ним мыли маленького грудного ребенка. Так что, вот так вот было у нас.

И вот интересно, что у него все родственники этого Ивана Даниловича жили: кто в Волгограде, кто там еще где — в Астрахани, и они иногда приезжали в Коломну. К нему. Погостить. Но! Самая большая комната была у нас с мужем. Ну, так получилось. У Ивана Данилыча поменьше. А вот у третьих соседях совсем маленькая. Может поэтому такие отношения были: «Как же так нам досталась самая большая комната». И вот когда приезжали к соседям гости, всегда столы ставили в нашей комнате. Вот так дружно мы жили. Накрывали столы. Народу было много — человек по 10, по 12. И все время у нас праздновали встречу. Да так почти каждый вечер собирались, это ещё когда Максима не было. Потому что переехали в 69-м году. Туда. В эту комнату. А в 73-м появился Максим. Поэтому вот эти четыре года мы встречали гостей в своей комнате. Потом мы только начали жить. А в то время было очень дефицитно всё. И холодильники, и там какие то гардеробы и прочее… Поэтому у нас стояла только софа, на которой мы спали, и стол. Больше у нас ничего в комнате не было. Поэтому для гостей был полностью простор: можно было и танцевать. А! Потом мы очень быстро купили пианино. У нас там ещё стояло и пианино. На котором я играла. А Иван Данилыч очень любил танцевать вальс-бабочка. Вальс-б… Нет, не бостон, а именно вот бабочка. И он меня просил… А я даже не понимаю как. Как это… Я вальс умею играть. Но ведь не этот… Я вальс другой умею… Нет, не этот… А потом мы какой-нибудь подходящий… Из моего выступления. И вот такие интересные движения… Он как вот ногу назад отводил… И танцевал он очень красиво

И.С.: Может быть он какие то движения танго? Нет?

Н.К.: Да нет, он как-то так выходил. Он вот так вот делал… (показывает). Раз ногу. Как это опять ногу. Раз… Туда-назад. Так интересно… И там должна была быть особая музыка. Ну, вот никак не попадало к нему на это… Ну вот… И вот так вот в общих чертах. Ну, вот… Вроде бы все.

И.С.: Но давайте все равно с вами сейчас еще поговорим

Н.К.: Ну, давайте. Но главное, что соседи до сих пор ещё там… Есть люди, остались. Которые жили в то время, когда я там жила. Ну, они приблизительно в возрасте…

И.С.: В других подъездах?

Н.К.: В других квартирах. В других подъездах…

И.С.: И также в коммуналке?

Н.К.: Ну, вот это я как-то и не… Ну… Может быть и нет… Вообще-то люди куда-то выезжают… И занимают… Кто остался. Те комнаты… Когда-то, раньше, это было очень просто… Когда мы выезжали из этой квартиры. Мы с моей мамой съехались и стали жить в отдельной двухкомнатной квартире… И вот, когда мы уезжали… Вот, Марья Фёдоровна говорит: «Наташ…» Мы менялись. И вот в мою комнату должны были въехать муж с женой, молодые. Она говорит: «Наташ! Какая разница, где им жить: в моей комнате или в твоей комнате. Давай мы переедем в твою комнату. А эти, молодёжь, приедет к нам пусть». А я говорю: «Да мне никакая разница». То есть! В то время даже документы не надо было оформлять никаких. Они просто переехали в нашу комнату. И потом, наверное… Ну…  Долго они жили, вот… В нашей комнате. И мы несколько раз туда приходили, навещали их… Разговаривали с ними… И мы как-то не забросили их. Потому что действительно люди очень мне помогли… И очень такие добрые и радушные люди. Были. Ну, и они, конечно, умерли в таком в преклонном возрасте.

И.С.: А вы, в каком возрасте там жили?

Н.К.: Мне было… Ну, почти 20. Вообще замуж я вышла в декабре. Мне было 19. А в апреле мне уже исполнилось 20. То есть через, буквально, три месяца. Ну, вот… И вот 6 лет.. 7 даже может быть… Мы жили там.

И.С.: А до этого, вы жили где?

Н.К.: А до этого — на Посадской, 31.

И.С.: Все понятно.

Н.К.: Все детство и всё юность я прожила там.

И.С: То есть вы замуж вышли оттуда?

Н.К.: Да. Да. Оттуда. Оттуда. И вот мы и  дружили-то. Потому что дом-то близко… От нашего дома. Поэтому бегать-то можно легко друг к другу. Ну, в смысле не к друг другу. А вот на свидания. Не надо было ни на трамвае ехать… Ни на автобусе… А вот рядышком всё.

И.С.: А где этот дом, в котором вы замуж вышли?

Н.К.: Ну, а вот, если идти от трамвая по улице Комсомольской… От трамвая… Вы идёте до самого конца… И там два дома: один с правой стороны, другой с левой стороны. Четырёхэтажные… Вот наш, который справа. Они сейчас покрашены… Этот дом. В желтую краску…

И.С. Комсомольская, это где?

Н.К.: Комсомольская? Пушкина, не Комсомольская… Вот. Если идти вот сюда, то будет Молочная площадь. От этого дома. От дома Комсомольской, если идти вот сюда вот, вправо, это будет Молочная площадь, на которой фабрика. То есть дом это один вот такой вот. С окнами. Четырехэтажный. Он чуть ли не девятиэтажный.

И.С. Где Катя сейчас живет, недалеко? Ну, она живет, где на Уманской и Комсомольской.

Н.К.: Нет. Это подальше. Это туда вниз. Ну, как же объяснить? Вот… Напротив была раньше седьмая школа, сейчас там Медучилище. Медучилище. Знаете где здание?

И.С.: На Пушкинской.

Н.К.: Ну, вот на Пушкина… Напротив… Не напротив — В торце вот…

И.С.: Всё! Понял!

Н.К.: Вот, училище, а напротив там дом Комсомольской 2. Желтый. Его сейчас покрасили. Он красивый такой дом. Вот я там жила… Воспоминания, конечно, хорошие остались. Добрые. И народ хороший. Даже вот когда…

И.С.: А во дворах, наверно, уж никто не сидит? Да?

Н.К.: Я там давно уже не была. Когда у меня Максим уже был… Наверное, годик уже был ему… А я же уже работала… И муж работал. Вот так получалось, что я ухожу на работу, а муж приходит с работы. И вот какой-то буквальный час нам не с кем было оставить ребенка. И там у нас… Не эта соседка, а в другой квартире… Соседка такая, тетя Луша. Почему-то её звали. Я уж не знаю, как её звали.

И.С.: Лукерья.

Н.К.: Лукерья. Тётя Луша. И я: «Тётя Луш, На часик – два…» А она: «Пожалуйста!» Потом, бесплатно. Никаких денег. Никаких… Вот люди были такие бескорыстные. И она вот с ним часик так… Там понянчится. Ну, гулять она не выходила. Мы к ней его приносили. И… Мы были спокойны, что ребенок у нас всё-таки под присмотром. Так что вот так вот…

И.С.: Про праздники расскажите. То есть, вот, например, были такие праздники, когда все во дворе, например, собирались. Не было такого?

Н.К.: Нет.

И.С.: То есть только в своих квартирах?

Н.К.: Нет. Во дворе не было…

И.С.: Кино, например?

Н.К.: Нет-нет. Нет. Во дворе не было. Даже мы как-то в квартирах мы так особенное вместе не праздновали. Всё время куда-то уходили. В гости. Ну, там, на Новый год. Или ещё. Как-то… Мы уходили. Вместе мало праздновали. Ну, что. Квартира, допустим, – три семьи. Мы вместе не праздновали… Только когда приезжали гости к Иван Данилычу. Его родственники. А их приезжало…

И даже потом мы ездили… Мы с мужем ездили как раз в Волгоград. По-моему, даже в Волжский… Да, да, да. В Волгоград ездили на экскурсию. И я там первый раз в жизни ела севрюгу. Они ловили… В то время как-то… Или работали. И я там в первый раз в жизни и, наверное, последний… Свежую такую… Это что-то… Необыкновенное…

И.С.: Наталья Николаевна, еще про этот район расскажите: как менялся кремль, все ситуации вокруг коммуналки, в которой мы сейчас находимся.

Н.К.: Ну, тут всегда раньше были демонстрации. Всегда люди собирались в своих организациях. Кто во Дворце культуры, кто… Мы собирались у музыкальной школы. У больницы люди собирались.  И колоннами шли по улице Октябрьской революции к этому месту. Здесь, не со стороны памятника, а по-моему со стороны вот… У нас вот горисполком был… Вот этот дом красный был Горисполком. И вот здесь и стояли трибуны. И вот когда проходили, все… Демонстрация шла, и весь народ приветствовали эти трибуны. Потому что с этой стороны была необыкновенная… Необыкновенная такая вот ворота–арка. Круглая. Кирпичная… Такие вот.

И.С.: За спиной у Ленина? Да?

Н.К.: Нет. Наверное всё-таки перед. Перед.

И.С.: Значит перед?

Н.К.: Здесь еще был парк. Сквер. Огромные ворота. Калитки. Всё кованное. Было. И вот такое – аркой. Полукругом. Две стойки. Как… Ну, не колонны, а квадратные стойки были. И вот здесь вся молодежь любила гулять. И всегда говорили: «Куда идете-то?» — «На стометровку!» То есть мы гуляли вот здесь, вот по этой улице. Вот здесь.

И.С.: Это какие годы?

Н.К.: Это… 62-64. Еще до моего замужества.

И.С.: То есть, вот, от площади Двух революций?

Н.К.: От площади Двух революций. Да.

И.С.: Она уже так называлась? Да?

Н.К.: Да, Октябрьской революции. Вот эта… Октябрьской же революции?..

И.С.: Ну, это улица Октябрьской революции. А площадь-то Двух революций… Почему-то…

Н.К.: Ну, в общем, мы ходили от кинотеатра «Восток». От кинотеатра «Восток». Там был кинотеатр «Восток». Сейчас там… За рестораном «София».

И.С.: Угу! Ну, прям на углу…

Н.К.: И вот от него, мы шли вот по этой улице. Потому что когда была демонстрация. Уже вечером, никаких машин, движение было закрыто. И по этой улице мы шли сюда. Потом поворачивали туда. Потом обратно туда. И… К кинотеатру «Восток». Вот такой был у молодежи тут променаж. Девчонки отдельно, ребята отдельно. Некоторые вместе шли. Мы друг на друга смотрим, конечно. Интересно. Ну, так все наряжались… Шли. Никаких… Никакого хулиганства не было. Все чинно мирно. Все смеялись, улыбались. Было очень как то д?бро. По-доброму.

И.С.: А вот он вообще весь этот ряд… Магазины… Там… И так далее…  Что из себя представляли? Наверно, «Спортмастер» был…

Н.К.: Ну, здесь…

И.С.: На месте «Спортмастера» теперь же?

Н.К.: На месте «Спортмастера» был ресторан. «Коломна». Тут был ресторан… А внизу «Кулинария»… Дальше… А до ресторана здесь была просто столовая. Хорошая столовая. Как раньше были в советское время столовые. Вот. Была столовая. Дальше был магазин молочный. Баловали всё время молоком. И мы с бидончиком. Приходили. Разливное молоко. С бидончиком приходили. Я сама тоже ходила. Ещё была девочкой. Ещё была на Посадской. Приходила за молоком.

И.С: Далеко идти-то.

Н.К.: Да! А ближе не было у нас. Да. Вот, ходили сюда. И больше, по-моему, и магазинов не было. Дальше были уже жилые дома.

И.С.: То есть вот этих забегаловок? Которые сейчас… Ничего этого не было?

Н.К.: Нет. Нет. Нет-нет-нет! Здесь были жилые дома. И потом уже сделали магазин «Вымпел» — мужская обувь. Где сейчас «Добрый торт». Здесь была мужская обувь. «Вымпел». Назывался магазин … Всё, больше тут ничего такого не было.

И.С.: А вот «Огонек» когда появился?

Н.К.: Ой, я не помню.

И.С.: Ну, вот прям с детства он был всегда?

Н.К.: «Огонек» он раньше назывался «Три поросенка». А почему так назывался… Потому что в витрине стояли три… Ну, искусственных, конечно, поросенка. Поэтому называли: «Ты куда пошел? – К  «Трём поросятам». Так… Говорили всё время… К «Трём поросятам» пошёл…

И.С.: Ну, это что реклама была или как?

Н.К.: Ну, да. Ну, в витрине просто стояло… Украшение витрины.

И.С.: Ну, это из сказки «Три поросенка». Веселых… Или это были поросята, как реклама мяса. Разделанного?

Н.К.: Нет, это были прям настоящие. Розовые. Хорошие. С пятачками. С глазками. Поросятки. Я думаю, не как из сказки. А именно, что здесь продавали мясо.

И.С.: И они как? Танцевали? Или стояли в ряд?

Н.К.: Ну, да они так трое стояли в ряд…

И.С.: На задних ножках?

Н.К.: Ну, да. На задних ножках. Лапки у них такие свешивались. Да,, да да! Мордочки такие веселые были. Три поросёнка. Так и говорили всё время: «Куда пошел? – К  «Трём поросятам»

И.С.: Странно, что никто еще фотографии нам не принесет.

Н.К.: Нет, фотографии, наверное, не сохранились. А потом назвали «Огонек» почему-то. Тоже непонятно почему: «Огонёк». Здесь уже мясо не стали продавать. Здесь продавали колбасные изделия. По-моему фрукты. И ко<нсервы> … И… И бакалея… Уже тут мяса не было.

И.С.: А винный отдел?

Н.К.: А, винный! Винный!. Ну, винный обязательно. Ну, как же. Винный обязательно. Винный, по-моему, в каждом магазине был… Отдел… Да. Винный был, был. Отдел… Угу…

И.С.: А они, в какой последовательности были, эти отделы?

Н.К.: Вот я очень хорошо помню. Что прям. Прямо. Чё так и видно, прямо… Были фрукты и овощи. Это очень хорошо помню. Слева, наверное, бакалея. Вот здесь, с этой стороны, была колбаса. Колбасы. Вот так вот.

И.С.: Вход один был?

Н.К.: Да. Вход один был Один.

И.С. В винный не было отдельного?

Н.К.: Нет. Нет. А вот, наверное, справа было как раз вино. Где колбаса вот так, а вино – вот так.  Мне так запомнилось. Да. Да. Мне так запомнилось… Вот, никаких не было… Сейчас дробление: какие-то игрушки там, еще… Там, парикмахерская какая-то. Нет, был один магазин.

И.С.: Ясно. А достаток в 60 годы был или, наоборот: дефицит, нехватка? Как позже?

Н.К.: Во-первых, вот как мы жили — у нас даже холодильника не было. Мы жили, когда на Посадской улице, у нас холодильника не было. Конечно, был дефицит. Мы… Колбаса, сыр, какие-то деликатесы. Мы это ели только по великим праздникам. На тарелочке. Что было? Бабушка наша покупала… Ну, на рынке было мясо. По доступной цене. Вот бабушка покупала мясо. Ну, допустим, вот там на полкило купит… Она варила суп на один день. Потому что уже больше нельзя было нигде держать. Ну, и какую-нибудь поджарочку там, с картошкой. Вот она каждый день ходила и вот так полкило, семьсот грамм, там, восемьсот, покупала. Ну, а когда праздники большие, то тут, конечно, она холодец… Обязательно… Она называла его «стюдень». Стюдень. Стюдень. Рыба под маринадом. Пироги. Пироги, конечно, пеклись, допустим, накануне. Стюдень делался за 2 – за 3 дня. И клали его в подпол. В подпол. У нас был огромный под домом подпол. Там он лежал великолепно. Там холодно. Даже летом холодно. Ну… Он там лежал великолепно… Без холодильника. Несколько дней. Ну, на праздничном столе была селёдочка обязательно… Винегрет… Никаких салатов оливье не было в то время.

И.С.: Не было? Когда появился оливье?

Н.К.: Не помню. Не помню. Не в то время. Ну, вот замуж вышла, наверное, уже был оливье, в 69-м.

И.С.: А вы в 69 вышли замуж?

Н.К.: Да, в 69-м. А так не помню никаких оливье. Все очень простое. И такое вот… В погребе у нас. Вернее, в подвале… Кадушки… Большие… Вот такие кадушки были. С огурцами, помидорами и с капустой. Вот это я очень хорошо помню: три большущие кадушки. И почему я помню огурцы? — Потому что, когда мы с ребятами играли в какие-нибудь, там, охраннички… Мы играли… Я пряталась в подвале. Тут, стояла бочка с огурцами. И я обязательно лезла, брала огурец и там же и ела его. Вот это я очень хорошо запомнила, такой вот эпизод детства.

И.С.: А как то перекладывали когда солили это или нет?

Н.К.: Конечно. Да… У нас особенно…

И.С.: Чем?

Н.К.: Ну, чем? Укроп, хреновые листы, вишневые листы, смородиновый лист. Хороший плотный такой слой был вот это… И конечно, чеснок…

И.С.: А потом еще слой.

Н.К.: Слой огурцов. А потом опять… Вот это… И потом все очень душистое вкусное… И зимой питались этим… Картошка была своя. Вот эти вот солености свои. Никаких банок не было, чтобы  там какие-то делать в банках. Консервировать. Ничего этого тогда не было. Только вот такое.

У нас даже телевизор появился, наверное, где-то в шестьдесят, может быть, втором или третьем… Потому что, когда полетел Гагарин в космос – это было 61-й год… Я помню, мне нужно было идти в школу. И вдруг передают! И я бегала к соседям. И по телевиз<ору>. У них был телевизор. И вот я смотрела, как Гагарин шел по площади. По этой ковровой дорожке. Шел Гагарин. Мы смотрели. Все. Все. Собрались и смотрели.

И.С.: В школу не пошли?

Н.К.: Не, не пошли. Все смотрели вот на Гагарина.

И.С.: А было какое-нибудь на улице ликование? Как вот показывают в Москве? Выбежали люди на улицу?..

Н.К.: Нет, такого не было. Но была такая гордость! Такой какой-то прилив вот такой радости. Даже вот у реб… У нас, у детей, была такая гордость… За страну. За то, что вот мы были вот такие… Великие. Что мы такие… Была… Очень… Патриотизм, конечно, был в то время у людей на высоком уровне. Я это вот помню… Вот это состояние я помню до сих пор. Правда, это очень трогательно. Да… Даже в то время мы смотрели телевизор – и мы плакали! Оттого, что дети. От того, что вот… Наша страна какая великая, мощная, какая первая. Мы были очень горды.

И.С.: Сына Юрой не поэтому назвали, не в честь Гагарина?

Н.К.: Нет, не в честь Гагарина. Мы ждали девочку. Все нам говорили, что будет девочка. И когда родился Юра, я его не знаю как назвать… А у меня был брат двоюродный Юра. И мама: «Да, вроде Ярослав». И я: «Да, ну! Не нравится». И потом уже она говорит: «А давайте назовем его Юрой?!» И я: «Да, я не против». Ну, и назвали Юрой. Ну,и я сказала, что очень хорошо. Георгий Победоносец у нас! Крестили его как Георгия. Он же у нас… Ведь Юра… Ведь имя не церковное. Церковное – это Георгий. Юра! У тебя столько имен: Жора, Георгий, Юрий, — можно назвать, как хочешь. А что? Как у вас «В Москва слезам не верит»… Гога. Он же Гоша. Жора, он же. Георгий. Также и у нас в семье… Получилось.

И.С.: А, скажите. Много вообще-то в Коломне коммуналок было? Или не очень?

Н.К.: Много.

И.С.: Много, да?

Н.К.: Много. Особенно много было… Это в районе Голутвина. И там ещё есть… Я не знаю, как она наз<ывается>… Около городской больницы. До сих пор там дом тоже. Огромный. Коммунальные там до сих пор квартиры ещё. Люди живут с соседями. Рабочий поселок его почему-то называли. Я не знаю почему. Может быть, потому что люди оттуда на Коломзаводе работали. Вот, Рабочий поселок. Коммунальный поселок. И очень много… Такой есть у нас… В районе ЗТС… Тоже. Барачного типа дом?. Шлако… Шлачные какие-то засыпные. Там тоже были коммунальные квартиры. Окский проспект, по-моему, сейчас он вроде называется там. Есть и четырехэтажные. И двухэтажные были дома. Они коммунальные… В Коломне очень много коммунальных квартир. Все-таки у нас три завода… Было. И поэтому было очень… Приезжало… Людей. Новых. И всех селили… В коммунальных квартиры. По комнате… Давали семьям… Тут… Потом комнаты небольшие. В основном, в комнате по 3 семьи. Больше я не встречала.

И.С.: То есть не было таких гигантских, как в Питере: 15 и 20 семей

Н.К.: Нет-нет-нет! Нет. Таких больших у нас нету. В основном, трёхкомнатные… Трёхкомнатные были квартиры И вот у нас в подъезде… Да и не только. Вообще, во всем доме… Я же говорю… Сейчас в подъезде четыре двери. Четыре квартиры. Тут только по две. Во всех этажах только по две квартиры. А получается, 6 семей живет на одном этаже, в одном подъезде. Люди разные. И преподаватели. И директор машиностроительного техникума, работал Колтиевский такой. Тоже очень интеллигентный. Жена у него учительница биологии. Преподавала. Очень интеллигентные люди. Ещё  семья… Лебедевы. Учительница русского и литературы. Она была в 26 школе. Необыкновенный педагог! Которая учит… Учила детей правильно писать сочинение. И вот те дети, которые у нее учились… У них и слог, и… Она их учила говорить… Писать. И… Ну, знать литературу как следует. Строгая была. Очень строгая учительница. Но она давала знания. Вот все жили в этих коммунальных квартирах. Все с соседями жили. То есть разнообразные люди были. Ну, очень много было людей, которые работали на заводе Текстильмаш. Потому что он совсем рядышком там. Поэтому и люди, кто рабочий, кто мастером работал, кто кем.

И.С.: А кремль как менялся? Ведь он же раньше был такой заброшенный… В 60 годы?

Н.К.: А мы как-то вот сюда не ходили. Мы всегда жили… Нас вообще как-то даже не пускали сюда… Далеко… И мы никогда здесь не бывали: ни на Блюдечке, нигде… На Блюдечке я стала появляться, только когда у меня родился Максим. Я с коляской гуляла. И приезжала на Блюдечко. А там был такой… Типа кафе… Или забегаловка. Что-то. Там все одни мужчины… Ну, и лавочки… Я там себе постоянно что-то покупала, сидела и кушала. И у меня тут ребенок в колясочке. На Блюдечке это было. Очень много там было деревьев. Очень большие толстые стволы. Огромные. Их попилили все почему то. Хорошее место было. И вот было какое-то… Открытое при том кафе… Летнее кафе. Но… Чо-то там готовили: яичницу с луком, с зелененьким… Посыпали. Вот это я запомнила. Глазунья-яичница, очень вкусно. Но может потому, что КТО-ТО это приготовил, поэтому это вкусно. Ну, а мужчины там приходили, рюмочку выпивали… Выпивали… Пиво… Пиво продавалось… Вот.

И.С.: А как же сюда за молоком вас посылали?

Н.К.: Ну, это уже… Это нужно было за молоком. А потом вот здесь через Октябрьскую революцию, где сейчас магазин… Через Октябрьскую — «Золото», а напротив — угловой, где сейчас часы швейцарские, там. «Часы» магазин знаете? Да? Ну…

И.С.: На Яна Грунта??

Н.К.: От «Арткоммуналки» вых?дите на Яна Грунта. И потом поворачиваете. Тут магазин «Золото». А вот напротив, по той стороне, был такой магазин Морозов. Хлебный магазин. Чисто хлебный магазин. Вот в этот мы ходили за хлебом.

И.С.: А Морозов почему назывался?

Н.К.: Потому что был… Владел раньше этим магазином Морозов. И поэтому…

И.С.: В народе так и осталось…

Н.К.: Он уже и не владел. А всё равно: «Куда пошёл?» — «К Морозову». За хлебом И даже прекрасно помню, когда был страшный дефицит с хлебом

И.С.: Это в какие годы?

Н.К.: Да я еще не замужем была. Это, наверное, где-то были может быть, 65-66-е. П?лки — совершенно пустые. Люди стояли. Ждали, когда привезут хлеб, чтобы можно купить хлеб. Не было хлеба. Мне кажется. Вот мне почему-то кажется, что это было где то в этих годах. Потому что я была девочкой. Я помню это. Мы приходили… И мы… Ну, я, конечно, не одна была. С бабушкой мы ходили.

Ну, вот. Хлеба не было, и муки не было. Я даже помню, когда… Бабушка у меня как-то отмечала все вот эти церковные праздники. Масленица. Пасха. Хотя это все было запрещено. И вот Масленица. Нужно печь блины. А муки нет. Ну, и вот что она делала… Вот, говорят, русские люди. Она! Покупала вермишель, на ночь её замачивала в воде, и утром получалось тесто. Жидкое тесто. Но она уже знала сколько это нужно замачивать Ну, я не знаю, я не помню, добавляла ли она дрожжи. Но, во всяком случае, она пекла из этого блины. Ну, наверное, она там песочек добавляла. Его размачивала. И пекла из этого блины. Вермишель размачивала – пекла блины! Потому что нельзя было. Как это так! Масленица. Ну, у нас там, конечно, на Посадской, всегда были гости. И много было по всем праздникам. Огромный стол, он до сих пор в кухне стоит, который раздвигается с двух сторон. Наподобие даже вот этого. Стола.

Да-да-да! Вот. Ну, у нас дубовый. Не знаю, а это дубовый? Вот, человек… Ну, 10-12-15 обязательно было. Полный стол, конечно. Блины, если бабушка пекла – то это гора. Куличи — так это полный стол. Куличей. Был. Ну, и вот гости. Селедочка, соляночка. Обязательно… Картошечка пюре. Котлеты. Так вот мясо отбивное раньше не делали. Это было всё-таки дороговато. Котлеты. Пышные Помню у бабушки котлеты необыкновенные были. Ну, вот. Такая вот была еда. Такие вот праздники. Больше никаких там колбас, сыры какие-то… Копченые… Полукопчёной… Мы вообще это не знали. Может быть и лучше. Всё-таки это вредно. Все было сделано своим руками. И вот… Особенно, конечно, пироги.

И.С.: А уже газ был или в печи?

Н.К.: Нет! Все в печке. У нас была духовка в печке. И вот бабушка знала, когда это нужно было, когда не так жарко… Чтобы эти пироги… Пироги, конечно у неё…  необыкновенные были.

И.С.: Это вот та печка которая?..

Н.К.: Не! В кухне которая была. В кухне. Та печка была для обогрева помещения. А еще в кухне специальная была печка для приготовления пищи, бельё там кипятили на ней. А сзади печки протягивалась веревочка. И когда мы все мокрые приходили зимой, как снежный ком. С улицы. То мы всё это снимали. На эту веревочку вешалось. И все это высыхало. Потому что печка тёплая.

И.С.: Она была русская или не русская

Н.К.: Нет! Не русская. Нет-нет. Просто… Как она называлась-то?.. Типа… Ну, не лежанка… А как? Ну… Я не знаю. Голландская? Нет. Не знаю.

Ну, просто две конфорки было, вот чтобы приготавливать пищу. Две конфорки. Можно было И так высокие вот это вот… Где… Самый… Вот… Ну, где самый жар. Потому что бак ставился. С бельем. То ли значит это довольно высоко было. Воды не было. Ничего не было. Ходили на басейку. Басейка там же.

И.С.: То есть, вот, колонки рядом не было?

Н.К.: Вот сейчас которая там колонка — эта колонка. Басейка. Больше воды нигде не было. А полоскала бабушка… Ездила на речку. Даже зимой.

И.С.: Ездила?

Н.К.: На санках. Клала корзинку и к Бобреневу мосту, где сейчас «Калачная». Там внизу… была полынья. Мостик такой. Не мостик, а плот. Типа плота. Вот вытаскивали… Одевались перчатки: сначала теплые, а на них резиновые. И вот полоскали, отполаскивали это белье зимой. От него пар идет. И такое же, не отжимая, бросали его в корзинку. Не отжимая. Потом привозили домой… Сначала заносили в дом, чтобы оно немного оттаяло. А потом вешали на улице. И оно вымерзало. И… Вот так вот было тяжело. Так вот стирали

И.С.: Зато, наверное, сны какие-то. Особенные снились. Морозные. Легкие.

Н.К.: Белье это было, конечно: душистое такое. Прям, вот аромат такой… Морозца. Очень хорошее было бельё. И раньше не было цветного белья. Раньше всё ведь было белое бельё. Но всё время было белоснежное. Гладила у нас бабушка. У нас утюга было. У нас был рубель. И… Такая, как скалка. Палка. И вот на неё она простынь намотает. И рубелем: тук-тук, тук — тук! На сундуке. Вот я даже помню: это было на сундуке. Что-то стелила. И вот этим рубелем проведет несколько раз. Вытаскивает. Глаженая простынь. Так же и наволочку, полотенце. Ну, конечно, блузку так не отгладишь. Или там платье. А вот постельное белье, полотенца все гладилось только так. Вот это я помню. Ну а потом появился утюг. Появился утюг… Угольки туда. Вот такой утюг… Ну, это для чего… Допустим там платье погладить какое-то. Вот так…

И.С.: А вот про рынок я не спросил. Куда за мясом каждый день бабушка ходила.

Н.К.: А вот был рынок, где сейчас авторынок. Вот это был рынок. На Яна Грунта. Великолепный был рынок. И овощи, и яблоки, и ягоды. И фрукты все. И крыжовник. Бабушка возила туда крыжовник. У нас очень было много крыжовника в саду. И вот она возила… Продавала… Сначала по 5 копеек стакан. А потом уже… Никто и не… Плохо брали уже… Уже по 3 копейки – лишь только возьмите. Ну, и вот, что она там продает, тут же пошла, что-то купила. Ну. Всё… Принесла, там, масла. Масла покупали мы кусочек… Допустим, 100 – 150 грамм. Не больше. Потому что не было холодильника. Клали в масленочку. На два на три дня… Всё. И шли опять покупать. Новый кусочек масла. Так что вот так.

И.С.: Ясно. А про что бы еще вам хотелось бы рассказать?

Н.К.: Ну, а про что еще-то? Ну, про детство?

И.С.: Конечно, самая лучшая пора.

Н.К.: Ну, про детство, что могу рассказать? Интересные были вот эти игры. И мы играли. И родители нас отпускали и не боялись, что с нами что-то случится. Нас было человек, ну, около десяти. С нашей… От одного переулка до другого. Значит, переулок был — Гончарная и Островская. Вот этот кусок — Посадской. Тут довольно-таки много домов. Вот мы все собирались. Ребята и девчонки. И играли. В стукалочку. Что это такое? Люди притом разные… Некоторые люди очень на нас ругались за это. А некоторые как-то спокойно… Вот этим спокойным… Вот тем и делали. Значит, берется… Привязывается маленький камешек. К нитке или к веревке. И длинная — длинная веревка. Далеко тянется. Куда-нибудь за дом. Вот мы стоим за домом. И мы этот камешек перышком, которым раньше писали, прицепляли к раме. И вот дергали за эту веревку. И камешек стучит в окно. Люди выходят: никого нет. Уходят. Тишина. Мы опять: тук-тук-тук… Ну, вот так мы баловались. Ну, а так играли в эти игры. Очень интересные. Потом вот… Не помню, как эта игра называлась… Значит, между двух столбов, как раз около нашего дома… И около следующего дома… Значит, середина у нас была… С одной стороны, допустим, пять человек — ребят и девчонок. И с другой стороны пять человек. На столб вешался какой-то кустик или ветка. И на другой столб ветка. И вот должна была команда, кто-то, прорваться и взять эту ветку. И вот так интересно, так это захватывающе. Ребята… Кто-то прорывался, а его ловили. Все., значит ты выбываешь из игры. Тут бегут – мы ловим. Выбывает из игры. А всё-таки как-то ухитрялись: пробегали, брали эту ветку. И такая радость: «Мы победили!» Ну, такие были игры. Долго в эту игру играли.

И.С.: Как она называлась?

Н.К.: Как-то называлась. Типа… Чуть ли не как-то… Не «черные-белые». Или что-то в этом роде. Ну, не помню я как. Ну, вот играли. А еще у нас… А! Сейчас ещё расскажу. Около дома была горка. Ну, она и сейчас есть. Но она сейчас кажется такой маленькой. А когда мы были маленькие, она казалась такой большой. Мы с этой горки и на лыжах, и на санках. Катались с этой вот горки. И она нам казалась очень большая. А еще… Вот, где сейчас фабрика, там же был огромный стадион. И был зимой каток. Заливали каток. Ну, это вообще было. Что-то! Мы коньки надевали еще дома, потому что на прокат брать коньки — это дорого. И переодевать… Теплушки… Куда девать эти… обувь? Некуда было девать… Поэтому мы из дома шли уже на коньках. Приходили туда. Билет стоил 10 копеек. Мы искали дырку в заборе, чтобы пройти без билета. И вот, значит, ныряли в эту дырку и уже выходили на каток. На катке свет необыкновенный, музыка необыкновенная… И вот мы по кругу катаемся. Замерзли. Шли в теплушку. Была специальная… Такое здание было, которое называлось теплушка. Комната. В которой были лавки. Стояли лавки. И вот там можно было сесть, погреться. Тут трещал какой то, значит, точильный аппарат. Коньки точили. Дядька какой то стоял. Ну, за деньги. По-моему, нужно было что-то заплатить. Ну, это были такие, которые точили. Ну, главное было весело. И тепло, самое главное. Нагрелись. Опять идем кататься. Девчонки – ребята, народу много.

И.С.: Музыка?

Н.К.: Музыка! Все время музыка. Ну, и накатались – обратно. Хоть на четвереньках ползи. Ноги уже не стоят… А надо дойти до дома. И вот по сугробам. Мы шли по сугробам. Чтоб нам только… Мы уже не ехали на коньках. А мы шли. Так было легче. И вот домой придем, скинем эти коньки. И такое блаженство — ноги без коньков. Вот так вот.

И.С.: А на Москва-реке не катались?

Н.К.: Неет! На Москва-реке мы катались на лыжах. На лыжах. Переезжали Москва-реку. Поднимались вверх. Ииии!.. До 113 километра… Иногда даже до Хорошова доезжали. Там лыжня уже была. А потом Москва-река перестала замерзать. И мы уже не могли… Очень давно она уже не замерзает.

И.С.: Ну это, наверное, с воскресенской химией?..

Н.К.: Ну, вот не знаю. Не замерзает и все. Но! Это я еще училась музыкальном училище. Это значит, было мне лет 15. Что я делала. Приходила с учебы, брала лыжи — на электричку. Это было уже где то час, может быть, это время, или двенадцать. Ну, нет, скорее всего, час. Там было, может, немножко занятий. Доезжала до Конева Бора. И каталась в лесу. Одна. Солнце! Снег! И не боялась. Не страшно было. Как-то не было таких вот случаев каких-то, как сейчас. Что творится-то… Никто никого не отпустит. Тем более, одного. Вот я накатаюсь часик-два. Опять на электричку. И домой. Вот такие вот несколько раз. Было. Я помню это. Очень хорошо. Как раз погода такая: не очень сильный мороз. И! Электричка. Солнце. Всё близко. Электричка у нас близко. Лыжи на плечо — и вперед. Там одевали. Накатаемся в лесу. Накатаюсь. Одна! Вот я говорю, я поражалась на себя: как это я могла одна. Вот мне даже сейчас страшно. А иногда бывает… Ах, да! Еще был случай, но это тоже страшный случай. Москва река, когда разливалась вода, всегда подходила к нашему дому. Тут все время стояла какая-нибудь лодка. Ребята катались. И вот один раз мне ребята и говорят… Ребята чуть постарше меня: «Поедем с нами кататься туда». А я плавать не умела. Я говорю: «Поедем!». Это родители не знали. Вот они меня посадили в лодку… Нас было трое: значит, два парня и я. Ну, соседи. Мы поехали. Доехали до середины. Это так страшно! Кругом вода. Притом она такая серо-черная, вода. Течение очень сильное. И вот эта лодка. И мне так стало страшно! Я как подумала… Плавать я не умею. Вода ледяная. Куда меня понесло? Но, слава Богу! Мы обратно приехали, родители мои ничего не знали. Но я на всю жизнь это запомнила. И больше никогда, хотя речка разливалась каждый год, я никогда больше на лодке вот в это время, никогда, не ездила, не каталась. Ну а еще тоже был случай, это я маленькая была, Может быть, мне было лет 7-8. У нас был за линией Вторчермет. А туда привозили — всё. И детские такие раньше были кроватки для кукол. Металлические. Весь металл туда скидывали. Вот мы с ребятами ходили туда… Интересно посмотреть. И вот один раз меня туда взяли. Мои двоюродные братья. Два брата. Они постарше меня были. «Пошли!», — они говорят. «Пошли!» И вот мы по насыпи туда, через железнодорожную… И потом. Смотрим — мать этих ребят с крапивой ходит по насыпи. Ну, думаю — все! Ну, мне-то, конечно, не попало. Попало им. Что они меня потащили через линию, куда-то там какие-то вот эти кроватки смотреть. Детские. Ну, в общем, такие вот приключения были.

И.С.:А плавать научились?

Н.К.: Плавать научилась, только когда стала ездить на море. Это… Хотя рядом Москва-река у нас. И мы купались, но я никогда не плавала. Я вот купалась… Просто так чуть-чуть окунёшься. Ну, так чуть-чуть поболтаешься в воде, и назад. Плавать я здесь не могла научиться. Ну, там течение было сильное. И оно несет. Несет. И я боялась, что просто не смогу справится. Я нет… Я просто не хотела учиться… А вот когда я стала ездить на море. Это было где то как раз, может, в 73 году – в 74. Да, наверное, в это время. И я научилась на море. И плаваю. Ну, сейчас в реках я, конечно не купаюсь. Но в каком-то озере я плыву нормально. В Оке очень сильное течение и в Москва-реке. Ну, в Москва-реке уже вообще никто не купается.

И.С.: А в Коломенке?

Н.К.: В Коломенке купалась, когда была молодая. Сейчас нет. Хотя купаться обожаю. Очень люблю купаться, но возможности нет.

И.С.: А вот еще про Пединститут. Он сейчас там где школа, рядом с Пятницкими воротами.

Н.К.: Да, там был пединститут, где я училась.

И.С.: С какого времени?

Н.К.: Я даже не знаю. Это вот… Там училась моя мама. Она закончила сначала учительский институт. Какой-то… Учительский…

И.С.: В Коломне?

Н.К.: В Коломне! Могла преподавать… Был учительский институт… Могла преподавать только начальные классы. Или там до седьмого класса, раньше было. Потом закончила Пединститут. Заочно, физмат. Вот как раз в том Пединституте. Ну, я так думаю, я уже была, она училась, пятьдесят третий, наверно,… пятый… Такие вот годы. И закончила. И уже преподавать могла 9-10 классы

И.С.: Ну, а вообще жизнь активная была студенческая здесь?

Н.К.: Вот это я не знаю.

И.С.: Вы не наблюдали?

Н.К.: Нет.

И.С.: Ну вы же ходили

Н.К.: Ходила?.. Ну мы только до 7 школы ходили. Учились все в 7 школе, где сейчас медучилище. Вот это была 7 школа. Вот мы ходили туда. Учиться — туда и назад. Больше мы никуда. Единственное, иногда я ходила, где сейчас Музей Деньги. Монеты. Там была керосиновая… Там до сих пор керосином пахнет. Там была керосиновая лавка. А мне почему-то очень нравился запах керосина. Я вот не знаю почему. Хотя мы и готовили… У нас на Посадской летом готовили на керосинках. В коридоре стояли две керосинки. Вот готовили на керосинках. Меня даже иногда посылали с бидончиком покупать керосин. Я ходила туда в эту лавку. А иногда со школы забежишь туда — постоишь немножко. И всё. И бежишь домой. Ну, не знаю, нравился мне запах керосина. Он какой-то такой голубоватый… керосин. Такие огромные… Черные такие… Я помню… Чан, такой, с этим керосином. Вот такой, как молоко раньше.  С большой ручкой… Такая ёмкость… Литр, допустим, там, или пол-литра… Вот они наливали… Этот керосин литрами. Литр, там, тридцать шесть копеек, или сколько там… Восемнадцать копеек стоили. И вот наливали и шли домой… С этим бидончиком… Специально для керосина…

И.С.: Даа! Чтобы еще такого спросить?

Н.К.: Ну, летом когда… Очень часто… Гости приходили. Мы… Вот… Там, где сейчас у нас… Вот этот… Между жасмином и грушовкой –  эта яблоня была. А сейчас остался уже один сучок. Ну, яблоня эта… Я родилась в 50-м году. И там яблоня УЖЕ эта была. То есть яблоня очень старая. Она была такая развесистая. Там стоял металлический стол — во дворе у нас сейчас стоит. Вот на этом столе собирались гости.. И пили чай. Ну, в основном чай. Вина я не помню, чтобы пили вино. Чай… У нас приезжала… Моя… Бабушкина сестра. Она пекла все время пирог, который назывался «блондинка». Типа как бисквитный пирог, промазанный в середине повидлом. А почему «блондинка»… он был такой светлый. Почему-то его называли «блондинка». А пекся он в печке «чудо». Такая «чудо-печка» … На керосин…

Это была такая кастрюля… Плоская кастрюля… В которой в середине было вот такое вот отверстие… Вот так оно шло… Дальше. В крышке… кастрюли. И в самой вот этой кастрюле… Она была плоская такая. Эта кастрюля… Дырочки были. И ещё была такая подставка. Которая ставилась на керосинку. И сверху вот эта кастрюля, уже, допустим там, с тестом. И дырочки эти закрывались. Полностью. Вот они как-то сходились эти дырочки. Допустим, полчаса с закрытыми дырочками. Потом эти дырочки открывали. Уже было… Ну, вы понимаете? Да? Нет? Там… Дос<туп>… Воздух туда проходил. И пирог румянился. Он не был бледным, от того что вот открывались вот эти отверстия, эти дырочки. Несколько штук. У меня эта печка сохранилась. Она у меня сохранилась. Я все мечтаю на ней как-нибудь что-нибудь испечь.

И.С.: А это было в какие годы: в 60 или 50-е?

Н.К.: В шестидесятые-шестидесятые. Да. Это был как раз 58, 60, 62… Вот она приезжала… И всегда пекла нам такой пирог. И мы… Варенье. Пирог. Конфет никогда никаких не было. Это было очень дорого. Мы конфеты не покупали. Варенье и пирог. Вот такой чай. Приходили гости. Вот мы сидели, беседовали, о чем-то разговаривали и пили такой чай. Ну, дети немножко там попьют и убегали. А взрослые оставались. По-моему, разговаривали. Я не помню, чтобы там у них бутылки какие-то были, закуски… пить там… вино пили. Не было такого.

И.С.: Ну, что — к чаю!? Выпьете? Нет? Сколько уже?

Н.К. Пятнадцать минут девятого…

И.С.: Ну, что? Получилось у нас все?

Оператор.: Да-да-да-да! Всё здорово прям.

Н.К.: Ну может быть что-то действительно будет интересно. Ну, конечно, раньше сугробы были. Снимаете ещё? Да?! Такие были сугробы! И вот когда мы зимой с ребятами гуляли, они нас брали на руки и кидали в этот сугроб. Вот полностью! Мы утопали в этом сугробе. Вот такие напротив нашего дома были сугробы. А сейчас снега практически нет. Ну, и конечно, когда морозы были очень сильные. Дома мы ходили всегда в валенках, потому что пол холодный был. И печку… Печку топили два раза: утром и вечером. Но все равно было холодно. За ночь это вымерзало. Я помню… Окна, даже вот со стороны дома, были все-все-все во льду. Во льду. Прохладно.

И.С.: Ну это в самые трескучие морозы?

Н.К.: Да. Дом был худой. Дом очень старый. Ну, вот сейчас, щели, всё мы законопачиваем. Теперь дом будет очень теплый. А в то время… В то время, когда мы начали снимать все эти доски и обшивки… Там насквозь… Дыры! Насквозь были!. Вообще не знаю, как раньше жили. Отопить было практически невозможно.

И.С.: Ну, он просто провалился…

Н.К.: Да. И провалилось. И тут, наверное, прогрызли. Грызуны! А сейчас, конечно, стараемся, заделываем. Наверное, многое оставляем… Все заделываем… Все эти дыры.

И.С.: Да. С вас пример надо всем брать!

Н.К.: Всегда у нас цветы были какие-то. И росли у нас помидоры, без всяких теплиц. И огурцы. Вот просто плантация огурцов. И так ещё лазили дети. И бабушка: «Только на плетья не наступайте, не наступайте на плетья!» И на какой-нибудь промежуточек ножкой наступишь. И срывали огурец прямо с грядок. А почему-то другие овощи мы как-то и не сажали. Потому что все было дешево: лук, морковь, свёкла – мы вообще такие не сажали овощи. Потому что они были 10 копеек в магазине килограмм. Это было очень дешево. А вот сад, конечно, был большой. Яблонь много. Крыжовника много. Вот такой вот был сад… И помидоры, и огурцы. Помидоры даже бабушка возила… Возила… В Москву продавать. Корзинки. Это, конечно, все очень тяжело. А еще, забыла сказать, огород мы поливали тележкой, которая сейчас стоит под сливой. Вот здесь. Металлическая. Которая еле едет. Она… Её еще саму-то надо тащить. Вот на нее ставилась бочка. Тетя моя впереди, я сзади доезжали до басейки. Ведрами наливали эту бочку. Никаких шлангов, ни чего не было. Ничего не присоединяли. Вёдрами. Ведро нальётся – выльем. И там еще немного в горочку вот эту бочку привозили. И уже вечером этой бочкой поливали огород. Бочка огромная. Большая бочка очень. И на следующий день опять за водой, если конечно, не было ни дождей, ни чего. Ну, лета были такие хорошие, не было таких засух, как вот сейчас бывают. Или, наоборот, чтобы заливало. Была такая умеренная температура 23-25. Уже самое большое. Поэтому иногда и не каждый день за водой. Я ездили… Я помню. Я ездила туда. За водой. С бочкой вот в эту басейку… Но речка рядом была. Москва-река. Разутая ходить не любила я, не знаю почему, но всегда ходила в обуви. А все ребята ходили разутые. Потому что какие-то камешки попадались, какие то вот там стекляшки. Я всегда этого очень боялась. И когда нужно было пройти… Когда шли… У нас островки были… Прям почти под мостом. Это чугунный мост, когда был. Там были островки. Вот мы всегда ходили на эти островки купаться. Ну, чтоб пройти на эти островки, нужно было пройти какую-то немножко часть по воде. А там был ил. Для меня это было ужасно. Я не могла идти по этому илу. Ну, думаю, хоть какое-нибудь… Хоть галоши… Какие-нибудь. Но тогда не принято было никаких ни тапочек, ничего Ни резиновых… Не было… И вот с трудом по этому илу… И потом уже на островки. На островке — песочек. Двухэтажные пароходы ехали… С таким: «Чух-чух-чух-чух!» И волны… Мы на волнах прыгали. Потому что волны: вода уходит-уходит-уходит… Потом пребывааает! Это так здорово! Нам всем это так нравится. А ребята куда-то плавали на другую сторону и приносили нам лилии. То ли пруд там какой-то был, то ли что-то… Откуда-то они рвали и приносили нам эти лилии. Ну, конечно, они сразу же вяли. И их жалко было, конечно. Сейчас они вообще в Красной книге, по-моему. Эти лилии… Такие лилии. Водяные. Ну, вот они нам приносили всё время. И нам так хотелось туда сплавать. Вот прям… Хотелось! Но нет! Это страшно!

И.С.: Ну, это знак чистой воды. То есть это кувшинки?

Н.К.: Ну, да. Да. Но там сейчас, по-моему, там уж и нет ничего Это давно было. Давно это было-то. Я говорю, может быть, 58-й, 59-й. Мне было лет 8 -9-10.

И.С.: Ну, на этой прекрасной ноте спасибо, Наталья Николаевна

Н.К.: Пожалуйста, пожалуйста.

 

ИСТОРИЯ ПРО ГОСБАНК

Всей семьей они жили в прекрасном доме: бабушка, мамина мама, двое девочек (мама и сестра ее), и мамин папа. И такая жизнь продолжалась до 1932 года.

А летом этого года дедушка уехал на военные сборы под Тулу. А в наш дом, в большую комнату, вселили семью из деревни. Они стали бабушке и маме угрожать, что займут все остальное помещение, вместе с садом, и предлагали бабушке продать. А на полученные деньги купить домик. Бабушка испугалась, что все отберут, как случилось у ее братьев,  согласилась на продажу, и сделка состоялась.

(Н.Н. начинает читать странички дневника своей мамы):

«Так мы остались без крыши над головой. Когда узнал об этом папа, было уже поздно. А денег от продаже не хватало даже на сарай. Но в это время было построено новое здание на площади Двух революций, напротив церкви Иоанна Богослова – здание Госбанка, с жилым корпусом в три этажа, на каждом по три квартиры, с общей кухней и санузлом.

Папа в это время работал в Госбанке и был членом ВКП(б). Управляющим Госбанка был Кузьмин, который с семьей жил в здании Госбанка на третьем этаже. Папа обратился к нему, все рассказал, и ему повезло. На первом этаже жилого корпуса еще была свободна двухкомнатная квартира, и ее предоставили семье Мурина Михаила Ивановича (дедушка Натальи Кучеровой, примечание редактора). В другой двухкомнатной квартире жила семья из трех человек: Пискунова Анастасия Степановна, Артемьев Михаил Ефимович, и их сын Валентин (на один год старше меня). А в однокомнатной квартире жила семья Котовских из трех человек: Павел Николаевич, его жена, и дочь Надя (с 1922 года рождения). А на третьем этаже жила моя первая учительница, Серафима Михайловна Панина – строгая, но добрая. Её дочь Надя моложе Веры, но была ее подругой.

У дома был большой сад, который принадлежал Госбанку. Землю сада разделили на участки для проживающих. Они эти участи превратили в огороды. У нас тоже был огород, на котором работали мы все. На огороде росли чудные, сахарные – красные и желтые, — помидоры, огурцы, редиска, лук и многое другое.

Папа организовал всех проживающих, имевших участки, для работы в саду после рабочего дня, и в выходные дни. Так образовалась строительная бригада, которая в саду построила большой стол, и с обеих сторон скамейки. А потом построили шестиугольную красивую беседку с потолком под крышей, и, когда летом ночью было жарко в доме, то некоторые взрослые и их дети приходили спать в беседку.

А утром петухи будили на работу. Тут же был водопровод, и те, кто просыпался, бегали по дорожкам, а потом умывались и обливались водой – перед тем, как попасть в дом.

Жили дружно, и помогали друг другу. Конец лета, поспели яблоки, а яблонь было много, и поэтому яблок тоже. В выходной день все взрослые и их дети приходили в сад снимать яблоки особым приспособлением, и класть их в корзины, а затем аккуратно раскладывать в куче в беседке. Сняв все яблоки (кроме антоновских), делили их между всеми поровну. А потом было чаепитие. Приносили пирожки, пряники, кусковой сахар, варенье. Было шумно, весело, а, когда начинало темнеть, расходились. Всему этому я быда очевидцем, так как папа часто брал меня с собой…»

Наталья Николаевна (завершив чтение дневника):

И, после того, как резиденты «Арткоммуналки» рассказали про конструктивизм, мы, на следующий день, с мужем пошли в Госбанк. Нам хотелось посмотреть, как жили мои мама, дедушка, бабушка. И мы, конечно, были так расстроены! Такое здание, такое огромное, отделанное, крепкое здание полностью пришло в упадок. Все разбито!

Что интересно: из Госбанка была лестница, прямо вход в дом, где жили работники. То есть, не нужно были идти через улицу. Прямо из этого дома, по лестнице, люди приходили сразу на работу.

Когда я была маленькой, я один раз только ходила в этот Госбанк. На меня произвел впечатление очень красивый пол. Потом лестницы, которые поднимались на второй этаж.  И там были кабинки, где сидели, наверное, кассиры, и делали какие-то операции.

Вопрос: Вы сказали, что особое впечатление на вас произвел пол в Госбанке. А какой он был?

Н.Н.: Это была мозаика, мне кажется. Может быть, плиточная. Деревянная вряд ли, наверное. И это было очень красиво сделано. Это же была редкость для нас – плитки. В основном везде были деревянные полы. А плиточные, да с каким-то рисунком, узором, специально как-то уложенные – это сразу, конечно, для нас было очень интересно, красиво, и сразу на это обращали внимание. Вот я до сих пор помню этот пол! Красивый пол…

А окна моей мамы и бабушки выходили прямо на Стометровку — крайние окна, три окна.

Вопрос: А когда ваш дедушка начал работать в Госбанке?

Н.Н.: Сразу, как только Госбанк открылся. 1932 год.

Вопрос: И до какого времени он был старшим кассиром?

Н.Н.: Думаю, что до войны. А потом, после войны, его сразу отправили в Рузу, где он стал уже управляющим Рузским Госбанком.

Вопрос: Вы могли бы вспомнить что-то еще о Госбанке?

Н.Н.:  О Госбанке, наверное, нет, зато могу вспомнить про бани, Банно-прачечный комбинат.

Мы жили на улице Посадской, и, вместе с мамой – я, моя сестра и мама, — отправлялись каждую субботу в баню, потому что в частном доме удобств не было никаких. И каждую субботу мы шли в баню: и зимой, и летом.

Вопрос: Это было целое событие, наверное?

Н.Н.: Конечно! Мы собирали белье чистое, мыло, какие-то мочалки или губки. А позже, глядя на людей, стали брать еще и тазик, эмалированный. Потому что в бане были алюминиевые тазы, с ручками.

Билет стоил десять копеек, чтобы войти в баню. Женское отделение было на втором этаже. Великолепная лестница! Парадная лестница, чтобы подняться на второй этаж, которая с двух сторон по бокам расходилась – и еще выше поднималась. Как войдешь на второй этаж, слева – маленький ларечек, в котором продавали мыло, расчесочки, какие-то мочалочки, одеколон. Мелочи, банные мелочи. Даже был витамин С! В круглых упаковочках. И стоил шесть копеек. И мы любили очень покупать эти таблеточки.

Прямо, как войдешь с лестницы, была раздевалка. Если зимой, то, конечно, все раздевались. И дальше проходили в «холл». Это еще не бани, и не предбанник, а «холл». И все время в женском отделении была очередь! Люди сидели на стульчиках и ждали своей очереди. Могли сидеть полчаса, сорок минут. Потому что женщины очень долго одеваются, собираются! У мужчин никогда не было очереди.

Входим в предбанник. Стоят деревянные лавки, каждая лавка – на три семьи (было три крючочка, на которые можно было вешать одежду, возле каждой лавки). И никогда никакого не было воровства! Хотя все оставляли там. Никогда никто не воровал.

Дальше шли в само помывочное отделение. Стояли мраморные лавки, мощные, и полы тоже были шикарные. Медные краны, один холодный, второй горячий. Тазы с двумя ручками. Сначала ошпариваем этот таз. Потом ошпариваем эту скамейку. И — встаем, начинаем уже процесс.

Душ никогда не закрывался. Там было три кабинки, примерно, и он был все время занят. Вода лилась постоянно. И очень трудно было попасть в душ. Но, если попадешь, и откроешь попрохладнее воду, то – такое блаженство! Это что-то необыкновенное.

И – выходили обратно в предбанник, вытирались, одевались, и выходили обратно в «холл», а там – в уголочке – продавали газированную воду: в конусах таких был сироп. Газированная вода с сиропом. И иногда выходили поздно, когда уже закрыт этот киоск. Но если открыт! И если после бани пили газированную воду – для нас это было лучшее лакомство, для детей. После бани – выпить газированную воду с сиропом.

.
Филиппов
Сергей Владимирович
Читать рассказ
Рассказчик Филиппов Сергей
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 9 декабря 2015

 

Сергей  Филиппов:  Вступление. Для меня это, конечно, такой абсолютно дико. Я никогда в такой роли не выступал, во-первых. Во-вторых…

Игорь Сорокин:  В роли кого?

Сергей  Филиппов: Ну, в роли какого-то вот такого…

Игорь Сорокин:   Интервьюера?

Сергей  Филиппов:  Рассказчика.  Во-вторых, я увы, к сожалению, не… Как его звали? Иоганна Икермана, который ходил за Гёте и потом всё это записывал, все его умные мысли, и причём, в виде прямых цитат. Не знаю, какой он пользовался аудиотехникой… В общем, это не важно. Ну и поэтому тут вот мало чего. У меня никаких дневниковых записей нет, и, ко всему прочему, я не китайский историк, который, знаете… Они ведь, оказывается, даже под кроватями у императоров прятались и фиксировали все моменты, когда что происходило для того, чтобы потом, когда родится какой-нибудь там ребятёнок, вычислить там: имел он право на престол, не имел, там, какие звёзды – не звёзды, и так далее. Вот так работали историки в императорской…

Игорь Сорокин: Биографы!

Сергей  Филиппов:  Не биографы. Они именно историки были, потому что они должны были обосновать правомочность и легитимность того, что данный император занял этот трон, и так далее, и так далее… Ну, в общем, ладно…

Игорь Сорокин: Предсказать судьбу его…

Сергей  Филиппов:  Да…

Игорь Сорокин:   Правления…

Сергей  Филиппов:  …и вот там, как сложилось – не сложились эти звёзды и прочее. Да.

Игорь Сорокин: Сергей, а можно мы соблюдём какое-то… правило… какие-то.

Сергей  Филиппов: Регламент?

Игорь Сорокин: Не-не-не… Просто представьтесь, чтобы потом не гадать, чей это голос.

Сергей  Филиппов:  А… Да. Да. Да. Зовут меня Сергей Филиппов. Не Икерман, не Идельман, не Сымудзян… Вот… Поэтому… Да… Буду рассказывать не…  даже не столько то, что помню, потому что фактологию у меня… памяти очень мало. Я вот в отличие от Маши совершенно не предметный, не конкретный человек.

Игорь Сорокин: Да. И у нас Маша Филиппова участвует.

Сергей  Филиппов:  Да.

Женщины: Одна Маша Озерова, другая… не знакома…

Игорь Сорокин:   … Маша Озерова и Елена Утенкова, чтобы понятно было. Да… И сегодня у нас 9 декабря 2015 года. Мы, вот, на кухне, в арткоммуналке, беседуем…

Сергей  Филиппов:  О Ерофееве.

Игорь Сорокин: О Ерофееве.

Сергей Филиппов: Да… И значит… Наверно… ну, какие-то мои, там эти, россказни… Они будут касаться не столько того, что было. Я имею в виду вот какие-то конкретные события и, там, мероприятия и так далее, сколько, ну… скорее какие-то ощущения, каким я помню Ерофеева. Да… Вот, скорее, об этом… То есть, это не музейное какое-то… вот… набор воспоминаний, которые можно записать, какую-то хронологию там выстроить или ещё что-то такое, а сугубо эмоциональное. Вот. Но какая-то фактология, конечно, была. Ну, начнём с того, когда мы познакомились. Это было в одна тысяча девятьсот семьдесят шестом году. А… Сорок лет назад почти. На Кольском полуострове. Есть там такой посёлок Серебрянский. Я тогда работал… Была такая большая организация (ну, она и сейчас есть)… аэрогеология, и Ерофеев… Ну, как я потом уже узнал от него, он долго и много вынашивал планы, и хотел опять побывать у себя на родине. А добраться туда – надо было денег каких-то заплатить, чего он делать никак не мог. Вот. И поэтому через одного своего знакомого (такой был Виктор Тимачёв, как сейчас помню  — он тоже геолог там) и, в общем, он, одним словом, нашёл партию, в которой работал на Кольском полуострове и туда устроил Ерофеева рабочим, сезонным рабочим. И я как раз работал в этой партии. И… да… Тимачёв… Это, может быть, пару слов… Тимачёв, он из таких опальных диссидентов. Он даже умудрился пройти какие-то, ну, репрессии – не репрессии, — назовём так. Была такая практика и, если кто-то что-то плохо делал, его… ну… разжаловали. Переводили там, скажем, из главных каких-нибудь геологов в какие-нибудь коллекторы в надежде на то, что человек, ну, как бы вот… ему позорно, и он уйдёт, уволится. Но этот человек не уволился. В общем, ладно. И таким словом, я почему о нём? Потому что благодаря ему я вот встретился потом с Ерофеевым.

Игорь Сорокин: А они уже были давно знакомы, да?

Сергей Филиппов: Да, я думаю, они, наверное, очень давно были знакомы. Хотя потом я не скажу, чтоб часто с ним пересекался бы Ерофеев. Но это, может быть, чуть… потом. Вот. Значит, было это вот в этом в посёлке Серебрянском, такая есть река Воронья. На ней когда-то строили что-то… местную, локальную такую ГЭС, гидроэлектростанцию, поэтому был выстроен целый посёлок  по классике. Вот сначала заключённые. Там остался лагерь этот. И единственное каменно здание – это был, очевидно, карцер. И мы ходили туда на экскурсию. И нам рассказывали технологию – как это всё делается: сначала пригоняют учёных, потом каких-то там добровольцев, а потом вот этих вот… комсомольской стройкой объявляются. И вот… Всё хорошо и замечательно.

А посёлок   такой довольно был депрессивный, потому что народ-то весь съехал после того, как всё построили. И вот совершенно брошенные дома. Ну, в основном, это такие полувременные… времянки — домики были. Брошенные дома и куча всяких разных вещей. Вот, я думаю, для вашего музея там можно было бы набрать — хоть всю Коломну  обставить. Вот. Но одна из вещей, которая потом имела  там свою историю – это пустая посуда. Вот сейчас посуду не сдают, а тогда посуда – это ощутимые деньги. Я имею в виду, бутылки пустые – стеклотару. Вот. И… Ну, забегая немножко вперёд, по инициативе Ерофеева, значит, эта посуда собиралась там его коллегами, так назовём. Мы их все называли «бичи». Ну, временные рабочие. Как правило, это народ такой, ну, без определённого места жительства, рода занятий и так далее. Они, значит, собрали много-много этой посуды – несколько мешков. Сколько точно, я не помню, но это и не важно. А  потом, у нас партия-то была большая, геологическая, и у нас, в этом же посёлке при нас базировались вертолёты. Мы использовали очень много вертолётов. Так он умудрился договориться с пилотами. На вертолёты они загрузили эту посуду, полетели в соседний посёлок, такой Туманный. По-моему, говорили «Туманный», ну, что-то от слова «туман». И там, значит, сели… ну, как вот у вас здесь центральная площадь, потому что магазин в посёлочках, он один-единственный, и где-нибудь на центральной площади. И вот они прямо на вертолёте опустились перед магазином. Ну, в общем, там навели они это… шороху… шуму  много.

Женщины: Посуду сдали?

Сергей Филиппов: Посуду сдали, да. Закупили там на неё всякого разного. Я не  был участником этой процедуры, но вот она такая была. По-моему, они какой-то нагоняй получили от начальника партии, но, наверное, не очень сильный. Больше всех…

Женщины: То, что купили, то же начальнику и отдали?

Сергей Филиппов: Нет. Начальник партии, он у нас был такой Минц «Михаил Витаминыч» – у него прозвище было. Вениаминыч – очень сложно было выговорить, поэтому его звали так – «Витаминыч».  Нет, он был довольно как-то так… сдержанным что ли человеком. Вот. И всё, что… да… И между прочим, в этой же… в этот же сезон вместе Ерофеевым приехал его так называемый «первенец», которому он посвящение сделал в «Москве и Петушки» — Вадя Тихонов. Вадя Тихонов – это  такой совершенно определённый тип людей и, ну, в общем, какой-то такое… ничто, хотя одну  я помню, один перлик из его уст однажды я услышал, когда он… Там ещё персонаж был такой Авдяшка Игорь. Авдиев у него, по-моему, была фамилия. Такой смоляной, чёрный, — знаете, такой тип людей бывает – длинные волосы… Ну, прям ворон такой.

Игорь Сорокин: Сириец такой…

Сергей Филиппов: А чёрт его даже знает. Ну, в общем, абсолютно такой смоляной, живописный человек. И убей – не помню, чем он занимался, что называется «на гражданке».  Вот. И Вадя Тихонов однажды ему сказал: «Авдяшка, вот ты знаешь, — что очень любил там цитировать Ерофеев — чем ты отличаешься от всех святых?» Он: «Нет». «Всех святых хоть выноси, а ты совершенно невыносим!» Ну, вот это единственный такой светлый какой-то моментик, который с этим Вадей Тихоновым связан. А работал он у нас в этой тогда экспедиции поваром. И вот однажды все пришли на обед, сели есть. Сидим, едим какой-то суп там: щи-не щи, ну, в общем,  какой-то суп. И вдруг одна наша дама, была у нас совершенно такая, я бы даже сказал, такого аристократического склада дама – графиня. Петровна. И она отрывается от этой миски и говорит: «А не кажется ли вам…» Я не помню, обратилась ли она там «товарищи» или «друзья»… «друзья» — вряд ли. «…что этот суп, знаете, пахнет вот тем, чем трактора смазывают?» Она хотела сказать: «машинным маслом».  И действительно, потом мы выяснили: этот Вадя Тихонов сделал что… Они там пол тушёнки съедали. Ну, суп заправляли тушёнкой. Пол тушёнки съедали, а чтобы всё-таки погуще было, они потом банку эту окунали в этот суп и…

Женщины: Мыли, да?

Сергей Филиппов: Да, а сверху она с едой была, да. Этот суп, который пахнет то, чем смазывают трактора – вот эпизод из той жизни. Я в тот сезон, в общем-то не много общался с Ерофеевым, поскольку мы попали в разные отряды. И вот партия, она там приезжала… Человек там сто народу, а потом разбивается это на отряды и каждый по своим каким-то местам разъезжается. Да. Вот в отряды мы попали в разные, поэтому пересекались мы только в начале сезона, перед тем, как разъехались, и в самом конце.

Женщины: Сколько ему было лет? И вам?

Сергей Филиппов: Ну, 76-ой год, он с 38-го. Значит, ему было 38. А я-то совсем мальчишкой был, мне было 23 года. Я только после армии. Вот только-только поступил там в какой-то институт очередной. Вот, в общем… Но мы были несопоставимы абсолютно. И… Что?

Женщины: Расскажи, как вы встретились? Как он тебя заметил?

Сергей Филиппов: А…

Игорь Сорокин: Несопоставимы по интересам?

Сергей Филиппов: Мы не сопоставимы ни по уровню образованности, ни по знаниям, ни по уровню самооценки. Само-оценки, вот, своей внутренней. Это я уже вот… как такой завершающий вывод, вот, что для меня… кем для меня явился этот человек… Я вот как-то много раз говорил, разными словами, но суть в том, что он меня поставил с головы на ноги. Я стал смотреть на мир, вот, как-то, в естественном его ракурсе. Я перестал бояться себя и вообще, как-то вот… Ну, вот, почувствовал себя человеком, что ли… Я не знаю. Ну, самоценным человеком, и как-то стал… перестал бояться себя, да вот… Вплоть до того, что мои мнения не сходились там…

Женщины: С чьими-то ещё?

Сергей Филиппов: Да, с чьими-то ещё.  Вот, всем там нравится какой-то писатель, а мне, вот, он почему-то не нравится. Ну, в общем… Ну, ладно… Это уже туда дальше… А…

Открытие сезона – это всегда сначала какие-то там всякие организационные, хозяйственные дела.  Потом устраивается большой банкет. Потому что на весь там следующий сезон объявляется сухой закон. И вот, значит, два дня на разграбление, как в Древнем Риме. То есть…

Игорь Сорокин: В самом начале?

Сергей Филиппов: Да. Все пьют: кто до упаду – сколько только может влезть, пока…

Женщины: А он действительно соблюдается, этот сухой закон?

Сергей Филиппов: В целом, да. Потому что мы разъезжаемся по отрядам, связь только вертолётная. И… ну, контролируют. Хотя бывали контрабанды. Но в общем и в целом контролируют, да. Ну, потому что все пересылки (а вертолёт – это полное снабжение: и еда, и дрова даже нам возили, потому что тундра – Кольский полуостров). Вот. И это всё отгружалось с базы, а на базе сидит начальник партии, который, значит…

Женщины: Смотрит?

Сергей Филиппов: Приглядывает, да. Вот. И, значит, вот к этому мы готовились, значит, празднеству: «Открытие сезона» это называлось. И какие-то посиделки… А ведь Кольский полуостров – это белые ночи. Они настолько белые, ну, вот абсолютно белые, как… Да. Мы сидели-сидели, и что-то уже под утро, совсем утром (а никто не понимает, что утро, день там)… Если нет солнца, несолнечный день, то не разберешь абсолютно: день сейчас или ночь. Вот. Только по положению солнца можно определить. И мы что-то сидели, и я какой-то стишок там сочинил… ну, как итог этих посиделок. И какой-то он такой был на тему… на тему пушкинских этих… «Как-то поздно вечером/ Мы сидели за столом». И как-то мне удалось пройтись прям по конкретным фамилиям, там что-то «Кабы я… Кабы я была… Кабы я была царица», — молвил  Юра Наговицын. – «Я б для партии родной сделал завтра выходной». А… Там что-то… «Кабы я была принцессой», — звонко пискнула Юнесса… И вот так вот по всем… «Кабы я был королём», — молвил Юра Королёв…  Юра Королёв с нами тоже там был. Это он, просто, мой друг у меня многолетний, который совершенно, там, по-идиотски погиб. Вот. И я этот стишок написал и повесил в столовой. Не знаю, зачем, почему повесил. Так… Ну, у нас там была своя такая некая трассАта. У нас там был ещё очень интересный дядька, которого… К которому Ерофеев очень, так вот, относился с уважением. Такой Виталий Герасименко. Он очень здорово рисовал и постоянно выпускал стенные газеты со всякими там очень забавными комментариями и: полу шаржи – полу как-то что-то… Даже в одной газете, я помню, был портрет Ерофеева, который, склонившись, вот с его этим чубом… или как его… чёлкой? Чёлкой! Да… С этой чёлкой, которая всё время спадала… Почему-то Ерофеев перерисовывал себе топографические карты. Вот так ему хотелось чего-то привезти или  как-то запечатлеть,  что ли в памяти или где, этот Кольский, что он перерисовывал  топографические карты, которые у нас там были. И вот его Герасименко нарисовал и подписал: «Он шпион». Ну, там много потом шуток было по поводу Первого отдела и так даже очень было серьёзно, но всё так… Вот… И … да… Вот после этого стишка, я помню… Мне кажется, вот это и было какое-то обращение или поводом для его обращения какого-то внимания на меня, может быть, потому что я когда утром пришёл, он сказал: «А! О! Русский пиит!»  У него был очень такой глубокий бас. Когда-то я очень легко воспроизводил вот эти голосовые интонации. Ну, ладно. Щас, может, по ходу тогда чего-то вспомнить. Вот… И…

Игорь Сорокин: Да, кстати, интересно: если вы будете, например, интонировать его речь… Вот, допустим, как это звучало?

Сергей Филиппов: Ммм… Вы знаете, вообще, как звучало, я думаю, при… Если очень постараться, то можно это найти. Я помню, на моей памяти один…

Игорь Сорокин: Ни как он читает, там, а вот…

Сергей Филиппов: А как говорил?

Игорь Сорокин: Да. Просто, есть же записи уже с этим аппаратом, да? И там уже интонировать очень сложно.

Сергей Филиппов: Там… Нет. Там был… Один точно, а вот у меня что-то в памяти как-то… как-то… торчит, что вроде бы, было даже два таких эпизода… BBC снимали о нём фильм, и он выходил, и я даже какие-то кусочки его видел. Правда, вот, еду и всё время думаю: «А каким образом я это видел в те годы?»

Женщины: Может,  он показывал?

Сергей Филиппов: Ну… А, вот, разве что у него, наверное, может быть, был видеомагнитофон. Это же… Это же семидесятые годы!

Женщины: Тогда, по-моему, даже таких не было ещё…

Сергей Филиппов: А, нет, уже восьмидесятые. Нет. Восьмидесятые. У него могло быть, потому что ему что-то из-за границы привозили. И… ну… что-то из… какие-то вещи. А, в основном, ему возили художественные альбомы в виде гонораров и в виде материальной помощи, потому что Галина, его жена, она потом это всё собирала и уносила в букинистические магазины. Это же был жуткий дефицит: эти альбомы художественные. Вот. Ну, и потом надо вспомнить … Это же всё под конец семидесятых – начало восьмидесятых  — полный дефицит всего абсолютно. Кстати, попутно вспомнил… У него очень много было всяких таких перликов, которыми он постоянно сыпал. И я как-то в очередной раз пришёл, и там что-то… и рассказываю. У меня… ну, было такое хобби – не хобби, я шатался по букинистическим магазинам и что-то такое там высматривал-выглядывал. А денег было немного, поэтому я не столько покупал, сколько просто, вот, подержать в руках вот эти старинные книги там. И я пришёл… То ли я что-то купил, то ли… что-то… ну, не помню. Я вот делился о том, что вчера, вот, был в том магазине, потом в том…Он: «А, хождение по мукам!». Вот он весь был из таких там… Что-то: «Ерофеев, какой же ты длинный!» «Да, я длинный, как рубль!» Вот в таком духе это всё как-то сопровождало его это…

Да. Если… Возвращаясь назад…

Игорь Сорокин: К стихам.

Сергей Филиппов: К стихам. Стихи… Стишки эти написал, вот. Он чего-то как-то себе отметил, и мне… я так понимаю, вот после этого, очевидно, было мне… Была дадена мне возможность меня допустить к его этому… к «Москве – Петушкам». Тогда ещё издания не было. Единственное издание было – это еврейский журнал «Аминь» «АМИ» — выпустил первым его штуковину на русском языке. И я читал. И у меня даже долгое время это хранилось где-то в семейных там бумажках, но, боюсь, это пропало во всяких этих переездах… Это были фотокарточки. Ну, фотографическая копия с его правками. То есть вот это был такой оригинал с правками и авторскими правками.

Игорь Сорокин: Но если бы вы нашли… мы бы оценили.

Сергей Филиппов: Да. Я бы тоже это оценил. Но я боюсь, что даже уже искать негде. У нас было несколько переездов.

Женщины: И пожары.

Сергей Филиппов: И пожары, да. Но… Слушай, но… Скорее всего тогда и пропали… Ну, в общем, да… К сожалению, у меня не осталось и не было, впрочем, никогда ни одной фотографии его, ни каких-то вот… Вот единственная штука, которую я хранил – это вот этот экземпляр…  фотографическая копия.

Да. И я, значит, начал читать эту штуку… Помню…

Женщины: Там, в экспедиции.

Сергей Филиппов: Да, да. Это было там.  И мы где-то… Почему-то в момент, когда я только ещё начал читать: буквально, там, первые страницы, он оказался где-то рядом. То ли он… не помню… то ли комнаты были рядом, то ли ещё как-то вот… Ну… В общем, он услышал, как я там начал хихикать: читать и смеяться. А… И почему-то он расценил это… Ну, одним словом, он мне это объяснял так, что «подавляющее большинство людей, когда берут эту книгу, они ожидают и начинают искать там либо порнографию, либо антисоветчину, ну, либо ещё какую-нибудь дребедень: ну, вот матерщину, там, и прочее. А тут вот себе человек почему-то смеётся. Никто не смеётся, а он смеётся». А там уже действительно начинаешь смеяться с первой же страницы, когда начинается тур Кремля. Кремль для меня совершенно… Ну ладно. Вот. И, значит, дали мне её буквально, там, естественно, на одну ночь, как это всегда тогда делалось. Я её прочитал. У меня было три таких глубоких погружения: первый – вот этот смех, второе – какая-то тоска где-то в середине, поскольку явно очень неровная всё-таки книга с точки зрения литературной что ли… Вот. И где-то так заскучалось. И… ну, с одной стороны, заскучалось, с другой стороны загрустилось. И…

Игорь Сорокин: Это, видимо, где они там устроили отдельно взятую страну, да?

Сергей Филиппов: Эээ… Ну… Ну, щас я, да… И концовка – это, конечно, полная такая, ну, трагедия. Абсолютная. И, в общем… ну, как-то мне тогда  показалось, что… не то, что это были вот сознательные, вот, проговорённые мысли, а как-то почувствовалось, что, ну… мне близок этот человек. Я его понимаю. Но понимаю не на уровне каком-то вербальном, вот, что мы обменялись мнениями, что-то такое поняли, а просто вот на уровне каких-то… ну, встречаешься с человеком и понимаешь, что это твой человек. И вот такое же у меня тогда возникло ощущение по отношению к нему, и потом даже я этому находил такие…  Понимаете, вот всё это такое вот нематериальное.

Я помню какой-то странный эпизод. Почему запомнился – не знаю. Он лежит (ну, это его просто  девяностопроцентное во времени состояние), он практически всегда лежал, вот сколько я его помню: либо полностью лежал, либо полулежал. Вот. И неважно там, трезвый – нетрезвый. Всё равно лежал.  Наверное, потому и длинный. Такое, как меня бабушка учила, что человек, когда вот долго лежит, он становится длинным. А… И… Он лежал в таком уже… Ну, ладно… Бог с ним! Буду я запинаться, — ну, уж не обессудьте! Знаете, он… я его не помню пьяным. Пьяным вот в таком классическом понимании этого слова, когда человек не соображает, когда у человека заплетается язык, там что-то такое. И даже когда он выключался… ну, попросту… да… Это не было вот такая отключка пьяная. Это просто… вот, я хорошее слово даже подобрал: он как бы так «задрёмывал». Вот лежит себе человек, попивает, покуривает, что-то общается с тобой, а потом так задремал. Задремал вот это… ну, как бы и задремал. То есть это всегда была какая-то такая вот тихая, не знаю, история – не история. Да, тихая такая….

Женщины: И агрессивности не было никакой?

Сергей Филиппов: Да, это просто никогда… И вот, я помню, был такой эпизод: мы были вдвоём, он что-то вот так вот задрёмывал то пробуждаясь, то опять уходя. И бросал какие-то обрывки фраз, иногда отдельные слова. И я в какой-то момент даже, знаете, как-то вот… ну, что называется, волосы зашевелились. И я понимал, о чём он говорил. Я выстраивал всю его эту речь. То есть он какие-то обрывки слов-фраз… Да, и что вот за таким… кажущейся бессмыслицей и каким-то, ну, как бы это назвали там – «пьяный бред» и что-то такое. На самом деле, нет, состояла стройная мысль, изложение, да…

Игорь Сорокин: То есть, он слышал всё равно, участвовал?..

Сергей Филиппов: Он не только слышал. Он никогда и не выключался. У него мозги всегда были абсолютно трезвые. Кстати, вот в тот… В то открытие сезона, когда все там, естественно, сильно поднабрались, уже тоже, отходя ко сну, он лежал, читал какой-то журнал и… ну, как читал? Ну, как может пьяный или, там, выпивший человек читать журнал. Ну, там листал что-то такое. И так с этим журналом, вот, и заснул. И наутро мы там встретились. Так наутро он его цитировал наизусть, этот журнал. То есть, понимаете, там мозги работали абсолютно всегда. И вот в таком, ещё раз, в классическом понимании, чтобы он был пьяным, я не помню. Не помню такой истории.

И вообще вот этот образ… Хотел я, вообще-то, начать с другого: что мы встретились с Венедиктом. Я вот никогда не мог себе позволить… Не то, что позволить, а внутренне преодолеть – назвать его «Венечкой». Он, вот, никогда не был Венечкой. Вот этот, я не знаю, назвать его «сценический псевдоним», который он себе выбрал, а он его даже не выбрал. Понимаете, он, в общем…  вот сюда же  ложатся такие вещи… Скажем, меня вот они называли либо по фамилии «Филиппов», как всех, либо «Серж». Вот этот упомянутый Виктор Тимачев, его звали «ВиктОр», и у всех там…  (Авдииева – «Авдяшкой»), то есть, у всех были какие-то вот такие..

Женщины: Прозвища…

Сергей Филиппов: Да. Но… Понимаешь, это не просто прозвища. Это… Назвать человека по имени – это преодолеть некий порог доверительности и откровенности, вот, чего он не делал никогда. Он даже по отношению к себе выстроил вот такую… Это, знаете, как в кукольном театре: актёр отделён от персонажа. И вот здесь же… То есть, любому из нас нужны какие-то маски, какие-то образы, за которые хочется спрятаться. Ну, и какие-то уголки, за которые мы особо народ не пускаем. У него это было, как ни у кого, тоже. Его нельзя назвать каким-то там отшельником или человеком… как назовём… «отчуждённым», там… «замкнутым» — вот. Он не был замкнутый, он был абсолютно коммуникабельный и всё такое. Но… Да, там не везде можно было пройти, зайти и так далее. Вот. Поэтому вот этот… и образ этот он не создавал. Когда мы с ним позже…  Это был вот… он, наверное, тогда искал, во что вложить свою «Вальпургиеву ночь». Он говорил: «Понимаешь, вот у меня материала, там, куча», — но я своими словами, не цитирую, как Икерман. — «Но мне нужна какая-то канва сюжетная, в которую всё это вложить». Ведь, посмотрите, «Москва – Петушки» — это же совершенно такая мозаичная… ну, мозаичная, в смысле, «из кусочков отдельных состоящая». Если вы возьмёте его какие-то фразы и полистаете его записные книжки, которые изданы довольно так неплохо, вы увидите кучу вкраплений из этих из записных книжек там. То есть, он работал так, как работают (ну, как я потом узнал), как Набоков работал. Вот он делал какие-то там фрагментарные, там, заметочки и прочее, которые потом вставлялись в текст. Вот… И… И, понимаете, он не выстраивал какого-то своего образа. Это вот потом уже потом, вот, какие-то интерпретации очень умных людей и, там, и вот… какое ему прилепили  — «спившийся интеллигент». Ну, не был он спившимся никогда, а интеллигентом – да. Это… Это вот такая, наверное,  характерная… да. Вообще, знаете,  это был удивительно красивый человек во всех смыслах этого слова. Это тоже я , вот, недавно, когда, вот, последнюю пару дней я пытался вспоминать, чтобы что-то такое рассказать. Может быть… Но вот почему-то мне вспомнилось это слово… сейчас недавно – «красивый во всех смыслах». А, как он любил частенько подкалывать… Потом, по-моему, это из Достоевского… Он цитировал, что «а спроси ты его, какого цвета глаза были у его покойной матери, он и не вспомнит». Вот, как любил свою мать. Вот… Я помню, какие глаза были у Ерофеева. Это были потрясающие голубые глаза, и… ну, понимаете, тут такой гармоничный сплав, вот, в одном человеке сошлись и внешние данные, плюс ещё и метр девяносто пять рост, при этом такой абсолютно тоже пропорционально сложенный  человек, и фигурой красивый. Он скорее худощавый был, чем какой-то статный. Ну, не важно… Ну, великолепная осанка. Он когда вылезал из своих там сорочек каких-нибудь, и ему надо было  куда-то пойти в присутственное место, и Галина облачала его, там, в костюм, она каждый раз так вот  подходила к зеркалу  и, не помню, какой-то то ли граф, то ли… вот такое она употребляла: «Ерофеев, да тебя надо просто вот там где-то выставлять!» И у него, может быть, от этого потом, ну, или там… я уж не знаю, от этого или не от этого… и есть у него  такая фраза: «Да пустите его! Этот пыльный мудак впишется в любой интерьер!» Вот. Этот человек, который мог вписаться в абсолютно любой интерьер: хотите, там, лорд… в палату лордов, хотите в бичи, которые там эти кабели тянут.

Игорь Сорокин: Кабель – это что? Сразу сноску…

Сергей Филиппов: Кабель, кабель…

Игорь Сорокин: А, кабель…

Сергей Филиппов: Он же работал там, в какой-то кабельной конторе, я уже…

Игорь Сорокин: На кабельных работах?

Сергей Филиппов: Да… Да. Вот. Хотя, конечно, там он был совершенно не своим. То есть…

Женщины: В экспедиции…

Игорь Сорокин: В палате лордов.

Женщины: В экспедиции, наверное, был своим?

Сергей Филиппов: Нет. В экспедиции как-то там, да… разные же очень ИТР, то что называется…

Женщины: Геологи – это интеллигенция такая красивая!.. Ну, ладно… Такая…. Советская…

Сергей Филиппов: Ну… да. В какой-то мере, да. Вот. Я имею в виду, среди бичей… Конечно, это уровень… человек совершенно…

Женщины: Это же люди свободные.

Сергей Филиппов: Какие?

Женщины: Свободные.

Сергей Филиппов: Да.

Женщины: У меня тётя геолог, поэтому я знаю.

Сергей Филиппов: Вот. И… да… При этом, вот эта какая-то феноменальная память, при этом потрясающие мозги и невероятное остроумие. Но остроумие… я, в первую очередь, вкладываю в это  понятие в своих устах не в смысле юмора (юмор – это как, ну, производная), а именно острый ум, который схватывает, видит всё, умеет моментально там как-то сопоставлять, анализировать, и так далее. И при этом, да… очень живой. И поэтому отсюда там столько юмора… И взять его одни эти бессмертные коктейли. Эти коктейли ошарашили в своё время всю, значит, читающую публику… Виктор Некрасов – помните такого?

Игорь Сорокин: «В окопах Сталинграда»?

Сергей Филиппов: Да. «В окопах Сталинграда». Он уже эмигрировал, когда вышла эта книга. И это было под Новый Год. Он позвонил из Парижа, видимо, только что прочитав, значит, эту книгу, и кричал в трубку: «В каком вообще… то ли какой ангел на вас спустился, который продиктовал вам эти рецепты, то ли какой Люцифер, там, по-моему, подсказал?!» Да, и, конечно, этой книгой он привлёк к себе очень много людей… Вот такой мною обожаемый Юлий Ким, он к нему пришёл сам знакомиться, позвонил в дверь… Когда ему открыли дверь, он сказал: «Здесь живёт Венедикт Ерофеев, который очень хочет хереса?» И принёс две бутылки хереса. Так они познакомились. И потом они очень долго… ну, были постоянно друзьями, даже мне один раз довелось пересечься там на дне рождения.

Женщины: Он бард?

Сергей Филиппов: А?

Женщины: Он бард, да?

Сергей Филиппов: Он и бард, и писатель, и поэт…

Женщины: Есть и писатель, который романы такие пишет…

Сергей Филиппов: Это, скорее всего, всё…

Женщины: Он же. Он же.

Сергей Филиппов: Он. Но есть ещё, может быть, и он же, но что-то… Есть, по-моему, не Юлий, а какой-то другой Ким ещё.*

Женщины: Кимов вообще много.

Сергей Филиппов: Но Юлий Ким, он писал очень много не только бардовского. У него очень много пьес. Есть же куча театров, которые ставят его пьесы. И какие-то сценарии там, и что-то из прозы у него тоже было. Вот. Но это… тех времён это, конечно, кумир и… ну, кумир всей такой, диссидентствующей что ли…

Женщины: Нашего поколения…

Сергей Филиппов: Ну, да. Кумир нашего поколения.

Женщины: По крайней мере, москвичи.

Сергей Филиппов: Вот. И… Я что хотел, вот, в тему этой красоты, что, в общем-то, наверное, Ерофеев и сам это осознавал и… ну, у меня нет каких-то там практических доказательств, но… красивых женщин он тоже так… обращал на них внимание, скажем, вот… Ну, где надо или там… как-то он очень… очень тонко кокетничал… даже… было… У него потрясающей была улыбка. Она, вот он когда начинал улыбаться, сначала вот тут вот уголки глаз начинали улыбаться, а потом это доходило до губ, и он всегда немножко как-то… не знаю, может быть, там, с зубами было не всё в порядке. Ну, знаете, вот человек, который рот сдерживает, чтобы не расплыться в полной улыбке. Ну, может быть, это была и такая… ну… отрепетированная, я не знаю, модель улыбки. Но всегда она была абсолютно искренна и очень такая, что называется, «лучезарная». Вот. Всегда такой кусочек солнышка, да, появлялся — разгорался. Вот. И… И, конечно, вот, и на фоне осознания своей этой привлекательности во всех сферах проявления, без сомнения, он был не тщеславен. Ну, или так, скажем, отслеживал эти моменты в свой адрес. Ну… Какие-то… Во-первых, ну, в чём это, что ли, проявлялось: он с большим и огромным удовольствием, — и даже страдал, когда этого не происходило – принимал кого-нибудь у себя дома. А это проходной двор – там постоянно кто-нибудь толкался. Вот. И это ему было нужно. И когда он там совсем уж один – как-то он начинал себя не в своей тарелке чувствовать. То есть, ему публика была нужна постоянная, и где-то как-то проявляться, выражаться, я не знаю. Но оно… оно всё—таки было не какое-то такое вот, ну…  банальное, вульгарное, а это была просто, я не знаю… может быть, просто физиологическая потребность, поскольку он, там, знаниями, идеями, мыслями был пересыщен, как, вот, губка, из которой всё течёт. Ему, конечно, надо было куда-то это всё выплёскивать. Вот. И… Это, вот, что касается людей. Потом, я помню, когда выходили какие-нибудь ну, статьи – не статьи, публикации, там, предисловия ли или это критические какие-то статьи, литературоведческие. Так он внимательно отслеживал, как  о нём писали, в общем. Так, ревностно что ли к этому относился. Вот. Поэтому… Да. Небезразличен он был себе, и своей славе, так назовём.  Это вот…

Женщины: Как вы начали общаться…

Сергей Филиппов: Общаться… да. Ну, вот, видимо, тогда и это моё чтение, этот какой-то стишок… ну, может, мы имели какие-то, наверное, там, и очные, и, там, вербальные какие-то контакты. Ну, в общем, одним словом, в конце сезона он почему-то пригласил меня на день рожденья свой. А они тогда жили в Камергерском переулке. И тогда он назывался, наверное, Проезд Художественного Театра.

Женщины: Да, Проезд Художественного Театра…

Сергей Филиппов: Вот. Прямо напротив Пушкинской Лавки, практически. Этот дом он есть и по сей день, а его довольно быстро, буквально, потому что тут через год-два нашего знакомства откупил себе, по-моему, «Финн – Эир». Такая вот компания финская. И она всем жильцам этого дома выделила отдельные квартиры. Вот так они угодили, ну, в шикарную по тем временам двухкомнатную отдельную квартиру, ну, что было достаточной редкостью.

Игорь Сорокин: Там, на Речном вокзале?..

Сергей Филиппов: На Флотской, да, да, да. Улица Флотская. То ли дом 17, то ли 17-ый этаж… Убей – не помню! Ну что, какая-то семёрка там была. Вот. И… Ну, в Камергерском я был у него на дне рождения… Ну, ребята, это, конечно… Это какой-то для меня кошмар. Я, в принципе, такой человек достаточно… Вот Маша не даст соврать, что называется, ну, стеснительный что ли. Зажатый. А в те молодые годы вообще был абсолютно зажатый. Я не понимаю, как я умудрился в театре-то играть? Ну, в общем, тут какие-то парадоксы такие жизненные возникали. Так я вокруг этого подъезда… ну, или вдоль этого Камергерского переулка, ну, ходил не меньше часа – это точно! Ну, во-первых, он почему-то очень точно отследил, чтобы… ну, знаете, да… как он говорил: «Ну, ты же пообещаешь и не придёшь, поэтому давай, вот, тогда твой телефон!» — там то да сё. И каким-то образом он, ну, заставил меня пойти. И помог преодолеть, вот…

Женщины: А то бы точно не пришёл.

Сергей Филиппов: А то бы не пошёл, да. А тут вот чего-то всё-таки собрался и пришёл. Пришёл, я, правда, не помню, это было действительно какая-то мука, испытание, кошмар. Знаете, когда молодой совершенно ну, мальчишка неоперившийся, хотя я там и армию прошёл перед этим и чего-то где-то успел поучиться и поработать и так далее, но всё равно какой-то… Ну, не… Не знаю… Это отчасти связано просто с характером внутренним, отчасти связано, очевидно, с какими-то там обстоятельствами ранней жизни.

Ну, как-то, да, тяжело было входить, и я туда попал. Там была куча народа. Очень тесная, такая, квартирка, и я куда-то там забился в уголок, чего-то там… По-моему, дождался я, да, Юлия… Ким тогда приехал. Но он ещё даже не распелся.  Ну, в общем, я, короче говоря, убежал. Как у Анненского было: «Поезд ещё стоял, а я убежал». Убежал, потому что вынести это было для моей психики невозможно.

Игорь Сорокин: А это была коммунальная квартира или отдельная?

Сергей Филиппов: Это была… отдельная…

Женщины: Коммунальная… Там не было коммунальных…

Сергей Филиппов: Это была отдельная квартира.

Женщины: Отдельная квартира? Тогда не было отдельных вообще квартир…

Сергей Филиппов: У меня впечатление, что это была отдельная квартира. Вход точно был отдельный.

Женщины: Комнатки… две. Две какие-нибудь комнатки вместе…

Сергей Филиппов: Или, может быть, так сразу как-то провели. Ну, ребят, как вспомнить? Это было сорок лет назад! И вот, какой-то… Для меня это был, просто, какой-то сон – туман.

Игорь Сорокин: Нет, ну, может, вы ходили по длинному коридору в туалет?

Сергей Филиппов: Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет.

Женщины: Ну, ты как раз всё хорошо помнишь, я считаю. Даже, просто… Просто, наверное, в шоке был. Наверное, пелена перед глазами была…

Сергей Филиппов: Ну, шок какой-то, да,  у меня был, потому что там  столько знаменитостей, а я вот непонятно, каким боком появился.

Игорь Сорокин: Ну, он сам встретил как-то?..

Сергей Филиппов: А вот в том всё и дело, Игорь, что проблема-то в этом была. Ну, как обычно: если попадает человек в незнакомую обстановку, задача хозяина – его туда вживить. А там было им не до того, не до меня… То есть, меня… Да, порадовались, что пришёл всё-таки, не обманул, вот. Куда-то меня там воткнули – ну, и тут же переключились… Когда куча народу, все там здороваются…

Женщины: Предоставили самому себе.

Сергей Филиппов: Да. Ну, и вот я там как-то не очень воспользовался этой обстановкой. И… Ну, да. В общем, наверное, а и… да… в общем, наверное,  убежал.

Игорь Сорокин: А ведь была ещё, наверное, мука: как поздравить, подарок – вот это всё?

Сергей Филиппов: Тогда мук не было. Были два беспроигрышных подарка: книжка и бутылка – и всё. [Смеются]

Игорь Сорокин: И какая была книжка или какая была бутылка?

Сергей Филиппов: Нет. Вот и тогда скорее… Не помню.

Женщины: Скорее всего, вообще с пустыми руками пришёл.

Сергей Филиппов: Нет. Нет. Я не с пустыми… гитара… Вот, у меня такое воспоминание, что я с гитарой туда припёрся, что меня заставили с гитарой прийти. И Галина, я помню её фразу, что «ну, Слава Богу, хоть спасёте вечер!» Нет… Наверное, на «ты» мы были. Нет… С ней, наверное, на «вы». Её я первый раз видел. Ну, в общем, ладно.

Ну, наверное, что-то у меня, всё-таки было в руках, я думаю. Может быть, вряд ли книжка, скорее всего, бутылка…

Женщины: Ну, а потом-то? Потом, следующее знакомство как произошло?

Сергей Филиппов: А потом – не понятно. Я совершенно не помню. У меня какой-то провал, как я попал на эту Флотскую. Но, было полное ощущение, что мы довольно плотно контачили, но не у него дома. Я не…

Женщины: Ты же говоришь, он давал тебе книги…  Ты рассказывал. Или это потом уже?

Сергей Филиппов: Это потом уже. Это на Флотской было. Это уже было на Флотской, но, по-моему, переезд произошёл очень быстро: буквально, там, где-то на следующий год. Это было осенью, а где-то уже… да… там весною они переехали на эту Флотскую. Потому что я себя не помню совершенно в этом Камергерском переулке. А, может, просто не помню? Чёрт его знает!..

Вот. А потом уже всё это… Да, Флотская. Была Флотская и, знаете, это была… как такая… Ну, мне всё, как и всем: через себя как-то воспринимаешь все эти  ситуации… Ну, вроде даже мы как-то с ним это обсуждали, ну, или как-то он мне говорил… Понимаете, он меня (ну, не записал)  определил в свои, там, не то, что ученики – не назовёшь это… Воспитанники – вот. Потому что я был совершенно дремучий человек в отношении, там, литературы, того – сего, потому что я только в армии начал, ну, как-то читать.  До этого, просто, дома библиотеки не было. Ходить в районную библиотеку как-то…

Женщины: Не принято было.

Сергей Филиппов: Ну, да. Как-то… Потом, это надо было пойти. Понимаете, вот мне каждый вход в какое-то казённое учреждение – это ещё хуже, чем к Ерофееву…

Игорь Сорокин:  А вы родились в Москве, да?

Сергей Филиппов: Более того, Игорь, я в седьмом, что ли, поколении… Мы живём в Москве с середины XIX века. Даже раньше где-то. Ну, в общем, ладно. Да. Ну, вот… Вот такие бывают моральные уроды, да.

И он занимался моим воспитанием, образованием – я не знаю, как это назвать. Ну, да. Каким-то там развитием. Потому что… Да, это мы обсуждали и потом… да… потом он даже что-то говорил, слова, подобные тому: «Вот ты мой первый воспитанник», — или что-то такое. Я ему говорю: «А как же твой Вадя Тихонов с первенцем?» Он говорит: «Не обращай внимания»,- в общем, это он ему посвящение продал не то за ящик портвейна… Но вряд ли Вадя Тихонов мог наскрести столько денег. Я думаю, скорее всего, там была бутылка. И вряд ли стакан – это всё-таки мелковато для Ерофеева. [Смеются]. Думаю, наверное, была бутылка портвейна, после чего появилось это посвящение, но оно не потому появилось, что Вадя Тихонов ему дал, вот там, бутылку портвейна, а просто, потому что… потому же, почему и появилось предисловие ко второму изданию. И все спрашивают: «А где первое-то?» Оказывается, не было никакого первого издания. Он говорит: «Ну, полагается же предисловие ко второму изданию!» Вот он написал предисловие ко второму изданию. А где глава эта… какая она там глава немедленной выплаты – я уж сейчас не помню? Он говорит: «Да её и не было никогда». [Смеётся]. Вот и то же самое с этим посвящением. Ну, положено книжке иметь посвящение. Ну, какая книжка, тем более поэма, без посвящения?! «Вадя, хочешь, я тебе посвящение сделаю?» Тот: «Хочу!» «Наливай стакан портвейна!» Тот наливает – и вот делается посвящение. Вот… А меня он действительно учил, но как-то делал он это очень… каким-то, я бы сказал…

Женщины: Своеобразно?

Сергей Филиппов: Своеобразно – да. Но очень деликатно, я бы сказал. Но, знаете, вот, буквально я помню три – пару моментов, где это проявлялось, выскакивало наружу. Ну, у нас ритуал был такой: я там проводил у него день… А проводил я очень много  времени: года два я там, по-моему, вообще не вылезал из его дома. Ну, на работу, вот, ходил, а вечером, значит, к нему. Правда, я ещё учился. Наверное, не всегда учился по вечерам. Вот.

И всегда в процессе он что-то зачитывал или рассказывал, или что-то такое. А когда я уходил, я просил что-нибудь дать почитать «на дорожку», как это называлось. Вот. Или до следующего раза. А у него была шикарная по тем временам библиотека русской поэзии. Вообще, вот, это буквально от него я слышал слова, когда… когда он… ему кто-то что-то такое сказал и от него прозвучало, что «и это он будет говорить мне, специалисту по мировой литературе и особенно по русской поэзии?»  И он действительно был… А… Знатоку! Не «специалисту». «Знатоку  мировой литературы и, в особенности, русской поэзии». Он её, по-моему всю наизусть просто знал, русскую поэзию. И я фамилии, которые там увидел, и слыхивать не слыхивал, называется. И ни в каких школах мы этого и близко не проходили! Даже просто в перечне. И вот. Значит, его такая была… У него были глобальные, такие, эти… проекты, которые не воплощались. Это, значит, «собрать библиотеку от Тредиаковского до, значит, последних дней», чтобы вся русская поэзия была. А тогда же это было жутко трудно – дефицит книг.  Кстати говоря, да. Вот такая его… чисто ерофеевские развлечения. Он приходил ко мне… Я прихожу, допустим, и вижу у него новую какую-нибудь из серии «Большая… серия библиотеки поэта»… Какую-нибудь новую книгу. Я говорю: «О! Где взял? Где купил?» «А я её не купил»… Вчера был, там, у кого-то в гостях, увидел, ну, какого-то партийного, там, деятеля или что-то в этом роде. Какая-то феноменальная у него там библиотека, значит, просто книг, которые там по цвету, по корешкам и так далее… И вот там увидел эту книгу. Я ему говорю: «Слушай, зачем тебе?..» — Ну, я, к примеру, там, «Щербин? Ты знаешь такого этого поэта?» Он: «Да, я очень люблю этого поэта». «Ну, давай так: четыре строчки наизусть! И если процитируешь – твоя, не процитируешь – я забираю!» Ну, и человек, конечно, никогда ничего. Это вообще его был коронный. Вот Маша считает это очень жестоким способом…

Женщины: И не справедливым.

Сергей Филиппов: И не справедливым. Но когда при нём кто-нибудь говорил: «А вот я очень люблю этого поэта» или «Это мой любимый поэт», он просил всего четыре строчки. Наизусть. Ну, и, как правило, это достаточно оказалось. Вот. И вот таким образом он, значит, пополнял свою библиотеку. Ну, помимо того, конечно, ему многие дарили где-то что-то. Сам вряд ли он покупал, потому что, вот, как-то с деньгами было не очень густо. Вот. Любил он. Да…

Женщины: Давал книжки…

Сергей Филиппов: Да. Давал книжки и… Я помню, однажды я у него запросил, значит, до следующего раза Фёдора Сологуба. И на что он мне сказал: «Ну, это тебе пока ещё рановато». Ну, я, естественно, конечно, нашёл в другом месте этого Фёдора Сологуба. Тут же побежал где-то чего-то раскопал у кого-то и стал читать. Что это мне такого «рановато»? Не знаю я, что мне оказалось «рановато». Но, правда, из всего Сологуба я там и запомнил-то всего пару каких-то странных коротеньких вещей, но которыми часто в жизни пользуюсь. Ну, пользуюсь как-то «про себя». У него есть одна такая штучка, очень грустная: «Мы устали преследовать цели, На работу растрачивать силы, Мы созрели для могилы. Отдадимся могиле без спору, Как ребёнок – своей колыбели. Мы истлеем не скоро и без цели». И тут же совершенно противоположное: «Не быть никем, не быть ничем, идти в толпе, глядеть, мечтать. Мечты не разделять ни с кем И ни на что не притязать». Вот, для меня… Как-то, вот, во мне, значит, Сологуб пока остался, вот, в этих двух вещах.

Вот. Такая вещь. Потом однажды… однажды уходя, он тащится с книжкой. Сам. Я ещё не просил ничего. Как правило даже, он сам определял, что мне дать с собой почитать. И, значит, приносит томик Бунина. Бунина, перевод его. «Каин» и «Манфред». Я говорю: «Ой, Венедикт, а ты знаешь, я вот, буквально вчера или позавчера прочитал». Я действительно был потрясён этими двумя вещами. И он такой: «Эх, чёрт побери! А я хотел тебе подарок сделать». Вот, у него вот какие-то такие непонятные… Ну, в общем, да…

Игорь Сорокин: Непонятно, как он узнавал, что пора?

Сергей Филиппов: Нет. Непонятно, во-первых, проявление вот это вот. То, что он мной, я сейчас уже, по прошествии,  там, понимаю, что это действительно так и было. Тогда я просто… Ну, вот, тянуло к человеку, и я всё время, там, старался, как-то вот, быть поближе, слушать, слушать, слушать. И я практически никогда не говорил, я только слушал, слушал. Я безумно боялся, там, всё время ну, или долгое время в общении с ним попасть не туда или, там, не так понять, что он хочет, там, сказать-высказать. И только когда я, вот, дошёл до того эпизода, о котором рассказывал – вот эти дискретные слова, которые оказываются связаны в цельную мысль. Когда я понял, что… ну, или ощутил, что начал уже понимать, как-то глубоко, у меня началось какое-то раскрепощение внутри и совершенно…

Женщины: Диалог.

Сергей Филиппов: Да, но… Но бессловесный диалог. Это диалог уже просто… ну, людей, которые друг друга понимают. И мне… Я не знаю. Это, может быть, какая-то моя смелость слишком дерзкая, но мне кажется, он тоже понимал, что я его понимаю. И у нас было именно то, что называется «взаимопонимание». И… но оно совершенно не материально, оно совершенно какое-то невербальное. Ну, да… наверное…

То есть, для меня этот человек и воспоминания о нём – это не… не событийные какие-то ощущения или какие-то, там, воспоминания. Это, вот, да – чисто эмоциональные какие-то, я не знаю, там, биотоки или что это называется. Но какая-то там своя аура. Вот. А вообще, ну если из таких… вещей… Вот это человек, который бы абсолютно вписался, и он был, вот, абсолютно плоть от плоти… Обэриуты. То есть, начиная, там, с Алексея Константиновича Толстого,  и проходя, там, ну через, ну… Заболоцкий…

Женщины: Олейников.

Сергей Филиппов: Олейников – это его просто любимый был поэт. И…

Игорь Сорокин: Введенский?

Сергей Филиппов: И Александр Введенский, да. Введенский – это ёку Ивановых. Мы там с ним вдвоём всегда покатывались. Ну, Олейникова он, просто,  там, любую страницу, что называется, как там у  Высоцкого: «Открою кодекс на любой странице и, не могу, читаю до конца». А… из… да, да. Он просто обожал этих ребят, и вот этот тип юмора и вообще тип отношения к жизни. И в… Это, вот, какой-то такой, знаете, утончённый примитивизм. Я не знаю, там, если взять, вот, того же Олейникова, какие-нибудь, там,  эти… «Маленькая рыбка, жареный карась»…

Женщины: Олейников, который в лагере погиб? Да?  Олейников.**

Сергей Филиппов: Они все как-то…

Женщины: Ещё Заболоцкий…

Женщины: Нет, Заболоцкий выжил.

Сергей Филиппов:  Заболоцкий выжил.

Женщины: А перестал быть… перестал быть тем, кем он тогда был.

Женщины: Почему? Заболоцкий много написал.

Женщины: Писал совершенно по-разному. Два разных человека.

Сергей Филиппов: Причём, вот, интересно: в  этой плеяде, да, вот как-то Хармс занимал вот немножко такую отодвинутую… ну, не то, что отодвинутую, а где-то не на первых, а где-то не на первых местах почему-то. Хотя из Хармса он любил цитировать по поводу, помните, «Четыре известия, которые застают…» — ну, я не помню, как это дословно – «адресата врасплох». Писатель: «Я писатель». Читатель: «А, по-моему, ты говно». Писатель падает в обморок…

Женщины: …и умирает. Писатель падает и умирает.

Сергей Филиппов: Да. И умирает. Художник: «Я художник». Зритель: «А, по-моему, ты говно». Художник падет в обморок – и умирает. Это, вот, одна была его такая любимая штучка. А вторая… Что-то, там, не помню… Театр. Выходит какой-то актёр, и его тошнит, он убегает за сцену. Потом – другой. Его тошнит – он убегает за сцену. Ну, в общем, так…

Игорь Сорокин: Театр закрывается.

Женщины: Всех тошнит.

Сергей Филиппов: Всех тошнит, да. Вот это, кстати, слово «тошнит», ну, достаточно часто им употребляемое. И, вы знаете, я тут недавно… как-то так, вот, у меня почему-то пересеклись вот эта вечная… извечная и нереализовавшаяся… ну, как сказать…

Игорь Сорокин: Нереализованная.

Сергей Филиппов: Не воплотившаяся – нет – попытка Набокова определить, что такое пошлость, и вот это ерофеевское «тошнит», они, вот, как-то филологически созвучны. Ну, во всяком случае,  аллитерируют. А самое главное, вот… вот, может быть, жалко, Набоков не знал этого слова в ерофеевской интерпретации…

Женщины: А у Набокова какое определение?

Сергей Филиппов: А он пытался всю жизнь сформулировать, что такое «пошлость»? И не смог передать это. Вот, сказать: «Вот это пошло или нет» — он мог, а определить, почему… Вот это он сделать такую дефиницию не смог. Вот. Так вот… Мне кажется, очень… Для них это примерно одно и то же было.  Вот, для Ерофеева это, когда тошнит – это пошло. Вот… И, да… Любил он это слово.

Вот. И, кстати, да… С Набоковым он меня познакомил. Вообще с русской литературой, ну, поэзией, прежде всего. Набокова, я помню, он мне дал с такими словами, что это уже тоже, там, по прошествии не одного года этих, там, бесконечных посещений. А… Ну… «А вот дам-ка…» Не смогу я этот тембр передать. Он как-то всегда так приоткашливался и немножко, вот такой вот, подзатягивал… «А вот-ка тогда тебе почитать. Это… Это… ммм…Это для тех, кто пресытился чтением и Набоковым, в том числе». И дал мне «Дар» набоковский. Да, это было потрясение для меня. Ну, вообще, там много было потрясений, чего бы он только ни зачитывал.

Игорь Сорокин: Это в изданном виде уже?

Сергей Филиппов: Да. Был…

Игорь Сорокин: Семидесятые годы?

Сергей Филиппов: Нет. Это уже было в восьмидесятые годы, потому что, ну, вот так моё знакомство с ним продолжалось довольно длительно…

Игорь Сорокин: А ведь Набоков-то вообще чуть ли не жив был, да, ещё?

Сергей Филиппов: Да, он умер только в 89-м, примерно,  году.

Женщины: А Бродского он любил?

Сергей Филиппов: Я не помню Бродского от него. Вообще не появлялся. Ну, во-первых, он тогда только-только уехал, он практически не издавался. Тогда-то он был знаком нам по Клячкину да по Мирзояну, по барду.

Женщины: И по самиздату.

Сергей Филиппов: Ну, в самиздате было, да.

Женщины: …по карточкам фотографическим.

Сергей Филиппов: Вот и…

Женщины: Кто у него любимый был поэт? Сложно сказать?  Или были какие-то, вот, в русской литературе?

Сергей Филиппов: Не возьмусь… Нет. Скорее, это всё-таки какие-то отдельные вещи. Он одинаково подносил как… Ну да. Это всегда подносилось как… ну, как нечто… подарок – не подарок, а что-то такое. Ну, я не знаю. Там, какой-нибудь «Пьяный корабль» Рембо и, я не знаю, там, Алексей Константинович Толстой или, хотя бы даже, Козьма Прутков, там… Какие-нибудь отдельные штучки. Они для него одинаково ценны были. Только в одном случае тут что-то одно, в другом – другое, но, скорее всего… ну, не скорее всего, а всегда – это неординарность. Это, вот, первый необходимый признак, который должен был быть. И не важно, в чём: ты там какой-то математик великий или ты поэт, или ты, там… я не знаю, кто ещё. Не важно. Или просто человек. Вот…

Кстати, да. Вот эпизодик я вспомнил про неординарность. Он какое-то время жил в Абрамцево, на даче у Делоне. Как звали его, «дед Делоне». Этот Делоне… ну, довольно известная личность. Ну, во всяком случае, в математике. Он занимался неэвклидовой геометрией… какая-то вот такая у него история. Он был членкор. И при этом он был прямым потомком того Делоне, которого единственного, по-моему, казнённого при взятии Бастилии. Он был комендантом Бастилии. И, со слов Ерофеева, с тех пор… ну, или не с тех пор… не с тех пор, конечно. Этот «дед Делоне» ненавидел все эти революции, все эти Бастилии, упоминания, и так далее. Вот. И мы, значит… Мне тоже довелось там как-то гостевать, на этой даче. Там Ерофеева что забавляло?.. Это же огромные… как они называются?.. Академические дачи. Огромные участки, просто куски леса, такие, отгороженные. Свой кусочек реки, там… Ну, не реки, речушки. Вот. И, значит… А Ерофеева… ну, знаете, такие вот приветы из детства. Как мы в детстве любили по чужим садам, там, за яблоками лазить, а он, значит, через загородку: «Смотри, какие у Грабарей подберёзовики! Полезли!» — и, значит, через загородку, через забор… А соседствовали с Грабарями. Там всё так у Грабарей… Там.. Ещё у кого-то, ещё у кого-то… И был Ерофеевский любимый рассказ… Дед этот очень много рассказывал. Дед – потрясающий совершенно человек. Он был едва ли не первым профессиональным альпинистом в России. Вот. И, там, то ли мастер спорта, то ли какой-то… с каким-то там парнем очень известным – не помню. И… Ну, и, в общем, много всякого такого разного.  И, значит, у Ерофеева был любимый рассказ деда Делоне о том, как Рыков и Бухарин ничего не понимали ни в луне, ни в Турции. Вот такой заголовок у рассказа. А рассказ заключался в следующем. Однажды Делоне со своим приятелем… Они… на Эльбрус или куда-то… Да, на Эльбрус, по-моему, делали восхождение и остановились где-то, ну, т, что называется «базовый лагерь», после которого начинается уже, собственно, восхождение. Остановились. Там какая-то кошара, ну, в общем, какой-то сарайчик, в котором они заночевать и рано утром вставать и двигаться, значит, на гору. И они там чуть ли уже не готовились ко сну. Вдруг, говорит, какие-то машины приезжают, люди в кожаных тужурках, там, с маузерами, то да сё… И начинают тут что-то расчищать. Нам говорят: «Давайте, выметайтесь отсюда!» — то да сё… Он говорить: «Ка выметайся? Куда выметайся?» Там привезли какую-то машину с какими-то этими народными танцорами. Ну, вот эти лезгинки всякие там. И так далее. И, пока там шёл весь этот сыр да бор, подъезжает уже легковая машина, из которой выходят Рыков и, значит, Бухарин. И кто-то из них говорит: «Ну, что же вы людей выгоняете? Они же первые приехали!» Ну, как-то, вот, справедливость, там, проявили. И остались. И, значит, вот они вечером… ну, там, был большой сабантуй какой-то… ну, они приехали просто отдохнуть. И, значит: «А вы что?» «А мы, вот, альпинисты». «А что это такое?» «Ну, вот, там, заходишь на гору… вот… просторы вокруг, вот. Смотришь с этой высоты на всё. И вот мы сейчас поднимемся на Эльбрус, и, если будет хорошая погода, даже Турцию можно увидеть через» — как его?

Женщины: Если будет луна.

Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. «…даже Турцию можно увидеть, если будет хорошая погода!» Ну, тут, говорит, Бухарин как захохотал: «Да как же это Турцию можно увидеть? До неё столько километров!»… то да сё. На что ему Делоне сказал: «А вы луну видите?» Тот: «Вижу». «А вы знаете, сколько до неё километров?» И Бухарин, значит, посрамлённый, там, ну, в общем, притих… хотя хохотнул, так, да… в общем, оценил и уселся. И, значит, они говорят тут: «Давайте завтра пойдём на съезд, там, запасные ботинки с трИканами, поднимемся на гору, посмотрите хоть раз в жизни, что это такое». И, вроде как, согласились. Согласились они. Говорят: «Ну, ладно. Мы тогда утром рано разбудим и, значит, пойдём». И они встали. Ну, там ещё, наверное, и солнце не всходило. И кто-то из них пошёл будить, значит, Бухарина. Именно Бухарин, по-моему, согласился с ними пойти. Вот. А его, как бы, перехватил Рыков, отвёл в сторонку и сказал: «Знаешь, не буди его, не надо». Тот говорит: «А что такое? Он же хотел пойти». Он говорит: «Понимаешь, щас время такое. Лучше, если вас кто-нибудь когда-нибудь спросит: «Знали ли вы лично Бухарина и Рыкова?» — вы бы могли ответить со спокойной душой: «Нет. Не знали». И действительно это был 34-й, что ли, год и буквально через год всех, там, значит, вот, под эти сталинские гусеницы, значит, туда… всех помели.

Вот. И вот, значит, этот рассказ назывался «Как Бухарин не понимал ничего ни в Турции, ни в луне». И это было, да, очень такое, приятное, интересное дела. А тогда уже, по-моему, в то время Вадим Делоне уже, по-моему, был во Франции, он уже эмигрировал. Или… Или он только выходил. Я уже сейчас не вспомню. Да. Серёжа Делоне, он, наверное, тоже жив. Шаров у него, по-моему, фамилия. По-настоящему даже так через чёрточку и пишется — «Шаров – Делоне». Это внук этого деда. Ну, мы тогда молодые были, в футбол играли. Что-то такое, там, за грибами бегали.

Игорь Сорокин: Ерофеев участвовал в этих играх?

Сергей Филиппов: В футбол?

Игорь Сорокин: Да. В футбол.

Сергей Филиппов: Нет. В футбол он не участвовал.

Игорь Сорокин: Он ходил по грибы в это время, да?

Сергей Филиппов: Ну, может быть, по грибы. Может быть, что-то читал.

Да. У него, кстати, да… Вот эти его знаменитые записные книжки, после того, как он побывал у нас в экспедиции, я помню, таскал ему… перетаскал не знаю, какое количество этих… Это такие полевые дневники нам выдавались, потому что мы там должны были записать, какую породу видел, там, как она из чего состояла, там, ну, в общем, всякое такое разное. И специально изданные, такие… ну, что-то вроде книжечки, такой блокнотик – не блокнотик. И они были очень удобные. Они такого карманного размера, вот, влезали. И вот он в них, там, понаписал и переписал чёрт его знает… Он, по-моему, записывал, просто, всё, что встречал. Вот, он где-то… И… да.

Я помню, там, из какого-то из дневников… Причём они как-то у него там были систематизированы. Была какая-то у него своя система, потому что, когда там о поэзии заходила речь, он шёл куда-то в одну сторону или, там, в один ящик стола. А когда что-то такое другое, там, — в другой ящик стола. И… человек, который умудрялся находить и юмор что ли, я не знаю. Ну, то есть, вот… Да, абсурд… Абсурд, да – это то, что, вот, смешно, но на чём строится, там, куча театров и всего прочего.

Вот, я помню, он однажды из такого дневника зачитывал просто, без всяких, там, интонаций. А он вообще мало интонировал, когда читал, но читал он потрясающе. То есть, там… Вот, один из примеров. Он зачитывает… Я сейчас, так, очень навскидку, просто хронологию Второй мировой войны. Хронологию… Пустая, вот, хронология, там. «Такого-то числа такого-то года, там, такая-то страна, ну, там, Германии объявила войну, там, такой-то. Такого-то числа, там, Англия и Франция объявили войну, там, Германии. Такого-то числа остров Пука-пука объявил войну Малой Полинезии. Полинезия, там…» И когда вот это читаешь, там на какой-то десятой строчке это… я не знаю, почему это становится смешным. Становилось смешным. То ли потому что он так читал, то ли потому что это какой-то, ну, действительно театр абсурда. Это какая-то, вот, чепуха запредельная. И…  вот, он умудрялся находить… то есть, в его устах, в его руках, в его мозгах смешным становилось то, что, казалось бы… ну, я не знаю, какая-нибудь передовица. Он мог тебе начать читать передовицу из «Правды» — и ты через пять минут катаешься под столом. И, причём, не оттого, что там какой-то юмор, а просто, вот, действительно… абсурдность всего вот этого. Абсурдность и сопостав… и соотношение этого с какой-то, ну, настоящей жизнью, с реальной жизнью. Или с субъективной жизнью. Или, как он, там, я помню, довольно: «А вот, иди-ка сюда! А вот я тебе щас!..». Открывает том Аристотеля и начинает читать. Наверное, это что-то было из «Логики» аристотелевской. Я потом пытался прочитать повторно, а, может, я ещё и до этого её читал, потому что я тоже тогда увлекался «Логикой». И у него там есть такой текст: «Если А не А, то тогда А это А» — и вот такие, вот, наслоения, когда, там, по 10 штук «не». Вот эти отрицания. Когда отрицание отрицания, отрицание положительного, положительное… Ну, тоже я там где-то на втором абзаце уже начал закатываться под стол, а он мне говорит: «Да я бы на месте Александра Македонского не то, что до Ганга, я бы ещё дальше убежал от такого учителя!» И вот, я не знаю, как, вот, всё это воспроизвести – передать. Действительно, очень мало каких-то конкретных вещей.  Это всё, вот… ну, какое-то, вот, общая атмосфера, что ли? Вот. Но я чего-то…

Женщины: А вы с ним общались до последних дней практически?

Сергей Филиппов: Нет. У меня был потом очень большой перерыв, и, я не помню… по-моему, это первый период  — это, наверное, года три-четыре, наверное, как-то я постоянно был, ну, может быть, с некоторыми какими-то такими отходами. А потом довольно долго я не появлялся. Был занят чем-то своим. А потом меня что-то шибануло в спину, и я поехал на его день рождения спустя, там, наверное, уже лет пять.

Женщины: Это когда он уже болел?

Сергей Филиппов: Это был уже его последний день рождения, да.

Женщины: Это уже со мной. Когда ты… ты же очень долго, когда уже были… была информация. И уже была информация в печати. Она уже доходила реально до нас, что он болен. И ты всё страдал: пойти – не пойти. Как же я пойду? Я так давно его бросил! Как я теперь ему  на глаза покажусь? Ты не помнишь? Это уже было при мне. И практически, ну… я себе эту заслугу ставлю, что я всё-таки заставила тебя пойти, потому что ты также опять ходил вокруг, и никак не мог, потому что… И ты говорил, как он был рад, и Галина была рада и говорила, чтобы ты сразу приходил, когда увидела…

Сергей Филиппов: Ну, да, да. Мы так…

Игорь Сорокин: Вы к ней вместе пошли?

Сергей Филиппов: Нет, мы, там…

Женщины: А я э его не знала. Я только… Я считала, что это нужно сделать.

Сергей Филиппов: Да. Отношения с Ерофеевым – это были, такие, да, сугубо личные. И я… ещё, вот, я помню такую вещь, ну, может быть, как какое-то такое завершение… Галина, когда уже он болел, и… да… И я это уже знал почему-то, я не помню.

Женщины: Но это было уже… Это уже муссировалось всё…

Сергей Филиппов: Да. Она сказала. Она говорила такие слова, что… Я не помню дословно. У неё примерно такого, вот: «Последний гений в стране умирает, как вы не понимаете?!». И… ну, я не могу сказать, что надеюсь, что не последний, что… что это был гений, но да… это, вот, в полном таком… в полновесном смысле этого слова.

Сергей Филиппов: Это, как правило, у людей расходятся… либо, там, чудесная память, но не очень…

Игорь Сорокин: С чувством юмора?

Сергей Филиппов: Нет. Не очень креативный мозг. А у этого было всё. У этого был и ум, и знание, и, в общем, чего там только не было! А причиной это было всё такое… эскапизм… ну, может…

Женщины: Ну, от «эскепа» — убегать. Бегство от действительности. Ну, есть такой термин, просто, психологический.

Сергей Филиппов: Ну, в общем, да. Ему это помогало, просто, вот…

Женщины: Ставить стенку.

Сергей Филиппов: Поставить стенку, да, между…

Игорь Сорокин: Седакова говорит, что у него будто как служение было такое. Ну, вот, да… служил Бахусу. Как… Как преодоление какое-то…

Женщины: Совсем не так это воспринималось.

Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. Нет. Вы знаете, это скорее, я, вот, сейчас немножко, там, увлёкшись какой-то китайщиной, там, поэзией и так далее. У них ведь тема вина, она тоже сквозная. Там все поэты, они, вот, как бы пьют, пьют и пьют. Но это… Это совершенно ничего, не имеет никакого отношения к русскому, вот… к русскому. Не был он пьяницей, Ерофеев, и уж тем более алкоголиком. Это был, ну… Есть такое очень удачное слово «выпивоха». Вот для него это питьё, оно не было… Это просто вход в какое-то определённое состояние, за которым легко прятаться. Вот, ты становишься людям понятным. Ты пьёшь, вот… да… там, это… власть не жалуешь? Не жалуешь. Ну, вот, ты свой. Хотя, и никогда он не был каким-то антисоветчиком, вот, диссидентом в этом смысле слова. А то, что он был инакомыслящий – да. Ему нравилось это слово. Кто? «Мыслитель». А это кто? «А это инакомыслящий». Вот. Но он был инакомыслящий по отношению, вообще, ну, к людям, которые вокруг. В принципе, вот к такому стандарту, что-то…

Женщины: Ну, он как бы, вот, вы говорите, он вас поставил с головы на ноги? Да? У него было такое ощущение какой-то внутренней за… себя и какого-то знания правды, какой-то уверенности  в своём опыте, да? То есть, вот, как бы… Он был, ну, вообще счастливый человек? Вот так вот. По ощущению, вот, это был человек счастливый?

Игорь Сорокин: Ну, вот, в этом смысле, я бы счастье с цельностью…

Женщины: Да. Но он был уверен как-то в себе?

Игорь Сорокин: Вот… цельный

Сергей Филиппов: Нет. Это был абсолютно цельный человек, и с… очень серьёзным. И это был… ну, глубоко умный человек и очень серьёзный человек. И, ну, например, такая вещь… Я не знаю, там, это где-то мелькало или нет? Одна из его целей, как он мне говорил, вот, дело, достойное жизни – переводы писем Томаса Манна.

Женщины: Он переводил?

Сергей Филиппов: Он пошёл язык учить. Ну, точнее, восстанавливать язык.

Женщины: И он очень ценил эти письма?

Сергей Филиппов: Он ценил, и он ставил перед собой цель – сделать перевод писем…

Игорь Сорокин: Ну, может быть, он поэтому и католицизм принял? Потому что ему нужно было войти в этот перевод?

Женщины: Почему католицизм?

Сергей Филиппов: Нет. Это я не знаю. Это я не знаю, поэтому это же по-моему, произошло совсем незадолго до смерти его уже… Вот. И тогда…

Женщины: А вот последнего дня рождения как он?..

Женщины: Надо бежать калачи есть.

Игорь Сорокин: У меня есть предложение ещё раз встретиться. Дело в том, что уже 15:15. Скоро стемнеет. Машина ждёт. Вот. И мы проговорили… Вы говорили, нам часа хватит, а мы проговорили полтора.

Женщины: И нам не хватило…

Игорь Сорокин: И нам не хватило.

Женщины: Может, мы ещё в темноте закончим?

Сергей Филиппов: Я имел в виду, часа хватит про Ерофеева. А я-то вам тут свои какие-то пространные…

Игорь Сорокин: А это всё про Ерофеева.

Женщины: Надеюсь, мы не зря приехали.

Игорь Сорокин: Давайте ещё встретимся, после калачной и пионеров?

Сергей Филиппов: Давайте. А я тогда посмотрю, чего я вам про Ерофеева не рассказал.

Игорь Сорокин: А вы ещё можете, ну, так бывает…  Просто взять и на листочек куда-нибудь записывать: ага, а вот это ещё не рассказал, вот это ещё хочу. Можно вот так?

Сергей Филиппов: Так я, Игорь, и сделал.

Женщины: Сергей же готовился.

Игорь Сорокин: я сейчас в процессе, вот…

Сергей Филиппов: Мы просто вернёмся. Я прочитаю: это сказал, это сказал…

Игорь Сорокин: Всё. Договорились.

Женщины: Олейников как-то в воспоминаниях Шварца, я так его помню, чисто, вот, фильм… И Шварц, вот, таким гадом выходит. В дневниках Шварца — Олейников. А я., вот, его как поэта совсем не знаю.

Сергей Филиппов: Они же все из одной компании…

Женщины: Сволочь такая вот. Ну, они все друзья, понятно.

Сергей Филиппов: Да. Помните: «Я влюблён в Генриетту Давыдовну, а она в меня, кажется, нет. Ею Шварцу квитанция выдана, мне ж квитанции, кажется, нет». Ну, и так далее.

СНОСКИ:
*  — Судя по всему, подразумевается прозаик Анатолий Ким (р. 15 июня 1939 года)
** — Николай Макарович Олейников не погиб в лагере, а был расстрелян 24 ноября 1937 г. в Ленинграде.

Часть 2.

Кафе «Намёки»

Untitled-4

Игорь Сорокин: Какой у нас план? Сначала поесть – потом поговорить? Или начнём…

Женщина: Мне кажется, сразу…

Игорь Сорокин: Сразу, да?

Женщина: А то нам потом как врубят!..

Женщина: Вдруг кто-то придёт сейчас?

Женщина: А потом, можно же остановить…

Игорь Сорокин: Ну, да. Тогда всё. Включаем – и… Там много недосказанного?

Сергей Филиппов: Это… Это, всё-таки, крохи, как это, такие… Помните, какая болезнь, когда зелёнкой мажут, вот…

Женщины: Ветрянка.

Сергей Филиппов: Вот. Ветрянка. Это как ветрянка, да.

Женщина: Женщины знают, да. Стопроцентно!

Игорь Сорокин: А, вот… Я про рост. Метр девяносто пять – это…

Сергей Филиппов: …метр девяносто пять.

Игорь Сорокин: Это правда, да?

Сергей Филиппов: Да, абсолютная правда.

Игорь Сорокин: Я, вот, ну, как бы знаю, что он высокий был. А что метр девяносто пять – это же…

Сергей Филиппов: Но он не казался таким, вот, как бы…  стропилой… или, как там, — стоеросовый, или как-то ещё. Ну… Ну, действительно, как это… как я его вспоминаю – гармоничный, да вот. Стать – не стать, но он гармонично развитый такой.

Игорь Сорокин: А вот, вы сказали, что он на родину, да. Всё правильно… То есть, он родился, там, на Кольском полуострове, вроде как, даже говорил, что «Скользкий», да? Со… Со «Скользкого»… «Я со Скользкого».  Да, Скользкий полуостров. А корни-то у него волжские. Он об этом когда-нибудь вспоминал?

Сергей Филиппов: Да нет, наверное. Я боюсь, Игорь, мы практически, каких-то, вот, опять… я люблю это слово… «предметных» вещей, фактологических, ну, почти как-то и нет.

Игорь Сорокин: Мне просто интересно. Для меня было неожиданностью выяснить, что, оказывается, родители у него в 20-е годы зафрахтовались… В общем, поехали… Или в 30-е даже уже… Поехали на Кольский полуостров как раз, вот, с Волги, из-под Сызрани. И становятся понятными какие-то его вот эти мощные вещи, потому что у него с одной стороны были какие-то, в общем, бурлаки. Вот. С другой стороны батюшки, там. То есть вот с… скрестились такие…

Сергей Филиппов: Ну, я не этимолог. И… в смысле, не этот… Не этнограф, да. В том смысле, что, не знаю, я с этой стороны на него никогда не смотрел. И ещё раз… Это для меня-то был какой-то… Даже я не назову это «источник», понимаете? Я не использовал его. Я, вот, просто жил рядом и, вот, как-то вдыхал, вникал, вбирал… И Бог его знает… Не знаю. Это, я думаю, это лучше обратиться к каким-то там биографическим вещам и оттуда всё это такое вытаскивать. Вот. Я могу только, вот, вспоминать что-то о том, какой он был.

Игорь Сорокин: Да. Тогда я не буду сбивать своими вопросами.

Сергей Филиппов: Да. Но я вот так вот подглядел… Я ещё не сказал вам по поводу того, что он ко всему прочему был и достаточным знатоком и человеком, понимающим музыку. Классическую музыку, я имею в виду. И это было гораздо реже, чем чтение какой-то там поэзии-литературы, чего-то такого. Но время от времени он мне подсовывал разные вещи. Вот, я помню три эпизода, связанные с музыкой. Первый эпизод, когда… Ну, там, где-то курьёзный, где-то какие-то… Один… Я не в хронологии, а так, как в память приходит. Курьёзный, когда… Я не помню. То ли он… Нет. Он, наверное, не попросил. Он как-то упомянул или, так, вскользь где-то обронил, что «вот  фортепьянный концерт Чайковского», вроде как, у него нет. И я побежал искать! И, туда-сюда… Нашёл я фортепьянный концерт Чайковского и такой счастливый и довольный приношу ему, дарю. Значит, говорю: «Вот, я тебе нашёл… фортепьянный»…

Женщина: Первый?

Сергей Филиппов: Ну, конечно – па-па-па-па-па! Вот. Но, оказывается, маленькая неточность вкралась. Он имел в виду не Петра Ильича Чайковского, а Бориса Чайковского. И, кстати, этого композитора он очень чтил.

Женщина: Современный.

Сергей Филиппов: Он современный. Он, по-моему, двадцать пятого года рождения, но сейчас уже, естественно, почивший. И его этот фортепьянный концерт… Я потом нашёл его.

Игорь Сорокин: А он был записан, да?

Сергей Филиппов: Да, да, да, да, да.

Игорь Сорокин: То есть как… вот… на пластинке?

Сергей Филиппов: А он издавался где-то, ну… и… Ну, это надо послушать. Надо послушать, чтобы понять, чего ему хотелось. И сюда же ложится его попытка найти… Найти и приобрести Карла Орфа «Кармина Бурана». И когда слушаешь её первую вещь и вот этот концерт Чайковского и… А потом его любимый Шостакович. И ещё один любимый товарищ… товарищ Сибелиус. И, вот, скажем, Карл Орф, Сибелиус… Ещё… Да, Сибелиус — это…  Ну, Сибелиус – понятно. Может быть, это какие-то, там, уже корни родные: Финляндия, Карелия… Всё это близко, всё это… Да, это, вот, его такие пристрастия, а… Ну, это, вот, курьёз с этим Борисом Чайковским.

А, кстати, дядька очень интересный, действительно, композитор. Он, правда, конечно, тех времён. Вот, люди, жившие с той болью в этой советской среде, которую не выплеснешь. И это такая экспрессия. И у Шостаковича та же самая вот такая боль, крик постоянный. Я не знаю…

Женщина: А уж у Орфа-то…

Сергей Филиппов: Орф – это да… А у Орфа это, я бы сказал, квинтэссенция такая всего. Ну, особенно эта его первая… Первая песня из этой…

Женщина: «Колесо Фортуны».

Сергей Филиппов: Да, «Колесо»… «Колесо Фортуны»? Да, «Колесо Фортуны». Вот. А… Или, например… Как-то я прихожу. Он мне: «А иди-ка… А вот, иди-ка сюда! А вот послушай что. Любишь-поди?» У него такие  время от времени появляются какие-нибудь… ну, присказки, что ли… я не знаю. Ну, какие-то любимые словечки. И вот он… У него такое… У него длиннющие пальцы были. Ну, он сам длинный, и очень, такие, элегантные… аристократические руки. И вот он: «Хочешь-поди портвейна, индюшкин кот?!»

Игорь Сорокин: Что, что, что?

Сергей Филиппов: Индюшкин кот!

Игорь Сорокин: Не, а хочешь?

Сергей Филиппов: Портвейна, там.

Игорь Сорокин: Хочешь -поди…

Сергей Филиппов: Ну, он там: «Хочешь-поди портвейна, индюшкин кот?»

Игорь Сорокин: … и пальцем?..

Сергей Филиппов: …и так, это… Ну, он не дотрагивался, обычно, вот, там, водил… и вот это его «индюшкин кот»…

Игорь Сорокин: …ковырял пальцем как бы…

Сергей Филиппов: Палец так… Вот. И, значит, и… «Любишь-поди Шнитке, индюшкин кот?» — говорит он мне. И достаёт Шнитке. Слушаем мы минуты две. А это из каких-то, знаете, вот… Я не знаю даже, какого…

Женщины: Скрипучий?

Сергей Филиппов: Скрипучий ладно. Это… Это одно из таких произведений, когда… ну, люди через форму пытаются передать какое-то содержание, которого особо и нет. И это… Я не помню, что это  было за произведение, но там примерно так: «Тудум. Тудум. Тудум. Па-па-па-па-пам». Вот с такими паузами… Он – мне: «Правда, хорош Шнитке? Особенно в паузах!» [Смеются] Ну, вот, у него иногда такие бывали приговоры. Но, в общем, да, он особо никогда с людьми не… Или, как сказать? «С авторитетным человеком»  не считался. Уж что есть – то и выскажет. Вот. Поэтому… Ну, Шнитке большой композитор, но какие-то заскоки, наверное, у всех время от времени, там, происходили и происходят. Вот. Так что с музыкой, да, у него тоже была вполне такая, как сказать, — «подкованность»… Я не знаю, учился ли он где-то музыке, вообще-то… Вообще где-нибудь.

Игорь Сорокин: Да вряд ли…

Сергей Филиппов: У них было пианино в доме. Не знаю, чьё. А вряд ли его. Скорее всего это Галинино было. Но я его не помню за пианино. На пианино обычно, да, играла и пела Любчикова. Если я правильно сейчас вспоминаю все эти… по-моему, жена Вади Тихонова. У неё был очень хорошо поставленный голос. Думаю, она где-то профессионально училась вокалу. И вот она, там, себе подыгрывала и пела …очень громко.   Ну, и неплохо… так… Ну, всегда как-то… ну, я не знаю, как у кого, а, вот, у меня есть такая добрая зависть к людям, которые умеют делать что-то профессионально. Ну, так… в совершенстве. Вот. Это вот… А ещё что я хотел сказать или что-то про него упомянуть – не помню. Может быть…

Женщина: Вот, в каком-то интервью у него, там, спросили… Вот уже внешне прочла… Может быть это,  он просто принципиально не сказал. «Каких вы считаете из современных поэтов хорошими?» И он сказал, что, типа, «Обэриутов я считаю… После обэриутов не о ком говорить». Он действительно так считал или он просто?..

Сергей Филиппов: Нет. Нет. Обэриуты, наверное, это просто такая, ну… квинтэссенция или что…  Ну, как-то, вот, сосредоточение. А, в принципе, он умудрялся найти что-то интересное и… У него не было, наверное, любимых поэтов-писателей. У него были конкретные вещи, которые ему нравились. И у него, кстати, один из проектов… тоже, не знаю, получил он какое-то там воплощение или хоть какие-то следы от него остались или нет… Он составлял антологию русской поэзии. Я не знаю, как это… есть специальный термин или нету …по дням, по календарным дням… по дням годА… года. И у него такой, вот… Он доставал какую-нибудь… Бог его знает… абсолютно мне неведомого поэта, зачитывал стихотворение… Ну, и так на меня смотрел: «Ну что?  Как ты считаешь, подходит это на 24-е марта?» [Смеются]. Я так на него поднимал глаза. Он: «Или на 7-е апреля?»

Игорь Сорокин: Он хотел календарь поэтический создать такой?

Сергей Филиппов: Ну, я… Это не календарь, это антология именно. Просто, на каждый день года своё стихотворение.

Игорь Сорокин: То есть, должно быть 365 стихотворений?

Сергей Филиппов: Да, 365 стихотворений. Вот такую антологию. Из антологии он очень… с большим уважением относился к… Была такая антология… Она, по-моему, где-то в сороковых годах выходила. Я точно её названия не помню. Она не просто «Антология русской поэзии», а чего-то там с веками… Что-то в названии… Это Ершов и…

О! Спасибо большое!

Составители Ершов и… вторая фамилия… не помню. Она очень известная антология. Вот её он считал одной из лучших антологий, существовавших на то время. Я не знаю, что бы он сейчас сказал  про антологию Евтушенко. А да. Он был… многотомным… Как-то он её назвал… чего-то… что-то там со словом «век».

Игорь Сорокин: «Поэзия двадцатого века»?

Женщина: «Поэзия двадцатого века» – это отдельно…

Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. Как-то «Антология»… Забыл. Что-то… Анонсировалась она как: «В начале было слово»… ну, в общем, ладно. Составляет Евтушенко антологию русской поэзии от X века и до наших дней. Первый том… Первый том вышел. Не знаю, может быть даже что-то дальше вышло – я не очень осведомлён.   Вот. Поэтому нет. Просто, хороших и нравившихся ему вещей больше всего было у обэриутов, конечно. И я не знал этого его высказывания. Это моё такое личное, ну, как бы, наблюдение, вывод, что именно эти ребята более всего ему пришлись по душе. И он обожал всё, что было там вокруг них. Был такой… ну, я знаю его как пародиста. Может быть, он был и… какие-то оригинальные произведения… ну, в смысле…

Женщины: Иванов?

Сергей Филиппов: Нет. Не Иванов. Такой… Раскин Александр… Не помню… Не помню, как его, Игорь. В общем, есть такой дядька…

Игорь Сорокин: Что это такое, интересно?

Сергей Филиппов: А это какая-то хрустящая штучка. А внутри карамель.

Так вот, у этого Раскина есть…

Женщина: Какой-то витьеватый край…

Сергей Филиппов: Да. …много всяких пародий и рассказов-воспоминаний, кстати, об обэриутах. Но точнее, может быть, даже не об обэриутах, а о том периоде, когда они работали у Маршака в этом детском…. Как он назывался…

Игорь Сорокин: «Чиж»?

Женщины: «Чиж»?

Сергей Филиппов: Ну, «Чиж», «Ёж», да, вот эти… вот этот период. Значит, там, Ерофеев совершенно в восторге был. И потом, я понимаю, он взял это просто на вооружение. Это, по-моему, в пародии на Симонова, на «Жди меня». Там эпизод, когда звонок в дверь, хозяин открывает – там стоит почтальон. Или хозяйка? Нет, хозяин – да. И почтальон говорит: «Вам телеграмм. С вас сто пятьдесят грамм!» Тот: «Подождите, какой… почему «телеграмм»? Телеграмма!» «Вам же хуже! Вам – телеграмма, с вас – сто пятьдесят два грамма!» [Смеются]. И вот эти граммы… И потом Ерофеев всё на них переводил, и он, там, мог считать и наливать. Вот: «Сколько ты мне строк, там, почитаешь из такого-то поэта, столько грамм я тебе налью». И, вот, всякие такие измерения граммами – это было его любимое занятие. А у Раскина такой эпизодик рассказывался, когда  эти ребята – ну, там, Олейников и прочие – затащили к себе Ираклия Андронникова и сказали: «Вот мы тебя сейчас запрём в комнате, пока не напишешь рассказ свой – а он уже был известен как рассказчик – то мы тебя не выпустим.

Женщина: А писать он не умел вообще. Только говорить умел.

Сергей Филиппов: Так вот… Едва ли не под  утро отперли, значит, эту дверь, вышел Андронников и сказал: «Я ничего не  написал. Не смог». И тут же появилась – ну, это, видимо, Олейников сказал… и тут же появилось четверостишье: «На вопрос удивлённый Ираклия: «Ну скажите, друзья, не дурак ли я?»  Отвечали хором друзья: «Этот факт отрицать нельзя!» [Смеются]. И это, вот, атмосфера, в которой они жили. И конечно это, вот, то, чем с удовольствием жил бы Ерофеев. Но вокруг была другая атмосфера, к сожалению. И вот варился парень в себе.

Игорь Сорокин: Мне кажется, они Андронникову специально сначала сочинили рифму «Ираклия – дурак ли я», а потом специально его заперли.

Женщина: Он известен был тем, что он не мог остановиться, когда он говорил. Вот его даже эти… Выступления, вот… Его монологи по телевизору всегда записывались «под это дело», потому что он говорил без, так сказать, подготовки, без черновиков, но он не мог ничего записать за собой.

Сергей Филиппов: Записать не мог, да?

Женщина: Угу. Не в состоянии…

Сергей Филиппов: Но, оказывается, письменная речь и вот такая устная речь – это совершенно разные вещи.

Женщина: Совершенно разные вещи – абсолютно!

Сергей Филиппов: И если взять и записать дословно рассказ какого-то человека, от которого ты сидел и, разинув рот, не мог оторваться, а, прочитав на бумаге, можешь быть сильно  удивлён.

Женщина: И… И наоборот бывает. Когда трудно с… Трудно…

Сергей Филиппов: Это да, совершенно разное восприятие. Это я в своё время был поражён, когда прочитал текст Высоцкого и увидел, что это серьёзная поэзия. Не просто вот эти песенки, которые мы, там, воспринимаем, а это, такая, вполне себе интересная, серьёзная поэзия.

Игорь Сорокин: А, вот, сам он, Ерофеев, стихов не писал?

Сергей Филиппов: Писал. У него даже… нет, но…

Игорь Сорокин: Просто, как бы, об этом никто особо не говорит.

Сергей Филиппов: Я думаю, что он в детстве, естественно, баловался много. И даже в его этом… «Записки психопата» есть какие-то кусочки… его стихов. Но знаете, в этом отношении, мне кажется, они… Опять я, вот… про Набокова. Они очень близки – Набоков и Ерофеев. Владеть языком, владеть словом до такого… Или как чувствовать это, как до какого-то анатомического уровня, и при этом не писать интересных стихов. Ну, или каких-то… Они очень… Очень, не то что механические, а видно, что это сделанное что-то. Вот, не выплеснутая какая-то эмоция, которая была записана подвернувшимися словами, а это продуманное нечто. Вот что-то мне кажется и… у них было близкое и общее в этом смысле. А потом… Да. Как он любил выражаться, вот… и по поводу этих обэриутов… А я такую же оценку слышал, когда он говорил: «После Шаляпина помалкивали бы в тряпочку лучше!» Я вполне предполагаю, что он просто не считал возможным…

Женщина: Зачитывать свои стихи.

Сергей Филиппов: Ну… Браться за то, что будет явно хуже, чем уже созданное.

Женщина: А вот ты про Галину лучше… про Галину: «И она шла, вот эта девка»…

Сергей Филиппов: Да, Галину он называл «девкой».

Женщина: А вообще Галина была ему всё-таки соратницей? Она понимала его как-то?

Сергей Филиппов: Знаете, Галина – это была его, как бы, это… ангел хранитель…

Женщина: Служила… Служила ему.

Сергей Филиппов: Это вот, да… Это декабристка или как там её назвать? Это человек, который посвятил всю свою жизнь этому человеку, который понимал, что она делает. При этом она была успешной учёной. Она была кандидат наук. Мы с ней даже в одном институте, оказывается, вместе… когда-то МЭСИ Экономико-статистический институт… И кончали вместе. И она потом там потом даже… То есть, я не кончал. Я не закончил, я там только учился. И она потом там работала, да.

Женщина: Но она, так, по… Я читала в этой книжке её воспоминания, да? Она как-то эти воспоминания… такой какой-то… простая женщина, так… Стилистика такая воспоминаний. Но она такой, как бы, не была, да? Вот она была достаточно сложный человек. Она очень просто написала воспоминания. Как бы, вот… Ну, чё там… «У всех, типа, в России мужья пили, ну и у меня мужик, там, выпивал, да? Ну, не каждый же день!» Но, то есть… Я не в смысле того, что это грубо, но это, вот как-то, как это вырисовывается… Вот, простая женщина. «Вот вошла… А когда Ерофеев вошёл в квартиру, я на него посмотрела – и поняла: ну всё! Это мой муж на ближайшие пять лет». Ну, то есть, вот, так вот. Она вообще, как бы, так вот…

Игорь Сорокин: А может быть, она их не писала, а кто-то записал?

Сергей Филиппов: Она не была утончённой натурой. Она ведь, вы же знаете, что она покончила жизнь самоубийством?

Женщина: Нет. Я не знала.

Игорь Сорокин: Да, она выбросилась из окна.

Сергей Филиппов: Она выбросилась из окна…

Женщина: А через много лет после его смерти?  Потому…

Сергей Филиппов: Нет. Не много…

Женщина: …что уже миссия выполнена, очевидно, была.

Сергей Филиппов: Да, в общем… Думаю, что да. Она просто без него уже не могла. А вот так чисто внешне и поведенчески…

Женщина: Ну вроде дети были, да, у них?

Сергей Филиппов: Нет, у них детей не было.

Женщина: Не было?..

Сергей Филиппов: Но она такую, да… ну… Может быть, это немножко грубовато, но такого, ну, не мужланского, а куда-то, вот, немножко…

Женщина: Брутального…

Сергей Филиппов: Да, такого…

Женщина: То есть, не «прекрасная незнакомка»?

Сергей Филиппов: Нет, нет. Она и не прекрасная незнакомка…

Женщина:: Но внешне красивая?

Сергей Филиппов: Нет, у неё такое довольно простое… укрупнённые такие черты лица, сама она, такая, по-моему, полноватенькая  была вполне. Вот. И…

Игорь Сорокин: В общем, основательный ангел-хранитель.

Сергей Филиппов: Ну, в общем, да. Да…

Женщина: Надежная.

Игорь Сорокин: Надёжная.

Женщина: Скажи, как он её называл.

Сергей Филиппов: А как он её называл?

Женщина: Ну, как ты говоришь: «Девка, поди-ка сюда!» Что-то такое… Как ты рассказывал…

Сергей Филиппов: Ну это…

Женщина: Рисовка такая, да? Игра такая…

Женщина: Ну, она, на сколько я знаю, была постоянная игра. Перманентная, да?

Сергей Филиппов: Ну, я не знаю. Почему-то он звал её «Девка». Но это не такое: «Эй, девка, поди сюда!» Это примерно такое, там: «Эээ, девка! Поди-ка, подика-сюда» — вот так вот… и что-нибудь ей показывает. И, там, «Девка, поди-ка, поди-ка»… Она там долго-долго идёт, он уже забыл, о чём… зачем её, там, звал, а она по…

И она, наконец, подходит откуда-то там и издалека, с кухни… Но это не очень-то так… цензурно…

Игорь Сорокин: Ну, ничего страшного.

Женщина: Да, мы не…

Сергей Филиппов: «Девка. Поди-ка сюда, поди-ка сюда!» Она, наконец, подходит, а он уже забыл, о чём… и… «Эээммм… Поди-ка, поди-ка…» Ну я ему подсказываю: «Поди-ка, вот, поди-ка куда-нибудь!» Он: «А, да! Поди-ка вот туда-то!» [Смеются]. Просто такая игра слов: «Пойди-ка, пойди-ка… А пойди-ка»…

Женщина: Вот какая-то последняя любовь, там… Наталья какая-то… Она так себя, во всяком случае, позиционировала. Последняя любовь Ерофеева.

Сергей Филиппов: Это Шмелькова, по-моему, такая…

Женщина: Да, да, да. У неё как раз воспоминания конкретней. А у Галины они такие вот… Они мне, кстати, очень нравятся. Они как-то, вот, совершенно без рисовки. Какие-то воспоминания такие…

Официантка: Ваше горячее блюдо будет готово в течение семи минут.

Сергей Филиппов: Спасибо большое! Я её видел один раз где-то в этом, как его… в Абрамцево мельком. Я только помню, что это всегда была такая напряженная тема. Галина очень переживала на эту тему. Она очень ревновала Ерофеева. И не только к ней. Там, видно, это был не единственный эпизод в их жизни. Но не обсуждавшийся публично.

Женщина: Ясно. А вот последний день рождения… вот, как… Вы когда пришли, он… Вот как у вас было ощущение, вот? Или это такой, может  быть, неправильный вопрос? Как он принимал… изменившуюся ситуацию, вот… там, болезнь и так далее?

Сергей Филиппов: Ну, с точки… Или как сказать…Да как будто ничего и не изменилось.

Женщина: Он вёл себя, как бы, естественно?

Сергей Филиппов: Да. Неудобно говорить, неудобно выпивать… Вот этот аппарат, который, там, трубка какая-то… Стояла…

Женщина:  Трахеастомы…

Сергей Филиппов: Да.

Игорь Сорокин: Как?

Женщина: Трахеастомы.

Игорь Сорокин: Трахеастомы, да?

Сергей Филиппов: Вот… Но при этом это всё тот же юмор…

Женщина: Доброжелательность такая.

Сергей Филиппов: Да.

Женщина: Достаточной свободы, как бы. Никакого напряжения внутреннего…

Сергей Филиппов: Нет, нет. Это не было какой-то вот… мрачные тучи…

Женщина: Это ещё было, что… как-то Галина отреагировала, когда ты пришёл, что «Вот я же сказала, он не мог не придти!» — что-то такое. Нет? Ну, ну… ты…

Сергей Филиппов: Ну, она там… Да нет… ну, там все эти встречи… Ну, не все, конечно… А та встреча – это… Ну, она да… я… Галина открыла, я пришёл, и Галина кричит там через две се…: «Ерофеев! Ерофеев! Смотри, кто пришёл! Я же говорила!..» — и там что-то такое: то ли «он придёт», то ли, там: «Не мог он не придти!» Ерофеев поднимает глаза, увидел меня и сказал: «У, ёб-твою-мать!» А у него всё время… Это… Знаете, у него был какой-то такой удивительный вот этот мат… Я бы сказал, какой-то интеллигентный очень. Он какой-то очень мягкий и… ну, как естественные слова. Абсолютно не… Это, вот, совершенно по-другому звучит в других устах. И даже знаете, я заметил, вот когда он просто общался и употреблял эту лексику… это слушается просто, вот, гладко и ровно, как обычная речь человека. А вот когда я натыкался у него на эти вставки, которые он брал откуда-нибудь из люмпенских, там, сред… Ну, например, по-моему, даже в «Петушках» у него есть что-то: «Пишет, как Лёва, а Лёва пишет, там очень плохо»… Помните такие поговорки?

Женщина: Угу…

Сергей Филиппов: Вот они режут слух. Это не его. А когда он пишет… ну, как бы, в своей естественной речи, это совершенно как-то гладко и… и даже благозвучно… да.

Женщина: И что он сказал?

Сергей Филиппов: Ну, вот он так и сказал: «Трам-тарарам»… Ну, там что-то выпили.

Женщина: И куча народа опять была, как всегда?

Сергей Филиппов: Да. И потом там пробиться к нему было невозможно. Он где-то там как обычно на диване, а вокруг, там, и на диване, и за диваном… Ну, я тоже, этот, вот, первый… Последний день рождения примерно как первый в том смысле, что долго я там не пребывал. Это… Просто… Ну с… Другие люди, там… Много шума… то да сё… Это… Ну это… как бы сказать-то… не мой Ерофеев. Вот в таких обстановках, когда кто-то что-то… ну, когда много вокруг, да…

Игорь Сорокин: Ну, то есть, это как бы индивидуальное такое… Ерофеев индивидуального разлива. Да? «Один на один» возможно только общение.

Сергей Филиппов: Ну да. Индивидуального пользования или как там, да… Ну, потому что не столько интересны те, кто вокруг, а там без сомнения было много интересных людей. И если б задаваться, ну, там, взять одну Ольгу Седакову… Ну, она, кстати, тоже так довольно часто у него бывала. Ну, я тогда как-то, вот, был на нём сосредоточен.

Игорь Сорокин: А как вообще происходил вот это вот… Ну, вот… ваш этот приход? Вы говорите, что четыре… Три-четыре года… Вы чуть ли не каждый день… Вы что, жили неподалёку или, наоборот?..

Сергей Филиппов: Я, во-первых, да, не очень далеко жил. Я… Я жил на Войковской, а это он на Речном вокзале. Это, там, одна остановка что ли на метро?

Игорь Сорокин: Ну, через одну, да.

Сергей Филиппов: Ну да, через одну. Вот. Это во-первых. А во-вторых, ну… Как там говорят в народе: «Для бешеной собаки пятьсот километров – не крюк», и когда чем-то…

Игорь Сорокин: Семь вёрст…

Сергей Филиппов: Семь вёрст – не крюк… там не важно… И когда ты чем-то увлечён, то как-то, вот, эти вещи, они особо и не замечаются. А я, конечно, был влюблён в этого человека просто. Но когда что-то интересное, тут уж…

Игорь Сорокин: Ну так вы заходили к нему как, в общем, запросто каждый день… Как это всё там… не знаю. Раньше не было же этого… домофонов. Не звонили вы ему по телефону: можно ли прийти? То есть, как вот это всё?..

Сергей Филиппов: Когда звонил, когда не звонил. Ну, во-первых, там, звонить не обязательно было, потому что почти наверняка он будет дома. Я помню, там, буквально какие-то три-четыре выхода его куда-то. Один раз мы вместе с ним – я его ездил провожать на какое-то сборище с участием Сахарова, где-то это в районе Динамо. Мы долго ходили по инструкции, там, кругами, замётывали следы. То есть, это всё отслеживали… Ну… что вы!..

Игорь Сорокин: А, то есть, это прямо…

Сергей Филиппов: И потом, его же тоже…

Игорь Сорокин: А Сахаров был в это время в каком статусе? Ну, то есть, он опальный… опальный…

Сергей Филиппов: Ну, он всегда был правозащитником, нет… Это он ещё до…

Женщины: Нет. Не всегда он… Он… После того, как… После водородной бомбы он только, так сказать, переменил свою… да он стал правозащитник…

Сергей Филиппов: Но для меня всегда это… На моей памяти…

Игорь Сорокин: Нет, после уже Нижнего Новгорода?

Женщина: До, до…

Игорь Сорокин: До?

Женщина: До, конечно.

Игорь Сорокин: И он жил где-то в районе Динамо или вы к нему домой ходили?

Сергей Филиппов: А я не понял, нет. Это скорее всего какая-нибудь там явка. Явочная квартира была. Какое-то полутайное такое. Ну понятно – те люди собирались тогда не… не… не это… не в Кремлёвском дворце.

Женщина: Он никогда не с… насколько я знаю… там это не на его квартире происходило… Вот, у меня отец был в… некоторое время в его окружении до его отъезда. В частности, у Лившица в  Столешниковом переулке, там, эта квартира близких, в то время близких Сахарову людей. Причём близких, спонтанно что ли близких… не… не близких друзей, а тех, кто вот в это время оказался рядом. Вот, использовалась эта квартира для каких-то таких вот сходок. Ну, наверное, и на Динамо тоже такая же была.

Сергей Филиппов: Ну да. Скорее всего, это просто то, что называется «оказия» — вот.

Игорь Сорокин: Так вы попали туда?

Сергей Филиппов: Нет. Я потом не… Я не пошёл. Значит, мы долго с ним решали: идти мне с ним или не идти. Но он поступил, как, этот, Рыков. Он сказал: «Знаешь что, тебе ходить туда не надо! Потому что…»

Игорь Сорокин: «…мне всё равно уже». Да? [Смеётся].

Сергей Филиппов: Да. Ну он был давным-давно на примете. И, как мне рассказывал… Я говорю: «А как ты там, чего, боишься – не боишься? Там, эти топтуны, которые ходят вокруг?»  То да сё… Он говорит: «Нет!» Там, а мне кто-то из его знакомых…

Официантка: Солянка, пожалуйста!

Сергей Филиппов: Спасибо!.. Я уж не знаю, каким образом, но там, в общем, разговор примерно следующий, что люди от этого КГБ спрашивают: «А что там Ерофеев?» «Ну что Ерофеев? Пьёт Ерофеев». «А. Ну пусть пьёт». То есть, им было тихо и спокойно, когда он себе пил и где-то  лежал, там, на диванчике и что-нибудь с дивана вещал, а не занимался какой-то это… А он-то вообще никогда к этому особо, по-моему, склонен-то и не был.

Женщина: Я даже где-то в воспоминаниях, вот, в этой книжке свежей «…Президент». Я её недавно же просматривала. Там как раз кто-то и пишет, что он не был никогда особенно диссидентом. Он как бы не… Этому жизнь не посвящал.

Сергей Филиппов: Так нет, я именно это и сказал, что он не был антисоветчиком, вот, как большинство диссидентов…

Женщина: Ну всё-таки ходил, вот, на эти квартиры-то. Всё же, мог бы не ходить.

Сергей Филиппов: Это его звали. Его звали, но он как-то там не задерживался особо, потому что он с диссидентами был тоже диссидентом. Он и с ними думал по-другому.

Женщина: Инакомыслящий.

Сергей Филиппов: Да. Я в этом смысле – именно инакомыслящий.

Игорь Сорокин: А чья это шутка про мыслителя? Его собственная или кто-то…

Сергей Филиппов: Не знаю. Я от него услышал… А..  Нет. Скорее всего где-нибудь подцепил, кто-нибудь ему рассказал.

Женщина: А может и сам…

Игорь Сорокин: Ну, это такое… ну, как бы, расх… Анекдот, да? То есть, он где-то роденовский «Мыслитель», который сидит, вот, а инакомыслящий – тот, у которого кулак под…

Сергей Филиппов: Загадка: вот, кто это? И все догадываются:

Игорь Сорокин: Мыслитель.

Сергей Филиппов: Мыслитель. А это? А, вот, диссидент.

Женщина: Инакомыслящий.

Сергей Филиппов: Инакомыслящий, да, обычно говорим. Нет, это очень, да, такая удачная была шутка тех времён. Ну, ещё раз… Вот это его мало интересовало. А было просто такое общее, глобальное инакомыслие по сравнению с обычными людьми.

Женщина: По отношению, вот…

Сергей Филиппов: По отношению… Я, наверное, всё, что знал – всё рассказал. А…

Игорь Сорокин: Можно, я под горячее тогда выпью?

Женщина: Да.

Сергей Филиппов: Это очень…

Игорь Сорокин: Спасибо!

Сергей Филиппов: Очень-очень… Да…

Женщина: И вам спасибо!

Официантка: Пожалуйста, горячее блюдо! «Вильям Баренц», «Пастель»…

Игорь Сорокин: Вильям Баренц – это тот, который первооткрыватель, да?

Официантка: Ооо…

Игорь Сорокин: Баренцев пролив, Баренцево море?

Официантка: Да…

Игорь Сорокин: Он Вильям был?

Женщина: По-моему, он был не Вильям…

Игорь Сорокин: Мне тоже кажется… Баренц…

Женщина: Баренц был какой-то другой…

Женщина: Значит, это какой-то революционер. У них же, по-моему, всё какое-то такое…

Женщина: Нет, ну вот «Пастель» совсем прям со… Кстати, очень симпатично выглядит.

Женщина: Нет. Ну, и действительно.

Женщины: Да, да…

Женщина: Ты ещё что-то хотел?

Сергей Филиппов: Какие-то я вот тут вспомнил… Однажды вышел его польский перевод «Москвы-Петушков», и он, значит, одно… Одна из забав его… ну, не забав, а таких, вот… Он всегда смотрел, если не знал язык, то спрашивал у тех, кто знает язык или же, там, сам лез и пытался разобраться, как… кто как переводит, вот эту всю лексику нецензурную.  И… да, с этим польским переводом, я помню, пришёл, а он – мне: «Иди сюда! Иди сюда! Вот смотри, какой…» — как-то он назвал: «ущербный народ» или «убогий народ»? Вот… Или «язык»? «…они даже не смогли перевести слово «мудак»! Вот смотри – написали «Моудак». Ну, в английской транскрипции. А, вот, англичане, говорит, переводили хорошо. Кто-то ему там, значит, рассказал, что там достойный был перевод.

Игорь Сорокин: Хотя, ну, мат практически не… не переводим.

Сергей Филиппов: У англичан, говорят, вот эти докеры, там что-то…

Игорь Сорокин: Довольно… да? Как?

Женщины: Изобретательны?

Сергей Филиппов: Да.  Где-то можно практически найти аналоги.

Женщина: Ну, вообще, конечно, вот эта, фактически, сакральная лексика, да? …приближенная к архетипам… она… она не должна быть транслируема никак, по идее, потому что это глубинное ощущение некоего… нации, социума, который, вот, здесь…

Сергей Филиппов: Ну, на этом каждый своя, но какие-то там аналогии-не аналогии или как там с… не синонимы… Аналоги, да. Что-то где-то какую-то близость найти можно. Вот. Хотя очень забавно мне доводилось. Но это, правда, не совсем иностранные языки… Я имею в виду какие-нибудь казахи, там, узбеки – и прочие.

Женщина: Ну как «не совсем»? Это иностранные языки.

Сергей Филиппов: Ну, всё-таки, знаешь, когда в одной стране живут, то там не очень и… И вот идёт речь, и среди неё такие вставки совершенно по-русски, вот, матерные…

Женщина: Да они и сейчас так разговаривают.

Сергей Филиппов: Они и сейчас, вон, так же разговаривают, да.

Женщина: Это если нужна экспрессия повышенная, то это будет по-русски. И тогда ты понимаешь, что это экспрессия.

Сергей Филиппов: Нет, тогда ты понимаешь, что велик и могуч русский язык.

Кстати, вспомнился анекдот, который очень Ерофееву нравился. От него же я его и услышал. По поводу… Значит… Ночной Петербург… Ну, это ещё какие-то, там, года. Мчится всадник по ночному Петербургу. Галопом. Там, через весь Петербург.  Влетает на крыльцо какого-то, там, дома. Всадник соскакивает, начинает стучать, там, громыхать в дверь. Ему открывают, в общем, там, пожар-не пожар. Он взбегает, ну, куда-то, там, на какой-то этаж. Это какой-то, оказывается, отель. Ну, или как тогда это называлось? Он взбегает на какой-то этаж, ломится, там, в какую-то дверь, ему открывает, этот, постоялец. Он падает на колени и начинает перед ним извиняться, что он не знает английского языка и не может быть его гидом по Петербургу. А оказывается, значит, постоялец просто дал объявление в газете, что ищет гида со знанием английского языка, который ему расскажет и покажет Петербург, а вот этот всадник – это Алексей Константинович Толстой. Вот, это в духе этих обэриутов. Это вообще дух этого Ерофеева. Вот, вот такие выходки – это его.  Выходки или как уж их назвать? Да. Или его очень умиляло, как эти же ребята кому-то, по-моему, кому-то наступили на ногу, а потом ходили и извинялись перед этим человеком, приносили ему свои извинения. Через каждые пять минут проходя, значит, что, вот: «Извините! Наступили вам!» — чем довели его вообще до белого каления! Да, это всё были…

Игорь Сорокин: А, вот, вы ещё с экспедиции разобрались: «ты»? «Вы»? Разница в возрасте всё-таки была довольно, ну, такая, внушительная.

Сергей Филиппов: Разница в возрасте, да, у нас пятнадцать лет… Я, честно говоря, не помню, Игорь, когда это произошло…

Игорь Сорокин: Ну, то есть, наверное, в этот самый, как он называется? Первый…

Сергей Филиппов: Ну, наверное. Ну то, что он ко мне сразу был на «ты» — это однозначно. А я думаю, что, наверное, как-то экспедиционная обстановка, она вот такая, там… по-простому всё. Скорее всего там же когда-то это всё и произошло. Хотя, не исключаю, что… что не сразу я преодолел этот барьер.

Игорь Сорокин: Вот про карты. Вы нам сказали, что он везде перерисовывал топографические карты, да?

Женщина: В экспедиции, наверное…

Сергей Филиппов: Мне тоже так кажется: не везде, а именно в экспедиции, да.

Игорь Сорокин: То есть у него был такой… не знаю… интерес к этому ко всему? Талант художника? Зачем он это всё делал? Это же… Он это делал не из профессиональных… то есть, это не его задание было? Он просто для себя это делал, да?

Сергей Филиппов: Ну это для себя, да. Я не знаю, может быть, это как-то перекликается с его привычкой, там, записывать – выписывать. У него же эти, блокноты его или записные книжки… это же, наверное, на три четверти цитаты. Он постоянно выписывал какой-то материал, который потом, там, использовал или предполагал использовать. Кстати говоря, они очень любопытны у него, эти записки. Если посмотреть на них… ну, или не посмотреть повнимательней… не знаю. По сути дела, каждая запись – это некоторый законченный, такой, микросюжетик. Строго говоря, её можно любую брать – и из неё раскручивать, там, рассказ, эссе – что угодно. Это опять… Вот, я не знаю, почему-то они у меня только сейчас стали перекликаться между собой. Я имею в виду Набокова и Ерофеева. Вот и когда читаешь Набокова, там тоже каждый абзац или даже, фактически, каждая фраза – это такой законченный сюжетик. И… Но который каким-то образом прицеплен ко всему остальному, и ты всё время пытаешься вот эту цепочку, весь этот узел, клубок, там, раскрутить – развязать, вытащить одну ниточку и, как правило, всегда затягиваешь где-то узелок. Ну, то есть… Ну он-то вообще… Ну ладно… Вечная игра кошки… в кошки-мышки, вот, у Набокова с читателем. Он вообще, конечно, это, совершенно издевательский человек.

Женщина: Ну да. Я вот этот холод… Я тоже совершенно, у меня был период, от него балдела. Но вот этот холод такой по отношению к читателю, он… Ну, он отстранённый очень. Мне кажется, Ерофеев менее отстранённый. Какой-то снобизм, такой, набоковский.

Сергей Филиппов: Я… Я бы не сказал, что это холод. Нет, это не холод. Это холод, мне кажется, возникает у нас, у тех, кто не владеет в такой степени материалом, о котором говорят. Ну, я не знаю, как прийти на лекцию или на защиту диссертации к какой-нибудь специально, там, медицинской или физической науки…

Женщина: Ну да  и тоже почувствуешь холод там.

Ты будешь сидеть и, как да… А они-то говорят на своём языке, они друг друга прекрасно понимают. И, вот, то же самое у…

Женщина: Ну может быть.

Сергей Филиппов: Я думаю, скорее так, да. А, просто, «кошки-мышки» у него другое. Он же… У него… Я про Набокова сейчас. Он же шахматист. Вот и его любимое занятие – это вот эти шахматные загадки всякие, вот эти задачки, где надо в два хода, там, поставить мат и при этом – совершенно неочевидным образом. То есть надо сначала сделать совершенно идиотский какой-то ход, из которого потом, там, выстраивается целая комбинация. И вот он вот такими вечными загогулинами… Я когда-то сформулировал для себя… Знаете, Набоков… Чтение Набокова – это как… Это не есть поглощение какого-то блюда, когда тебе надо насытиться, а это такое, как говорил Александр Бенуа: «гутирование», «смакование», когда ты очень такую сложную косточку так вот обгладываешь, языком туда, вот, залезаешь, сюда – и там не столько еды, сколько вкусненькие какие-то штучки, которые, вот, пытаешься выковырять и никак не выковыряешь, а там, оказывается, дальше ещё ход куда-то. Вот он такой. Вот, у него для того, чтобы как-то…

Игорь Сорокин: Ну а… да. Почему-то именно Набоков – Ерофеев… у вас такая…

Женщины: Он сам говорил о Набокове? Любил Набокова?

Игорь Сорокин: Да… Такая связка…

Сергей Филиппов: Да. Он к нему относился с очень большим пиететом, да. Он мне его и дал как такой, вот, буквально, дар.

Женщина: Ну, а там Пастернак, Цветаева, Мандельштам?.. У него были какие-то из этой троицы предпочтения?

Сергей Филиппов: Лен, я, вот, не могу вспомнить, чтобы были обсуждения каких-то персоналий.

Женщина: То есть он просто принимал как подарок, вот, как… что-то от каждого?

Игорь Сорокин: Не, он ну… как бы судьбу не рассматривал. Рассматривал произведения. В чистом виде вынимал?

Женщина: Вот, какой-нибудь Бродский говорит, там, что он считает, что «величайший поэт, там, нашего века – это Цветаева и Заболоцкий». Ну, к примеру… Что, вот, они занимались новой формой. Ну… он как-то не рассматривал вот это поколение, как бы, близких современников: сравнительному какому-то анализу или вообще, там, кого-то выделял для себя?

Сергей Филиппов: Нет, не знаю. Может быть, где-то и выделял. При мне – нет. Я ещё раз… Он, конечно, интересовался персоналиями в том смысле, чем интересует… что если, скажем, кто-то… ну, как, например, этот – Тихон Хренников, который обвинял Шостаковича с его «Девятой симфонией», что это произведение, выражающее сочувствие положению фашизма. Вот буквально обвинял человека за такие вещи. И вот такие факты из биографии он, конечно, себе держал в голове и они являлись для него ну, вот этими, координатами, что ли оценки человека. А ещё раз… Всё-таки, ну, какого поэта ни возьми… или какого, вообще, там, человека, творца ни возьми, у него есть что-то более удачное и что-то менее удачное. И нельзя всё одинаково любить.

Женщина: Ну, то есть он не говорил: «А Хармс…» а этот – говно? Это для него было не характерно… Там, Брюсов, там, говно, к примеру, там….

Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. Отнюдь. Потом… Нет. Брюсова как раз вполне себе он уважал. Брюсов… Бальмонт очень любил… С Бальмонтом меня познакомил, и за что благодарен и признателен ему. Действительно-таки… Но это опять… Это конкретные вещи из конкретных писателей. И вот там он тебе три-четыре стихотворения выделит, их он возьмёт в свою антологию, в эту писать, а остальное…

Женщина: Да, интересна вот эта идея антологии ерофеевской. По его знаниям её посмотреть вот щас вот целиком… Вот как бы он, вот, из русской литературы какие бы вещи выбрал? Это, конечно, интересно… Потому что действительно, там, того же Брюсова, там… я открываю книжку, попадаю на какие-то вещи, которые меня никак не цепляют, и я её закрываю, потому что книжка очень толстая. А вот когда тебе уже что-то дают как подарок – это, конечно, много значит.

Сергей Филиппов: Во всяком случае, я думаю, это гораздо интереснее, чем сто стихотворений  или сто поэтов. Дмитрия, как его?

Женщины: Быкова.

Сергей Филиппов: Быкова, да. Во всяком случае, для меня лично, несомненно, более авторитетен… Хоть Быков и большой… этот… знаток…

Женщина: Любитель русской словесности…

Женщина: А Быков тоже сделал так?

Женщина: Да, у него есть что-то типа своей антологии. И все, кого он приглашает, вот… Заставляет так или иначе участвовать в этой… Обычно он с этим, с Ефремовым.

Женщина: Вот с… Я его ужасно не люблю!

Женщина: Он, кстати, очень хорошо читает. Он очень хорошо читает! Он очень хорошо понимает, что он делает, вот…

Женщина: В смысле – прочитывает?

Женщина: Текст, да. Очень хорошо понимает текст. Но, как бы, Быков, конечно неоднозначен – что тут говорить? Но… Но я не считаю, что он безынтересен. А, вот, Сережа его не очень, Быкова, уважает. Ему не нравится ни его выбор, потому что он же предлагает, когда  хочет читать… Он же предлагает совершенно определённые вещи на свой выбор. Этот называет пять стихотворений. Это, ну также примерно. Но у него свой выбор. Это Серёжу совершенно  не устраивает своим выбором.

Сергей Филиппов: Ну, у меня бы выбор был и то лучше! Но это моё мнение. Как это называется? «Частное мнение» — да.

Женщина: Оценочное суждение.

Женщина: …я не фигурант дела. Чего же меня-то снимать? Я же… Я, на самом деле, не была даже с ним знакома. Я знакома только со своим мужем.

Сергей Филиппов: Ты же мне сняла камень с души тем, что всё-таки заставила меня дойти до него…

Женщина: Ну, это моя… Единственная моя роль, что я буквально заставила тебя…

Женщина: Заслуга Маши вообще…

Женщина: Да.

Женщина: Прийти…

Сергей Филиппов: Ну, знаете, это та заслуга, которая…

Женщина: Дорогого стоит…

Сергей Филиппов: Дорогого стоит.

Женщина: Ну, он не просился никогда. И поэтому я считаю, что я правильно поступила, потому что надо было поставить в этой истории точку обязательно.

Сергей Филиппов: Ну, точку – не точку, а какое-то…

Женщина: Ну, это надо было, да. Надо было отдать дань, вот, не дань, ну, не знаю, как это… Ну, вот это, собственно…

Женщина: Чтобы не осталось знака вопроса, как бы, чтобы всё было понятно.

Женщина: Чтобы не мучится нам всю жизнь.

Сергей Филиппов: Ну, я не знаю. Это, может быть, такое, ну… Такое молчаливое признание в любви и, вот, вся благодарность, которую я, там, в себе не то, что носил, а как-то, вот, она сформировалась. Вот надо было её отдать обязательно. И в этом смысле, конечно, я бы сказал, Маша спасла мне духовную жизнь  или как это назвать…

Женщина: Ну вообще, я сделала для тебя всё.

Сергей Филиппов: Ну, вообще – да. [Смеются].  Если б не… не Маша… как минимум, не сидели бы мы сейчас за этим столом все вместе, что, буквально так и есть.

Игорь Сорокин: Вот, вопрос, опять же, про эту первую экспедицию. Чем там занимался Ерофеев и чем вы? Ну, то есть, вы сказали, что все прилетали в одно место, а потом распределялись по, уже там, отрядам, вот. А функция какая? Что, вот, он копал там, рисовал? Вы что делали?

Сергей Филиппов: Ну, я тогда… Это какой был? Семьдесят шестой?

Игорь Сорокин: Семьдесят шестой.

Сергей Филиппов: Я тогда был студентом первого курса вечернего отделения геолого-разведочного института. То есть, я был техник или коллек… Техник, наверное, да. Техник-геолог. И я… Ну я-то да. Я там довольно быстро начал ходить в самостоятельные маршруты, поэтому все описания, составление карт, как геологических и так далее. Вот. А рабочие, они так и назывались «рабочими». Они выполняли всякую подсобную работу. Там, Слава Богу, копать им ничего толком не приходилось, а вот, таскать рюкзаки, чего-нибудь там, просеивать какие-нибудь пробы… Ну да, в основном рюкзаки таскать: идти за геологом, тащить рюкзак.

Женщина: То, есть им вникать в породы не надо было?

Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. Это вот…

Женщина: Ну, карты перерисовывать, чтоб понять…

Сергей Филиппов: Ну совершенно так… Я бы сказал даже «ишачья работа»: тебя грузят, а ты идёшь сзади – тащишь этот рюкзак. А, вот, он отбирает образцы, там, описывает, заворачивает – и тебе в рюкзак кладёт.

Игорь Сорокин: Ну, при этом всё… Ерофеев с его, такой, страстью классификации… Вот, он, наверное, мог и подсказать что-то? Увидеть закономерность какую-нибудь…

Сергей Филиппов: Нет, Игорь, он, естественно, как любой, там, человек, неравнодушный к жизни, любое, там, занятие или явление, которое проходит мимо него, оно, как-то, так или иначе цепляет. И он, что-нибудь… выучит два-три каких-нибудь слова, даже зарисует… А там же все ходили… «Мигматиты», там, какие-нибудь «очковые», там, «гнейсы кристаллические» или, там, ещё что-нибудь. Или, там, «Балтийский кристаллический щит». Это он обязательно выучит, там, несколько каких-нибудь слов, а потом где-нибудь так их вставит, что… что попадают все.

Женщина: То есть, у него такое чутьё было на слово, на литературу?

Сергей Филиппов: Эээээ… Ну, да…

Женщина: Вкус такой?

Сергей Филиппов: Ну, я говорю, это вот та порода людей, которая… у которых со словом какие-то совершенно определённые… ну, свои отношения, особенные отношения. И он мог просто соединить с лёгкой интонацией два-три слова самых обычных, а ты будешь лежать под столом от смеха. И в этом… И вроде бы нет ничего там, вот… если разобрать, просто положить – это будет хронология Второй мировой войны. А когда он тебе её зачитает, ты будешь лежать от смеха под столом. Причём без всякой клоунады. Да, чутьё слова. Чутьё и… Не чутьё даже, а осязание, вкус, понимание слова… Не понимание. Чувствование – да. Да, чутьё. Правильно, да. По кругу пройдёшься и к тому же и придёшь. Да… Но, в общем, конечно, это такая… Для меня это такая… я бы сказал даже, интимная история, интимная тема. И как её, там, словами пересказать, определить?

Женщина: История любви.

Сергей Филиппов: Ну, если хочешь – да. Это только вот эти бесконечные наши поздние сожаления, как мало взял, как много расплескал… не донёс, не сохранил. Хотя бы одну фотографию!

Игорь Сорокин: А, вот, знаете вот такое у него произведение – эссе «Василий Розанов».

Сергей Филиппов: Да, да, да, да, да.

Игорь Сорокин: Мне кажется, как раз, там просмотрены взаимоотношения учителя, там, воспитателя и ученика.

Сергей Филиппов: Я, Игорь, уже не помню. Естественно я читал все его произведения…

Игорь Сорокин: То есть, там как бы встречается старший с младшим, вот…

Сергей Филиппов: Про Розанова… Он у меня воспоминается только в одной связи: что его вот эти записные книжки – это довольно похожая, такая, вещь на розановские «Опавшие листы»…

Игорь Сорокин: Опавшие листья…

Сергей Филиппов: «Опавшие листья», да, да, да, да.

Игорь Сорокин: Ну, он работал точно также: он записывал… причём, у Розанова эта вот страсть коллекционера доходила до  того, что он подписывал, при каких обстоятельствах, в какой день, какая, там… в это время, там, что было… что происходило: «Шёл дождь», там… и так далее. То есть, он запишет мысль, да? И обязательно в скобочках напишет: «За разбором монет».  «Разбором монет», ну, был нумизматом, там, или там, вот… «Шёл по улице, то-то, то-то» — и все обстоятельства, при которых ему пришла эта мысль. То есть он был ещё и такой… так параллельно у него, такой, шёл анализ… анализ того, почему эта мысль у него родилась.

Сергей Филиппов: А вы знаете?.. Да, это, вот, какая-то такая скрупулёзная педантичность – я даже не знаю, как… и при этом ещё какая-то внутренняя невероятная организованность. Потому что взять те же записки, ну, блокноты Ерофеева, это же тоже невероятно систематизированная работа. А я сейчас ещё про… вспомнил про того же Фёдора Сологуба. От него же вообще люди с ума сходят и по сей день. У него же можно восстановит все че… У него… пишет… написано какое-то стихотворение, есть исправление, и они все пронумерованы, они все про… как сказать? Про…

Женщина: Датированы…

Сергей Филиппов: Продатированы. И не только. Что в период, что после. Можно всегда откатиться, как в компьютере… знаете, «отменить», «отменить»…

Женщина: Первоначальный… к первоначальному…

Сергей Филиппов: К первоначальному, да, какому-то варианту. И вот это… это даже… это не педантичность. Это уже какая-то…

Женщина: Клиника…

Сергей Филиппов: Болезнь, да. Вот, они почему-то… ну, они… я вот этих великих имею в виду… Как-то, вот, они почему-то вот такое…

Игорь Сорокин: Не, ну это психическое какое-то свойство: у одних так, у других так. У Хлебникова всё наоборот.

Женщина: Да. Ну, просто вообще это же обычные люди показаны. Вот Сергей, например, записывает и систематизирует всё, а я в жизни ни одного блокнота не смогла записать. Вообще ни одного. Вот, у меня даже… еженедельника не могла вести.

Игорь Сорокин: Ну, вот, у Ерофеева ведь похожая ситуация. У него с одной стороны полный порядок в голове, да, классификации?.. При этом абсолютная какая-то неприспособленность… и вообще… Вот.

Сергей Филиппов: А он просто никогда на это не обращал внимания, а, самое главное, у него была Галина. У него была Галина, и…

Игорь Сорокин: Ну, да, Галина, но он тоже как-то…

Сергей Филиппов: До Галины – ещё кто-то там… А до Галины и не требовалось этого ничего, потому что проблема…  как бы выживания или, там, «жизнеобеспечения», как теперь говорят… то есть, как раньше было…

Женщина: Как раньше говорили…

Сергей Филиппов: Да. Вот. Она же возникает только с определённого возраста. До какого-то возраста на неё не обращаешь вообще внимания. Ну, есть кусок хлеба – слопал и побежал дальше.

Женщина: И за состояние здоровья тоже.

Сергей Филиппов: Ну это… плюс состояние здоровья, да. Потом уже появляются какие-то, вот, странные обременения в жизни, когда о чём-то надо думать. И вот тогда появляется Галина. Вот. И это же… Это союзы, которые везде одинаковы, когда соединяются люди, нуждающиеся друг в друге: у одного есть одно, у другого – другое.

Женщина: У каждого есть своё.

Сергей Филиппов: Да. А у него в голове была абсолютная… Вот, я думаю, что он был бы неподражаем и, вот, совершенно на своём месте в качестве какого-то лектора. Вот, а-ля, как, там, скажем, этот… твой  Быков или кто-нибудь ещё. Вот и… Потому что… да. Рассказывать… И ему, главное, не надо было бы готовиться, у него там всё в голове это лежит, он бал…тон…

Женщина: На любую тему с любого места.

Сергей Филиппов: Да. Тоннами, там, процитирует кого угодно…

Женщина: Ну, вот у Розанова, у него, вот, есть какая-то… я тоже прочла вот в этой книжке, что он тоже, вроде бы, ценил Розанова и каким-то его таким своим братом каким-то старшим. Но от Розанова есть ощущение какой-то, всё-таки, истерии, такой, немножко женской, а от Ерофеева – нет. Он такой, всё-таки, мужчина. У него совершенно нет истеричности вот какой-то такой прямо.

Сергей Филиппов: Да ещё какой мужчина!

Игорь Сорокин: Ну, вот, кстати, Розанов… не знаю, каким был, там, ростом, но ощущение, что невысокого. Что он был каким-то, вот…

Сергей Филиппов: Женщины: Маленьким.

Игорь Сорокин: Каким-то субтильно… таким… Вообще вытворял какие-то потрясающие вещи. Он был, конечно, такой экспериментатор, естествоиспытатель… Вы знаете, пример, когда он, например, писал под разными именами, да… статьи с противных сторон.

Сергей Филиппов: Полемизирующие, да?

Игорь Сорокин: Да, да! Он вёл полемику сам с собой, да. Вставал на позицию одного – и громил. Потом – раз – на эту позицию – и здесь громил. И вот из этого выстраивал… получал гонорары и от левых, и от правых, вот. Потом, когда это всё это вскрылось, конечно, его выставили… Это же вообще… ну, полная беспринципность, свинство… Как мог?! Мы верили, да? Мы же, там… А он показал, что всё это вообще пустышка…

Сергей Филиппов: Ну люди же играют в шахматы сами с собой? Я, вот, до сих пор не могу этого понять…

Женщина: И играют в театре. То Отелло, то Яго.

Сергей Филиппов: А… да. Тоже.

Женщина: …и ничего. И всё это – игра.

Сергей Филиппов: Ну, в театре это всё-таки такая условность, о которой договариваются изначально, а вот в шахматы…

Игорь Сорокин: Ну, вот, про Набокова всё понятно. А, вот, про Достоевского? Вообще были у Ерофеева какие-нибудь с Достоевским отношения?

Сергей Филиппов: Да, конечно были. Я помню его определение, когда он сказал, что если бы Достоевский пожил ещё немножко и подольше, он стал бы религиозным писателем, проповедником, что ли, каким-то таким религиозным. Что он по всему своему тренду уходил туда. Вот… Ну да, это… Ну как? Ну, с уважением, как, не знаю, определить?.. Потому что, ещё раз, Игорь, ну не было у нас каких-то там литературоведческих или подобных, аналитических каких-то там, размышлений-обсуждений. Я подозреваю, у него была одна цель… ну… не то, что напичкать… ну открыть, познакомить, ввести, вот, в этот…

Игорь Сорокин: Но Набокова он давал читать, а Достоевского – нет?

Сергей Филиппов: Достоевского – нет… Я сейчас пытаюсь вспомнить… Я успел ли к тому времени… У меня был период… Сейчас, это был семьдесят девятый год… Это был семь.. ну, во-первых, я бы сказал так: я, конечно, не прошёл полный курс обучения у Ерофеева. И, вот, первые два-три года он, да, пытался так потихоньку меня куда-то туда ввести или чтобы я перестал бояться чего-то, как-то, вот… высказывать даже, хотя бы, просто собственное мнение. И, я думаю, что с Достоевским у меня сложилось бы, потому что даже к тому моменту, по его оценкам, я уже, вроде как, дозрел, я в это время как раз посвятил целый… помню лето… такому… ну, тотальному что ли прохождению через Достоевского… У меня как раз, там, тоже сложилось обстоятельство, что мне пришлось уволиться из одной экспедиции, и я поехал поваром в другую экспедицию, просто чтоб уехать из Москвы. И…

Игорь Сорокин: А почему поваром? Других, как бы, не было должностей?

Сергей Филиппов: А, нет. Я специально… Я, помню, не хотел ехать по специальности, а просто, вот, ну совершенно таким, оторванным от каких-то обязанностей человеком. И я посвятил, вот это всё лето… Я готовил какой-то там обед – ужин, что-то ещё, а остальное время я тратил на то, что читал Достоевского. Ну, я помню, да, это было лето Достоевского.

Игорь Сорокин: Но вы уже, как бы, не… не ходили в семьдесят девятом году, да? Уже это самостоятельное было погружение?

Сергей Филиппов: Да. Вот, как раз, был год-полтора, когда я реже ходил… ну, редко, так скажем, ходил. Это был период моего короткого первого за… женатства… как бы…

Игорь Сорокин: Женитьбы…

Сергей Филиппов: Женитьбы, да… В общем, замужества. И я был отвлечён тогда. А потом довольно быстро я разошёлся с женой и опять вернулся к Ерофееву. Вот. Опять вернулся к своим интересам. Но я за… к тому времени уже, да… немножко как-то, я бы сказал, подокреп, что ли? Подокреп и знаниями, там, и верой в се… в себя. Да. Но всё равно это продолжалось уже… Да, всё равно это продолжалось знакомство: «Вот Северянин, а вот Саша Чёрный, а вот Ходасевич»… Ну я просто вспоминаю какие-то такие, вот, специализированные что ли моменты…

Игорь Сорокин: Спецкурсы.

Сергей Филиппов: Да. С разных сторон он там… совершенно разного… вкуса что ли пищу для мозгов подавал, чтоб с разных сторон попробовать. Поэтому вот так получилось, что больше не столько Ерофеева, сколько о себе, да. Ну это обычная история…

Игорь Сорокин: А вы не пробовали, ну, записать?

Сергей Филиппов: Игорь, я искренне… я без лукавства каких-либо и кокетства говорю, что мне нечего записать. Это, вот, мы сейчас сидим долго разговариваем о том, о сём…

Игорь Сорокин: Но это может быть несколько страничек. Не обязательно книгу писать. Не обязательно, там, большую, разветвлённую… А это просто, ну как размышления. Всё-таки, ну, такой, интересный у вас опыт.

Сергей Филиппов: Ну, во всяком случае, не самый распространённый, что ли, ракурс взгляда на Ерофеева. Это да. Это верно. Но просто так сидеть и базироваться на своих каких-то воспоминаниях ощущений, я думаю, что не очень, а вот если сесть сейчас, проштудировать ещё раз им написанное…

Игорь Сорокин: Вот, кстати, очень интересно, потому что какие-то вещи вы сейчас можете, ну, понять, да? Прочитать и вспомнить, как… как… я не знаю, ну, или интерпретировать, как вы считаете, что это взялось отсюда, а это – отсюда, а может быть вот так вот.

Сергей Филиппов: Ну какие-то вещи да, потому что…

Игорь Сорокин: Ну, то есть, можно… небольшая такая преамбула, чтобы было понятно, в каком году, при каких обстоятельствах вы познакомились, как долго общались, с какими перерывами, и после этого вы уже… ну, вот, некий анализ, действительно… «Перечитывая Ерофеева», там… прочитывая. В каждом возрасте же прочитываешь…

Сергей Филиппов: По-своему…

Игорь Сорокин: …по-своему?

Сергей Филиппов: Бог его знает, Игорь! Ну, наверное, это было бы неплохо. Но этому надо посвятить время и, самое главное, собрать себя, настроить и… Хотя… Хотя… конечно… Чувство благодарности, пожалуй, может заставить это сделать.

Игорь Сорокин: Ну да. Вот приехали к нам – что-то всколыхнулось.

Сергей Филиппов: Ну да. Так скажем: «взбодрили»… или взбудоражили немножко память…

Игорь Сорокин: Ну, Коломну он вряд ли вспоминал, конечно, да?

Сергей Филиппов: Да что-то как-то… Ну это, понимаете? Это же никогда не были какие-то тематические рассказы. Это всегда были такие укольчики воспоминания о чём-то, которые К слову, К ситуации.

Игорь Сорокин: Ну, собственно, у нас, кроме упоминания о перечне его работ в его же биографии, что он там грузчиком в Коломне работал. Кроме документов, которые есть в пед. институте, да? О том, что он принят, о том, что ему материальную помощь оказали, вот, что он, значит, исключён, то, вот, кроме этих трёх приказов ничего такого нет. Это уже всё остальное мы же ведь… мы домыслили, да? То, что он работал именно в магазине «Огонёк», который на первом этаже, который под Арткоммуналкой и так далее… Ну, то есть, вроде как… Но документов-то нету! То есть, с позиции настоящих историков мы, вот, ну, придумщики. Потому что, скажут: «Где доказательства того, что он?..» «Да, мы, вот, с разными людьми говорили, которые даже работали в этом магазине. Говорит, ну студенты приходили, они просто подрабатывали там – и всё». Поэтому не знаю, сколько раз он, там, разгрузил и сколько машин, да? Вот. Но это позволило ему написать, что он работал грузчиком. Ему же нужно было доказывать, что он не… не асоциальный элемент, а всё-таки он трудился. Там… У него такой список колоссальный! В Средней Азии он, там, в экспедиции по изучению гнуса [Смеются]. Там ещё… вот.

Сергей Филиппов: Да. Ну, про учёбу я помню его рассказы, а…

Игорь Сорокин: Ну, он четыре раза пытался получить высшее образование.

Сергей Филиппов: Да, да, да. И все они примерно по одному сценарию… как у Жванецкого, помнишь? Там, в консерваторию, что-то  такое, тюрьма, а у него, там: «Лежу на диванчике, успеваемость «5», «5», «5», «5» — «отчислен». «5», «5», «5», «5» — «отчислен». Ну вот и, да… И при этом он, казалось бы, совершенно… ну, с его подачи… совершенно безобидная жизнь: «Вот лежу себе на диване, попиваю «портвейн», а вокруг какой-то народ сам кучкуется и чего-то такое, а потом – бах – отчислен! За что? Почему?» Ну… ну, в общем-то, понятно, да, конечно… Такие… личности совершенно… Они, может быть, и вписаться могут в любой интерьер, но вот в советский вписаться не смогли. Ну, собственно и не хотели никогда.

Игорь Сорокин: Ну вот нам один студент того времени, ну, рассказал, что была комната — где стояло восемь кроватей — огромная в общежитии. Можно было кататься на велосипеде по этой комнате – настолько она была просторная, что он… Его, кстати, здесь называли «Бэном». Вот такая была у него… Венедикт…

Сергей Филиппов: Кликуха?

Игорь Сорокин: Кликуха, да. «Бэн»… Что он действительно, да… Все уходили, там… кто на занятия, кто спортом, кто ещё чего-то, а он лежал на кровати и чего-то читал или думал, вот. И что, вот, из этого общежития… Мы можем, кстати, туда подойти. Вот. Есть, ну… Было бы у него три пути. Вот. Там, через дорогу пед. институт, вот, налево там Дом Колхозника, где разливное можно было выпить. Вот. А направо магазин водников, где тоже можно бутылку было купить. Вот. Он на распутье выходил.

Сергей Филиппов: Ну, в общем, да. С его памятью и аналитическими способностями, вот, конечно учиться человеку… Должен был попасться очень хороший учитель, который мог бы ему… чему-то его научить, а всё остальное он брал, просто читая… из книг и так далее. Хотя, при этом, да… никогда не был высокомерен. Это точно. У него, да… такое любимое слово было — «дурачок». А оно… Оно какое-то… не носило оттенок, там, обиды или, там, уничижения или такого, вот, снисхождения к маленькому ребёнку, и так далее… Ну, там: «Дурачок ты мой!»  Это такое очень милое, такое, ласковое… «Ну, дурачок». «А, да, это, там, дурачок». Вот, это было у него такое исчерпывающее такое определение и, пожалуй, одно из самых грубых слов, персонально обращённых к кому-нибудь. Хотя, конечно, мог и… назвать как-нибудь и покрепче.   Но это, если уж человек совсем, там, выдающийся.

Чёрт его знает? Как-то, вот, так память устроена, что ничего конкретного и почему-то там не застревает. Только какая-то ощущение… А с… да. И обидно, что и современников, практически, не осталось. Его-то современников вообще не осталось, наверное. Тридцать восемь…

Игорь Сорокин: Да нет, почему?

Сергей Филиппов: Хотя нет. Немножко должны ещё сохраниться.

Игорь Сорокин: Да, кстати. Может, кого-нибудь посоветуете, с кем ещё можно вот так вот… подружиться? Поговорить…

Сергей Филиппов: Вы знаете, я бы порекомендовал Ольгу Седакову.

Игорь Сорокин: Ну, Ольгу Седакову мы уже давно сюда пытаемся заманить. Но она с трудом заманивается.

Сергей Филиппов: Ну, она высокого полёта уже, да… дама такая… Ну, вот, её как женщину-интеллектуала он признавал, да. Он не многим женщинам даровывал это звание, а её считал вполне себе умной. Но она, да, любопытный человек. Хотя тоже со своими какими-то этими… как все мы.

Женщина: У меня как раз в книжке предисловие Оли Седаковой, поэтому я решила послушать.

Игорь Сорокин: Ну, Ерофеев, вот… Сергей говорит, что…

Сергей Филиппов: Да, да, да.

Игорь Сорокин: …он её…

Сергей Филиппов: С уважением к ней относился…

Игорь Сорокин: Ценил.

Женщина: Где-то я читала про похороны, что, когда были его похороны, она шла в стороне как бы, вот. То есть она внутренне не смогла не прийти, да вот?

Женщина: А Серёжа даже не пришёл.

Женщина: Но не смогла примкнуть… То есть это почти ваша позиция. Но вот, как бы, влиться в общее тоже не смогла. То есть, у них, видимо, такие серьёзные были отношения, чисто как у художников…

Сергей Филиппов: Она, конечно, особняком стояла среди этой… А, понимаете, в основном, народ-то случайный вокруг него крутился и мотался в этом доме. И народ, который, в основном, с какими-нибудь бутылками крался. Галина, бедная, с помелом их, поганых, пыталась разгонять, но это было почти невозможно. А Ольга Седакова… да, она совершенно такой отдельный был типаж от всей этой массы. Но она тогда совсем ещё была начинающей. Она тогда, по-моему, даже не публиковалась ещё  в то время. Ну или, может быть, какие-то совсем отдельные штучки-дрючки… И я не вспомню…

Игорь Сорокин: Мне кажется, в конце восьмидесятых у неё первая книжка вышла…

Сергей Филиппов: Да, я помню, она что-то читала вслух… Ну, вот, какие-то там две-три вещи, но поскольку у меня этот… Как это называется? Женофобство, да? Ну…

Женщина: Это когда любят женщин или не любят?

Сергей Филиппов: Нет, конечно,  не любят. Женофобство? Ну, в общем, я очень даже…

Игорь Сорокин: У жены спрашивает!  «Женофобство»? [Смеются].

Сергей Филиппов: Ну, я имею в виду в литературе. Для меня единственная женщина-литератор – это Цветаева, а, вот, всё остальное – это… Ну уже да… Да… Я в этом отношении, всё-таки, какой-то этот… ксенофоб. И я всегда вспоминаю эту набоковскую потрясающую фразу по поводу того, что «и вообще напрасно вы пытаетесь скрыться за мужским псевдонимом! У вас все фразу запахиваются налево». Да, это просто… Ну, это только у Набокова такие, там… «Из-под ног ПРЫСКАЛИ кузнечики» — и что-нибудь в этом духе. И вот… Не помню я, насколько там хороши были или дурны эти стихи, но Ерофеев слушал, не прерывал. Значит, наверное, вполне себе.

Женщина: Но учитывая, что полмира «запахивается налево», то…

Женщина: А я люблю женскую прозу.

Женщина: Я говорю, что есть читатели всё равно.

Игорь Сорокин: Да, кстати… А Ерофеев пел?

Сергей Филиппов: Вот я тоже сидел и пытался вспомнить: пел он или не пел? Нет, вряд ли… Что-то не могу припомнить. Ну, во всяком случае, явно. Хотя голос у него был очень… Я думаю, женщинам безумно нравился. Это, знаете, такой тембр очень густой, низкий… да…

Женщина: Он как-то говорил: «Женщинам нравился»?

Сергей Филиппов: Ну да.

Женщина: Как у тебя есть такое же представление?

Сергей Филиппов: Ну, я слышал от женщин, что им нравится… Что их начинает как-то резонировать, вибрировать такой тембр голоса. Нет? Ну, Маш, я не женщина… Я тут…

Женщина: Ну, как нет? Мне нравятся мужчины с низким голосом! Я же и продемонстрировала в своё время. Поэтому…

Сергей Филиппов: Ну, Маш, ну… Со мной нельзя брать пример.  Просто неотразим, поэтому ты не…

Женщина: Я о другом. Я просто хотела тебе… навести на мысль, что… намекнуть так аккуратно и скромно, что ты говорил, вроде, что, вот, эта сторона жизни у него была как-то… ну, присутствовала.

Сергей Филиппов: Присутствовала, да.

Женщина: Ну вот. Я вот про это хотела аккуратно сказать.

Игорь Сорокин: Женщины, в смысле?

Женщина: Да, да, да, да, да. Но как-то хотела…

Женщина: Положительное отношение к этому?

Женщина: Да, что это было.

Сергей Филиппов: У него по отношению к ним или у них?

Женщина: Взаимно.

Сергей Филиппов: Взаимно, я думаю, там была… полная взаимность, да. Но избирательная. Ну, в том смысле, что…

Женщина: Не подряд?

Сергей Филиппов: Да. Нет, совсем. Но хотя я точно не знаю. В подробностях этой стороной жизни не интересовался. Ну вот…

Игорь Сорокин: Ну вот. Да. Спасибо!

Женщина: Вам спасибо!

Игорь Сорокин: Вот мы бы ещё… Ещё полтора часа проговорили.

Сергей Филиппов: Да?

Игорь Сорокин: Да.

Женщина: А ты переживал, что тебя не хватит надолго. Видишь, как!

Сергей Филиппов: Да нет, ну…

Женщина: Рассказчик! Почти как Ираклий Андронников!

Женщина: Мы запирать не будем. Мы воспользуемся записью.

Сергей Филиппов: Ты не путай рассказчество и с болтовнёй.

Женщина: Нет, ты хорошо говорил. Мне понравилось.

Сергей Филиппов: Спасибо!

.
Титов
Михаил Михайлович
Андреева
Тамара Сергеевна
Титов М.М. и Андреева Т.С.Титов М.М. и Андреева Т.С.
Читать рассказ
Рассказчики Титов Михаил Михайлович и Андреева Тамара Сергеевна
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 15 октября 2015
.
Тимофеев
Владимир Сергеевич
Тимофеев В.С.Тимофеев В.С.
Читать рассказ
Рассказчик Тимофеев Владимир Сергеевич
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 25 ноября 2015
.
Тепляков
Виталий Васильевич
Тепляков В.В.Тепляков В.В.
Видео-пятиминутки
«Ты, ты и ты! чтобы брусья завтра стояли на месте!»«Ты, ты и ты! чтобы брусья завтра стояли на месте!»
Технология весны: вырубка льда, разводной мост, сражения на плотах. И вообще о детстве на реке.Технология весны: вырубка льда, разводной мост, сражения на плотах. И вообще о детстве на реке.
Читать рассказ
Рассказчик  Виталий Васильевич Тепляков
Собеседник  Игорь Владимирович Сорокин
Дата интервью 26 ноября 2015
Дата публикации 10 июня 2016

Игорь Сорокин: Сегодня 26 ноября четверг 2015 год. Мы беседуем с Виталием Васильевичем Тепляковым, полярником, а теперь уже подводником. Дорогой Виталий Васильевич, выдайте нам, пожалуйста, информацию про Коломну 60-х, про житье-бытье в коммуналках.

Виталий Васильевич Тепляков: Ну, вот здесь вы немножко промазали, поскольку жил-то я в 60-х в Коломне, а в коммуналке жить не довелось.

И.С.: Никогда?

В.Т.: Никогда, слава Богу.

И.С.: Ну в гостях бывали?

В.Т.: В гостях бывал. Даже вот в этом доме, правда, не помню в какой квартире. Жил у меня одноклассник мой – Морозов. Как зовут забыл. Ну, не важно… Помню, что Морозов. На втором этаже. Ну, где-то вот здесь. Ближе к углу… Ну, и в других коммуналках бывал. Ну, чё?…

И.С.: Нравилось?

В.Т.: Как тебе сказать? Веселее, конечно, чем одному с двумя сестрами. А тут, видишь, целый свод одноклассников, одногодков. Наверное, веселее. Ну, попробовать не пришлось. Так что ничего такого сказать не могу.

И.С.: Тогда остается Коломна 60-х. Вы, как человек творческий, обрисуйте нам ее. Живописуйте.

В.Т.: Ну, творческим я никогда не был. С чего ты взял, что я творческий?

И.С.: Ну как? Вы фотографируете, чертите отрезки, еще и пишете немножко рассказы в журнал

В.Т.: Это с твоей подачей, можно сказать.

И.С.: Как оно было тут? Классно жилось?

В.Т.: Ну, чё. Вот я и говорю…. В 60-е годы я учился в школе №3. Вот там у нас, которая стоит на Соборной площади, красное здание.

И.С.: Около Блюдечка.

В.Т.: Да, да. Вот, как раз на Блюдечке. В перемену бегали… весной и осенью. В 61-м я закончил школу и перешел в девятую. Это как в сторону Голутвина ехать, там не доезжая. Между Городской больницей и Дворцом Культуры Тепловозостроителей. Так что, вот 60-е годы-то прошли у меня: первая часть, первая половина, декабрь в Коломне, вторая половина, почти, в Венгрии. Служил я там  в армии три года.  Вот… Ну, что?..

И.С.: Ну раз школьные годы вы здесь проводили, как вы отдыхали?

В.Т.: Нууу… Отдыхали? По-разному. Н у, в школе отдыхали с друзьями во дворе, занимались Бог знает чем. Ааа! Да, вот. Поскольку мы жили на улице Зайцева у моста, ниже Пятницких ворот, к  мосту  как спускаешься, последний дом слева, двухэтажный. Ну, квартира небольшая, а нас много было народу, шестеро. У меня две сестрицы, мать с отцом и бабушка. Ну, зато двор был большой, там на два дома.  Сверстников пропасть! Уходил с утра, когда свободен. Приходил вечером, а если иногда и не приходил, то ругать некому было. Занятия? На улице в основном все происходило,  никаких гаджетов у нас тогда не было. Большую часть времени проводил на речке, летом. Зимой тоже на реке, на коньках катались, на лыжах. Ну, то есть… Все свободное время, в основном, на улице. Но в отличие от теперешней молодежи, очень хорошо знали друзей и соседей. Теперь вот они порой живут в одном доме и знать не знают друг друга… Ну, многоэтажки потому что. Вот. А тогда были дворы. Интересно было, конечно. У нас улица идет к мосту под горой, на задворках там гора такая, там когда то стояла стена крепостная, с башнями. Там Свиблова. И была другая – Застеночная. А по верху этой… Уже в самом кремле, на территории кремля улица Бобреневская, тогда называлась. Сейчас Исаева. Бобреневская проходила. И вот, мы с теми пацанами вечно что-то делили. Чё — мы до сих пор не знаем, но дрались иногда. Ну, такие драки то были мирные.

И.С.: До первой крови?

В.Т.:  Ругались, да. Кто-нибудь кого-нибудь заденет по носу, кровь пошла, все кончилось. Такие вот. Да. Вот, без злобы. Да.

И.С.: А вообще, действительно, были какие-нибудь четкие деления? Ну, там: «Мы кремлевские», «Мы посадские», «Мы запрудовские», «Мы…»

В.Т.: Ну… Вот у нас…

И.С.: Где граница проходила?

В.Т.:  Ну, по улицам, наверное. Мы, вот с этого отрезка Зайцевой. Вот, от Пятницких ворот до речки — там была одна команда. Ну, вот… Мои погодки там. Начиная… я с 45-го… Вот, начиная где-то с 43-го и по 48-й. Эти где-то пять лет. Вот… Мы все были сверстники, практически. И в общем-то… Нас много очень было.

И.С..:  Как вас называли там? Там «плошкутники»?..

В.Т.:Зайцевские.

И.С..: Зайцевские?

В.Т.: Да. А вот те, которые с Бобреневской улицы, те бобреневские. Не те бобреневские, которые в Бобреневе жили, а вот именно с Бобреневской улицы. Вот с ними у нас там…

Ну, я так понимаю, что это происходило из-за того, что на задворках у нас стояли сараи, а за сараями была помойка. Ну, там выгребные ямы… Туалеты стояли. Тогда канализации не было, как и сейчас в тех домах, по Зайцевой. Сейчас кое-где есть, правда. Вот. Так мы на этих задворках сделали себе площадку… Спортивную… Сами строили. Поле волейбольное. Там всё-всё-всё. Кольца повесили, перекладину украли из третей школы. Брусья. Которые зачем-то выкинули на улицу из спорт зала. Мы их быстренько раз — и перетащили к себе. Правда, потом пришлось тащить обратно. Кто-то нас это самое… Заложил Ну, в школе директор сказал: «Ты, ты и ты. Чтобы брусья стояли завтра на месте». Был такой у нас…Михаил Борисович. Он такой: «Ты, ты и ты. Брусья чтобы стояли!». У него такой палец был — раненный, он ветеран. Ну, чё? Притащили брусья обратно. А все остальное так и осталось. Спортивная площадка долго там существовала.

И.С.: Так. Из-за нее был сыр-бор какой-то?

В.Т.:  Да нет. Вот когда площадка уже была, у нас сыр-бор как раз таки уже кончился. А это было до того.

И.С.: Заняться было нечем.

В.Т.:  Да, видимо поэтому. Заняться было нечем, вот и делили помойку: чья она? Наша, ваша. А потом и эти ребята приходили к нам в волейбол играть. С удовольствием, без всяких проблем.

И.С.: Вообще какая-то спортивная очень Коломна. Вот послушаешь одного, второго, третьего: кто бегает, кто волейбол, кто что.

В.Т.:  Не знаю. Делать было больше нечего. Ну, так особо-то… Я, правда, еще в изо кружок ходил к Николаю Ивановичу Бодрягину. Ждал с нетерпением каждый четверг и воскресенье. Мне очень нравилось ходить рисовать. Вот Лешка Федоров, Толик Кузовкин, Мишка Бакумов. Сверстники мои. Все туда ходили.

И.С.: То есть и художники некоторые да? Вот Абакумов художником стал.

В.Т.:  Да.

И.С.: Кто еще?

В.Т.:  Кузовкин Анатолий Иванович. Есть у нас такой писатель. Он тоже художник. Алексей Федоров. Вот этот. Я тебе показывал фотографию. Ну, много было. Много. Не знаю, как-то вот сейчас… Ты спрашиваешь, а в голове у меня какие-то обрывки. Кусками. 60-е годы, начало 60-х – это школа. Сначала третья, потом девятая. Потом армия, три года. А потом ещё… Ну да, я в институт поступил. Из института меня в армию забрали. Потом пришел, опять учиться пошел.

И.С.: А были какие-нибудь молодежные мероприятия в городе? Проводились?

В.Т.:  Наверное, но, слава Богу, меня это не коснулось. Не люблю я эти все… Мероприятия. Ну… Никогда не тянуло в эти собрания. Патриотические. А они в то время только такие и были.

И.С.: А нам рассказывали, чтобыл какой-то день советской молодежи, когда собирались юноши и девушки в лесу за городом и играли в спортивные игры.

В.Т.:  Да, я слышал об этом. В Горошково где-то, но я ни разу туда не попал. Не знаю, почему. Но при всем при этом, достаточно много дел было и дома, поскольку семья большая. На мне, значит, на старшем ребенке, была забота о том, чтобы вода была всегда. Воду приходилось носить из бассейки. Ведрами. Сестрицы не могли. Младше были, поэтому пацану приходилось этим заниматься. В магазин за хлебом, кое-какие продукты. Там… Мама за маслом посылала всегда, говорила: «Рафинированное не бери». Такое нельзя есть. Сейчас почему-то все рафинированное едят. Так что… Не знаю… Учились, естественно, в школе. Ну, учился-то я так себе. Ну, по крайней мере, без проблем… четверки, пятерки.

И.С.: А какие учителя были в школе? Заинтересовывали они?

В.Т.:  Ну, разные. Как вот, например. Я вот сейчас до сих пор  встречаю, рядом со мной живет… Её как раз сегодня утром видел. Учительница моя по географии, которая поставила единственную тройку мне в аттестате. Ну, видно потому что, я лучше её знал географию и задавал неудобные вопросы. Ну, а сейчас чего мне… Она старше меня годов на 15, наверное. Значит ей сейчас годов 85. Очень интересно. Вот, встречаемся иногда. Даже здесь, в Пастиле встречались. Она когда-то жила там, где Москворецкая. На Посаде тоже. И вот, она тоже ходит…Учительница по географии. Ну, и учителя разные. Например, мне очень нравился учитель, вот, в восьмилетней школе, я восемь классов заканчивал в третей школе как раз. Вот там на Соборной которая стоит. Зимаков у нас был… Как же его? Алексей Матвеевич, по-моему. Учитель физики. Ну, он очень любил физику. И мы, естественно, вместе с ним, поскольку он очень хороший был учитель. Ну. До 90% учеников его любили. Но вот по географии как раз наоборот было.

И.С.: Не любили географа?

В.Т.:  Наоборот, она меня не любила. Сейчас любит зато. Мы тут встречаемся, здороваемся.

И.С.: А сколько ей уже лет?

В.Т.:  Ну, наверно 85. Ну, наверно, в районе того. Ну, мне было… Сколько? 15? А ей около 30.

И.С.: Ну да,  с возрастом выравнивается все.

В.Т.:  Да. Не. Сейчас мы друзья. Я говорю, она мне единственную тройку поставила в аттестат.

И.С.: Но вы всей жизнью своей доказали любовь к путешествиям.

В.Т.:  Так в том то и беда, что я и тогда лучше её знал географию. Наверно, поэтому. Ну, не то чтобы лучше, но по крайней мере у меня проблем не было с этим вопросом. Но вот… что-то я не так говорил. Самое интересное, что я потом еще, после института, уже правда в 70-е годы, учителем работал. Физику преподавал два года. Так же с пацанами, с девчонками… нормально все было. Нравилось там в школе работать.

И.С.: Виталий Васильевич, расскажите, как вы говорили, чем учитель физики от учителя геометрии отличается?

В.Т.:  Как отличить физика от математика, что ли?

И.С.: Да. Да. Да

В.Т.: Ну, надо просто спросить. 0,5 + 0,5 сколько будет? Ну, физик скажет — литр. А математик скажет — единица. Вот и все.

И.С.: А вы? 0,5 + 0,5 сколько?

В.Т.: Так это какие 0,5 ещё… Так что ничего не скажу.

И.С.: Так. Это вы про школу.

В.Т.:  Да, вот я говорю, 63 года это в основном… Ну да… Такая уже школа, почти взрослая. В 60-е годы я как раз в институт поступил. Наш, педагогический. Ну вот… Поскольку не прошел по конкурсу в Бауманское. Баллов не хватило на общагу. А без общаги чего-то родители меня не пустили. Туда жить. В Москве. Ну, а сюда пришел, меня взяли.

И.С.: А как это так в общагу..?

В.Т.:  То есть надо было 17 баллов, а у меня 16.

И.С.: То есть, вас приняли, но живи где хочешь.

В.Т.:  Да, живи, где хочешь. Родители сказали: «Где хочешь, жить не будешь. Будешь жить дома». Я пришел сюда к Георгию Ильичу.  Георгий Ильич —  был такой зам. декана у нас. Физмата. Говорю, вот такая история, а он: «нет проблем, давай».

И.С.: Это уже новый корпус был построен?

В.Т.:  Не, старый.

И.С.: Старый?

В.Т.:  Да. Это 64 год.

И.С.: То есть, прям вам никуда ходить не надо. Вы жили рядом.

В.Т.:  Да.

И.С.: Вышли, два шага и на месте.

В.Т.:  Да, рядом с домом. И мама у меня там работала А потом, когда туда перевели, мы переехали на Зеленую, тоже одна остановка. Так что, я и там учился рядом. После армии я пришел и уже учиться пошел туда.

И.С.: В каком году вы поступили значит?

В.Т.:  В 64-ом. А 2 ноября меня в армию забрали из института. А через полгода вышел указ не брать из институтов. Друзья прислали телеграмму: «Ура, ура! Вышел указ. Послужите, мы вас подождем». Сволочи какие. Ну что? Послужил.

И.С.: В каких войсках?

В.Т.:  В пехоте. Ну, правда я… Первый год, полгода, значит, в мотострелковой роте, потом 7 месяцев или 8, уж не помню. В Бердичеве, в медицинской роте. Стал санинструктором. И вернулся в часть, уже был санинструктором. Сначала. В батальоне. Ну, да. В батальоне санинструктором сразу.

И.С.: То есть, если что вы перебинтуете, наложите…

В.Т.: Да.

И.С.: …шину? Спасете. Вынесете из-под огня…

В.Т.:  Да. А если уж совсем плохо: больной перед смертью потел-потел. Хорошо.

И.С.: Виталий Васильевич, может, про игры какие-нибудь расскажете? Чем еще кроме спорта вы занимались? Были у вас какие-нибудь забавы детские?

В.Т.:  Ну, как то вот, особо-то забав и не было.

И.С.: Прятки, жмурки, наперегонки?

В.Т.:  Не, ну прятки, жмурки — всё это да. Все это не занимало какой-то там… Кусок большой в жизни… А просто в любое время, в любой день мы могли поиграть в это, в это или в это. Когда нам приспичило в прятки, мы спрятались где-то во дворе,  в сарае, не найдешь. Три дня искать будешь. То есть, это было совершенно запросто.

И.С.: Ну, у вас там антураж вообще такой…тут тебе крепость, тут тебе башня, тут тебе сарай.

В.Т.:  Ну, там раздолье было для пацанвы-то, что говорить. Река рядом. Летом я уходил с утра. Вот, особенно по м?ньшеству было. И на весь день. Потом только к вечеру… Уже… Загоняли. Домой.

И.С.: Ну а чем отличаются  речные пацаны? На чем вы там…

В.Т.:  Речные пацаны…

И.С.: Там… Льдины гоняли… Или как там?

В.Т.:  Начиналось все весной. Вода. Снег стаял. Речка разливалась. Ледоход. Все ждали этого момента. Ледоход. А у нас там же мост. Его выводили в сторону. То есть, его снимали с этого места и отводили в сторону, чтобы лед прошел, а его не унесло. Иначе, его сорвет льдом и не найдешь. Вот Его отводили в сторону, для этого там вырубали такие здоровые полыньи во льду Когда? В марте еще. В каком марте? В феврале где-то начинали. Лед вот так обрубали со всех сторон, льдину топили, и она уходила по течению. Образовалась такая полынья. Ну, часть льда забирали эти… «Лёдчики-подводники», которые лед на подводах возят. Увозили по магазинам, тогда еще лошади были. По магазинам ледники набивали, тогда еще не было промышленных холодильников. Вот. И вот в эти вот дырки во льду, выводили этот мост. В сторону. Там укрытие стоит. Вот они его… И когда начинался ледоход… У нас там, вот как идешь к мосту, слева, здоровый такой буквой «Г» стоял здоровый амбар. Назывался «Заготзерно». И в этом амбаре, когда вода приходила, она доходила обычно до наших ворот, в среднем. Чуть выше, чуть ниже, но первый дом этот двухэтажный, на улице Зайцева. То есть, амбар этот весь заливало. Там неглубоко было, но вода была. Мы, перед тем как этот… Подойдет вода… Снимали двери. Там здоровые амбарные-то двери. Кувалдой. Несколько кирпичей. Бревно под дверь. Четверо, на этой повисят… На палке-то. Рычагом — раз. Она с петель слетает и падает. В воду! Уже вода там почти по колено. У нас это плоты были. На этих плотах мы в амбаре внутри устраивали всякие сражения. Плавали на плотах, толкались, шестами, палками, веслами. Очень интересно было. Ну, плюс на льдинах катались. Кончалось обычно это воспалением легких. У меня. Я раз семь, наверное, болел в детстве воспалением легких.

И.С.: То есть, каждый год практически.

В.Т.:  Пока ледоходы были, да. А это где-то до конца 60-х годов речка замерзала. Тогда еще не было сбросов с химкомбината этого, с Воскресенского. В 70-е года она почти уже редко стала замерзать, в 80-е. А тогда замерзала. Все берега были голые. Деревьев не росло. Потому что каждую весну вода поднималась. Да? Тут же мороз ударял. Весенние вот эти ночные морозы. Да? Всё сковывало. И все эти кустики все счищало каждую весну с берегов. Это сейчас все заросло деревьями. Раньше такого не было. Берега голые были. Вот. И очень хорошо город просматривался с реки. И из города смотреть можно было. Там, я не знаю… И Бобренев монастырь… И всё… Пейзаж был другой совсем. Ну, вот… Ну, а на льдинах? Как? Всяко бывало. Катались.

И.С.: Никто не уплыл? Не утонул?

В.Т.:  Вот, за все мое детство у нас здесь в районе моста, в районе вот от одного моста и до Сандырей там где-то… Да? От железнодорожных. Вот здесь вот всех же знали пацанов-то, никто не утонул. Я, например, не помню и многие из нас, ровесники мои, не помнят, когда плавать научились. То есть, вот… Как то у речки все время. Раз-раз и поплыли. Сначала плавали, там плот стоял и куча песка. Там Жилдорконтора какая-то там. Вот. Каждый раз барж? приходила, краном выгружали здоровые кучи песка и пацанва… Вот… Которые на пляжи не ходила, пятилетние, она на этих кучах песка загорала, купалась. А плавать начинали — прыгали с плота. Где наши матери и бабки белье полоскали. Которые около моста стоял. Тут дамба была такая. И вот с этого плота, до берега. Ну, там плыть я не знаю сколько. 10-15 метров. Вот. Первое плавание было от плота до берега. Потом уже, когда мост разводят, Он так вот с берега отходил. С моста ныряли, с понтонов… Там… Как придётся. К берегу плыли. А потом уже через речку. Вот. Так что…

И.С.: Такие нормативы.

В.Т.:  Да. Нет. Это этапы. Скорее, это не нормативы. Никто никого не заставлял. Вот. Ну и когда пацаны только начинали плавать, обязательно рядом плыл кто-нибудь кто постарше и мог помочь. Просто так… Ну, были дураки, которые в одиночку плавали, но, слава Богу, не было таких случаев. Где-то там… Кто-то там, вот… Рассказывали… Что где-то там. В районе Северки что ли, кто-то утонул. Какой-то студент. Там, ещё чего-то… А здесь. Ничего такого.

И.С.: Купаться начинали в мае или в июне?

В.Т.:  От погоды зависело. В апреле иногда.

И.С.: Да ладно?

В.Т.:  Ну в апреле 30 градусов жара. Вода, правда, еще 15-16. Но нам-то все равно какая вода. Главное, что жарко. И мы купались. Там… Нырнул — вынырнул. Нормально. Так что это от погоды зависело. Но в мае это уже точно купались. В мае точно. После майских праздников. Где-то 9, тепло было, нормально. Зимой снегу больше было или мы меньше роста были, казалось. А летом… Вода была чистая в речке, хорошая. А у моего отца лодка была. Работал на этом же мосту. Ну, вот. Тогда в ручную крутили эти лебедки. Разводили – заводили. Электрических же тогда не было еще. Ну и там вот одна смена, вторая, третья. По сменам работали. Я уж не помню… Точно-то. И вот несколько человек. Четверо, по-моему, бригада была. И вот… Крутили эту штуку. Пароход идет, гудит, мы по гудкам все пароходы знали. Тогда ходили буксиры, таскали баржи вверх. Вниз, пассажирские пароходы. У них все гудки разные были. Вот. И мы знали какой гудит. Куда идет. Ну. И вот на этом мосту… Да… Он работал. Естественно у него лодка была. Поскольку, когда мост сломался, надо людей было перевозить через речку. Это дополнительный заработок был. Рубь стоил переезд до 61-го года, 10 копеек после. Вот. А в разлив… Ну, очень часто ночью кто-нибудь стучится, первый этаж у нас был, окошко около прям арки. Ворот. «Дядь Вась, перевези». Чё? Дядя Вася вставал и вез в Бобренево. А это вот так напрямую. Поскольку всё заливало…

И.С.: Прям до самого Бобренева?

В.Т.:  Да, напрямую.

И.С.: А лодка-то моторная или вёсельная?

В.Т.: Какой? На веслах. Тут километр всего. Да нет. я когда уже в 10-м классе… Мне тоже ничего не стоило туда смахать и обратно. По весне, когда сильный разлив, мы брали лодки с друзьями и в лес. В Хорошово туда… Между Хорошовым и Конев Бором… Приплывали.

И.С.: Через Бобренево?

В.Т.:  Напрямую, да. Обходишь Бобренево сверху. Ну, или как? Вот. Бобренево. Да? Ну, так вот Бобренево. То есть уходишь по фарватеру… Ну, мы ходили то вниз. Идешь вниз. Потом там ручеек. Тёк. И пруд был… Ой! Озеро. По этому… Ну, там поглубже. По этому озеру к Бобреневу. Потом за Бобренево и туда дальше в лес. А обратно уже с этой стороны идешь по течению. Вот. Так что, все нормально было. И на лодке мы очень много времени проводили.  В жару летом всякие баталии устраивали. Очень даже интересные. Кто чью лодку перевернёт.

И.С.: С воды или..?

В.Т.:  На воде.

И.С.: Нет. В смысле, переворачивали-то кто удержится в лодке или подплывали на абордаж брали?

В.Т.:  На абордаж брали, на борт вставали, переворачивали и в общем кто чью… Ну, вот надо было сначала распихать друзей в воду, а потом уже перевернуть лодку. А потом. У нас никакой спасательной службы такой систематической не было. А где-то уже в конце 60-х, наверное… Нет, в начале. Появились спасательные службы какие-то там вот. И вот к этой куче песка стала приходить лодочка. Два пацана, ну постарше нас. На этой лодке они, значит, наблюдали, чтобы мы не утонули. Но, поскольку нам это не нравилось, а они там вечно приставали, что на этих… На надувных, на баллонах плавать нельзя… ну, ничего нельзя. Отплывать нельзя. Ну, дело кончилось тем, что лодку притопили, пацанов прогнали. Ну, пока они побежали на спасалку, лодку вытащили и закопали в песок. Вытащили на берег. Вырыли яму. Туда. И зарыли. Пришёл начальник какой-то. Стал смотреть: «Где лодка?». «Утонула». «Как утонула? Она деревянная (вот такой ялик) утонуть не может». «Утонула и все». И какой-то… Ну, пацан… Ну, такой вот. Ему, наверное, года 3 или 4: «А ее вот здесь зарыли». Если бы он не выдал, так бы ее, наверное,  долго не нашли. Ну, чё?.. Пришли еще два пацана каких-то. Часа два откапывали лодку. Потом ее спустили. Но больше не стали там нас теребить.

И.С.: Это вот весенние, летние игры. А еще же нужно было дождаться, когда замерзнет. И там свое уже начиналось.

В.Т.: Ааа! Да. Вот, когда замерзала речка-то. Да? Ну, вот самое опасное было время, когда еще не вся она замерзла. А берега уже прихватило. И вот, в основном на коньках. И вот по этой забер?ге…

И.С.: Как?

В.Т.:  Забер?га. Ну, вот вдоль берега… Лёд. Образовался.

И.С.: Называется забер?га?

В.Т.:  Да. Вот. Мы по ней, значит, на коньках. И бывало так, что вот как сейчас мороз сильный уже. Ударял. А снега еще не было. Такого мощного. И лед прям как стекло…Такая красота! И по нему, прям, едешь, а под тобой водичка там плещется. А иногда щучки выходят греться на солнышке. Очень интересно было. Конь<ки>… А потом, когда речка замерзала. Мы расчищали на речке… Вот здесь как раз, как на мост смотреть. Слева обычно. Под мостом тут затиш?к. Нет такой дамбы и… Течения-то нет сильного. Расчищали площадку. Каток у нас там был. На коньках катались.

И.С.: В хоккей играли?

В.Т.:  Ну, не очень. Играли.., Но вообще-то… Не было каких-то команд специальных. Позже они появились. В моем детстве такого не было.

И.С.: Ну, да. 70-е, наверное.

В.Т.:  Нет. Ну, я помню 63-й год, мы смотрели. Наши играли с канадцами 3 марта. Проигрывали, наши выигрывали — 4:2. Канадцы отыгрывались. Нет. 4:0. Наши вели. Канадцы 2 штуки забыли за последние 4 или 3 минуты, что ли. Но, в общем, наши выиграли чемпионат мира. У соседа был. У приятеля. У Генки Абакумова. Телевизор был хороший. Большой. Мы у него сидели смотрели. Или у Пашки что ли… Не помню.

И.С.: Так значит в 63 году телевизор большой?

В.Т.:  Ну, такой. «Рекорд». Ну, у остальных-то «КВН-ы» были вот такие. Чё? Ну… Большой экран, в смысле. Такой…

И.С.: Без линзы.

В.Т.:  Без линзы. Да, без линзы. Эти все с линзами были. КВНы. Потом еще как-то назывались? «Рекорды», по-моему. Я помню телевизор, когда появился у дядь Вени Шишкова, соседа, так к нему вся улица ходила смотреть телевизор. Фигурное катание. Народу пропасть набивался. В комнату.

И.С.: Никогда не выставляли в окне телевизор?

В.Т.:  Нет, такого не было. Не помню такого.

И.С.: С улицы смотреть.

В.Т.:  А потом когда стали у многих появляться. Постепенно. Телевизоры-то.

И.С.: Расскажите нам, пожалуйста, про 12 апреля 61-го года. Где вы его встретили? Что вы чувствовали?

В.Т.:  О! Я не помню. Подробно-то.

И.С.: Ну, в Коломне? В Москве?

В.Т.:  В Коломне. Дома. Нет. Здесь. Дома. На улице Зайцева. В апреле 61-го.

И.С.: Ну, вот есть фотографии, где народ вываливает на улицу «Юра!», «Ура!», «Космос наш!».

В.Т.:  Что-то у меня такого ничего не запечатлелось. Да. Ну, была всеобщая радость, конечно. Это всё понятно. Но… Чтобы… Как-то я не любитель участвовать во всех этих мероприятиях.

И.С.: Не, ну когда такое происходит все…

В.Т.:  Это, конечно, заметно. Видно. Ну, вот… Что-то я такого в своей биографии не помню, чтобы я принимал участие в таких мероприятиях. Может чем-то другим занимался. Не знаю.

И.С.: Мы вот разговариваем с людьми и выясняется, что 60-е годы во многом…подъем технической мысли, совершенство. Много появилось фантастических романов и каких-то даже излишних уже механизмов. Вот мы узнали, что в Коломне был механизм: бросаешь монетку, и одеколоном можно было подушиться.

В.Т.:  Да. Была такая штука.

И.С.: Вы душились?

В.Т.:  Ну, разок, наверное, попробовал. Интересно. Но поскольку я не люблю одеколоном-то… И меня это не прельщало.

И.С.: Ну и… Народ шел в технические вузы…

В.Т.:  Да. Конкурс был. Да. И на физмат. И на всякие… И везде.

И.С.: Тогда же появилось деление на физиков и лириков.

В.Т.:  Да, да. Тогда появились…То был физмат просто, потом на физмате два потока математики и физики появились, как раз вот в начале 60-х.

И.С.: Это они, как раз, 0,5-то делили.

В.Т.:  Ну, да.

И.С.: Вернее, складывали.

В.Т.:  А еще, вот ты говоришь, чем занимался. Читал. Много… Всегда. Поскольку, мать у меня в институте работала, то она договорилась там с тетками… В этой… В библиотеке. А она была вот как раз. Общагу проходишь которой. Этот самый жил… Ерофеев-то.

И.С.: На углу Пушкинской и Яна Грунта.

В.Т.:  Да, туда. Вглубь двора. Упираешься вот в зда<ние>… Поперёк. Вот там была библиотека. И вот я ходил тут… Там рядом… Чё?..

И.С.: А что за библиотека?

В.Т.:  Институтская библиотека. Она для студентов и для всех.

И.С.: То есть может Ерофеев-то не ходил на занятия, потому что у него во дворе библиотека была?

В.Т.:  Может быть. Может быть. Запросто. Но я туда ходил Ну как? Через день, наверное, через два дня.

И.С.: Зачем слушать

В.Т.: Да, когда можно прочитать.

И.С.: …Неизвестно что, когда можешь прочитать каких-то умных мыслей.

В.Т.:  Очень даже запросто. Там был и читальный зал, и библиотека, и… Там все в порядке. Вот.

И.С.: А потом куда делось? Все перенесли?

В.Т.:  Все туда переехало, да. Вот. Ну, а пока там было… Нет! Ну, это еще я учился… Там, 6-7 класс. Одно время увлекался детективами. Потом понял, что все детективы… Ну, такие вот, которые там…Книжечки такие небольшие были… И полоса, как вот в полосе света там… Картинка какая-то. Да? Вот. Что-то их много перечитал. А потом понял. Что открываешь: вот это, вот это. Значит кончится вот этим. Так и есть. Закрываешь. Не надо читать. Когда и так понятно. Вот. Ну, вот… После детективов… Недолго я их читал, но интересно было сначала. Началось все с «Пионерской правды». Там публиковался роман… Не помню… Повесть. «Над Тисой» назывался. Про шпионов. Такая вот штука была. А потом вот эти вот книжечки детективные. Но потом я это дело бросил и стал читать фантастику.

И.С.: Для 60-х самое то – фантастика.

В.Т.:  Да. Вот фантастику… Ну, плюс… Ну, плюс… Всякие… Жюль Верны и прочее.

И.С.: А кто из писателей фантастов вам больше всего..?

В.Т.: Ну, Ефремов мне нравился. Потом. Уже там. А сначала-то… Все подряд нравилось. Что попадалось.

И.С.: Беляев, наверное. В 60-х самый популярный?

В.Т.:  Да. Беляев сначала… Нет. Жюль Верн, Беляев. Потом… Дальше там… П?рнов. Немцев… Кто ещё? Кто ещё уж не помню… Ну, много всякой было фантастики. Так и проходная была какая. Потом и зарубежная была фантастика. Издавалась небольшими книжечками. Ну, вот…

И.С.: Интересно, почему Беляев какая-то фигура такая… Все знают его произведения… Да? Никто не знает: как он выглядит, какая у него биография, где родился, сколько прожил.

В.Т.:  Я тоже не знаю. Вообще ничего не знаю. Ты-то знаешь?

И.С.: Нет.

В.Т.:  Как же так-то?

И.С.: Вот так.

В.Т.:  Я тоже не знаю.

И.С.: Какая-то у него фантастическая…

В.Т.:  Про Ефремова знаю, а вот про него нет.

И.С.: Фантастическая судьба, в этом смысле.

В.Т.:  Да, интересно. Правда. Я как-то не думал.

И.С.: Ну, все же знают как выглядит Пушкин. Чехов, Гоголь.

В.Т.:  Ну, якобы, да. Вот… Двенадцать <бьют часы на колокольне>. Смотри!

И.С.: Да. Почти. Вот еще скажите, во всей стране же было поветрие такое. Кончилось оно не кончилось? Голубятники?

И.С.: В.Т.:  Да, было у нас такое.

Было такое

В.Т.:  Да

И.С.: В какие годы?

В.Т.:  Ну это конец 50-х, 60-е.

И.С.: Ну, есть еще там, пару голубятен до сих пор стоит.

В.Т.: Да. Нет Ну, у нас в соседнем… У нас был четвертый дом… А рядом шестой. В шестом доме жил Васька Попов. Голубятник. Его Чилька звали.

И.С.: Как?

В.Т.:  Чиля. У него кличка была. Ну, он так голубей звал: «Чиль, чиль, чиль». Вот… Вот он и Чилей был. Потом, напротив, у моего друга Тольки Ермакова, отец был голубятник заядлый. Он до старости, по-моему, держал голубей. Вот. Это у него пятый дом по улице Зайцева. Там во дворе… Везде сараи были… Дворы. Там голубятня, нет проблем. Ну, у него там какие-то элитные голуби были. Он их там под замками держал. Постоянно воровали. Он их потом обратно возвращал.

И.С.: Воровали или приманивали?

В.Т.:  Крали. Взламывали замки, там. Разбирали стену. Там Бог знает чтобыло. Таскали этих голубей. Вот. Потом они взлетали где-то и прилетали домой. Вот. В общем, у дядь Лёши были вот такие интересные голуби. Ну, а у остальных, у многих были просто… Такие вот, знаешь… Он почти профессионально этим занимался. А… Вот… Чилька был… Он как раз таки занимался тем, что их воровал. Снова. И продавал. Но однажды он… Какого-то голубя, там… Ловил на крыше собственного двухэтажного дома и промазал. Тот сел на край, на воронку что ли трубы. Этот раз, за ним кинулся и свалился со второго… Ну, с крыши. Представляешь? Вскочил и дальше побежал за голубем. Ничего ему…Вообще ничего. Как так? Ну, вот странно. Ну, он такой был. Чуть повыше меня ростом. Сухенький пацан.

И.С.: Видно сам уже был голубем немного.

В.Т.:  Да, наверное. Как он там приземлился, не знаю. Но, по крайней мере, не пострадал совершенно. Ничего не поломалось у него. Вот такие голубятники были.

И.С.: Ну, вообще, Коломна-то она До сих пор, по-моему… Съезжаются сюда на рынок голубятники. Нет?

В.Т.:  Может быть. Я не знаю. Может и съезжаются. Где-то. Я ж не знаю… У меня еще занятие было…Я доски строгал. Ну, как-то так получилось, что… Какую-никакую мебель надо было сделать. Например, мне нужен был письменный стол. Комнатушка была. Где вот я… Сестра, та что постарше. Жили вместе. Вот. А между нашими кроватями было вот такое вот место. Туда большой стол не влазил. Чё-то надо было… А нам нужен был письменный стол. Мне пришлось самому сделать письменный стол. Вот. Но дело-то в чем. было. Надо было из чего-то делать. И чем-то. Вот чем-то меня соседи, мужики научили делать инструменты. А потом в школе нас очень хорошо учили пилить, строгать. Без проблем. На уроках труда. У нас Семен Семенович такой был. Ст?ляр. Классный мужик. Он всему нас научил. 6-7 класс, восьмой… Я уже сам себе делал… Эти рубанки…А материал каждый год весной по реке плывет все, что угодно, в том числе и тес, брус, доски.

И.С.: Где унесло случайно, да?

В.Т.:  На берегу лежало, вода пришла и все уплыло. Ну, это… А плывет-то от самой Москвы. И там до фиг? всего. То есть, у нас… На чердаке… Этих досок было… Ну, отец пока дежурит, поймает, 3-4 досочки принесет, на чердак бросит. Ну, и когда я з?нялся вот этим строганием — пилением, то у меня выбор был там: березовая досочка. Сосновая там. Кленовая, еще какая… Тогда вот… Все было запросто. Так что я сделал себе стол такой. С тумбочкой…Нормальный. Всё. Там всякие полочки — фиг?лочки. Так что вот мне нравилось строгать. А потом когда я стал в изо кружок ходить… Потом фотоаппарат появился… Как раз в 60-е годы. «Зенит». Тогда он «Кристалл» назывался. Я себе купил с первой получки. Которая у меня…

И.С.: «Зенит — Кристалл» или просто «Кристалл»?

В.Т.:  «Кристалл». Ну, это… Собственное название там было «Зенит-3», « Зенит-3М». А этот вот «Кристалл»  почему-то обозвали. Ну, это тот же «Зенит». Только вот почему-то «Кристалл». С первой получки я себе купил за бешенные деньги, за 67 рублей. Получка была 100, по-моему. Вот. Вот такой фотоаппарат. Зеркальный. Вот такие дела.

И.С.: А пленки-то у вас сохранились 60-х годов?

В.Т.:  Я до сих пор их сканирую.

И.С.: Да? Вы, пожалуйста, уж поделитесь.

В.Т.:  У меня есть хорошие фотографии, я на Пятницких воротах стою.

И.С.: На руках

В.Т.:  Нет. Это Пашка на руках стоял. Я не умел. Боялся. Друг мой… Пашка… Тот да… А мы с приятелем залезли туда и фотографировались наверху.

И.С.: Наверное, и сверху тоже фотографировали?

В.В: И сверху. Там окрестность несколько кадров.., Но плоховато… Там, понимаешь… Пленки. Как сейчас выяснилось, беда была в том, что я их плохо промывал. Поскольку водопровода не было. Было как? В бочок воды нальешь. Покрутишь — выльешь. Еще нальешь. Выльешь. Еще… А надо было ее промывать как следует. И сейчас вот этот гипосульфид несчастный… Он всю эту плёнку. Ну, он… Он гигроскопичен, влагу берет. Кристаллизуется… Ну, в общем… Портится пленка. А у меня тут казус был. Я посмотрел: ох! Пленка хорошая, всё. Но вот, непромытая. Я ее в ванну кинул… Думаю, она у меня сейчас в холодной водичке помокнет. Я ее высушу и… Всё уже. Можно будет отсканировать. Потом прихожу, смотрю, в ванной почему-то две плавает пленки. Думаю, как-так? Я одну кидал, почему две? А потом выяснилось: что одна пленка, а другая эмульсия. Отдельно. Отдельно эмульсия плавает. Отдельно пленка. Ну, чё? Пленку я выкинул. А эмульсия ушла туда…Вместе с водой. Поскольку ее никак обратно прикрепить было невозможно. Так что я теперь пленочку сканирую. Такой, какая она есть. Потом пытаюсь помыть. Ну, я режу на куски по четыре кадра, чтобы в конвертик уместилось. Чтоб можно было её… Как-то это… Потом сохранить. Ну… У меня сейчас хранятся они. По четыре кадра. Нарезаны. Там подписаны… Год там… «На картошке. Год  шестьдесят какой-то. 64-ый».

И.С.: Ну, может хоть вы сфотографировали поросят?

В.Т.:  Нет.

И.С.: Ну как же так? Может их вообще не было?

В.Т.:  Были. Я как сейчас помню. Стояли три поросенка.

И.С.: Все помнят, все рассказывают, никто не сфотографировал.

В.Т.:  Ну, кому это нужно было? Тебе нужно. А ты где-то шлялся в это время…

И.С.: Не знаю. Ну скажите, что они там..? Потому что версии абсолютно разные.

В.Т.:  Версий много, потому что они менялись.

И.С.: Менялись?

В.Т.:  Ну, конечно.

И.С.: Подрастали что ли?

В.Т.:  Да нет. Они то на подносе держали какое-то… Окорок. Ещё. Ну, нет… Ну, чего-то на подносе у них лежало. Одно, потом другое, потом третье. Понимаешь?

И.С.: Нет, а сами поросята-то? Какого они были роста? Из чего сделаны? Какого цвета?

В.Т.:  Цвет поросячий. И рост тоже. Они стояли вот так вот. Нормально… Как поросята.

И.С.: У каждого свой поднос в руках.

В.Т.:  Нет. Один на троих был. Я помню

И.С.: Один на троих?

В.Т.:  Да.

И.С.: Из чего они были сделаны?

В.Т.:  Ну, гипсовые они.

И.С.: Гипсовые?

В.Т.:  По-моему, гипсовые. Я не ковырял же. Они за стеклом были.

И.С.: Просто кто-то говорит, что они были легкие из папье-маше, кто-то говорит, что они были из глины.

В.Т.:  Ну, вот глина, гипс. Ну, то есть вот это какая такая… Это на мой взгляд. На самом деле, чтобыло, я не знаю. Ну, мне так… Ну, ты понимаешь, не было нужды приходить, разглядывать их. Интереса такого не было. Поэтому… Ну, прошел посмотрел. Ты ж понимаешь, они же каждый день стояли. И что на них смотреть? Ну, один раз посмотрел и все. Прошёл. Бог с ними. Поросята они и поросята. Где? У поросят. И всё.

И.С.: Вы сюда не ходили, в этот магазин.

В.Т.:  Почему? Ходил.

И.С.: А зачем вам? У вас там свой был.

В.Т.:  Водный-то?

И.С.: Да.

В.Т.:  Нет, там маленький ассортимент был. Бабка говорила: «Сходишь к Морозову, купишь батон, а к поросятам зайдешь, купишь масло». Или у Волкова, это вот, где сейчас…Там сейчас уже ничего нету. Это где авторынок. Там были остатки церкви. В ней магазин был. Там иногда давали муку. А мы вот…второй класс, третий… Ходили с бабками, в основном. Родители-то работали. За мукой в очереди стояли. Потом уже бабка купила. Уходишь. Тебя зовут: «Сынок, иди сюда. Вот со мной еще… Ну, давай два кило в руки». А если вдвоем, то четыре дадут. Понимаешь?

И.С.: Поэтому вы должны были там присутствовать?

В.Т.:  Да. А нам за это рубь давали. На мороженое. Так же мы там подрабатывали на мороженое.

И.С.: Так это свои..?

В.Т.:  Ну, знакомые. В основном. Конечно

И.С.:  Но рубль это еще по старым деньгам.

В.Т.:  Конечно. 10 копеек. Рубь десять мороженое стоило. «Эскимо». 11 копеек потом.

И.С.: Про мороженое мы давно не слышали рассказов. Говорят мороженое коломенское было прям уж…

В.Т.:  Супер. Сам вкус был сливочный, простой, за 13 копеек. Оно было самое простое и самое вкусное. На мой взгляд.

И.С.: Оно на палочке, в стаканчике?

В.Т.:  Нет, просто брикет с двумя вафельками. Вот такой брикетик. А вот на палочке это «Эскимо». Оно 11 копеек стоило. А это 13 или рубь тридцать.

И.С.: Эскимо в шоколаде?

В.Т.:  Да.

И.С.: В золотинке обернутое?

В.Т.:  Да, именно серебряная фольга. Круглое. Немножко на конус. На палочке. Ну, такая. Щепочка. Досочка. Вот такое «Эскимо» очень вкусное было.

И.С.: Это все в Коломне делали?

В.Т.:  Да. И вот на улице Пушкина, здесь был цех. А мы, иногда, помогали там что-то грузить, разгружать пацанами. Ну, просто мимо нас…

И.С.: А где это?

В.Т.:  Ну, напротив Пятницких ворот. Как выходишь. И чуть вправо. И вот с левой стороны. Где сейчас какой-то навес сделали. Вот в этих домах. Где-то…

И.С.: То есть, это с торца пединститута тоже, да?

В.Т.:  Ну, на Пушкина. Нет. Не пединститут. Вот здесь прям. У Пятницких ворот почти. Здесь, в подвале этом, делали мороженое. Его там развозили, грузили, мы помогали, нам по мороженому давали.

И.С.: У вас прям какое-то волшебное стратегическое место.

В.Т.:  Конечно.

И.С.: Речка и мороженое.

В.Т.:  Всё… Завод фруктовых вод… вот это вот. Он пивзавод у нас назывался.

И.С.: Где?

В.Т.: Тоже. Ну, как? Прям напротив калачной. Вот это… Где сейчас нарисованы на белом всякие рожи.

И.С.: Это и был завод?

В.Т.:  Это был пивзавод, да. Это завод фруктовых вод потом назывался. И вот там, значит, тоже… Мы ежели что-нибудь делали. Разное. Ну, тоже какая-то помощь. То там — бутылки лимонада.

И.С.: Это рядом было, да? С хладокомбинатом.

В.Т.:  Да. Тут вот прям рядышком. Ну, там какой-то цех небольшой. Какая-то… Я не знаю. Полукустарная какая-то штука. Но… Мороженое делали очень вкусное.

И.С.: А большой комбинат?

В.Т.:  Холодильник-то?

И.С.: Да.

В.Т.:  Ну… Там был… Я там не был никогда, не знаю, чё там.

И.С.: Ну, наверное, на Москву работал? Это на Коломну?

В.Т.:  Не, у нас там какой-то холодильник построили. Когда его только построили, он был самый большой в Европе. Представляешь? Туда прям состав загоняли. С этими… С тушами. И разгружали. Меняли стратегический запас. Какой-то. В общем это огромное помещение.

И.С.: И где оно стоит?

В.Т.: Ну, вот за Колычевым. Трамвай до конца идет, до холодильника… Седьмой номер. Там Сычево деревня. И вот рядом.

И.С.: А сейчас?

В.Т.:  Сейчас да. Он действует. Я, одно время, в больницу попал, не помню что… Аппендицит, что ли отрезали. Со мной парень лежал, который шофером работал и ездил с этого холодильника в Москву куда-то… В ЦК, МК возил там продукты всякие. Для больших начальников. Ну, и что-то разговорилась, он говорит: «Ой, ты чё? Если надо, ты скажи, я селедки этой…». Чё-то про селедку эту разговаривали. У меня тут день рождения, я ему звоню, говорю: «Юр, вот селедочки бы». Он: «Что ж ты раньше не сказал. Я вот только что… ну, у меня одна есть». Одна селедка, что там такое. Он говорит: «Бери, бери». Я прихожу, небольшая вот такая вот селедка. Как три или четыре, наверно, обычных. А вкусная, здоровая. Вот всякие селедки были.

И.С.: Зал?м, наверное.

В.Т.:  Зал?м или как-то еще, да. Вот. То есть на этом холодильнике очень много было интересных вещей.

И.С.: Это в 70-м уже построили такой?

В.Т.:  Да. Нет, в конце 60-х. 67-й, 68-й. Да. Потому что уже на первом курсе учились, ходили туда разгружать вагоны. И иногда туда приходило вино. В цистернах. Его надо было перекачивать в емкость. В танки. Через этот… Там… Пожарный рукав. Туда, сюда, включаешь, он перетекает.

И.С.: Через насос?

В.Т.:  Самотеком.

И.С.: То есть, это же нужно как?

В.Т.:  Ну, как? Он стоит наверху у тебя… Платформа-то на эстакаде. Тут рукав вниз. Туда в эту фигню и утекает куда-то. Ну вот есть горловина, куда подключаешь. И все.

И.С.: Снизу?

В.Т.:  Да, внизу.

И.С.: То есть, оно под давление уходит?

В.Т.:  Под собственным. Ну и когда говорят: «Все». Нам что главное? Вот это отцепить. И тут дырку заткнуть. Чтобы не убежало все туда. Тут же ее затыкаешь. Всё? Всё! Раз. Потом из этого шланга… Есть. Смотришь – одно ведро… Еще ведро… Полтора ведра вина. И в общагу вино пить. Вот. Всё.

И.С.: А вино откуда приходило?

В.Т.:  А кто ж его знает? Откуда оно приходило? По железной дороге вино приходило. Не… Иногда знали там… Как называется, откуда. Грузинское, не грузинское, со средней Азии, с Грузии. Ну, с Кавказа в основном.

И.С.: Виноградное?

В.Т.:  Ну, да. Ну, тогда как-то нормальные вина-то были. Пить можно было. Это сейчас неизвестно что… Люди дохнут. Так что, всяко бывало у студентов-то. Зимой на лыжах, прям вот от моста, собиралась компашка у нас. 5-7 человек. Иногда больше, иногда меньше. И напрямую. Через Бобренево, Хорошово и в Рождественку. Это по дороге на Егорьевское, есть там деревушка Рождественка. Там речка Вел?бушка течет. И такие склоны небольшие. Горочки.

И.С.: Вел?бушка?

В.Т.:  Вел?бушка. Ага! Только она сейчас засохла. Ну, она то есть, то нет. Тогда-то она более менее была… 50 лет-то назад. Вот. И туда, в хорошую погоду зимой съезжалось много лыжников. С Конебора, с Хорошово. Вот. Приезжали на электричке, выходили и туда. Там три или четыре километра. Ну, а нам эти десять километров промахать туда вообще ничего не стоило. И мы туда приезжали, на лыжах катались. В общем, проводили вот как вот воскресный день. Вот там да. Очень хорошо.

И.С.: Спасибо, Виталий Васильевич.

.
Фердинандова
Лидия Григорьевна
Фердинандова Л.Г.Фердинандова Л.Г.
Видео-пятиминутки
Адам и Ева были русскими.Адам и Ева были русскими.
Цыганка на Яна Грунта, операционный стол в Сирии и ангел над апельсиновой рощей.Цыганка на Яна Грунта, операционный стол в Сирии и ангел над апельсиновой рощей.
Мама о штопаном пододеяльнике в масштабах страны и замороженном гиппопотаме.Мама о штопаном пододеяльнике в масштабах страны и замороженном гиппопотаме.
Пустые прилавки, чёрные ходы и полные холодильники – в ожидании коммунизма!Пустые прилавки, чёрные ходы и полные холодильники – в ожидании коммунизма!
Машиностроительный, «пед» плюс техникумы, или – в Москву.Машиностроительный, «пед» плюс техникумы, или – в Москву.
О предприимчивой бабке, окрестившей «сиротку».О предприимчивой бабке, окрестившей «сиротку».
«Батон», «чувиха», причесоны-бабеты-начёсы, платье-колокольчик, туфли «Хоттабыч».«Батон», «чувиха», причесоны-бабеты-начёсы, платье-колокольчик, туфли «Хоттабыч».
Накануне 8 марта мужчины сносили все прилавки, не оставалось Санча Панс и птичек каслинского литья.Накануне 8 марта мужчины сносили все прилавки, не оставалось Санча Панс и птичек каслинского литья.
Внизу столовая, а наверху ресторан «Коломна» – там котлеты по-киевски, певцы.Внизу столовая, а наверху ресторан «Коломна» – там котлеты по-киевски, певцы.
Мордве, татарам, приехавшим на заработки, давали кельи в Кремле – тоже своего рода коммуналки.Мордве, татарам, приехавшим на заработки, давали кельи в Кремле – тоже своего рода коммуналки.
Золотое кольцо и почтовый ящик.Золотое кольцо и почтовый ящик.
День Победы впервые отмечали в 1965, пятидневку ввели в 1970. В партию вступила, минуя комсомол.День Победы впервые отмечали в 1965, пятидневку ввели в 1970. В партию вступила, минуя комсомол.
Все колонны собирались у Бобров и шли к красному «белому дому». Приподнятое настроение и патриотизм.Все колонны собирались у Бобров и шли к красному «белому дому». Приподнятое настроение и патриотизм.
«Огонёк», «Три поросёнка», «Ханзель», рынок на Малышева. Продуктов было навалом – не было денег.«Огонёк», «Три поросёнка», «Ханзель», рынок на Малышева. Продуктов было навалом – не было денег.
12 апреля плакала от восторга, написала стихи – мама сказала «коряво, но от души».12 апреля плакала от восторга, написала стихи – мама сказала «коряво, но от души».
Фантики, камушки, секретики – коньки, лыжи, академическая гребля – ребёнок, семья, заботы.Фантики, камушки, секретики – коньки, лыжи, академическая гребля – ребёнок, семья, заботы.
Праздники справлять – вместе, семечки грызть – на пол.Праздники справлять – вместе, семечки грызть – на пол.
В 1965 году, читая самиздат, я смеялась над прогнозом, что Советский Союз будет разрушен Америкой.В 1965 году, читая самиздат, я смеялась над прогнозом, что Советский Союз будет разрушен Америкой.
Высоцкий на рёбрах, катушечный магнитофон, твист и рок-н-ролл. Большак, клуб Ленина, Бобры.Высоцкий на рёбрах, катушечный магнитофон, твист и рок-н-ролл. Большак, клуб Ленина, Бобры.
Мы, Клавдия Петровна с сыном, Валентин Семёнович и Татьяна Ильинична – наша коммунальная семья.Мы, Клавдия Петровна с сыном, Валентин Семёнович и Татьяна Ильинична – наша коммунальная семья.
Костюм Джульетты из марли-проволоки-блестюшек и нерешительный Ромео.Костюм Джульетты из марли-проволоки-блестюшек и нерешительный Ромео.
Первый-единственный-последний повстречался на танцах в ДК Коломзавода.Первый-единственный-последний повстречался на танцах в ДК Коломзавода.
Гаданье при луне на Воскресенском пруду.Гаданье при луне на Воскресенском пруду.
Читать рассказ
Рассказчик Фердинандова Лидия Григорьевна
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 13 сентября 2015

И. Сегодня 13 сентября 2015 года. Интервью с Лидией Григорьевной Фердинандовой. А интересно, фамилия откуда происходит?

Л. Г. От мужа. Это очень такая редкая фамилия. Настя искала в интернете: очень редкая фамилия. Она пришла из Воронежа: предки моего мужа, его прадед, были в Воронеже. Он был коллежский асессор. Они дворяне все: дворянская грамота, имение свое. Но после революции, естественно, все разлетелись по разным странам: двое или трое остались в России, остальные все поразъехались. Кстати, брат, двоюродный дед моего мужа, был очень известным художником в Венесуэле, Фердинандов Николай Алексеевич. А Борис Алексеевич, дед моего мужа, в Москве работал с Мейерхольдом, он был очень известный художник и постановщик, одиннадцать языков знал, совершенная интеллигенция до мозга костей. Мой муж был слесарем на Тепловозостроительном заводе. Его мама вышла замуж, после войны уехала из Москвы на Дальний Восток, и, после Дальнего Востока, — ее муж был военным, — приехали в Коломну, получили квартиру здесь. Он был начальником парашютно-десантной части.

И. Это Ваш тесть?

Л. Г. Это мой свекор, да. Ну, они потом разошлись. Получилось, что я вышла замуж к ним: он жил со своей женой, а мы со свекровью в двух комнатах — тоже мини-коммуналка.

И. А родились Вы в Коломне?

Л. Г. Да, родилась я в Коломне, я коренная коломчанка. Моя мама осталась вдовой с тремя детьми в войну, она нас поднимала, у нее был малолетний брат. В 48 году бабушка умерла. Ему было 11 лет. Малолетний брат, и отец прикован к постели, парализация ЦНС. И жили мы в 11-метровой комнатке, ну в «семейной коммуне», сестры с семьями и мы с мамой, и в 50-м году мама устала от этой жизни: ни одежды, ни обуви, ни денег, ничего не было. И она завербовалась на север.

И. А сколько ей было лет?

Л. Г. Маме в то время было… Сейчас скажу. Это был 50-й год, она с 18-го. Тридцать два года. И она уехала на север — значит, официально она взяла старшую мою сестру с 40-го, и неофициально сына, а меня оставила с тетушкой, с сестрой, и уехала на три года. Через три года приехала с кучей денег, всех одарила, сняла на обратную дорогу, взяла меня, и мы уехали на север, и еще там прожили три года. Потом вернулись, купили коморочку, — там жить негде было, — на Окском проспекте, в общем, летний мезонин такой. Скажем, вода зимой мерзла. И вот оттуда я вышла замуж.

И. А девичья фамилия ваша?

Л. Г. Моя девичья фамилия – Рытова. Это очень интересная история, это фамилия мужа моей мамы, который погиб, а я была рождена в 44 году от большой любви, от мужчины, который эвакуирован из Питера, якобы семья у него погибла. Мама у меня была очень интересная женщина, он стал за ней ухаживать. В общем, доухаживался. Тогда запрещены были кое-какие операции, ну вот благодаря этому я появилась на свет. Потом его семья вернулась, и, естественно, мама с ним рассталась. Вот она одна нас троих и поднимала, плюс брат, плюс отец, прикованный к постели. Тяжелая жизнь была очень, маме было очень трудно, Царство ей Небесное.

И. Она до какого года дожила?

Л. Г. Ей было бы семьдесят года, 31 мая. Она умерла 1 мая. У нее было очень тяжелое заболевание, вообще была крепкая и никогда ни на что не жаловалась. Начался рак глаза, прооперировали.

И. Это были 90-е?

Л. Г. Да, она в 90-м году умерла, на 72-м году жизни. Но мы были все определены, у нас у всех были семьи. В общем, как я попала в коммунальную квартиру. Я вышла замуж за своего мужа, свекровь была коренная москвичка, ей хотелось вернуться в Москву, и она решила с нами разменяться. Две комнаты в этой квартире, разменяли по комнате в Коломне, вот нам досталась комната на Кутузова, 12. Дом был двухэтажный, эти дома строили немцы пленные, кухня там, например, такая была… Значит, жила еще старушка, но ей наверно еще пятидесяти не было, Клавдия Петровна Борисова, с сыном. Он в КАУ учился. И двое участников войны, Валентин Семенович и Татьяна Ильинична. Валентин Семенович, Царство ему Небесное, умер, а Татьяна Ильинична, ей девяносто четыре года, она еще жива, мы с ней общаемся, встречаемся. Так что у нас связи не утрачены с ними.

И. То есть были очень теплые…

Л. Г. Замечательные люди были. Ну что касается Клавдии Петровны, она была немножко богобоязненная, боговерующая, мы были более современные, более молодые, поэтому, но, тем не менее, все праздники, семейные, 1 мая, как правило, всегда вместе все это отмечалось, вот на кухне, потому что у нас была комната 10,5 метров. У Клавдии Петровны с сыном комната – 13 метров. И 20 метров комната у участников войны. У нас была замечательная коммунальная квартира, ну просто лучше не бывает. Как родные люди жили, помогали во всем, особенно старшие. Я молоденькая была, родила сына, ничего не знала, вот мне все помогали общими усилиями. Всем здоровья, и Царство Небесное — кто ушел.

И. А сын у Вас один?

Л. Г. Сын у меня единственный, ему вот был вчера пятьдесят один год, он живет в Питере с новой семьей, двое мальчиков чужих воспитывает. Я до сих пор работаю, по 5 часов, ну можно сказать за копейки, за 11 тысяч. Для меня это, конечно, спасение, в данной ситуации, я им всем помогаю. Стараюсь, все для них. Муж у меня умер 14 лет назад, тоже тяжелая болезнь у него, и вот 14 лет я живу одна. Отдельную квартиру я получила, я работала в Белом доме, и отдельную квартиру я получила, до этого нам мама, на север уезжала, и построила нам всем кооперативные квартиры. То есть зарабатывала для нас, но, естественно, последние годы она жила с нами.

И. Давайте вернемся к праздникам. Вы сказали, что замечательно отмечали праздники.

Л. Г. Да

И. А сколько вообще праздников в то время, это как раз получается 50-60-е?

Л. Г. 60-е годы.

И. Сколько?

Л. Г. Первомай, День Победы, это непременно. Затем октябрьские и Новый год, вот эти официальные праздники. Дня Конституции тогда не было еще, и праздником как бы даже не отмечали. Ну конечно дни рождения друг другу, какие-то сувениры дают, кто пирожок испечет, кто чего, у нас очень дружно было. Например, если кто-то захотел семечек, покупали, жарили вместе и потом сидели вот на кухне и грызли эти семечки, и на пол. “Давайте на пол кидать”, — соседка Татьяна Ильинична говорит. “Давайте на пол, что мы будем в кулак, давайте на пол, а потом все собирать, убирать”. Очень хорошо, очень здорово, было дружно. Если какие-то неожиданные гости, мы молодые были, приходили к нам в гости друзья, конечно же, все происходило на кухне, в комнате не было места, так вот соседи, участники войны, всегда поделятся всем, что у них есть: “Лид, а может быть ты это возьмешь? А может быть это?”. У меня какие-то теплые остались воспоминания об этом времени, как будто это было вчера. Потом в ДК Ленина, я с сыном ходила гулять, там весьма приличный парк, танцевали на площадке, там я свою молодость провела, очень интересно. Нас на танцплощадках преследовали за то, что мы танцевали твист, рок-н-ролл. В красных повязках юноши ходили и забирали. Для того, чтобы не забрали, девчонки нас всегда в круг брали, и танцевали.

И.  А может быть это у парней была форма ухаживания? Забрать?

Л. Г. Нет, нет, преследовалось же всё, в 60-е.

И.  Ну а кто включал твист?

Л. Г. Ну я не знаю. Музыка же тогда появилась, Высоцкий «на ребрах» у нас, у нас был первый магнитофон, как же он назывался то?.. «Юность», в красной пластмассовой такой штуке, шикарный, и вот все записи.

И. Магнитофон катушечный?

Л. Г. Да, да, ну это уже считается мини-катушечный, большой катушечный, вот с такими катушками, потом “Регонда” приемнички переносные.

И. “Регонда”?

Л. Г. Да, это был шик, по тем временам был шик. Зарплаты были небольшие, но жили и детей растили, и праздники отмечали, и подарки дарили, всё было здорово. Конечно, сейчас вот все, я была недавно там, в том районе, с правнуком гуляли и Настенькой, я говорю: “Настенька, поедем, я тебе покажу, где мы жили, где появился твой папа на свет в коммунальной квартире’. Вошли во двор, она вся такая сморщилась, говорит: “Как вы тут вообще жили?”. Я говорю: “да что ты, шикарно жили”. За сараем была помойка, общая, за ограждением, и все это сваливалось туда, здесь во дворе столы стояли, мужчины играли в карты, в домино, женщины белье стирали, вешали. Обычная жизнь.

И. А двор вот был таким?

Л. Г. Да, да, пятачок, вот он как бы свой мирок, все друг про друга все знали. Когда мы 3 августа, — сын у меня появился 12 сентября 64 года, — а 3 августа у нас была годовщина женитьбы, ну я, естественно, пирожок испекла, соседей позвали, а Клавдия Петровна, такая наивная, Царство ей Небесное: “Ну как же так, вот, а у тебя еще никто не родился? Ишь, как молодую окрутил!”. Очень интересно жилось. Даже не знаю, что еще вспомнить?… Коломна, конечно, по-другому выглядела, ну сейчас я прохожу по этому парку с мальчиком, гуляю, там не парк, а заросли дикие, где клуб Ленина, так называемая танц-площадка, все в запустении, все заброшено. Вот так вот, там молодость вся прошла.

И. А в этом районе Вы бывали?

Л. Г. Да, конечно, мы по «Большаку» гуляли, называлась так Октябрьская революция, молодежь толпами гуляла, кто на Комсомольской на танц-площадку, кто шел в клуб Ленина, а кто в Бобры. Вот по «Большаку» толпами и гуляли.

И. То есть Бобренев монастырь назывался Бобры?

Л. Г. Бобреневский сад, который сейчас называется Сад Дворца. Вот входите, и там тоже был деревянный клуб и сад, там, на танц-площадке, играл оркестр духовой, танцевал кто-то, тоже такой небольшой парк перед входом в кинотеатр, назывался Бобреневский.

И. Почему?

Л. Г. Ну, наверно, к району Бобреневу относили, потому что ближе сюда. Бобренево ведь где-то здесь, через речку. Назывался Бобреневский.

И. Интересно.

Л. Г. Да, а это Коломенский, который на Комсомольской и Ленина, вот три танц-площадки в городе. Молодежь, конечно, тусовалась.

И. А они между собой как-то различались?

Л. Г. Да, различались. Вот на Комсомольской собирались очень много бандюганов всяких, хулиганов, устраивались вечные потасовки. Мы боялись туда ходить. А в Бобрах более взрослая публика собиралась, потому что играл духовой оркестр, танц-площадка была, и такие зрелые люди танцевали под этот оркестр. А в Ленина вся молодежь собиралась. Было здорово.

И. Там играли под репродукторы?

Л. Г. Да, да

И. А были такие, ну, как бы мастера танцев какие-нибудь особенные? Вы к ним относились, может быть, учились, откуда твист узнали?

Л. Г. Ну, друг от друга, более продвинутая молодежь вот нас таких сереньких обучала, мы были очень обучаемые, нам хотелось. Слушали всякие записи, читали книги, потом я читала Солженицына, которого уже в то время запретили. “Один день Ивана Денисовича” уже был запрещен, уже читали, как говорится, под одеялом.

И. То есть, самиздат выходил?

Л. Г. Да. Слушали Высоцкого. Потом, я помню, муж принес такой толстый самиздат, который на заводе отпечатали, в котором написано всё, что сейчас произошло и происходит, вот там всё написано было. Я читала, смеялась, и не может быть, как так может быть, что Советский Союз распался, что все мы разрознились, что война друг с другом будет, не верилось, потому что мозги то были заточены под то, что у нас лучше всех.

И. А что это было за произведение?

Л. Г. Вы знаете, я даже не знаю, как это называлось, но это как бы политические обозрения, политическая история, что пытается сделать Америка, что будет с Советским Союзом.

И. Это в каком году?

Л. Г. Ну как бы не обмануть Вас, это в … 65-м.

И. Да?

Л. Г. Да.

И. Интересно.

Л. Г. Но это когда мне муж принес и сказал: «Если кто-то у тебя это увидит, нас забреют, и никто никогда не увидит и не услышит». Я читала и говорила: «Какую-то ерунду пишут», а сейчас все это сбылось. И Высоцкого слушали.

И. А вот “Москва — Петушки” хождение имело в Коломне?

Л. Г. Да, читали, смеялись, радовались. Так же, как, в свое время, лет 15 назад, мне первый раз в руки попал Веллер Михаил, и я с восторгом в 60-е годы читала его произведения.

И. А про Ерофеева было что-нибудь в воздухе?

Л. Г. Кроме “Москва — Петушки” и то, что он пьяница, больше вот…

И. Вот то, что он с Коломной связан?

Л. Г. Нет, это я узнала, только когда попала сюда, в коммуналку. Знали, что он такой вот…

И. А где Вы работали?

Л. Г. Я работала в промтоварном магазине, в “Промторге”, работала продавцом в магазине “Дружба”, который находился в Голутвине, и до сей поры там находится. Он весь разделен. Я работала в отделе подарков, я закончила училище на продавца.

И. Вот магазины нас тоже интересуют, это такая отдельная тема.

Л. Г. Сначала я ученицей проходила практику в Голутвине, там был промтоварный магазин, там сейчас все перестроено. А там был такой деревянный, внизу железнодорожный магазин, а наверху был промтоварный магазин. Вот там одежда была, вот там я практику проходила, а потом меня определили в отдел подарков и сувениров, в магазин ‘Дружба’. Мне было семнадцать лет, я помогала маме.

И. И всю жизнь там проработали?

Л. Г. Нет, я не всю жизнь там проработала. Я проработала, пока у меня не родился ребенок. Потом, когда ребенок родился, я два года не работала, потом меня устроила тетушка на Коломзавод, я работала в инструментальном хозяйстве. Потом меня взяли в техническое училище, освобожденным председателем местного комитета, я отвечала за учеников и за взрослых. Вот так я начинала работать. Потом мы уехали в Германию, после Германии я устроилась на 3-го Интернационала в управление бытового обслуживания. Я туда устроилась, работала мастером контролера, и после этого меня взяли в Белый дом. Я работала в комитете по торговле, четырнадцать с половиной лет.

И. Интересно. А еще про Сирию вы говорили?

Л. Г. Да, это с мужем мы ездили. В Германии мы были, в Египте, и последняя наша поездка была в Сирию. Мы вернулись из Сирии в 83 году, это была наша последняя поездка. Считайте, тридцать два года назад.

И. Это связано с Коломзаводом?

Л. Г. Да, это связано с работой мужа. Я как член семьи ездила. Но в Египте я работала, потому что я не могу без этого. В Германии я с ребенком занималась, в школу пошел, я его возила.

И. То есть это не так, 2-3 месяца?

Л. Г. Нет, это три года, а в Германии я пробыла два с половиной, а муж три с половиной. Год он без нас был. Потом в Египте около трех лет были, и в Сирии три года, почти семь лет.

И. Получается десять?

Л. Г. Нет, семь. Два раза по три, и один два с половиной, муж три с половиной. Нет, у меня семь лет получилось.

И. Интересно.

Л. Г. Интересная жизнь, такая очень интересная. Я помню, события были, ну вот когда мы приехали в Египет. Если вам интересно, я вам расскажу. Из аэропорта нас встречала машина военная, военная охрана. Я ничего не знала, не интересовалась, а тогда же только война с Израилем закончилась, и кругом самоходки, и мы выезжали из аэропорта. Военные, самоходки. “Что такое? Что такое?”. “Ну это же аэропорт, надо ведь охранять’’. Он меня всегда успокаивал. Разгул был уже в те времена. Значит 75-й и 77-й я была в Египте, страшно было, несколько раз эвакуировали семьи, и в Сирии в 82-м году, разгул. Когда семью отправляли, я пошла к консулу и сказала, что я остаюсь, у меня сын-студент, я мужа не оставлю, я буду помогать другим мужчинам, которые одни остаются, буду готовить, буду стирать, надо будет, автомат возьму и буду защищать, в общем я там была героиней, муж меня всегда хвалил. Жизнь, конечно, очень интересная была. Когда в Египте мы попали на Гизу, пирамиды, на пирамиду Хеопса… Настил был деревянный, я не знаю, что сейчас там, там был такой настил деревянный, и я, когда поднималась, мне даже с сердцем было плохо, я думаю «Боже, века веков предки наши все изучали», и я: “Боже мой, сфинкс”. Это что-то. Впечатлений, конечно, масса.

И. А когда возвращались в Коломну, три возвращения. Как она менялась?

Л. Г. Коломна менялась. Мы обрастали массой друзей. У нас были масса друзей из Москвы и из Питера, и когда мы откуда-то возвращались, нас в аэропорту, в Шереметьево, встречали целой автоколонной. Все так радовались, и все, кто могли, с нами ехали в Коломну, и мы, в нашей трёшке, 6,5 метров, располагались все, и у нас дружеское было общение — с теми, с кем виделись. Коломна менялась, но так, как сейчас она изменилась, в состоянии, в котором она сейчас — раньше такого не было. Она всегда отличалась пылью, грязью. Сейчас, конечно, надо отдать должное Шувалову, приятно смотреть на все.

И. С одной стороны, вы рассказывали про парк?

Л. Г. Ну, вот что сделать, он уже старый, видимо не хватает средств, там же все старое, все повалено, мне уже 71 год.

И. Еще хочу вернуться к праздникам. Вот для меня неожиданность, что, оказывается, День Победы отмечался не сразу.

Л. Г. Нет, День Победы всегда отмечали, но вот как праздник, как свободный, как воскресенье-выходной, не было такого. Мы вообще работали: в субботу короткий день, а в воскресенье выходной был.

И. Я в 65-м родился. Оказывается, в 65-м впервые двадцать лет Победы отмечали, а до этого слишком малый срок, никто не считал, что это прямо какой-то праздник.

Л. Г. Я думаю, не только праздник. И военных не очень-то почитали, потому что все почти на равных были, у всех потери были в семьях. Не было такого, как сейчас: почитают, пенсии хорошие платят. Их так мало осталось.

И. А когда все-таки день выходной дали?

Л. Г. Сейчас бы вспомнить… Наверное, году в 70-м, а так работали все эти дни: пятница и суббота короткий день.

И. Шестидневка, получается?

Л. Г. Шестидневка. Суббота короткий день. В общем, оставалось воскресенье, когда надо было постирать, убрать, приготовить, и так далее.

И. Получается, в 60-е был дан старт на некую такую более свободную праздную жизнь. То есть, Гагарин в космосе, «мы непобедимы».

Л. Г. Да, восторг. Я стихи писала на эту тему, глупые и патриотические, когда Гагарин полетел. Гордость брала за свою страну. А потом, в 27 лет, минуя комсомол, вступила в партию.

И. Такое было возможно?

Л. Г. Да. Минуя комсомол, меня приняли в партию. Потом все это накрылось.

И. А почему Вы в комсомол не вступали?

Л. Г. Я даже не могу сказать, почему. Не знаю. В школе, наверно, не настаивали, я из 10-го класса ушла в вечернюю школу. Маме очень трудно было, я ушла в школу рабочей молодежи и техническое училище, стипендию получала, помогала маме. Я и училась со стипендией, и в школу вечернюю ходила. Закончила школу, помогала маме.

И. Мне казалось, нельзя: все должны были быть сначала октябрятами, потом пионерами.

Л. Г. Значит, Журавлев был такой. Григорий Григорьевич, по-моему, его звали. Секретарь Горкома партии, он даже не задал такой вопрос. И комиссия была из старичков, и приняли без оговорок.

И. А как происходили демонстрации? Вот два вопроса: про полет в космос, вот как это 12 апреля в Коломне все произошло? И второй вопрос, про эстетику праздника: чем она была особенной, вот коломенской?

Л. Г. Вот демонстрации, прямо за школьной скамьей, я это помню, у нас всегда это был праздник, огромный праздник. Нас не надо было сгонять, мы шли по желанию, лично для меня это был праздник, такое настроение, в то время это был патриотизм настоящий.

И. Ну а маршруты откуда? От Коломзавода?

Л. Г. От Коломзавода. Формировалась в основном вот здесь вот, где Бобры, вот все собирались колонной и шли вот сюда, к центру. Здесь был Красный дом, так называемый Белый дом, все шли сюда, возвращались с транспарантами.

И. И по Октябрьской революции шли к Коломенке, к Кремлю проходили, где Вы все стояли?

Л. Г. Ну, вот здесь, слева.

И. Лицом к Ленину…

Л. Г. Иногда вот здесь, ну за Ленином неловко было, мы стояли лицом к Ленину, по той стороне.

И. То есть нужно было свернуть с Октябрьской революции, пройти между трибунами и Лениным, и идти уже к Кремлю, и там уже оставались?

Л. Г. Да, да, там уже оставались, но очень много народу было, ужасно, на демонстрации. Но мужчины собирались, как известно, чтобы потом погулять душевно, отметить, ну а мы, для нас праздник.

И. Песни, наверно, пели?

Л. Г. Песни пели, танцевали, все было очень здорово. Я, в общем, вспоминаю как самые лучшие годы, сейчас уже этого нет.

И. А была какая-то соревновательность между предприятиями?

Л. Г. Да, у кого лучше оформление, кто больше людей соберет. Всегда очень хорошие Коломзавод и КБМ, всегда на машинах, со спортсменами, очень интересно было, транспаранты всевозможные.

И. Фотографии у Вас не остались? С демонстрации?

Л. Г. Наверное, нет, но у меня есть очень известная фотография, где Брежнев на параде Победы, будучи еще полковником.

И. В Москве или в Коломне?

Л. Г. В Москве. Вот у меня есть эта фотография, черно-белая, от свекрови мне досталась. Потому что ее муж служил на Дальнем Востоке, и у них был начальник аварийной части, генерал, его сын сейчас в правительстве, ну, в общем, неважно, ну вот, они дружили с Брежневым, и там есть фотография.

И. А отличие Первомая от ноябрьских какое-то, кроме погодных условий?

Л. Г. Ну, погодные условия, но народ точно также собирался, точно также, потому что по-другому нельзя было, тогда это было обязательно.

И. Ну то есть Вы сказали, что на Первомае выращивали листочки…

Л. Г. Да-да веточки, чтобы листочки они давали, к ним там цветочки привязывали.

И. А собирали гвоздики?

Л. Г. Да-да, на ноябрьских тоже: цветы бумажные, транспаранты, флажочки красные, обязательно серп и молот, и маленькие и большие несли, и портреты членов правительства.

И. С какого возраста Вы помните демонстрации?

Л. Г. Ну, наверно, лет с шести, с 50-го года.

И. А в войну, как Вы думаете, были демонстрации?

Л. Г. Нет, какие демонстрации, что Вы. Какие демонстрации, когда война. Может быть, были в Москве, на Красной площади, но здесь, в городах, эвакуированы заводы были, какие демонстрации. Коломзавод был же эвакуирован.

И. А куда?

Л. Г. В Киров. Почему я это знаю? Потому что у меня тогда дедушка был эвакуирован. Мама с тремя детьми, с бабушкой и сыном, оставались вот здесь все в Коломне. Здесь госпиталь был военный, привозили раненых.

И. Ну это была прифронтовая зона?

Л. Г. Да, да.

И. То есть немец сюда не зашел…

Л. Г. Не дошел, его где-то под Каширой, что ли, остановили, но он где-то рядом был. Сюда он не дошел, но бомбить – бомбил. Мама рассказывала, вот я помню. Ну конечно, послевоенная жизнь тяжелая была. Я даже помню, когда отменили карточки, это был 48-й, когда очереди были за мукой, я маленькая девочка, мне химическим карандашом ставили цифру, номер в очереди, и я как полноценный человек ходила, в очередях стояла.

И.  А где, в каком магазине?

Л. Г. Это было всегда… мы ходили, мы жили, где завод Станкостроителей, стадион, вот там коттеджи такие. Вот у нас, у дедушки, было пол-коттеджа там с садом, и стадион прямо рядом, а магазин был на Окском, “Окский” он назывался, который идет к КБМ, ну, в Голутвин. Ну, вот там магазин, в красном доме.

И.  А в этот район в магазины не заходили никогда?

Л. Г. Здесь?

И. Да

Л. Г. Ходили, как же. Здесь “Огонек’’ магазин раньше был, “Три поросенка”. И магазин был “Янтарь”, назывался “Ханзель”.

И. “Ханзель”…

Л. Г. Да, в честь хозяина открыли. Ну, вот так вот говорили: «пойдем в “Ханзель”», промтоварный магазин. А вот здесь был, где красно-белый дом, там был внизу магазин тканей, большой магазин, как я помню.

И. А “Огонек’’ и “Три поросенка” это разве не одно и то же?

Л. Г. Одно и то же. Кто называл “Огонек’’, это уже позже, а сначала он был “Три поросенка”. И помню у Коломзавода магазин “Первый номер”. Как сейчас, с детства своего помню. Когда мы с тетушкой ходили, когда надо было что-то купить, — это достаточно далеко, — мы от ЗТС ходили. И вот я входила в колбасный отдел, висели окорока, запах копчености с ног сшибал. Каких только колбас не было! Продуктов было очень много, достаточно качественные продукты. Если мы покупали в сельхоз-магазинах молоко, то сливки в три пальца были, не было этих заменителей и добавок, все натуральное было. Рынок был огромный на Малышева, где Афганский. Там всё продавали, абсолютно всё: комбикорма, ребра, из частных хозяйств мясо. Развалы целые были, молочная продукция, творог, чего только не было. Все продавалось, даже и коврики с лебедями, машинки вышивательные, челноки. Мне было интересно.

И.  А увлечения у вас были детские? Собирали что-то, вышивали?

Л. Г. Фантики собирали. Ну а что вышивать-то, где мама возьмет денег на нитки? Фантики, камушки, «секретики». А когда я уже подросла, я пошла, — я стояла, можно сказать, изначально, — в секцию академической гребли, я занималась коньками, лыжами, всё абсолютно. А потом мы увлеклись, «эллинг» у нас построили, завезли лодки, прямо рядом с КБМ на набережной был у нас, вот занимались академической греблей.

И. Это на Оке?

Л. Г. Да, на Оке. Вот такое увлечение было. А вот потом в семнадцать с половиной лет я познакомилась со своим будущим мужем, и через полтора года я вышла за него замуж. Вот и все мои увлечения. Ребенок, семья, заботы.

И. Все-таки про 12 апреля 61 года…

Л. Г. А, про 12 апреля 61 года… Я в это время в вечерней школе училась, и для меня это было потрясение. Я, помню, даже плакала от восторга, написала какие-то стихи, — дневник я этот сожгла, — писала какие-то стихи, никому не показывала, только маме. Она говорила коряво, но от души, и для нас Юрий Гагарин был кумиром. Мы все были влюблены в него, эта была гордость всей страны. Мы по-настоящему гордились своей страной. Я не знаю, сейчас есть ли это с этой молодежью. Нет, молодежь сейчас хорошая, но она другая, в других условиях живет, в других обстоятельствах, более обеспеченные, мы-то все нищие были.

И. А Гагарин не заезжал в Коломну?

Л. Г. Нет, нет. Я Фиделя Кастро лично видела: когда мы жили в Германии, он приезжал в 72 году с визитом. Мы жили в городе Халле, он по Халле проезжал. Мы жили среди немцов, и вот вдоль дороги пикеты стояли, и я его прямо видела, вживую.

И. А кто из известных людей с Коломной связан, кого вы лично знали? У вас такая все-таки интересная биография.

Л. Г. Да обычная биография. Я даже не знаю, кого назвать из известных. Пожалуй, я никого не могу назвать, чтобы кто-то такой выдающийся. Ну, спортсменов могу. Вот, моя молодость… Конькобежец Муратов, Валера Муратов. Вот наш выходец, знаменитость, Брихцы наши ребята, однокашник мой, бывший. Он умер, правда, уже. Они были, по-моему, чемпионами Европы, в четверке.

И. Вообще спорт в Коломне очень мощно развивался.

Л. Г. Развивался. Вот сейчас стадион отстроенный, огромный, это же заслуга была Шавырина, он же начал первый развивать. Вызвал специалистов, конькобежцев. Лысенко, вот такой был Валентин, мастер спорта, он его вызвал, и у нас вот молодежь тренировали, развивался спорт, мне было лет пятнадцать.

И. Просто на Коломенке?

Л. Г. Да, на Коломенке был стадион, заливался на зиму, потом уже искусственная дорожка стала.

И.  Вот давайте вернемся в “Огонек”. Почему “Три поросенка”?

Л. Г. Я не знаю, это еще исстари идет. Давнишние, давние дома. Это старые, купеческие дома. Исстари называли ‘Три поросенка”, почему — не знаю. А потом уже стали “Огонек” называть официально. Он принадлежал Торгу.

И. Когда вы ходили в магазины, у вас было особое знание, гордость: вы же тоже уже закончили, получили специальность продавца?

Л. Г. Да, я была по промышленным товарам продавец.

И. А как-то изнутри это видно: что за продавец, как он…

Л. Г. Конечно.

И. Это, видимо, тайна какая-то.

Л. Г. Конечно. Вы знаете, я была такая правильная, нормальная девочка, воспитанная. Если человек померил вещь, и ему плохо, то я скажу ему об этом, что ему не идет. А сменщица у меня Галя была, она мне говорила: “Ты что, глупая что ли, ты должна продать, впарить”. А я этого делать не могла. Помню, паломничество было, это мне было лет 19, я уже работала в Голутвине, в сувенирах, за подарками мужчины приходили накануне 8 марта. Тогда не было выходным днем, мужчины приходили 8 марта и сносили все подарки, брали все подряд. И после праздников жены шли со слезами на глазах, “вот мой дурак купил, возьмите назад”.

И. А в продуктовых магазинах чувствовалось, где правильные, где неправильные, где обсчитывают?

Л. Г. Обсчеты – это, мне кажется, повсеместно было. Продовольственные продавцы приворовывали всегда. А так, сказать, до каких пор… До 80-х можно было спокойно купить и мясо, колбасы, а с середины 70-х начались перебои, и все это шло по блату с черного крыльца. Для того, чтобы семье купить колбасу, — а за мясом, как вы помните, мы в Москву ездили, — так и назывались — “колбасные” — электрички, — у нас свой Мясокомбинат был, а мы ездили в Москву за колбасой, за мясом. Тащили все сумками, на себе, москвичи на нас смотрели, готовы были разорвать на части. А так — всегда спокойно. Вот мы жили в коммуналке, вот на углу был продовольственный магазин, я ходила, могла спокойно выбрать колбасу, мясо, фарш даже.

И. Это 60-е?

Л. Г. Да, спокойно. Все, конечно, предпочитали на рынок ходить: там парное мясо. Но у меня был маленький ребенок, мне далеко было до рынка ходить, и я пользовалась магазином.

И. А вот здесь вот, в Старом городе… Такое же название было — “Старый город”?

Л. Г. Да, да.

И. Здесь был рынок свой? Или все ездили туда?

Л. Г. Нет, все ездили туда, на Малышева. Был один рынок. Потом уже появился, где Авторынок сейчас. Потом появился там рынок, но он был не такой популярный. В основном на Малышева, был огромный-огромный рынок.

И. Неужели не было никаких базарчиков?

Л. Г. Нет, нет.

И. Вот как сейчас, у перехода?

Л. Г. Нет, только на рынке. Нищих было много, помню, в 50-е. Но потом их милиция заводила. Нищие были, безногие, кто-то еще с военных времен, а вот если стихийные рыночки, то нет, такого не было.

И.  А вот Кремль, он же был таким жилым, обустроенным?

Л. Г. Да, да, здесь был монастырь. Жили в основном из Мордовии, татары жили в этих монастырских кельях, жили люди.

И. А как они сюда попали? Почему Мордва, Татарстан?

Л. Г. Ну Коломзавод, рабочая сила

И. То есть им здесь выдавали кельи?

Л. Г. Да, да, выдавали жилье, потому что жилья не хватало.

И. То есть это своего рода тоже были коммуналки?

Л. Г. Да.

И. Интересно. А преобразовали его уже в какие, в 70-е?

Л. Г. Да, где-то начали в 70-е, и больше всего с 90-х. Вот у нас работала начальником кондитерского цеха женщина, вот она здесь жила. Наверное в начале 80-х их расселили. Вот так жили, много-много лет. Печки были, ведь там стены были такие же, как бы ни больше, все жили, по-разному жили, кто как.

И. А вот скажите, Вы работали в отделе сувениров. При вас появилось понятие “Золотое кольцо России”?

Л. Г. Мне кажется, “Золотое кольцо России” появилось в году 75-м…

И. 75-м?

Л. Г. Да, где-то так. Потому что у меня семья-друзья, — он умер, конечно, уже, Царство ему Небесное, — а приятельница, Галя, ей вот 77 лет. Они уже тогда путешествовали, с середины 80-х они начали путешествовать. А почему Коломна не вошла: частично был закрытый город. Сами понимаете: производство было, он частично был закрыт. Да потом средства, бюджет-то какой, средства же нужны.

И. Как я понимаю, “Золотое кольцо” — это искусственное создание, которое создавала Москва?

Л. Г. Естественно.

И. То есть вокруг себя?

Л. Г. Да. Слава Богу, мы уже входим, и город уже не закрытый, сколько туристов к нам ездит.

И. А до какого года он был закрытый?

Л. Г. Да мне кажется года до 85-го, вот так наверно.

И. То есть сюда иностранцу попасть было невозможно?

Л. Г. Невозможно.

И. А какие были меры? Ну сел в электричку и поехал?

Л. Г. Да нет. Для того, чтобы сесть в электричку, надо билет купить, я так думаю, да. Иностранца-то видно. Ну, не знаю я подробности, ну вот как мне было известно, что это был полузакрытый город. Именно из-за КБМ, «Почтовый ящик» называли.

И. Ну он работал на космос, или все-таки…

Л. Г. На вооружение.

И. На вооружение… Ну, наверно все это вместе, да, все вместе, очень серьезное предприятие, конечно. Подводные лодки?

Л. Г. Нет, зачем? В основном стратегическое вооружение.

И. Ракетное?

Л. Г. Да. Насколько мне известно, сейчас там дорогу делают, лес вырубают, поля там. Так, чтобы напрямую возить, как эти ракеты называются , огромные…?

И. «Тополь»?

Л. Г. «Тополь». Сейчас это уже не секрет: сейчас что закрыто, то закрыто, что доступно, то доступно.

И. Вернемся в “Огонек”. Какие были отделы, что продавали, вместе ли был винный отдел с продуктовым?

Л. Г. Нет, был винный отдел всегда отдельно, отдельно в “Огоньке”, и отдельно хлебный отдел, и мясо-молочная продукция, и кондитер, много отделов было.

И. У каждого свой вход был?

Л. Г. Нет, нет, общий. Было два входа, входишь — и вот. Отдельно, как правило, было. Заходишь — и винно-водочный отдел. Ну, можно было обойти весь магазин, и там центральный вход был. Все было. Вот я говорю, когда времена настали уже, 90-е, вот толпы людей были, за колбаской.

И. А вот здесь, получается, на месте “Спортмастера”, старый дом был? Ведь сейчас все перекрыто, можно же было во двор войти.

Л. Г. Да, на месте “Спортмастера’’ всегда ресторан был “Коломна”, внизу столовые были, весьма доступные. Вот я, в свое время…

И. В этом доме?

Л. Г. Да, вот где сейчас “Спортмастер”, вот наверху был ресторан “Коломна”, известный ресторан.

И. Бывали?

Л. Г. Конечно.

И. Какие там особенные, может быть, фирменные, блюда были? Коломенские?

Л. Г. Котлета «по-киевски» там была, помню, вот это для нас чудо было. А так, чтобы чисто коломенские, да нет, все как обычно, ну вот котлета «по-киевски». А так уже певцы пели, оркестр.

И. Да, никто что-то не вспоминает про этот ресторан “Коломна”.

Л. Г. Ну, может, вспомнит сейчас кто-нибудь еще. Был нормальный, большой ресторан: весь второй этаж был ресторан, а внизу столовые.

И. А вот сама площадь? Была организована? На старых фотографиях арка еще какая-то есть.

Л. Г. Нет, арка не здесь, здесь арки никакой не было, нет. Это вы путаете, это у Пятницких ворот арки, а вот здесь я не помню никакой арки.

И. Вот белые колонны.

Л. Г. Не помню никакой арки здесь, ну нет.

И. То есть в 60-е уже…

Л. Г. Нет, никакой арки.

И. А дальше так и шел сквер?

Л. Г. Да, шел сквер. Слева от скверика было Управление общественного питания, справа вот бывшее здание Пединститута. Сначала был Пединститут, потом, когда его перевели в новое здание, была школа.

И. Ну и сейчас там школа?

Л. Г. Да.

И. А вот про Пединститут? Были ли у вас знакомые из Пединститута?

Л. Г. Ну конечно, большинство моих одноклассников, которые закончили дневную школу, они поступали в основном в Пединститут и Машиностроительный институт. У нас был, вечерний.

И. Пединститут ценился?

Л. Г. Ну, больше не было, где учиться. Там был факультет физкультуры, иностранные языки. Вот у меня сын заканчивал иняз. Очень сложно туда было поступить. Исторический факультет, литературный. Дурфак. Это какое-то там инженерное образование.

И. Дурфак называли?

Л. Г. Дурфак.

И.  А почему?

Л. Г. Ну, наверное, считали, что туда самые тупые шли, потому что конкурса не было.

И. Получается, он гуманитарный был? Да?

Л. Г. Да. И Машиностроительный, на базе Коломзавода был, и выпускал специалистов для Коломзавода, для машиностроения. И техникумы. Вот техникум торговли, на базе Ногинского был, вот здесь расположен. Гастроном в той стороне. Техникум торговли, техникум машиностроительный, он и до сих пор как колледж сейчас называется, ну вот и все, больше негде было учиться.

И. А в Москву легко было ездить? Много народу училось в Москве?

Л. Г. Конечно, очень много. И сложно было с жильем. Общежитие не давали: за сто километров живут. Коломенцам редко давали. У меня двоюродный брат учился во Втором Медицинском, он всегда снимал комнату. Тетушке было тяжело, надо было учиться. Общежитие вообще невозможно было получить. А я вышла замуж рано и мне не до учебы было. Я самообразовывалась.

И. Ну да. Интересно, как миновал Вас комсомол…

Л. Г. Да, в партию вступила.

И. Да, в партию вступили, самиздат читали, твист танцевали, все как-то переплеталась одно в другое. А движения помните?

Л. Г. Да, продвинутые мы были. Конечно, помню. Когда вышел фильм про молодежь 60-х, как же он назывался-то? Тодаровского, сына Тодаровского, фильм. Как же он назывался-то? Ладно, сейчас вспомню. И вот, когда внучка со мной этот фильм смотрела, спрашивала: “Ба, неужели так было?”. “Да, я тебе сейчас некоторые выражение приведу”. И в фильме эти выражения шли: там девчонок называли, если толстушка, значит «батон», «чувиха». Вот эти юбочки на креналине, вот эта была наша молодость: «причесоны», «бабеты», «начесы».

И. Вот интересно. Расскажите про моду, длину юбок, фасоны, про ткани.

Л. Г. Ну, длина юбок… Так скажем, в мою молодость никаких «мини» не было, никаких «макси» не было. Юбочки были, чтобы закрывались коленочки. Ну, появились и брюки, и бриджики, все это появилось. Ну конечно, очень странно одевались, но старались. Я вот, например, сшила себе из красного вельвета сарафан, белую мужскую рубашку маленького размера купила, и тогда очень были модные туфли, назывались они «хоттабычи», красные кожаные. Сейчас это называется балетки. У них были мысики задраны, назывались «хоттабычи», вот я в таких ходила, худенькая была.

И. А это какие года были?

Л. Г. 62-63-й. Юбочки крахмалили, платьица колокольчиком, как в фильме.

И. Сами шили?

Л. Г. Ну зачем, у портних. Я сама шить не умела, у портнихи на заказ.

И. Но не в магазине?

Л. Г. Нет, в магазине не очень доступно было покупать вещи. Все расхватывалось, очереди были, шили у портних.

И. А выкройки как? Делились? Или из “Работницы” вырезали? Где брали?

Л. Г. Нет, выкройки были. Портниха имела свои выкройки. Они же в размеры шли, например, 44-46-й — одна выкройка, 48-50-й — другая выкройка. Вот такие лекала были.

И.  И они следили за модой и быстро делали?

Л. Г. Да. Журнал “Работница” тогда появился, и там много было всяких вещичек современных. А где-то что-то в кино увидишь. К портнихе придешь, расскажешь. Вот у меня была очень удачная портниха.

И. Как ее звали?

Л. Г. Марья Ивановна. Как сейчас помню, была Завенкова Марья Ивановна. Она работала в ателье, и ещё шила дома. Все, как могли, выживали свои трудом, в основном шили. Это потом, уже в 70-х годах, начали появляться импортные товары, доступные, в очереди можно было отстоять, и купить. Английские туфли, великолепные тогда были, 45 рублей стоили. Это при зарплате в 55. 45 рублей туфли. Но покупали: кровь из носа, но купим.

И. Это 70-е уже?

Л. Г. Да.

И. Ну, наверно, из зарубежных поездок привезли что-то, были самой модной?

Л. Г. Из зарубежных даже говорить нечего. Конечно, всех одаривала. Мы везли чемоданы подарков, ну последние два месяца перед отъездом работали на подарки, чтобы всех одарить, никого не обидеть. Естественно, из того, что привозилось, своего уже ничего не оставалось, поскольку я человек не жадный. Нормально.

И. Из законодательниц мод, может быть, были?

Л. Г. Нет, я скромная была. Как и сейчас: очень стеснительная, очень скромная, очень закомплексованная. Сейчас вот дожила до старости, и никак не могу себе внушить, что я уже старуха, и не надо комплексовать, а я все равно.

И. Ну, «старуха» к вам не относится.

Л. Г. Ну, старуха, конечно. Прабабушка.

И. Прабабушка – звание. А старуха — нет, не для вас.

Л. Г. Спасибо. Я стараюсь не быть старухой, потому что это очень обидно, ну никуда не денешься. Четырнадцать лет вдова. Конечно, жизнь у меня резко поменялась, когда у меня умер муж, совсем все по-другому пошло: понимала, что надо бороться, выживать. Ну, я старалась. Он очень переживал, когда умирал, потому что я такая «растощиха». Добрая, всем все раздаю: «тебя оберут, раздерут, вообще под забором где-нибудь умрешь». Ну, не умерла, живу вот. И слава Богу.

И. Ну понятны переживания: он еще видел, что в стране начинается.

Л. Г. Страшно переживательный был.

И. Ведь девяностые — это о-го-го.

Л. Г. Да, но жизнь промчалась незаметно. Говорю же, шестнадцать лет было. Здесь цыганка, на Яна Грунта, промтоварный рынок был, там цыган столько было… Ну, шестнадцать лет, считайте, это 60-й год. Подруге мама дала деньги, купить плащ, и мы пошли. И как-то так получилось, мы потерялась, и я слышу: она кричит. Я поворачиваюсь, а ее толпа цыган окружила. В общем, выманили у нее эти деньги. А я за друзей и в огонь и в воду, влетела в эту толпу, набросилась на цыганку, она у них самая ярая была, вытрясла у нее деньги. Правда, на рубль она меня обманула. Вот Валю привела в чувство, потому что она была в прострации, а цыганка повернулась ко мне и сказала: “А ты в 40 лет умрешь”. Я засмеялась: «это ж я умру? это я старухой буду!». Ну, вот я лежала на смертном одре в Сирии, я ее лицо видела. Я не в теле была: тело отдельно, а я наверху, и наблюдала, как меня оперировали, и я увидела ее лицо. Я когда рассказала все это, когда пришла в себя, они мне не могли поверить, потому что я рассказывала правду. У всех мурашки были: тело мое лежит, а я сверху наблюдаю.

И. А что за чудо произошло?

Л. Г. Вернулась я. Меня ангел остановил. Я сначала летела над садами, апельсиновыми, вот роскошнейшими, как в Греции, апельсиновые аллеи. Потом влетела в трубу, и мне сделалось страшно. А я вообще бесстрашная, а тут стало страшно: “Боже, когда труба эта кончится, когда?”. И вдруг — как рассвет: серебряные крылья раскрылись. Я видела ангела, он меня остановил. Вот сейчас книга вышла, в издательстве… церковная литература, называется “Мои посмертные записки”. Автор, по-моему, Рождественская. Я когда начала читать эту книгу… Все, что со мной происходило, там все и написано. А дальше она прошла все круги, только к Богу не попала, Он ее вернул назад. А я вот только в первый круг попала, и ангел меня достал.

И. Рано, решил?

Л. Г. Ну да, наверно. Мне сорока лет не было.

И. А ребенку сколько было?

Л. Г. Ну, считайте, я в двадцать лет родила. Ну, значит, под двадцать было сыну. Ну он здесь жил, с бабушкой.

И. Решили, наверно, что еще нужно внуков и правнуков.

Л. Г. Наверно. Я была там представителем женсовета, очень активная работа была. Надо было детишек организовывать, женщин, чтобы досуг у них был, чтобы не скучали. Мужья на работе, а женщинам что делать? Ну вот, всякие кружки, вязание, рисование.

И. А эта операция плановая была, или внезапная?

Л. Г. Нет, внезапная. Мы были должны лететь назавтра в отпуск, последние покупки совершить, и я потеряла сознание. Друзья попрощались со мной. Я помню, что я на одной ножке купила сыну жилетик, он студент уже был. И я такая повернулась на одной ножке вокруг своей оси, и все. Дверь раскрылась, и я улетела.

И. Ну цыгане – мистики.

Л. Г. Да, да. Хочешь верь, хочешь не верь. Но это так было. Я даже лицо ее видела, когда она мне злобно сделала это лицо. Вот много интересного. Сказать, что жизнь прошла, и нечего вспомнить… Да есть, чего вспомнить. Да всякое было: и с мужем ссорились, но все равно жизнь была хорошая. Когда он умер, со мной случился инсульт. На втором месяце, через два месяца меня догнал инсульт. В общем, три дня критических были. Думали, не выживу, вся правая сторона парализована была. Сколько дается сил, чтобы выжить. До сих пор работаю.

И. А творчески как-то живете? Настя же талантливая…

Л. Г. Да, Настя талантливая, она в породу Фердинандовых пошла. Я же говорю, какая там ветвь была — знаменитейшая, известнейшая. Там прапрадед, дед моего мужа, есть такая киноэнциклопедия, и он там есть, он работал художником-декоратором, он знал десять языков в совершенстве. Он изучил китайский, какаю-то пьесу ставил, переводил с китайского, но он умер рано, ему было шестьдесят пять. От рака умер, вроде. Жена у него балерина была.

И. Вы с ними не общались?

Л. Г. Нет, там дело такое: у моей свекрови, сын этого известного, Борис Алексеевич, отец моего мужа, погиб на фронте, в 25-м. У него три сына были: Кирилл, Эраст и Иван. Никто не вернулся с войны, жена куда-то пропала, пошла за хлебом, и он женился второй раз на балерине, а свекровь второй раз вышла замуж за отчима мужа. И как бы распались эти связи. И нас разыскали в 70-м году, какая-то газета, какой-то художник, по-моему, позвонили из Москвы, из редакции, спрашивали про Николая Алексеевича Фердинандова, про двоюродного брата. Но, к сожалению, вот только у Насти фотография есть, когда он уехал в Венесуэлу, больше ничего нет. Там сгорел музей в Венесуэле, и они хотели восстановить его, и вот собирали информацию. Он был очень почитаем.

И. А в каком году он уехал, и в связи с чем?

Л. Г. После революции, в связи с этим. У них же было свое дворянское гнездо, дом огромный, под Воронежем имение. Случилась революция.

И. А сама фамилия Фердинандов, я слышал, что что-то европейское.

Л. Г. Говорят, что это идет от какой-то французской актрисы. Якобы предок моего мужа привез из Франции какую-то актрису. И вот оттуда она пошла, Фердинанда она была. А так, вроде испанские короли, немецкие самоходки. Не знаю. Ну, как мне свекровь рассказывала, якобы оттуда идет, вот французские корни. Ну, вы понимаете, в то время страшно было: сталинский период, это же страшное время было.

И. А это чувствовалось?

Л. Г. Конечно. В 50-м году меня мама привезла на север, мне было сколько? Шесть лет. Целый поселок был зэков, уже на воле живущих. Все учителя — бывшие зэки. Вот был барак деревянный, двухэтажный, мороз до 54-х градусов, туалет был на улице, кухня была огромная. Проще говоря, коммуналка. 22 комнаты было, коридор, и огромная кухня, плита огромная. Ну, вот прибавить метров пять, вот столько хозяев командовали на одной кухне. А за ширмочкой жил бывший полковник, Николай Иванович, горький пьяница, вот он был послан в лагерь, он после войны пришел. То ли он в плену был, или же после плена. Всех в лагеря отправляли. То ли что-то он не то сказал, ну вот и был лишен семьи, и жил за этой ширмочкой. Топил печку, следил за порядком в коридоре, нас детишек, баловал. И помню, когда умер Сталин, у клуба всех собрали, гудки гудели.

И. То есть вы были там?

Л. Г. Да, в поселке Устемочки, Магаданской области. У клуба собрали, и, как сейчас помню, впереди мужчина стоял в шляпе, ему сказали, чтобы снял шапку. Он сказал: “Нет, наконец-то подох”. Я девочкой была, лет 10 мне было. “Наконец-то подох”. Хотя когда ездили поездом, десять суток ехали, до Угляра что ли, уже не помню, долго ехали, и вот, где Байкал, там утес, и выдолблена из камня скульптура Сталина. Это, говорят, заключенные выдалбливали. Кто-то кричал, что Сталин ни при чем. Вот такой страшный день был. Я вот, девочкой, на сопки бегала. Сопки – глыбы плоские. И мы на этих глыбах катались. Кругом ледяные реки, драги. Потом этот поселок перекопали, в 80-м году – он, оказывается, на золотой жиле стоял, там же в основном золото.

И. А драги — это…

Л. Г. Промывочные машины.

И. Промывочные машины… или корабли?

Л. Г. Вот стояли огромные здания, промывочные, никаких кораблей, все на земле. За нашим домом было. Мы ходили еще на «деклара», искали песок. В обработанном, в промытых «штыках» искали золотой песок. Вот нам все казалось, что мы найдем золотой песок. Интересно. У меня вообще интересно прошло детство, юность, зрелость. Мне довелось все-таки за границей побывать. Когда мы в Германию приехали, я была потрясена. Мы вошли в огромный магазин, «Консумент» назывался. Например, первый этаж хозяйственный, и там был отдел: «радуга» такая, вот стоит в таком пакете «радуга», я говорю Мише, а он мне: “Тише, это туалетная бумага”. У нас полотенец не было, какая там бумага, газета. Я, когда маме писала, она мне отвечала, у меня даже эти письма сохранились, “Лидочка, не может такого быть, мы победители, у нас ничего нет, а там все есть”. Это ГДР был.

И. А интересно, вот письма, фотографии у Вас сохранились?

Л. Г. Да.

И. А можете с нами поделиться? Как раз нам про время нужно.

Л. Г. Да, конечно.

И. А мама Вам писала? То есть, про коломенскую жизнь.

Л. Г. Да, а раньше другого ничего не было, только почта.

И. А вы не хотите подготовить это к публикации? Это ведь очень интересно, во времени.

Л. Г. Надо подумать. Это надо все поднять. У меня все в чемоданчике: открытки, письма, фотографии. У меня даже есть фронтовые письма, и мамины и свекрови, им мужья писали.

И. А фотооархив большой?

Л. Г. Нет, только черно-белый. Тогда же только черно-белые фотографии были, и, в основном, любительские. Мы фотографировались, у нас был “ФЭТ” фотоаппарат, с друзьями. У нас приятель был, Крейнин Валентин.

И. Крейнин?

Л. Г. Да, Валентин Тимофеевич, а она была Валентина Тимофеевна, и они женились в один и тот же год и месяц, как и мы. Дети у нас вместе ходили в школу, при воинской части, и там мы познакомились.

И. Это вы в Германии?

Л. Г. Да. А он был резидент внешней разведки. Это было доступно. Это было недоступно сначала. Только когда мы очень-очень подружились, и когда они поехали в Киев жить, Миша поехал их проведать в Киеве, он прошел там адовы круги, для того, чтобы их разыскать, даже адреса не давали. Ну а потом получилось, что повезло. Вот такая интересная семья была.

И. Так, и дети ходили вместе в школу?

Л. Г. Да, вместе, мальчишки. Потом у них маленький родился, второй мальчик, я им помогала во всем.

И. Вы сказали про фотоаппарат. Было много снимков в Германии? Вы там купили?

Л. Г. Да, он нас везде возил, у него был Volkswagen. Машина — это же в то время вообще было, недоступная вещь. И он нас по всей Германии почти провез, по всей ГДР, и вот в то время у него были безобразнейшие зубы, и ему вот немцы делали в институте, вот как сейчас вот делают: подсаживают, вытаскивают. Это было в 70-х годах, 71-й год, ему делали голливудскую улыбку. Очень хорошая семья была, нормальные, они сначала скрывались, назвались сначала Крейнинами, а потом, когда уже скорешились, были вместе.

И. А Путин попозже там был? На внешней разведке?

Л. Г. Ну Путин, наверное, был в 90-е годы.

И. А не в 80-е?

Л. Г. Перед 90-ми, наверное. Ну а мы были в 70-х, с года 70-го по 73-й жили.

И. А вот если изменения периодов жизни по политической ситуации разложить. Как бы вы эту кривую построили? Когда были самые счастливые, и когда были застои?

Л. Г. Самые счастливые годы — это когда мы были в неведении, что все неравны. Ведь испокон веков… Но мы были счастливые, потому что ничего этого не знали. А когда в 90-х годах, даже в конце 80-х, начало всё наверх всплывать, подниматься, вот тут с продовольствием… В общем, «прибрежневские» времена. Они настали очень тяжелыми, эти времена. А уж когда начались в 2000-х, конец 90-х, когда мама умерла, то я говорила: “Ой, мама, Царство тебе Небесное, если бы ты сейчас встала, то ты бы не выдержала, ты бы умерла”. Потому что люди, родившиеся в 17-19 году, так же, как моя сестра, брат в 40-м, я в 44-м, мы вот такое поколение, которое знает, как тяжело, как трудно. И чтобы в наше время, столько лет прошло… Как моя мама говорила. Она была наипорядочная, она работала на турбазе “Чайка”, уже будучи пенсионеркой, выдавала матрасы, постели, вот и все такое прочее. Она была настолько порядочным человеком, что она ходила, чтобы, когда комиссия приезжала, она ходила, от разбитых стаканов донышки собирали, вот если двести стаканов разбито, значит надо двести донышек собрать. Над ней комиссия смеялась, трудно было, и с постельным бельем трудно было, она порой скажет: “я вот никогда через себя не переступала, ничего не крала, но вот если, например, рваный пододеяльник поменять на новый, чтобы вот этот был на списание, но чтобы так красть, никогда”. «Ну уж если я на это решаюсь, а в масштабах страны что происходит!». У меня мама была минималисткой, говорила: “а что в масштабах страны происходит”. Очень интересный человек была, а когда в Москву ездили за этим пресловутым мясом, колбасами, все это тухло, она полезет в холодильник, в морозилку, и говорит: “Господи, когда мы уже заживем: пошел на рынок, отрубил себе кусок мяса, пришел и сварил, и до следующего раза, а то эти замороженные гиппопотамы, один вид ужасный, смотреть на это все. Это сейчас: есть деньги — иди и покупай. Это как в 48-50 году, все в магазинах было, а денег не было.

И. А многие говорят, что брежневское время счастливое было.

Л. Г. Не знаю, ничего счастливого я вспомнить не могу, абсолютно. Всегда трудно было -с продукцией. Я от Белого дома ездила на повышение квалификации в Свердловск, в университет, на месяц, месяц или полтора, нам дали талон, и все по талонам было. Мы приходили в универсам, — а я человек коммуникабельный, — я прямо вышла на заведующую секции мясной, и объяснила ситуацию, что мы вот прилетели из Московской области, эта из Уфы, эта из Билибея… Она сказала: “Девушки, вы в следующий раз прямо ко мне приходите, я все, что вам нужно, дам, не мучайтесь с этими талонами”. Так, как и в Москве, магазины с самообслуживанием: были окошки, и люди друг у друга выхватывали всё. Добрым словом Брежнева я не могу вспомнить.

И. Ну да, какое-то время подмен было. И холодильники вроде не пустовали…

Л. Г. Ну да, это все добывалось. Я сама ходила в гастроном, через черный вход. С заведующей созвонюсь: “Зинаида Ивановна, дружочек, помогите, кушать совсем нечего”. ”Ну, в обед приезжайте”. Ну, я приходила, стыдно было конечно, семью надо было кормить, ну вот жили, выкручивались. У всех так было: в магазинах ничего не было, а в холодильниках все битком. Все добывалось, доставалось.

И. Подмена какая-то.

Л. Г. Да. Мясокомбинат был, с мясокомбината воровство шло, с колбасного цеха. Все, кто где работал, тот оттуда и пёр. Молокозавод: сметану трёхлитровыми банками, и творог. Вот выкручивался народ.

И. А при Хрущеве?

Л. Г. При Хрущеве коммунизма ждали, свято верили, что коммунизм будет. Но когда он свято башмак снял, — “Я вам покажу кузькину мать!’’, — это было стыдно, это было так за него стыдно, ужасно. Вот ждали коммунизма, верили, что коммунизм будет, что у всех квартиры будут…

И. А что, это по телевизору показали?

Л. Г. Ну а как же? Это же программа была, а как же?

И. Ну, он же был несдержанным, это же не заготовлено было…

Л. Г. Не заготовлено. Это же он под эмоциями такими, он же глава державы был, он такой: “Я вам покажу кузькину мать’’. Этим башмаком потрепанным…

И. Ну, значит, у идеологов… Они рассматривали как некое такое достоинство?

Л. Г. Достоинство.

И. Не стали скрывать?

Л. Г. Взрыв эмоций.

И. А по какому поводу это произошло?

Л. Г. Ну по какому-то политическому вопросу. Там всегда же: Советский союз всегда зажимали со всех сторон, вот ему там что-то не понравилось, какой-то политический вопрос рассматривался на ассамблее ООН.

И. Эту картинку все запомнили.

Л. Г. Да, да, а по какому это поводу, это уже неинтересно, всё из дебатов. Ну а про теперешнее время я даже говорить не хочу…

И. Ну а какое время самое-самое?

Л. Г. Детство – самое-самое. Когда голодные были, но было здорово, интересно, весело. Интересно. Пасху ждали, яйца катали, давали нам — на те, старые, деньги, на мороженое. Вот это было самое-самое … Детство.

И. А как же Пасху ждали?

Л. Г. Да, храм у нас был один действующий, все остальные почти закрыты были храмы, но верующих много было, Пасху соблюдали все.

И. Богоявление в Гончарах?

Л. Г. Да.

И. И вы в детстве ходили?

Л. Г. Да, ходила. Ну, я с бабушкой ходила, с неродной. Она меня водила за руку. А уже когда школьниками были, нас преследовали, милиция. Вокруг крестный ход, нам очень хотелось посмотреть, очень же интересно было, милиция охраняла. И вот почему у меня сын оказался некрещеным: я же была членом партии. Сын родился, и я не могла его крестить, так он у меня оказался некрещеным.

И. Ну еще не поздно?

Л. Г. Борюсь, он мне обещает. Он живет с верой в Бога, в душе. Он хороший, нормальный человек, но вот превозмочь эту ступень он не может. Я ему постоянно говорю: “Дьявол в тебе сидит, не дает тебе, чтобы ты окрестился”. Хотя себя вспоминаю: меня чужая бабушка крестила в 6 лет, и я услышала, как тетка давала деньги на крестины, там 100 рублей, я уже не помню. А бабушка пришла и сказала, — вот, где свечки, — и сказала: “Сиротку привела к Вам, вы уж бесплатно ее окрестите”. И во мне все возмутилось, я была ребенком маленьким, 6 лет, я этот крестик постоянно выбрасывала, раза три выбрасывала. Как она мне ухо вывернула: “Я тебе брошу”. Так меня окрестили в 6 лет. Батюшка сказал: “Теперь тебя ангел-хранитель будет хранить, все у тебя будет хорошо в твоей жизни”.

И. Какая бабушка была. Можно сказать, бизнес сделала.

Л. Г. Да, она водку пошла-купила, любительница была. Это родная бабка моя, моего брата и сестры. Купила бутылку водки, привела меня к Путевой улице, к себе домой, и вот я смотрела, как она эту водку глушит. И рассказывала мне, вот что теперь я с Боженькой буду жить, что все будет хорошо. Я, конечно, к тете пришла и все рассказала, я говорю: “Понимаешь, Лида, она не заплатила, сказала, что я сиротка”. Она сказала: “Да и бог с ней”. А мне было обидно: какая же я сиротка, у меня мама есть, брат, сестра, почему я сиротка? Вот так вот, вспомнить больше нечего. Ну, разные нюансы, жизненные. Интересно, конечно, было: сборы друзей наших, за границей с которыми знакомились, из разных городов. Приезжали к нам, почему-то все нашу семью любили. Мама говорила: “Вот, ни к кому никто не едет, все к вам, все к вам’’. Мам, радуйся.

И. А до сих пор собираетесь каким-то кругом?

Л. Г. Ну, сейчас вот все наши близкие друзья, коломенские… Один друг умер, жена осталась одна, Галя. У другого друга, Володя Апестин, у него умерла жена, он остался один, три года назад, Царство ей Небесное. Вот когда Миша умер, всё, вот такие связи прекратились. Ну, естественно, я дружу. Из Москвы, в Сирии мы познакомились, это было в 80-м году, в одной квартире жили. Наталья Николаевна, и вот с той поры мы дружим, семьями дружим, вот у меня муж умер, все равно, общаемся. То она ко мне приезжает, то я к ней, то у детей на даче собираемся, на 42-м километре.

И. На 42-м километре? Ох, вот это мне очень интересно. 42-й километр.

Л. Г. Роскошнейший дом, шикарная дача. Ну, жилой дом, они его превратили, сайдингом отделали…

И. Это рядом?

Л. Г. Сейчас скажу…

И. Между Раменским и…

Л. Г. Да, называется это место…

И. Кратово.

Л. Г. Кратово.

И. А это где? Там, где пруд? Или ближе сюда, к Коломне?

Л. Г. Ну это само Кратово, и пруд у них там есть, и лесок. Само Кратово.

И. Сосновый?

Л. Г. Сосновый.

И. А никто…

Л. Г. В общем, этот участок, — они москвичи, у него отец был какой-то там энергетический, — и вот он в каком-то 42-м году получил этот участок, и вот у них до сих пор сохранился старенький домик, родительский, родители умерли. И вот Валера, старший сын, построил этот большой дом, на большом участке. Вот так у них оказался этот участок.

И. Ясно.

Л. Г. Там много известных людей живет. И у них там рядом стадион-база, тренировки «Спартака», по-моему. Раньше мы встречались раза два в месяц, летом, и сейчас они отделили дачу, там они живут, там же жилой дом, там и отопление, и всё.

И. Это получается где? Когда едешь в Москву, это на левой стороне?

Л. Г. Когда едешь в Москву, это на правой. Я могу много юморного рассказать. Но наверно это неинтересно.

И. Юморное – это интересно. Каких-нибудь, кстати, пару анекдотов того времени.

Л. Г. Да, есть анекдоты того времени, хулиганские.

И. Да, пожалуйста.

Л. Г. Значит, собрались англичанин, француз, еврей и русский. Идет симпозиум: чьими предками были Адам и Ева. Одно яблоко. Англичанин говорит: “Вы знаете, иметь одно яблоко и с такой галантностью отдать его женщине может только англичанин”. Еврей говорит: “Господа, вы не правы, может быть, конечно, коллега из Англии прав, но Ева была только француженкой: суметь отдаться только за одно яблоко может только француженка”. Ну, русский сидит, почесывается, все на него, “Господа, Вы знаете, я должен Вас огорчить. И Адам, и Ева были только русские, ходить с голыми попами и кричать, что мы живем в раю, могут только русские’’. Ну, это был анекдот 70-х годов.

И. А веселые истории какие-нибудь?

Л. Г. Ой, их столько было, даже сейчас сложно вспомнить, за этой бедой и горем. Я вообще по жизни была весельчак, хохотушка, всех поднимала всегда на ноги. Как муж умер, карт у меня поубавилось, инсульт с инфарктом. Но, тем не менее, жизнь прекрасна во всем ее повседневном великолепии.

И. Может быть, какие-нибудь забавы, розыгрыши?

Л. Г. Да, мы приезжали к друзьям в Воскресенск, — и он, и она уже умерли, — и мы веселой компанией, — там был пруд, и мы любили купаться, — мальчики в одном месте, а девочки в другом, купальников не было, и голыми ходили. Ну, вот, при свете луны, мальчики угадывали, кто же входит в воду, потому что мы с Галькой были худенькими, а Тамарка -полненькая. “А это, по-моему, Лидуня идет”. “Да нет, это моя Галочка идет”. Весело. Новый год отмечали, в Санино, вот у них дом был. В лес, палатку брали, деревяшки, мясо. Холод собачий, холодно — а мы Новый год отмечаем.

И. Кстати, Новый год… До войны-то елок не было?

Л. Г. Да, я не помню.

И. А когда вообще елки вернулись?

Л. Г. Ну, по крайней мере, вот когда мы жили в коммуналке, мы сыну ставили елочку, это был 65-66-й год.

И. Нет, это раньше.

Л. Г. Раньше, 50-57-й года. Ну, у нас такое детство было, что никаких елок не было, в школе потом.

И. А были какие-то карнавалы?

Л. Г. А как же. Я вот помню, у меня в школе… Мне мама сшила костюм Джульетты, из марли платье, такое прямо — сто слоёв, из проволоки делала шапочку её знаменитую, блестюшками обклеивала. И вот я такая Джульетта бегала, Ромео не было. Кто-то Ночь был, кто что-то.

И. Костюм «Ночь»?

Л. Г. Да, да, такой полумесяц черный. Разные у всех костюмы были, а я была какая-то строгая. Вот однажды даже учительница в 8-м классе даже к маме ходила. Мальчик был один, Саша Шибаев, ныне покойный, вот он вслед за мной пошел академической греблей заниматься. И вот она говорит: “Ваша Лида такая строгая, мальчик такой хороший, хочет с ней дружить, а она его отшивает и отшивает, он учиться стал хуже”. А мама говорит: “А что Вы хотите от нее”. А он такой сю-сю был, мне не нравилось. Мне никто не нравился, я вся занималась спортом. Я только в семнадцать лет узнала, из какого места ребенок появляется.

И. А как же вот это все произошло? Как вы встретились?

Л. Г. Встретились. Приехала моя тетушка из Рязани. Она молодая была, он был в отсидке, в очередной. Хороший был мужик, но в 14-15 лет попал в банду, на стрёме стоял, и попал в тюрьму. Ну так и пошло: в тюрьму, в тюрьму, и так бесконечно пошло. Жена была у него красавица, Рая. Ну, вот она приезжала частенько, дедушка еще жив был, приезжала проведать, приезжала за помощью, ей было очень трудно. Ну и вот, помню, вечером, перед Первым мая, 30 апреля 61-го года, она сказала: «Я видела афишу, у вас в ДК будет вечер предпраздничный, пойдем с тобой на танцы». Я ей говорю, что я не хожу никуда, мне даже надеть было нечего. Она меня во что-то нарядила, локоны накрасила, вот там я и встретила своего мужчину, точнее, он меня увидел. Я стояла в сторонке, Рая там была нарасхват, она была красавицей. Вот и всё: первый и единственный на всю жизнь.

И. То есть, твистовали вы уже вместе?

Л. Г. Да, он работал в машинной сборке по шесть часов, на Коломзаводе. Очень сложный участок, грохот, шум. Где испытываются дизеля. Но когда он работал с семи вечера до часа ночи, естественно, за мной девчонки заходили, и я шла на танцы. Ему кто-то передал, что я хожу на танцы, и он больше в эту смену не работал. Как уж он там договаривался, я не знаю.

И. Но твистовал с вами?

Л. Г. Да, да, первая любовь, и на всю жизнь. Я-то не понимала еще ничего в любви. А он-то уже армию прошел, он был старше меня на шесть лет. Он с 38-го в январе, а я с 44-го в ноябре. Вот и все, он взрослый, из армии. Интересно рассказывал, лапшу на уши вешал.

И. А где он служил?

Л. Г. Он на флоте служил, на Камчатке. В погранвойсках. Три года службы. Вот он рассказывал очень много, как они там японцев с островов снимали, людоедов, попадали в шторм, сбрасывали, никак сообщить нельзя было, и вот они ходили так снимать, поедали друг друга. Ну, не знаю, может, привирал, но рассказывал.

И. Здорово вы нас обогатили.

Л. Г. Раньше было больше анекдотов, а сейчас почти нет.

И. Да.

Л. Г. Раньше были на политические темы, на тему семьи и брака, и так далее. Так же, как частушки.

И. А вот есть коломенские? Какие-то особенности?

Л. Г. Да. Вот, например, табуретка, у нас называется тубаретка. КиломЕтр, а у нас килОметр. Сейчас народ грамотней стал. Я вот обращала внимание, что нигде такого нет, только в Коломне. И еще есть такие интересные, коломенские, выражения. Мне хотелось как-то записывать их.

И. Ну да, очень интересная тема.

Л. Г. У меня сейчас вот жива статуэтка. Я еще работала в сувенирном, нам тогда привезли фарфор, немецкий, ГДР-ская. Вот статуэточка такая, она называется Боброва, там с шарфом, гимнастка или балерина была, она стоила два пятьдесят. Зарплата у меня изначально была тридцать рублей. Ей точно 60 лет. Всё гжельское, давнишнее у меня было. У меня подруга собирает, я ей все отдала. Еще вот с Дальнего Востока, когда свекровь жила на Дальнем Востоке, есть такая статуэтка, где мальчик-япончик, ну непонятная какая-то, там он руку тянет, там зайчик около него.

И. Ну дома вещи и более раннего времени были…

Л. Г. Ну мы как-то не понимали этого. Вот, я вспоминаю детство, у мамы был муж, погибший. Вот отец родной, Рытов, моей сестры и брата, он играл скрипку во дворце, ну, по самодеятельности. Владел скрипкой хорошо, играл в оркестре. И я вот помню, разбирали в детстве, под крыльцо залезли, и там была эта скрипка, и ее выбросили. Конечно, она никому не нужна была, ее просто выбросили. Ну почему, это же память, ну вот почему так… Помню, когда бабушка моя выходила замуж за деда, а он в свое время с бандой Антонова сражался, у Дзержинского служил. И потом его скрючило, полная парализация всей нервной системы, и потом всех на расстрел вели, и его тоже, и он настолько веровал в большевизм, что он у мамы моей, у дочери, вырвал сережки, прямо разорвал мочки, крест сорвал, растоптал и выбросил. А бабушке, как бы в приданое, подарили иконостас старинный, в таком окладе. Вот он его взял, иконостас, и топором разрубил. И бабушка сказала: «Чтобы у тебя руки и ноги отсохли». Это не легенда, это правда. И вскоре он, — после войны, — его скрутило. Маме, конечно, досталось.

И. То есть, это её отец?

Л. Г. Да, ее отец, мой дедушка, которого я звала папой. Он меня очень любил. Он мне говорил: “Верь, что больше хороших людей”.

.
Сардановский
Владимир Михайлович
Сардановский В.М.Сардановский В.М.
Видео-пятиминутки
САРДАНОВСКИЙ Владимир МихайловичСАРДАНОВСКИЙ Владимир Михайлович
САРДАНОВСКИЙ Владимир МихайловичСАРДАНОВСКИЙ Владимир Михайлович
САРДАНОВСКИЙ Владимир МихайловичСАРДАНОВСКИЙ Владимир Михайлович
САРДАНОВСКИЙ Владимир МихайловичСАРДАНОВСКИЙ Владимир Михайлович
САРДАНОВСКИЙ Владимир МихайловичСАРДАНОВСКИЙ Владимир Михайлович
Фотографии
Читать рассказ
Рассказчик Сардановский Владимир Михайлович
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 14 октября 2015

Сардановский В.М.: В 56 году, когда я в пединститут ездил на уборку урожая, там есть фотографии… Интересно, я долго не мог понять, что они убирают. Оказывается, они убирали помидоры. В Коломенском районе были целые поля, занятые помидорами.

Игорь Сорокин: Хорошо, раз мы начали с темы колхоза, мы ей и продолжим. Но, для начала, сейчас мы должны технически. Всё, идёт у нас запись, да? Технически просто записать, чтобы не забыть, какого числа и с кем интервью.

Сардановский В.М.: А…

Игорь Сорокин: Значит, Владимир Михайлович Сардановский, 14 октября 2015 года, праздник Покрова Пресвятой Богородицы.

Сардановский В.М.: Музей «Арткоммуналка».

Игорь Сорокин: Праздник Покрова…  С праздником!

Сардановский В.М.: Так, нужно тогда представиться, кто ведет интервью.

Игорь Сорокин: Игорь Сорокин

Сардановский В.М.: Интервью ведёт Игорь Сорокин.

Игорь Сорокин: И Даниил Демидов.

Сардановский В.М.: Ну вот, видите, уже более ясно будет.

Игорь Сорокин: Да… Владимир Михайлович, начали раз мы уже тему колхоза, и… и такого  братания в колхозе… Вы учились в педагогическом институте, ездили в колхоз на уборку чего? Ну, и вообще эту тему давайте немножко…

Сардановский В.М.: Студентами мы чего только не убирали: и картошку, и черноплодку, и смородину, и клубнику.

Игорь Сорокин: То есть, вот здесь, для Коломны сады…

Сардановский В.М.: Да.

Игорь Сорокин: И…

Сардановский В.М.:…и совхозы, колхозы… На яблоки… ну… не посылали нас. Просто была возможность. Объявляли, например: «Никульский сад открыт для посещений.» То есть, можно было туда приехать, и оставшиеся яблоки собрать. А вообще у нас в Коломне в Речках до сих пор громадные холодильники, которые снабжают Москву и правительство Москвы свежими фруктами круглый год.

Игорь Сорокин: А что значит «в Речках»?

Сардановский В.М.: Называется так поселение, которое на Никульской горе, за… между Никульским и Непецино, с левой стороны. И сразу же за стеллой «Коломна», на въезде с московского… со стороны Москвы… И тут сады этого хозяйства. Яблоневые сады, где собирают яблоки, и убирают туда, в хранилище: яблоки, смородину, черноплодку, клубнику… Ну, как вам сказать… *смех* Вот гастроном — такого же, вот, размера холодильник. То есть, громаднейший цех, который сделан внутри… Загружаются в него ящики, и там поддерживается определенная температура.

Игорь Сорокин: Ну, не замораживаются, а просто прохладно там, да?

Сардановский В.М.:  Может, и замораживаются. Любая. Кстати, вспомнился анекдот, когда крестьянин приехал к Хрущеву и спрашивает: «Когда же у нас коммунизм будет построен?» Хрущев говорит: «Как тебе объяснить?.. Вон, видишь — моя машина стоит? Вот, когда твоя машина рядом с моей будет стоять, тогда у нас будет коммунизм.»
Ну, колхозник приехал домой, у него и спрашивают: «Ну? Что тебе Хрущев ответил?» Он говорит: «Ну как те сказать? Вон, видишь, говорит, мои лапти? Когда рядом лапти Хрущева будут стоять, тогда у нас будет коммунизм.» Вот так и… То есть, что мы только не убирали: черноплодку… Конечно надо было самое трудное — убирать, потому что ее убирали в последнюю очередь, уже чуть ли не по морозу. Ни разу не убирали черноплодку? Не видели, что это такое? Это кусты, примерно два с половиной метра высотой, на которую гроздья рябины черноплодной висят. Между прочим, тоже старый рецепт, для вас, наверное, будет интересный по «Арткоммуналке». Когда я рассказал своей сестре, как это готовить… В общем, нужно что сделать? Взять пятьдесят ягод черноплодки, раздавить её. Добавить четыреста грамм сахара… Ну, так… Потом дальше: сто листиков вишни. Залить литром воды. Довести до кипения и прокипятить пятнадцать минут, и когда уже… ну… перед окончанием, добавить, ну, столовую ложку лимонной кислоты. Получается сиропчик. И вот этот сироп, если его для женщин развести на литр водки по… На литр сиропа вот этого пол-литра водки, будет вино для женщин. Если для мужчин, — можно на литр — литр водки. Причём интересно что? Что когда пробуют это вино, начинают очень интересное… По цвету это, вот, ярко-рубинового цвета. Вкус сладко-кисло-вяжущий. Привкус земляники. Запах вишни. Очень интересное получается такое вино. Единственное, что сам сироп не хранится. Вино. То есть, наливка, которая получается из него, хранится очень долго. Причём, когда я сестре сказал рецепт, она не смогла найти вишнёвые листья – они все опали. Она наломала туда вишневых веточек. И результат получается тот же самый. То есть, от вина пахнет вишнями, послевкусие земляники остаётся. Кстати, говорю, для вас именно, для «Арткоммуналки», элементарно такое сделать, можно даже посетителям давать подегустировать *смех*

Игорь Сорокин: Отличная тема! Если вы нам ещё каких-нибудь рецептов расскажете… Мы  пустим в производство.

Сардановский В.М.: Рецепт есть ещё один. Когда я своей сестре… Я уже не знаю, откуда я его услышал? Рецепт… Называется «варенье для любимого». Что делается? Берётся крыжовник крупный – «Дамский пальчик» — это такой величины примерно крыжовник – продолговатый. Срезается крышечка, изнутри вычищаются зёрнышки. Берётся вишенка. Из вишенки вычищается зёрнышко. Вишенка кладётся внутрь крыжовника. А в серёдку вишни, вместо косточки, вставляется рябинка. Это за… Заливается сахарным сиропом и варится. Это называется «Варенье для любимого». Почему? Крыжовник – кислый, вишня – терпкая – это немножко вяжущая такая. И…

Игорь Сорокин: У меня, наоборот, кислая…

Сардановский В.М.: Ну… да, кислая. Ну, то есть три разных… И рябина горьковатая немножко. Три разных вкуса варенья «Для любимого». Но когда я сказал сестре этот рецепт, она попыталась это варенье сварить. Крыжовник она нашла, значит. Вишню тоже нашла, но чистить она их не стала, потому что рябина ещё не созрела. Не поспела. Она просто внутрь крыжовника положила рябинки. Залила сиропом и поставила варить. Как же она меня потом проклинала! Почему? Потому что эти вишни начали на полметра подпрыгивать над тазом, в котором варилось варенье, и подпрыгивали в разные стороны. *смеётся* И она должна была эти вишенки ловить. Конечно, она меня потом… До сих пор вспоминает.

Игорь Сорокин: А кто вам такой рецепт сказал?

Сардановский В.М.: Я не помню, где я его прочитал, этот рецепт, — в том-то и дело. А вот сказал я ей этот рецепт, рассказал, она мне, говорю, всю жизнь теперь вспоминает вот этот рецепт.

Игорь Сорокин: Точно крыжовник, а не виноград?

Сардановский В.М.: Нет. Понимаете, что… Ещё как раз… в чем секрет-то: крыжовник поспевает довольно-таки рано, а рябина поспевает очень поздно, и собрать их все вместе очень сложно. Это именно специально надо постараться для любимого. Вот видите, всё-таки я по плану, вот, вам… *смеётся* …Рассказываю план. Несколько помогает.

Игорь Сорокин: Может, вернемся в пору Вашей юности, в пединститут. Расскажите, может быть, какие-то особые… особенные воспоминания о пединституте?

Сардановский В.М.: Ну, во-первых, можно начать даже еще пораньше.

Игорь Сорокин: Да!

Сардановский В.М.: Ну, восемь классов особенно ничем… не было никаких достопримечательностей. А вот когда я поступил в девятый класс, в это время была, так сказать, профориентация. Были и школы с профориентацией. И я поступил в класс, у которого была профориентация «Старший пионервожатый».

У нас был класс, в котором учились старшие пионервожатые и воспитатели детских садов.  Первый год у нас ещё были ребята, которые учились на токарей там, по-моему. То есть, у нас был класс смешанный: девчонки и ребята. А в десятом классе получилось так, что всех токарей перевели в другие классы, а я один остался среди девчонок. Девчонки, правда, говорят: «Мы, — говорят – уже настолько к тебе привыкли, что даже и не замечали, что, — говорит – ты парень – говорит – уже. Спокойно – говорит – себя вели». Но достопримечательность в чём — что класс был на самоуправлении. Класс был, в котором в первом… Первый в Коломне организовал классный «Голубой огонёк», причём последствия, как бы сказать, этого классного «Голубого огонька», когда смотришь на фотографию общую, которая была сделана после этого «Голубого огонька», у всех девчонок… Ну, как вот это сказать? Ну… Выглядят, как будто они «поддавшие», пьяные. Настолько это пьянило настроение, которое было на этом «Голубом огоньке». Последующие «Голубые огоньки» уже не так это… Уже не так это было заметно, а вот на первом «Голубом огоньке» это было очень заметно. Причём, класс был – резерв бригады коммунистического труда. Ну, если вы можете потом посмотреть по энциклопедии, что это такое: «бригады коммунистического труда» и что это был за знак – «резерв бригады коммунистического труда». Но, по крайней мере, классный руководитель только направлял нас. Вместе и, вот, в Рождественку ездили, вместе и в колхоз, и в пионерский лагерь – в общем, коллектив был очень дружный. Настолько дружный, что по прошествии пятидесяти лет после окончания школы мы ещё встречались. Правда, уже… Сколько? Процентов тридцать, правда, уже оставалось. Потому что остальные разлетелись очень далеко или же отошли в мир иной.

Игорь Сорокин: Подождите – подождите, а Вы сказали про пятидесятилетие, можете уточнить…

Сардановский В.М.: Школа десятая. Школа № 10…

Игорь Сорокин:  Да… А уточнить, в какие же годы это было, если пятидесятилетие уже прошло?

Сардановский В.М.: Школа… Так… С шестьдесят первый-шестьдесят второй… В шестьдесят четвёртом году  10 школа была только что построена. Первый год, мы учились, и последний год — в шестьдесят пятом году мы её закончили. То есть, практически мы учились в этой школе один год.

Игорь Сорокин:  То есть, в этом году пятидесятилетие?

Сардановский В.М.: Нет. Путаю, наверное. Подожди!.. Шестьдесят третий, наверное… Потому что пятидесятилетие мы отмечали в том году, а… А, правильно, 63 год… В шестьдесят третьем году была, наверное, запущена…

Два года мы в ней учились. В прошлом… в позапрошлом году отмечалось пятидесятилетие школы.. и на следующий год наш выпуск отмечался. И до сих пор мы ещё, вот, так это… поддерживаем контакты. Правда, конечно, накладывает отпечаток то, что был класс пионервожатых, а ведь пионервожатые – это заводилы. Весь класс был заводной. И, в основном, директора школ, завучи, я не говорю просто уж о преподавателях и воспитателях детских садов.

Игорь Сорокин: Потом вы пошли в пединститут?

Сардановский В.М.: Нет. Потом я пошел на работу во ВНИКТИ. Через три года — заочный интитут ВЗПИ. И, как в дипломе написано: «Поступил в ВЗПИ и окончил полный курс КГПИ.»

Игорь Сорокин: То есть поступили на заочный, закончили… ВЗПИ – это что?

Сардановский В.М.: Закончил один курс ВЗПИ заочно, и перешёл на очный в пединститут на второй курс. Ну, правда, когда декан меня принимал, он говорит :»Ну, два предмета тебе досдать — педагокику и психологию. Ну, а когда я в сентябре пришел и когда он мне дал бегунок на 14 экзаменов…  *смеётся* Ну, так как уже был опыт учебы в заочном институте, до Нового Года я все эти 14 предметов благополучно сдал. Потому что там были… некоторые казусы были. Казусы в чём? Что мне, например, засчитали интегральные исчисления, а дифференциальные исчисления, которые я сдал, мне не засчитали. Ну, просто объяснились, где…

Игорь Сорокин: Этот факультет как назывался?

Сардановский В.М.: Индустриально-педагогический факультет преподавателей общетехнических дисциплин и физики. Работают преподавателями и физики наши выпускники. Ну, как сказать, в основном, конечно.

Игорь Сорокин: А сколько всего факультетов?

Сардановский В.М.: Уууу! Это я вам не могу сказать — считать надо.

Игорь Сорокин:  А дружили ли вы с другими факультетами? Или у вас был какой-то узкий?..

Сардановский В.М.: Нет, особенно не было такой связи у нас.

Игорь Сорокин: А учились вы уже в новом здании?

Сардановский В.М.: Да, сразу в новом здании.

Игорь Сорокин: А вы рассказывали о сестре, которая училась в старом здании, да?

Сардановский В.М.:  Да.

Игорь Сорокин: Вот, можете как-то развить эту тему, про старое здание рассказать?

Сардановский В.М.: Ну, про старое здание, после того, как оттуда вывели… Ну, во-первых, во-первых, вначале был учительский институт. Потом… Кстати, среди фотографий вы можете найти… Там есть фотографии выпуска учительского института, если не ошибаюсь, где-то 58-ой год. Потом это был педагогический институт, а потом уже педагогический институт переехал в новое здание. Вновь построенное здание.

Кстати, вот, ещё, пока вспомнилось… О фотографиях физмата на уборке помидор. Там будут фотографии, где студенты убирают помидоры на полях Коломны, как к ним в обед привозят молоко, которое тогда обычно… То есть, колхоз кормил студентов обедом. Или просто привозил молоко, или же привозили целиком, там, первое и второе. И как студенты жили дальше. Ночевали. Обычно выделялась какая-нибудь школа или, там, детский сад, которые летом не работали, на пол клали матрасы, и все целиком лежали.

Игорь Сорокин: А это были выезды надолго? Или это короткие всё-таки выезды были?

Сардановский В.М.: На месяц, примерно. Ну, так же, как и стройотряды.

Игорь Сорокин: А вот Коломна ассоциируется с садами, как «помидорный край» не ассоциируется.

Сардановский В.М.: Да, вот я о чем и говорю. Я тоже вначале не мог понять — что они убирают? Обычно у нас убирают картошку, а это — зеленые помидоры. Причём, они вот такой горкой вот насыпанные. На помидорные грядки один раз попал в Ейске. Знаете такой Ейск? Ейское авиационное училище? Вот там…

Игорь Сорокин: Это Азовское море…

Сардановский В.М.: Да. Вот там помидорные грядки до самого горизонта, и все красные. Но, правда, когда я посмотрел, как их убирают… Ну… Там по городу висели объявления, что приглашают на уборку помидоров ВСЕХ: и местных жителей, и пенсионеров, и отдыхающих, и школьников, и пионеров – всех. Четыре часа работы, оплата — 16 килограмм помидор. Я дня два, что-то, съездил. Посмотрел, что это такое. На обед взял себе тоже помидорку с хлебушком. Но когда идешь и смотришь — красный помидор – ой, вот это… Так и просится: «Съешь!» Вторую, третью, потом уже смотреть на них уже не можешь.

Мы собирали помидоры в ящики, а рядом шла механизированная уборка — трактор «Беларусь» с конвейером — вправо три метра конвейер, влево – три метра конвейер. С правой стороны идут трое,  с левой стороны – трое. Срывают помидоры, кладут на конвейер. Они собираются вместе, поднимаются — и в самосвал. У самосвала задний борт герметизированный резиновой прокладкой, чтобы сок не вытекал. Вот, набирают самосвал, такой, с горкой, — и поехал. У меня ещё… помню,  спросил: «Ну, их хоть моют?» «Да, говорят. — Которые целые, те помоют».

На томатную пасту, на сок на томатный…вот эти помидоры оттуда идут к нам. А вот чтобы у нас помидоры… Щас даже, вот, не знаю… Даже, вот, уже в теплицах трудно вывести помидор, чтоб они паршой не болели. А тогда помидоры росли у нас на полях.

Игорь Сорокин: Ну, это, наверное, такие особенные помидоры, которые выдавали в столовых в детских садах — маринованные зеленые помидоры?

Сардановский В.М.: Нет, ну вы знаете, что  у нас раньше в Коломне была «засолка» так называемая, которая осенью занималась заготовкой сельхозпродукции: квасили капусту, солили огурцы и помидоры, и, причем это в промышленных масштабах — большущие баки, которые… Эту капусту, помидоры, огурцы потом продавали в магазинах. Кстати, в том магазине, который под вами, тоже продавались огурцы и помидоры.

Игорь Сорокин: А это был местный масштаб или это на страну готовилось всё?

Сардановский В.М.: Ну нет, на Коломенский район, по крайней мере, да. Ну, щас уже этого ра… «засолки» этой нет. Вместо этой засолки — Новомалинский район.

Игорь Сорокин: А «засолка» — это такой… целый…

Сардановский В.М.: Было предприятие. Было предприятие, да…

Игорь Сорокин: Прямо так и называлось — «засолка»? Или это народное название?

Сардановский В.М.: Да, «засол». Ну, так и называлось – общенародное – «засолка». Как она точно называлась, я щас не помню. Просто… не смотрел на эту афишу… на этикетку ихнего предприятия. Занимало оно место примерно около гектара, наверное. Ну, если сейчас на его месте целый микрорайон построен. Ну, вы, наверное, не знаете?

Игорь Сорокин: Нет.

Сардановский В.М.: Когда я переехал на новое место жительства — это был 79 год. Это была окраина от наших… От наших… От наших ворот был виден краеведческий музей, Маринкина башня, Грановитая башня, а потом вокруг понастроили коттеджей. И когда я однокласснице показал, говорю: «Вот в этом районе я живу». Она посмотрела: «О! – говорит. — У вас – говорит, —  элитный район!» Я говорю: «Да, — говорю — Была окраина Коломны, а щас стал элитный район.»

Игорь Сорокин: Это речь об улице Ивановской, да?

Сардановский В.М.: Нет. Сейчас улица называется «Проезд Жуковского». Ну, не знаю…Отсюда, вот, если… ну, вот, тоже, вот, если смотреть на Церковь Михаила Архангела, и за ней как раз…

Игорь Сорокин: Ну, раньше назвалась «Ивановской» эта улица?

Сардановский В.М.: Нет.

Игорь Сорокин: Нет?

Сардановский В.М.: Я переехал… Я ж говорю же: в 79-ом году переехал на другую улицу. Причём, интересно то, что у нас очень часто уже забывать стали старину.  В каком смысле? Тут я в интернете один раз встретил интересное высказывание, что Коломенка раньше, видимо, была более полноводной, потому что она очень сильно разливалась и заливала… И  даже, там вот, в Городищах пруд заливала. Но просто, понимаете,  у нас это нигде не говорится, нигде не афишируется, и нигде не рассказывается, и только благо то, что я когда-то работал в краеведческом музее и видел там стенд, посвященный переписи… Всероссийской переписи, 18 -, по-моему, то ли 80-го, то ли 90 года — еще позапрошлого века. И там говорится, что в Коломне деревянные мосты через реку Коломенка и Чура. Я, знаешь, заинтересовался: «Как же так: Коломенка известна, а где Чура?» Хорошо — там же рядом план был. И, оказалось, что Коломенка раньше телка, вот, под этим мостом, который был деревянным, и текла она под Блюдечком. А река Чура брала свой исток в Городищенском пруду, текла почти… Вот… Ну, как вам сказать? Вот… Вы видели, как там разлив Коломенки, да? С правой стороны там еще как бы заливается туда. Вот, она там текла, и текла по теперешнему руслу Коломенки. И она тоже впадала в Москва-реку. Река Чура.

ИгорьСорокин: То есть они текли параллельно, не смыкаясь нигде?

Сардановский В.М.: Не смыкаясь, оба притока Москва-реки. Причем интересно ещё что? Что у Коломенки левый берег был очень крутой, обрывистый, и все время там ласточки-береговушки селились. Он весь этот обрыв был изрыт вот этими норками-гнездами, гнездовьями… Потом, вот, уже на месте пляжа этот обрывистый берег снесли, сгладили его и засыпали песком. И вот как раз там тоже фотографии — первый пляж. Так…

Игорь Сорокин: Еще вы коснулись магазина, который под нами. Может быть, расскажете нам? Нас он волнует.

Сардановский В.М.: К сожалению, я вам особенно не могу рассказать, но почему он называется «У поросят», вы знаете, наверное, да?

Игорь Сорокин: Ну, расскажите свою версию, потому что версий уже несколько мы слышали…

Сардановский В.М.: Нет, версий нет… Нет никаких версий. Просто из папье-маше в правой витрине от входа магазина стояли три поросенка, и пред ними были разложены продукты. Тоже, кстати, из папье-маше, которые можно было не обновлять. И поэтому магазин, хоть он и носил название «Огонек», все называли «У поросят». Точно так же, как магазин «У Ханзеля», знаете такой магазин?

Игорь Сорокин: Да.

Сардановский В.М.: Да, «Янтарь» который. А почему? Потому что раньше этот магазин принадлежал Ханзелю, и после революции он, так сказать, добровольно остался директором этого магазина. И очень долго был его директором. Поэтому, хоть магазин и носил другое название, а так в простонародье он так и назывался — «У Ханзеля».

Игорь Сорокин: И до какого же года он директорствовал, не помните?

Сардановский В.М.: Ой, не могу сказать. Это, по-моему, где-то Кузовкин описывает, в его путеводителе где-то есть. Или же, вот, может быть, у Самошина Сергея Ивановича «Путешествие в Старую Коломну» – всё-таки посмотрите как-нибудь эту книжку!

Но у нас, по-моему, в Коломне, коммунальных домов было немного.

Игорь Сорокин: Ну, вот, да. Расскажите о Ваших впечатлениях, если Вы бывали когда-нибудь в коммунальных квартирах, ну и вообще о Коломне «коммунальной».

Сардановский В.М.: Вы знает, о Коломне «коммунальной» я вряд ли смогу Вам что-нибудь рассказать, скорее всего просто о старой Коломне. Потому что коммунальных квартир, я говорю, у нас очень мало было, по крайней мере, я знаю мало.

Игорь Сорокин: То есть, в основном, Коломна — это частный сектор?

Сардановский В.М.: Да, в основном, частный сектор и редко когда квартиры. Так было, по крайней мере. Это сейчас, когда началось, это, вот, построили. По улице Ленина… Началось, точнее, это давно. Где-то с 25-го года первые были построены дома напротив гор.больницы, на другой стороне Октябрьской. Потом были построены дома по улице Гагарина, потом по улице Ленина… Раньше там сажали картошку. И наверху улицы Кирова, чуть пониже Зелёной, раньше стоял мясокомбинат, от которого запахи были по… по всему городу.

Там, кстати, тоже история интересная была. Интересная история чем? Что улица Кирова каждую весну перекрывалась — не разрешалось прохождение по ней тяжелого транспорта, потому что улица «сползала» от Зеленой до Ленина. В этом месте каждую весну ограничивалось движение.  В конце концов, видимо, городским властям это надоело, приехали военные, сняли весь верхний слой, сделали «подушку» из песка, потом миллиметров 150 железобетона положили… Представляете: от Зеленой до улицы Ленина целиком железобетон! И сверху положили асфальт. Всё! Больше никаких ограничений не было по этой улице. Но это, конечно, не везде так можно сделать.

Так… Я, наверное, нарушаю Ваш режим работы…

Игорь Сорокин: Ничего, ничего, раз у Вас есть свои правила…

Сардановский В.М.: Не, ну… свои правила…  Кстати потом спишите: там у меня есть интернетовские адреса… Интересно, нашлась в Интернете аэрофотосъемка немцев, которая была сделана на территории России. И там есть аэтофотосъёмка города Коломны. Немецкая. То есть, можно получить, как бы, вот эти фотографии аэрофотосъёмки 42 года, посмотреть, где что было, где что осталось и где что уже переменилось. Ну и то, что там сайты остальные: большой сайт «трамвайный», буквально каждый новый трамвай на этом сайте представлен. Вот сколько трамваев было, поступило, каждый трамвай там снят. Все остановки, можно сказать, там сняты, как образовывался трамвай. Потому что первый трамвай — была очень короткая линия. Линия была от церкви Михаила Архангела до улицы Кирова. И дальше, на место… на месте… ну, не доходя до «Горизонта», ну, практически, на месте «Горизонта» было разворотное кольцо. Трамвай разворачивался и шёл обратно.

Игорь Сорокин: То есть старый и новый город просто связали.

Сардановский В.М.: Ну, от Кирова до Краеведческого музея, как раньше было остановки, тамвай ходил, Потом трамвай продлился до Голутвина. И вот на месте магазинов — там палатки-ларьки, там, «Динамик», — вот, на этом месте было тоже разворотное кольцо. То есть, уже трамвай ходил до Голутвина. После этого уже сделали разворотное кольцо «Учебный комбинат», а потом уже пошло — кольцевая дорога по Зелкеной.

Игорь Сорокин: А, вот, скажите, Вы детство провели в этом районе?

Сардановский В.М.: Да.

Игорь Сорокин: Может быть Ваши ощущения детские от этого места… оно…  Коломзавод, город ушел, энергия ушла туда, в ту сторону, в сторону Голутвина. Как здесь ощущалось это? Действительно был какой-то такой заброшенный край или нет?

Сардановский В.М.: Ну, знаете, когда… нет, нельзя сказать, что он был заброшенный край. Например, первые мои ощущения — улица Ивановская была замощена булыжником. Машин было еще мало, по утрам громыхали целые колонны лошадей с бочками — вывозили содержимое выгребных ям на свалку. Вот по этой улице вереница, десять – двенадцать повозок — лошадь с бочкой. Потом…

Игорь Сорокин: То есть это были «золотари», настоящие классические «золотари»?

Сардановский В.М.: Да, да, да, да. Они как раз, вот, по улице Ивановской пролетали, потом там, на Толстикова поворачивали и свалка была тогда раньше наверху горы в Подлипках. Знаете, это,  — Подлипки?

Игорь Сорокин: Ну, слышал название…

Сардановский В.М.: Ну, отсюда вот она… Можно сказать, что это вот опять… на Михаила Архангела смотреть, вон, видите там верх, самый верх на горизонте, самый верх? Вот там как раз была свалка, и туда всё это свозилось.

Игорь Сорокин: Попадало в речку или нет

Сардановский В.М.: Нет. Нет. В речку не попадало. Там была яма и туда всё это сливалось. Это всё процеживалось через землю и уходило. Потом дальше. Сейчас не помню, в каком… Да? Ну, где-то в 60-е годы проложили канализацию по улице Ивановской, конечно, все это покрытие было взломано, булыжниковое. То, что ямы были, по крайней мере, трёхметровой глубины, и улица была заросшая вся травой. Ну как – заросшая травой?  В то время в городе и поросят держали, и кур держали, и коров держали — в самом городе держали. По улице Ивановской, по крайней мере, спокойно ходили куры.

В то время… Как сказать? Отец  у меня был инженером, получал он в 60-е годы 850 рублей. И на семью в четыре человека этого хватало. Ну, раз в месяц мясо, колбаса… Не в месяц, в неделю. Раз в неделю мясо-колбаса были. Сказать, чтобы мы голодали, не могу, но периодически или куры, или поросёнок, или кролики – периодически держали. Отопление было печное. Это уже потом, когда после канализаций, буквально года через 2-3 проложили газ, и уже потом, когда мы провели газ, тогда уже и дома стало теплее, и углы перерастали промерзать… Раньше углы промерзали. В  углах был лед на стенах, в углу, внизу. И изнутри, на окнах, лед замерзал тоже. Ну, правда, тоже… Всё-таки, вот, сейчас… Я не знаю, как сейчас строят. Ведь строительство — это тоже… Как-то прочитал я статью, что изучали особенности строительства русской избы. И, вот что, если по всем правилам построить избу, то семья из пяти человек может жить в доме совершенно без отопления. То есть дом как бы отапливается теплом, вот, пятерых человек. Там и особенности расположения бревен в срубе, и особенности построения полов… пола, и особенности построения фундамента, и особенности построения потолка. В доме я тоже один раз замечал, что, почему в одной комнате полы теплые? Вот если босиком идешь, в одной комнате полы холодные, а в другой комнате полы теплые. И никак я не мог это понять до тех пор, пока как-то, когда клали водопровод, в этой комнате не вскрыли полы. Во-первых полы — лежали доски 60 миллиметров толщиной – вот 60 миллиметров — и 40 сантиметров шириной, — вот. После полметра, примерно, расстояние и лежал второй пол из полу бревен. То есть бревно пополам распиленное, кверху плоскостью положенное на землю и  сверху залито 150 миллиметров известкового раствора. Вот в этой комнате полы были теплыми. В других комнатах просто были… доски лежали полметра и земля. В тех комнатах полы были холодные.

Современные дома, конечно, вот, действительно, как коммуналка, говорят, когда… Или как многоквартирные дома: утром просыпаешься — тихо, а сосед слева вверху проснулся, пошел в туалет, спустил, на кухне начал греметь посудой — все слышно. Потом глядь, минут через 15-20 – ага! — сосед снизу, с другой стороны, проснулся, тоже начал греметь посудой, туалет, вода жучит, -вот, в своем доме, конечно, было более тишин… более тихо. Но… Вот когда мы переехали на новый адрес, тоже было несколько неудобно. Как говорят «соловьи поют». Но когда соловей поет буквально перед открытой форточкой и всю ночь без перерыва — это тоже начинает надоедать.

Игорь Сорокин: Ну это все равно лучше, чем сосед слева, сосед справа…

Сардановский В.М.: Да, это, конечно, лучше, чем сосед слева и сосед справа. Но тоже, видите ли, как… Мне все-таки везло на компании обычно. Я практически все время был… всё время в одной компании юношеской. У нас даже доходило до чего? Что из школы, вот как раз на время переезда школы из старого здания в новое здание, я работал на радиоузле, когда учился в школе, обслуживал радиоузел, на летние каникулы приволок к себе из школы домой магнитофон «МАГ 8 М». Не видели такой ни разу?

Игорь Сорокин: Мне кажется, я знаю, что это такое. Большой такой.

Сардановский В.М.: Вот такой вот ширины ящик, такой высоты, вот. 60 килограмм веса, две пятисотметровые бобины становятся, однодорожечный. Вот такой магнитофон я на летние каникулы забрал из школы домой.  И вот мы каждое воскресенье… субботу-воскресенье носили его в соседний двор — это квартал почти, — то есть метров 150, там его включали, и соседи на нас не ругались. Ну, у нас собиралось в самые большие дни человек по сорок, хотя рядом был летний сад. Знаете, где тут был летний сад? Ну да… Да-да, там. За милицией. Раньше там был и летний кинотеатр, играл по выходным оркестр, танцы были. Ну вот, а к нам собиралось человек сорок примерно в самые лучшие дни.

Игорь Сорокин: А к кому… к ээээ… во двор вы ходили? Вы говорите «к нам». Это была какая-то компания?

Сардановский В.М.: Просто двор, свободный вход был. Ну, свободный вход. Включали музыку, вот этот вот магнитофон включали, — и танцевали под эту музыку, просто сидели, разговаривали.  И приходили не только наши компании, но и окружающие ребята приходили, девчонки приходили. Вот там мы вечера проводили, сидели вечерами…

Игорь Сорокин: Это был какой- то особенно просторный двор или что? Почему выбрали его? Не у вас во дворе, а в?..

Сардановский В.М.: Ну как просторный? Нет, у нас  во дворе было сложно – почему? И проход… Нужно было проходить там, вокруг, и двор был, там, заполненный сараями. Это, вот, как раз квартирный дом, в нём, в доме, двухэтажный дом, четыре.. Раз, два… Да, четыре квартиры в нём было. И двор, ну, 50 на 50 метров примерно. Солидный такой двор.

Игорь Сорокин: И какую же музыку Вы ставили? Вы были сегодняшним языком говоря — «диджеем», да?

*смеются*

Сардановский В.М.: Ну, Высоцкий и, вот, знаете, когда, если в санаторий Вы попадёте, там чаще всего эти музыка – примерно, вот, шестидесятых — семидесятых годов, как говорят, которая, ну… как этот… Выскочило из головы – как это называется?

Игорь Сорокин: Эстрада.

Сардановский В.М.: Да, эстрадная музыка. Ну вот тогда были какие: ансамбль «Филиппинки»- ну, это дочери Сергея Филиппова, знаете такого?

Игорь Сорокин: Сергея знаю, а ансамбль нет.

*смеются*

Игорь Сорокин: Ну, комик Сергей Филиппов, да?

Сардановский В.М.: Ну да, да. Он играл в… понимаете? В к… Ну, он… В «Карнавальной ночи» он играл. Звёзды на небе: одна звезда, две, три, пять…Ну, это шутка, конечно. «Филиппинки» были не его дочери, просто ансамбль назывался «Филиппинки», ну и приурочили к Сергею Филиппову. Вот. Потом что? На катке все время играла — «Серебряные гитары» — музыка, японские песни — «Каникулы любви», «Лепестки роз»  — это самые ходовые тогда были мелодии.

Игорь Сорокин: Это речь о шестидесятых, да?

Сардановский В.М.: Да.

Игорь Сорокин: Начало 60-х? Конец?

Сардановский В.М.: Это примерно… Я вам сейчас скажу…64-й… 63 год. 62-63 год.

Игорь Сорокин: То есть, это не только советская эстрада, но и зарубежная, получается?

Сардановский В.М.: Да, и, причем эти песни были и в исполнении японок, и в исполнении русских певиц. Ну а на катке все время, вот, играли «Серебряные гитары».

Игорь Сорокин: То есть это уже вокально-инструментальный ансамбль?

Сардановский В.М.: Да. Нет, «Серебряные гитары» — это именно мелодия называется, именно мелодия. А так еще какие: «Ландыши» – «Первого мая привет»… ну и танцы. Правда, когда один раз нам показывали, что из себя представляет вот этот «Твист», не тот, который пытались танцевать на танцплощадках, а именно настоящий «Твист»… Показывали девчонка с парнем, которые занимались в танцевальном кружке. Там что-то фигур девять у этого «Твиста» было. А так как помещение радиоузла было вот в половину этой кухни, и с одной стороны еще стояли столы с аппаратурой, то человек десять чуть не на эти столы залезли, освободили им место. И они нам показывали вот этот танец – «Твист», как его НАДО было танцевать на самом деле. Не так, как на танцплощадке — там просто дергались, а как должно было быть.

Игорь Сорокин: Ну это не преследовалось? «Твист» на танцплощадке?

Сардановский В.М.: На танцплощадках преследовалось. Ну, потому что это толком люди не знали, как его танцевать. А вот как…

Игорь Сорокин: А зарубежное, там, влияние?

Сардановский В.М.: Да, ну что Вы! Ну, вот, как раз 57-ой год, — моя сестра как раз была делегатом от Коломны на этом фестивале. Ей… персональная, так сказать, ей путевка на этот фестиваль была выделена как победительнице конкурса чтецов Чех… Конкурса Чехова. Она вот ездила сама и еще Лена Трунина. Вот двое девушек из Коломны были на фестивале.

Игорь Сорокин: А про Вашу сестру… Представьте её, пожалуйста, как её зовут. И можно ли с ней встретиться?

Сардановский В.М.: Встретиться с ней очень сложно — она в Черноголовке. Я ее все уговариваю, чтобы она написала автобиографию. Она изредка выдаёт мне. Она Маркелова Наталья Алексеевна, 37-го года рождения. То есть ей уже под 80 лет почти. Здоровье, конечно, не ахти, но память еще хорошая. Она как раз примерно, вот, по возрасту… и по возрасту с Кузовкиным, художником Фёдоровым, с Бодрягиным — это все, вот, были знакомые. Кстати, она, вот, как раз тоже… В каком?.. Сейчас я посмотрю…  Да, вот, как раз в 57-ом году на кафедре педагогики пединститута проводились радиопередачи. Раз в неделю проводилась радиопередача для родителей. У нас ведь как говорят вот: «Водить машину люди месяц учатся, а воспитывать детей совершенно не учат. Каждый воспитывает, как может».  И вот в 57-ом году была организована  передача еженедельная для родителей. Причём, это была по инициативе работника кафедры педагогики Нондельмана (?), музыкальное сопровождекние на аккордеоне Бодрягина, а диктором, вот, как раз была Маркелова. И оформление ещё, редактор была Людмилова Ольга Владимировна. Потом она [сестра] работала в Доме Пионеров методистом. Чуть не стала секретарем горкома, но вовремя вышла замуж.

Игорь Сорокин: И уехала в Черноголовку?

Сардановский В.М.: Да, и уехала в Черноголовку.

Игорь Сорокин: А вот про пионервожатых вы говорили, про праздники… Может быть, праздники вспомним? Как отмечались, как организовывалось всё?

Сардановский В.М.: Ну вот как раз Наталья Алексеевна и директор Дома Пионеров — а директором Дома Пионеров была Сорокина Алла — в 60-ом году  был организован в первый раз Праздник Знаний с шествием пионеров по улице Октябрьской, и играл при этом духовой оркестр артучилища под руководством Цимбалова. Он, кстати, тоже жил как раз на Ивановской улице,  снимал комнату. Ну, и традиции какие еще были? Организовывать совместные вечера пединститута и артучилища, чтобы не осложнять демографическую политику Партии и правительства, потому что артучилище — ребята, а пединститут в основном девчонки. И поэтому… как сказать?.. И преподаватели всё время были нужны. Тем более, если солдат, офицеров рассылали по всему… по всей России, то профессия учителя была нужная. Так, что ещё тут?..

Игорь Сорокин: А вот – демонстрации. А можно?.. Вы, наверное, свидетелем были, поскольку жили тут рядом… Демонстрации же по улице Октябрьской Революции проходили?

Сардановский В.М.: Да. Как раз, вот… Ну… были разные расположения трибун: одно время трибуны делали на памятнике «Борцам революций», — там же ведь трибуны есть, — другие разы ставили, вот как раз на месте этих ворот, уже потом, когда ворота снесли, на месте этих ворот ставили трибуны.

Собирались обычно на улице Кирова и на улице Октябрьской. От улицы Кирова — и туда, дальше, до гор. Больницы. Там колонной шло построение, и оттуда шли колонны по правой стороне улицы Октябрьской, от улицы Кирова, до Площади Двух Революций… Здесь дальше перед трибуной проходили,  разворачивались и шли обратно, постепенно рассеиваясь. Все улицы до Кирова почти были перегорожены грузовыми автомобилями, на которых стояли люди, которые смотрели на демонстрацию. Кстати, тоже был один из праздников, которые собирали всех жителей и жители знакомились как бы друг с другом. Потому что проходили… Одевались, соответственно, на демонстрацию, проходили через весь город, потом вечером играл духовой оркестр, а на Октябрьскую, — ещё, вот, за электротоварами, где сейчас Сбербанк, там раньше были электротовары — за ними натягивали холст, и на этом холсте показывали вечером кино. У меня сохранилось только еще впечатление, что мы ребятами соревновались: кто вечером вперёд  пересечет вот эту Площадь Двух Революций, потому что она была целиком запружена людьми.  А мы вот так, пригнувшись, между ног — «жиииик!» – туда, на ту сторону проскользнешь, — кто вперед проскользнёт. Это было лет как раз 10-12, наверное.

Игорь Сорокин: То есть, это была такая забава – пробежаться… пробежать сквозь толпу?

Сардановский В.М.: Да, пробежать сквозь толпу.

Игорь Сорокин: На скорость?

Сардановский В.М.: Да! *смеётся* На скорость. Конечно, на нас ругались, но ребята…

Игорь Сорокин: А запружена просто толпой, или это какой-то был…

Сардановский В.М.: Толпа, танцевали просто так стояли…

Игорь Сорокин: Танцевали под оркестр?

Сардановский В.М.: Да, оркестр играл.

Игорь Сорокин: А вот этот знаменитый дирижер, про которого вы рассказали, вы не общались никогда?

Сардановский В.М.: Цимбалов. Ооо… Я общался, в основном, с его сыном, потому что он был мой одногодок. Но, к сожалению, они уже все умерли: и сам Цимбалов, и сын его.

Игорь Сорокин: А оркестр продолжает существовать?

Сардановский В.М.: Не… Да нет уже, артучилища нет. Если б артучилище… Кстати, вот там… потом, если вам будет интересно… Даты Коломны… Там как раз описано, когда из Ленинграда перевели в Коломну артучилище, и к… ну… Перестало оно существовать буквально года 2-3 назад.

Ну, ладно. Наверное, тогда, нужно вам перекачать часть чего там вас будет интересовать, а ещё ведь, наверное, у вас ведь электронная почта есть.

Игорь Сорокин: Да, есть. И у «Арткоммуналки» есть почта. Всё мы вам оставим сейчас.

Сардановский В.М.: Ну, я тогда, наверное, вам просто на почту перекину эти оставшиеся  фотографии, которые я умудрился…

Игорь Сорокин: Забыть.

Сардановский В.М.:  Забыть — да. Благополучно… А там, вообще-то, для вас, конечно, было бы интересно. Ну, я думаю, что у вас есть фотографии «Студентами на уборке урожая»?

Игорь Сорокин: Ну… Посмотрим… Я, честно говоря, не помню. А фотографии демонстраций есть. Ещё, вот, интересные фотографии, которые мы посмотрели с вами, — с катков. До какого?.. С какое и по какое время, можете напомнить он был – каток? Кто его организовал?

Сардановский В.М.: Вы знаете… Нет, кто его организовал… Организовал каток вообще… инициатором организации катка был Шавырин. Он раньше тогда был, как сказать, ну…  директором почтового ящика. И его сын стал заниматься конькобежным спортом. И его инициац… с его инициативы и с его личными вкладами было… был построен вот это… открытая  ледовая дорожка, которая было, я не знаю, — или первая или второй в России. И она, примерно, — эта дорожка — существовала с сентября, примерно, по май-месяц каждого года.

Игорь Сорокин: Потом просто было уже очень сложно, да, в жару её поддерживать?

Сардановский В.М.: Там что?.. Там, в общем, каким образом?.. На земле лежала песчаная подушка, потом лежали трубы — железные, через которые прокачивался холодный соляной раствор. И рядом – вот там, на снимках как раз не видно… только крыша, если, видна…Эээ, вот эта, вот, компрессорная станция, которая охлаждала этот соляной раствор. Дальше просто не хватало мощности, чтобы летом делать эту дорожку работоспособной. А закрылась она… Почему  перестала работать? Потому что просто-напросто проржавели трубы, соляной раствор окончательно… соль разъедает. И поэтому она просто-напросто закрылась. И тогда начало…  Громов начал строительство вот этого стадиона.

Игорь Сорокин: А скажите, туда доступ «простым смертным» был или только?..

Сардановский В.М.: Элементарно. В выходные можно было кататься, и, причём… Ну, понимаете, что и даже, вот… И ледяная эта дорожка, и вот этот Дворец Спорта, который сейчас, — его содержание обходится очень дорого. Своими силами они просто не могут этого сделать. Поэтому сейчас что? При этом стадионе есть бассейн, есть сауна, — и они распространяют как бы путевки платные через профсоюзные комитеты Коломзавода, ВНИКТИ, почтового ящика, ЗТСа, спорткомитетов… И… То есть… Как бы, может быть, неполную стоимости… платят, но поддерживают этот Дворец спорта в рабочем состоянии.

Игорь Сорокин: А скажите, когда появилась эта дорожка? В какие годы?

Сардановский В.М.: Я… Я вам о чём и говорю, что сейчас я просто не помню, — боюсь напутать, а, вот, на сайте «Даты Коломны»…

Игорь Сорокин: Но в 60-е уже была.

Сардановский В.М.: Но вы видели – 62-ой, по-моему, год фотографии. В 60… Не… В 71-ом точно уже была, во всю действовала она.  А строительство этого стадиона… по-моему, тоже там  фотографии есть, где стройка есть. Видно, что строится за Маринкиной башней… Строится вот этот стадион.

Игорь Сорокин: Еще хочу спросить: вот, в начале разговора вы упоминали сотрудницу, которая жила в коммуналке, которая удивлялась…

Сардановский В.М.: Да.

Игорь Сорокин: Расскажите вот эту историю.

Сардановский В.М.: Ну, понимаете как…  что, вот…  люди, они, разные есть: одни легко ладят с людьми, другие не очень. Кто-то приспособлен к жизни в коммунальной квартире, кто-то не может жить в коммунальной квартире — его все раздражает. И вот… у нас… работал я с одной женщиной… Она сама  родилась в коммунальной квартире, все ее детство прошло в коммунальной квартире, и когда ей предоставили квартиру, она очень уж беспокоилась: «Как я буду жить одна в целой квартире? Ни к кому сходить, ничего… Ни за солью, ни за сахаром, ни просто поговорить нет… нес кем сходить.» И… Ну, я не знаю, как, вот… Там есть некоторые высказывания у меня тоже, из Интернета, как это: «Ничего – говорит – у нас не было. Когда мы уходили, мы ключ от комнаты клали под коврик – вдруг соседа… соседке нужна будет соль или спички? Или сестра придёт. Они зайдут, посидят пока, нас подождут». Такое было отношение. Это сейч… Ну, под коврик, довольно-таки очень долго клали ключи от квартиры. Ну сами, наверное, знаете, да? А раньше на Руси вообще стояла… стояла как? Если калитка подпёрта палкой снаружи – значит хозяев нет дома. Значит нужно или подождать, или прийти в другое время. Не было никаких ни замков – ничего. И вот эта палка, в основном она служила от диких животных. Точно так же, как в Сибири, в тайге, если на зимовье дверь подпёрта палкой, значит там никого нет, — чтоб ни медведь не зашёл, ни волки.

Игорь Сорокин: А вот еще… вы вспомнили словосочетание «лестничная клетка»…

Сардановский В.М.: Ну это… как сказать… это даже сейчас еще, ну, уже не во всех, конечно, а в деревнях раньше… Если попадаешь в деревню, то каждый встречный с тобой здоровается. Сейчас, к сожалению, уже не так. Все живут по квартирам, и хорошо, если знают соседей по лестничной площадке, то есть, квартиры, которые расположены на одном этаже – выходят на одну лестничную площадку. Редко когда знают соседей по всему подъезду, по лестничной клетке, то есть, на всех этажах. Ну, это бывает вообще уже редко. Точно так же, как на работе, когда, вот, на работе люди проходят и не всегда даже здороваются друг с дружкой. Но если ты встречаешь этого товарища где-то в другом городе, то обязательно встречают, как родственников – здороваются… Когда мы с женой были в Ленинграде, как-то по Невскому проспекту шли, я вдруг поздоровался со встречной женщиной, и жена меня спрашивает: «Это кто такое?» Я говорю: «Сотрудница, в командировке, в Ленинграде. Мы с тобой в отпуске, а она — в командировке».

Мне почему-то везло все время на компании, на работу. И даже на новом месте, когда поселились, у нас была соседка, участница войны, партизанка Брянских лесов. Она любила выпить, поддать. Выпьет — и на двор выйдет и начинает всех соседей поливать: такой, сякой, — но не матом, ничего. «Дурак! Партийный! В шляпе!» А ещё… Но потом как-то получилось так, что как-то мы с ней встретились… со мной по… поговорили мы с ней. Она рассказала о себе. И мы с тещей, которая была моей соседкой, исчезли из её лексикона. Только она вспоминала соседа, который «партийный и в шляпе». *смеётся*  Но, правда, это обошлось мне по-другому. Потому что она, когда выпьет, она стала приходить ко мне: «Володь, пойдем, — говорит — поговорим.» Сходим, полчасика, она душу отведет, расскажет, поговорит…

Игорь Сорокин: Ну, двор — это ведь тоже коммуналка своего рода?

Сардановский В.М.: Не только  двор, а целый квартал. Вот когда на Ивановской жили, меня иногда соседи специально даже просили. У меня антенна была: стоял восьмиметровый телеграфный столб. Я уж не помню, где мы его… В общем, где-то варили столбы, и вот этот сваленный столб притащили  к нам во двор. Рядом был механический завод, там металл лежал прямо на улице. Мы с ребятами сходили, швеллер один оттуда спёрли. Пополам разрезали, значит, к этому столбу прикрутили, поставили этот столб. (Ребята, это, уже лет 16-18). Поставили этот столб. И вот на этом столбе стоял динамик «Р-10», знаете такой – «Горшок»? Значит, вот такой — «Горшок»…

Игорь Сорокин: Колокольчик…

Сардановский В.М.: Колокольчик, да. Вот он подключался к обычному ламповому приемнику… Прямо с оно до лампы – и туда. И вот он на всю, на весь квартал потихоньку играл мелодии. И с… Если долго не включал, соседи иногда приходили: «Володь, что-то ты долго не включаешь.» То есть, никакого… никакой ругани у нас не было.

Игорь Сорокин: Сейчас-то наоборот — «Ты чего завел опять свою шарманку!» Да?

Сардановский В.М.: Вот я о чём и говорю — что у нас не было этого. Причем, ребятами мы шастали по всем садам напрямую. Причем у нас… наш квартал был связан местным телефоном.

Игорь Сорокин: Это как?

Сардановский В.М.: Ну как? Ставятся два телефонных аппарата, источник питания и коммутатор. Поднимаешь трубку, набираешь номер — связываешься…

Игорь Сорокин: Ну, это вы с каким-ты другом своим так связались или это городская сеть такая была?

Сардановский В.М.: Ну, как сказать… Не городская сеть. У нас доходило до десяти номеров. Провода протягивали через весь квартал.

Игорь Сорокин: Ну это Вы со своими друзьями сделали?

Сардановский В.М.: Да. Да, со своими друзьями.

Игорь Сорокин: Ну, это как «Тимур и его команда?»

Сардановский В.М.: Только у нас телефон был. Под конец была АТС. Автоматическая…

Игорь Сорокин: Ну расскажите! Это очень интересно, как это вообще работало?

Сардановский В.М.: Как работало!.. Вначале…

Игорь Сорокин: То есть вы… Вы просто, не обращаясь ни к каким, там, этим те…

Сардановский В.М.: Нет. Ничего. Ну, телефонные аппараты можно было найти…

Игорь Сорокин: Просто физики, да?

Сардановский В.М.: Да. Можно было найти телефонный аппарат, соединить его буквально.  И зажигалась лампочка, если на телефонном аппарате поднималась трубка. Вначале это было просто… нужно было на основном аппарате поднять трубку, спросить, с кем соединить, переключался выключатель — и всё соединялось. У товарища у другого звонил звонок, и они разговаривали.

Игорь Сорокин: А вы были управляющим этой… этим телефоном?

Сардановский В.М.: Ну да, основной у меня, был, потом я, правда, уже надоело мне, и я поставил АТС. То есть, автоматически уже нужно было набирать номер.

Игорь Сорокин: Ну, а КГБ не интересовалось такими коммуникациями незаконными?

Сардановский В.М.: Нет, ну, мы же не…  мы ж к сети к городской не подключались. К городской сети… У нас была своя сеть. Причем даже… Ну, сколько, вот, нас: раз, два, три – четыре квартала мы связывались. То есть, даже через улицы у нас были провода протянуты, причём, провода протянуты основательные. «Основательные» в каком отношении? Что две жилки нихрома, одна жилка медная. То есть провода нержавеющие. До сих пор эти провода сохранились пока — помидоры подвязываем, виноград подвязываем.

Игорь Сорокин: И столб стоит?

Сардановский В.М.: Нет, столб сгнил, к сожалению. *смеются* Потом еще к этому столбу как раз… только что построили Останкинскую башню — и пошло вещание телевизионное, и вот к этому столбу… Сосед один… Один парень из нашей компании, он сваркой занимался, он мне сварил антенну. То есть,  две шестиметровых трубы сварил, и на верх этой двенадцатиметровой трубы приварил антенну. И вот мы такую дуру с ним вдвоем притащили, потом вот к этому столбу телеграфному поставили, и еще подняли ее… То есть, телеграфный столб был восемь метров, и потом ещё, значит, метров семь кверху подняли, значит, — пятнадцать метров у нас была антенна телевизионная. Пока Останкино там работало — принимали. Ну, потом потихонечку столб начал гнить…

Так что раньше было более весело: и «Голубые огоньки» были, и КВНы были. Кстати, вот как раз с пединститутом я в первый раз познакомился даже еще до того, как я окончил школу, это еще в 64-ом году. Был КВН, который был во Дворце культуры «Тепловозостроителей». КВН был между Пединститутом и ВНИКТИ. Две команды: команда пединститута, команда ВНИКТИ. А я туда попал фотографом.

Игорь Сорокин: Как?

Сардановский В.М.:  Фотографом. Потому что я еще в школе… Ну, фотографией начал, как видите, заниматься рано. Как раз тоже 58-60 год.  Это первый был там ещё «Любитель». Отец занимался, у него был «Фотокор», а у меня был «Любитель», потом «Смена». Потом в школе — несколько «Смен». Ну, «Смена» имела обычно пластмассовый корпус, поэтому быстро ломалась. Потом «Старт»- зеркальный фотоаппарат, «Фэт»,»Чайка»- это полуформатный фотоаппарат. Между прочим, который очень удачный был фотоаппарат чем? Что у него была очень большая глубина резкости и позволяла снимать с полуметра до бесконечности без того, чтобы ставить расстояние.  То есть, практически как, вот, современный цифровой фотоаппарат с автоматической наводкой на резкость. Вынул, щелкнул и убрал — всё. Поэтому появлялись фотографии с лекций, на работе, с работы.

Игорь Сорокин: То есть там 64 кадра, да, получается?

Сардановский В.М.: 72.

Игорь Сорокин: 72. То есть, пополам делился кадр?

Сардановский В.М.: Да.

Игорь Сорокин: Можно было много щелкать…

Сардановский В.М.: Много щелкать… Причем он, мелаллический корпус, маленький, элементарно умещался в нагрудный даже карман. Можно было и снимать, и фотографии нормальные печатать можно было. Ну, и конечно, ну,вот… У вас, правда, ещё нет такого. У вас другой, у вас фотолаборатория в ванной, а у меня была фотолаборатория в комнате. Письменный стол. У письменного стола поднимаешь крышку, закрепляешь её, на ней закреплен увеличитель, красный фонарь и уже стоят ванночки с растворами. Поднял крышку, свет погасил, окно зашторил, — пошла работа… Печатать… Причем, интересно ещё, что печатать, что, когда сам эти пленки обрабатываешь, уже начинаешь пользоваться своими растворами. То есть, не покупаешь проявитель и закрепитель, а… И мне понравился тогда двухрастворный проявитель — хороший очень, несколько хитрый. Он очень сильно выравнивал чувствительность, и, если недодержка или  передержка — он выравнивал, и получались все равно хорошие кадры. Но у него как? У него нужно было 5 минут, по-моему… а, нет, вру — 12 минут подержать в первом растворе, потом на 5 минут — во второй раствор. И потом дальше промывку и фиксирование пленки.

И как раз… Учитель физкультуры у нас был в школе. Михаил Савватьич в 10 школе. Он был сам фронтовик, прошел войну фото- кинокорреспондентом…

Игорь Сорокин: А фамилия?

Сардановский В.М.: Нестеренко Михаил Савватьевич. Заслуженный учитель РСФСР. Сейчас его уже нет в живых, как раз мы отмечали  пятидесятилетие выпуска, двадцать лет с его смерти.  А  он, как раз, так как был военным, он работал, в основном, сверхбыстрыми проявителями, которые использовались для аэрофотосъёмки. Там буквально  минуту в одном растворе — проявление, промывка, закрепление.

И я ему посоветовал вот этот свой проявитель. Он, значит, составил этот раствор, — всё… Положил. 12 минут надо в первом растворе держать, а он: «А я – говорит – что-то книжку взял, зачитался, глянул на часы – ах, полчаса – говорит — уже прошло вместо 12-ти минут. Ну думал, ладно, нужно все-таки довести до конца. Ну, взял, перенес – говорит — во второй раствор, пять минут подержал, потом промыл…. Ты знаешь, — говорит – пленка – говорит — отличная получилась! Этот проявитель, просто он сильно выравнивающий, он не критичный такой, что передержал — всё черное стало. Нет, это был проявитель, такой, нормальный.

А то, что он, вот… этот учитель прошел всю войну фотокорресподентом, не многие знают. Но, я не знаю… как-то мне, вот… Мне он рассказывал, что единственная – говорит – была… была  боязнь — попасть под гусеницы собственного… нашего же танка. Потому что приходилось – говорит — идти в атаку на броне танка, снимать вот эту танковую атаку. И с фотоаппаратом, и с кинокамерой…

Игорь Сорокин: А известны его кадры какие-то? Сохранились? Или он… ну, как бы, он не владел  пленками, он их сдавал?

Сардановский В.М.: Ну, некоторые, вот… есть… Единственное, что есть, его фотографии, где он военный и именно с «Лейкой» — у него немецкая «Лейка» была.

Игорь Сорокин: Имеется в виду то, что ОН снимал.

Сардановский В.М.: Нет. Это я не знаю. Скорей всего, он сдавал. Потому что я не видел у него.

Игорь Сорокин: Интересно, интересно…

Сардановский В.М.: У него я не видел.

Интересно, потому, что ну, многое ж не знаем. У нас сейчас, вот, какие-нибудь такие теракты – это всё у нас – пожалуйста!

Я, вот, тут тоже недавно в санаторий ездил и вспомнил, как я в этом санатории  один раз в одном номере отдыхал с товарищем. Товарищ — он старше меня лет на шесть, наверное. Потом я в интернете набрал его фамилию-имя — и выскочило, что он сейчас активист какой-то партии – не помню. Он был… как это сказать? В отряде риска. Вообще был летчик, лётчик-испытатель. И через атомный гриб ему приходилось летать, и одному из первых ему делали пересадку костного мозга, и на «Белом лебеде» он летал в Атлантику, сопровождал американские авианосцы. Награду получил за это, за один из эпизодов, что он рассказывал. И рассказал, как один раз они отправились — хотели сделать беспосадочный кругосветный перелет. Взлетели они… так… у Саратова, в Энгельсе — аэродром военный.

Вы из какого города-то?

Игорь Сорокин: Из Саратова.

Сардановский В.М.: Вот они как раз с Энгельса взлетели оттуда, и где-то, у них за Байкалом должна была быть дозаправка на высоте 14 000 метров. Но получилось так, что заправщик пришел на несколько минут раньше, они, значит, состыковались, перекачали топливо, а там топлива что-то около 200 литров то ли в секунду, — вообще с бешенной скоростью перекачивается топливо. И получилось, что у них не сработал клапан переполнения бака – у них ещё топливо в баке оказалось. В общем, вот эта воронка отстрелилась, и ихний самолет прошел под заправщиком и хвостовым оперением пропахал брюхо заправщику. Всё брюхо и штурманскую кабину. Пилот погиб. Штурман  погиб. На 14 000 метров лёетчики там остались, а штурман погиб. А сам вот  этот самолет, на котором знакомый летал, он, значит, сорвался в штопор, и они стабилизировали полет только на высоте 4000 метров. Так как у них вертикальный руль снесло, и антенну снесло. Связь нужно держать как-то, радист выкинул в иллюминатор, значит, провод, связались они с Энгельсом, говорят: «Так и так. Такие-то, такие-то» — доложили обо всём. – «Стабилизировались на высоте 4 000 метров. Направление полёта – на север». Им, значит, отвечают: «Катапультируйтесь». А дело было осенью как раз. Штурман смотрит на карту, значит, — у него –«Избушка охотника такого-то — потом 300 км болот — избушка охотника такого-то». Куда катапультироваться? Летчик говорит: «Продолжаем полет». Им, значит, отвечают: «Стратегический бомбардировщик, за территорию России не вылетать!» Значит, что делать? Через некоторое время, значит, опять им запрос: «Сообщите ваши повреждения. Мы сообщили ваши повреждения в Жуковский, они сделали модель, поставили ее в аэродинамическую трубу, модель не летит. Как вы летите?» «Ну, как? – говорят – Вот так – говорит — и летим!» Ну потом, значит, пилот умудрился сделать небольшой крен у самолета, у него ведь элероны на больших крыльях тоже есть, то есть, он чуть-чуть накренился, — самолёт — и радист сообщает туда, значит: «Удалось войти в поворот, радиус поворота 600 километров. » Так они, говорит, и приземлились где-то у Астрахани, на полигонах там. Вот.

Он говорит: «Моя – говорит — жена до сих пор даже и не знает об этом, что я – говорит — где-то летал там, рисковал жизнью. Она в это время со вторым сыном в роддоме лежала.

В санатории делать нечего, вот он как раз и рассказывал такие вещи, которые – говорю – целый…  целую книгу можно написать!

Или как он награду получил. То, что «Мы – говорит – летали – говорит — на сопровождение американских авианосцев, когда первый раз мы над  американским авианосцем пролетели, матросы американские – говорит — береты в воздух бросали — говорит. Пока – говорит –развернулись, летим обратно – уже – говорит – всё – палуба чистая. Всё – говорит — с палубы убрали». А… Ну, он не раз вылетал на сопровождение американских авианосцев. «И каждый раз, — говорит – когда мы ещё только подлетаем. Ещё километров 1000 осталось – говорит — с Канады уже – говорит — взлетают американские истребители, сопровождают нас. Мы – говорит – сопровождаем авианосец, а истребители сопровождают нас». «И вот один раз – говорит — летим, — параллельно летит истребитель. Пилот истребителя, значит, вынимает маленькую кинокамеру и снимает, значит, наш самолет. А наш снимает… Им давали – говорит – в то время 35 -меллиметровые кинокамеры…» Представляете, что это такое – 35-меллиметровая камера? «Он, значит, поднимает – и снимает его, тот: «Ууу! Во – говорит – Во, у меня вишь какая, вот, маленькая? Тот ему объясняет: «У меня – говорит – самолёт во какой! А у тебя – говорит – маленький». Тот что-то задумался, потом говорит: «Щас, щас, щас, щас…» — полез куда-то что-то – и потом ему, значит, показывает планшет. Тот пытается прочитать, он: «Не, не, не! Снимай!» Тот снял, а когда прилете… прилетают, у них, значит, сразу эту камеру осабисты изымают – и он за это – говорит – получил награду, что снял, — там какие-то ценные сведения были.

Игорь Сорокин: Ясно. Ну, в общем, много вы всего можете рассказать. Может, книгу напишите?

Сардановский В.М.: Не… Я говорю: я, вот, никак сестру не уговорю, чтобы она свою автобиографию написала.

Игорь Сорокин: Ну, у вас тоже интересная автобиография.

Сардановский В.М.: Интересная…

Игорь Сорокин: Ну, вот эту штуку, вы рассказали про то, как вы с друзьями (кстати, вы их не назвали) организовали внутреннюю связь на 4 квартала: радио…

Сардановский В.М.: Нет, не радио, телефонный…

 Игорь Сорокин: …столб, телефонную связь, телевышку построили…

Сардановский В.М.: Нет, не телевышку — телеантенну…

Игорь Сорокин: Телеантенну, да… А что за друзья? Как их зовут? Может, они тоже нам что-нибудь интересное расскажут?

Сардановский В.М.: Ну, одного вы, скорее всего, знаете. Рубин Владимир Васильевич.

Игорь Сорокин: Нет.

Сардановский В.М.: Тренер конькобежного центра.

Игорь Сорокин: Угу… А еще?

Сардановский В.М.: Ай… Уже половины нет в живых, к сожалению. А, ну, может быть, еще знаете одного, художника — Муравлев Борис Николаевич.

Игорь Сорокин: Ну, все люди, такие, творческие? Художник, тренер… А кто еще?

Сардановский В.М.: Ну, девчонки, которые были с нами: преподаватели, домохозяйки. Ну, тоже уже, видите, возраст под 60 лет.

Игорь Сорокин: То есть, получается, у вас такая «коммуналка»…

Сардановский В.М.: Нет. Нет. Просто, мне везло, понимаете…

Игорь Сорокин: …в частном секторе?

Сардановский В.М.: Везло: и на компании, и на работу. Я практически, где бы я, вот, ни был, я ввсё работал. Даже уж на что – говорю, — когда, вот, нас командировали в Киев, на учебу, как раз приобрели новую вычислительную машину, «СМ-4», нас на три месяца послали в Киев на учёбу. Так, вот эти три месяца в первую смену мы на занятиях были, а во вторую смену мы работали на фабрике. Потому что один товарищ, такой — «ходок» — как раз нашёл фабрику, которая буквально чуть ли не рядом с Киево-Печерской Лаврой. Вот на этом же самом проспекте стояла старая фабрика, которая выпускала солдатскую обувь — кирзовые сапоги. Теперь я знаю, почему иногда кирзовые сапоги протекают. *смеётся*  Это интересно для вас?

Игорь Сорокин: Ну, расскажите, почему.

Сардановский В.М.: Ну, потому что, когда кирзовые сапоги шьют на конвейере. Вначале, там,  наточают голенище, носок формуют, это всё сшивают, а потом идет, вот как раз, сборка. Берут подметку резиновую, эту подметку… должна пройти она «шершавку», как называют это, то есть, это резиновый круг с вделанными в него стальной проволокой. Вот, то есть, он должен прокарябать на этой резиновой подмётке канавки, шершавой её сделать. После этого эта подмётка дальше кладется подметка на конвейер, на  нее наносится слой клея. Она должна пройти какое-то время, клей должен подсохнуть. Потом должен наноситься второй слой клея. Потом дальше эта подметка накладывается на сапог, и потом она пробивается гвоздями на специальном станке. Но, как правило, «шершавка» – вообще никого там не было. Первый раз клеем тоже никто не намазывал, и я стоял, намазывал второй раз клеем. Ну, я спросил: «А если не успею?» «Ну, не успеешь – говорит – пропустишь – и всё». Поэтому, я говорю, я уже знаю, что почему ре… солдатские сапоги иногда пропускают. Потому что я иногда не успевал *смеётся* намазать подошвы второй… один раз клеем, и она вообще без клея шла. А если б, конечно, кирзовые сапоги четь по чести промазывались и первый, и второй раз клеем, да ещё и «шершавку» проходили бы, ну, раз в месяц, там же, на этом конвейере и лайковые сапоги офицерские делали. С белым мехом внутри…

Игорь Сорокин: Как много вы всего знаете! Причём, с такой технологической ещё стороны: как что устроено! Вам можно не просто книгу воспоминаний, но ещё учебники писать!

Сардановский В.М.: Ну, почему? В краеведческом музее меня до сих пор ещё вспоминают. *смеётся*

Игорь Сорокин: Хорошим словом? Добрым?

Сардановский В.М.: Да. Ну, я там проработал 12 лет. Правда, жена на меня ругалась…

Игорь Сорокин: А давно проработали? Когда работали-то?

Сардановский В.М.: Примерно до 2006 года.

Игорь Сорокин: То есть, вот-вот, недавно?

Сардановский В.М.: Да. И даже проработал, как раз они, вот, только что переехали в новое здание. Там ещё года два проработал я. Нет, не два. Наверное, год… Год или два, может быть, так. Жена на меня ругалась, что я умудрялся работать на четырех работах. Причём, на всех четырёх — государственных предприятиях.  Он… Понимаете, когда я пришел к директору института… нуу, директору музея и спросил…

Игорь Сорокин: К Арзуманову?

Сардановский В.М.: Нет, Арзуманов – это сейчас. А раньше была жена ректора. Кто ректор-то в пединституте?

Игорь Сорокин: Ааа… Вылетело из головы. Но я по… Знаю. Историк.

Сардановский В.М.: А это его жена.

Игорь Сорокин: Историк.

Сардановский В.М.: А это его жена. Работала директором Краеведческого Музея. И когда я у нее спросил: «Что должен делать, вот, тот, на чью должность она меня принимает?» — она открыла книгу свою и говорит: «Вот. Специалист по обслуживанию помещения. Что он должен уметь? Должен уметь работать каменщиком, штукатуром, слесарем, столяром. То есть, если замок сломается — должен починить. Электриком — лампочки». Ну, я говорю: «Это только пенсионер у вас может работать.» А зарплата  была, соответственно, маленькая.

Но мы с ней договорились: я работал там. Правда, первый месяц я там, можно сказать, чуть ли не каждый день был. Почему? Потому что проводка была выполнена алюминиевым проводом, а все щиты, как правило, контакты медные. Разница в температурном расширении, — и поэту мне приходилось чуть ли не каждый день подкручивать эти соединения для того, чтобы они не подгорали. То, что вначале, перед этим было несколько подгораний. То есть, вообще обгорали провода, или отгорали провода, или вообще переставали…

*звонит телефон*

Сардановский В.М.: Так…

Игорь Сорокин: Видимо, это знак. *смеётся*

Сардановский В.М.: Да, что уже пора кончать, да?

Игорь Сорокин: Спасибо вам огромное!

Сардановский В.М.: Так, ну вы будете переписывать…

Игорь Сорокин: Да.

Сардановский В.М.: …или вам перес… потом переслать?

Игорь Сорокин: Ну, вы знаете, давайте, мы перепишем то, что есть. Ну, на самом деле, мы к…. работали. Спасибо вам огромное! Мы, конечно, с лихвой записали много всего, но выберем нужное и важное. Если вы что-то не договорили…

Сардановский В.М.: Ну, конечно! Всё ж… разве можно всё договорить?!

Игорь Сорокин: Да! Я думаю, что невозможно…

Сардановский В.М.: Всё договорить, по-моему, вообще никогда нельзя!

Игорь Сорокин: Вдруг вы вспомните что-то важное.

Сардановский В.М.: Нет, ну, важное…

Игорь Сорокин: Раз вы владеете электронной почтой, вы можете нам это всё скинуть… Ну, написать. Может, это ляжет в основу вашей книги воспоминаний.

Сардановский В.М.: Неет, что вы! Я, Слава Богу, ВСЕ ценные, которые у меня были, документы, я их сдал в Краеведческий Музей. Я говорю, они… ну, процентов на 90 почти они уже изданы, распечатаны. А то, что не издано, то почему-то уже пролетело в интернет…

Игорь Сорокин: Скажите, что мы здесь можем взять?

Сардановский В.М.: А вот, наверное,  «Коммуналка» – и всё.

Игорь Сорокин: Вот эту папку «Коммуналка», да?

Сардановский В.М.: Да. Там всё, что для вас может быть интересно… Посмотрите, там много… Это, кстати…

Игорь Сорокин: Вот это «коммуналка»?

Сардановский В.М.: Да-да, «Коммуналка». Посмотрите, там фото «Интернет», там много таких ссс… документов, которые, ну… как сказать?.. Может быть, они, просто, для вас будут интересны. В каком отношении? Например, там есть перевод английских документов  46-го года.

Игорь Сорокин: Угу.

Сардановский В.М.: Которые говорят о политике Далласа насчет России… России. И которая, можно сказать, сейчас только подошла, вот, к финальному концу.  То есть, она, эта политика, действует до сих пор. Об этом не говорят, но это на самом деле. Развалить промышленность, разъединить нации, развалить образования, развалить медицину.

.
Прохоров
Сергей Михайлович
Прохоров С.М.Прохоров С.М.
Видео-пятиминутки
Медаль и штрафбат: ни то, ни другое зря не бывает.Медаль и штрафбат: ни то, ни другое зря не бывает.
Дом деда, Павла Петровича, стал в конце концов «семейной коммуналкой».Дом деда, Павла Петровича, стал в конце концов «семейной коммуналкой».
«Две медведицы в одной берлоге не уживаются, а двум медведям всегда места хватит».«Две медведицы в одной берлоге не уживаются, а двум медведям всегда места хватит».
Запруды – уже загород. В город ходили, ездили, в городе добывали еду.Запруды – уже загород. В город ходили, ездили, в городе добывали еду.
«Три поросёнка»: меня с детства волновало «Как же так они стоят и держат свои окорока?».«Три поросёнка»: меня с детства волновало «Как же так они стоят и держат свои окорока?».
1 мая 1957 года – первое воспоминание детства.1 мая 1957 года – первое воспоминание детства.
Фотографии
Читать рассказ
Рассказчик Прохоров Сергей Михайлович
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 14 сентября 2015

И.С.: Сегодня у нас 14 сентября 2015 года, Сергей Михайлович, да?

С.П: Серей Михайлович Прохоров.

И.С.: Сергей Михайлович нам рассказывает про 60-ые годы. Коломну. Жизнь в коммуналке. Ммм… Ну и о… Не знаю. Анекдоты того времени?..

С.П: И того, и какого хотите. Хоть более раннего периода.

И.С.: Да, Сергей! Ты с какого времени в Коломне? Ты родился здесь?

С.П: Я родился в Коломне. Родился 7 октября, 1953 года.

И.С.: То есть, детство пришлось как раз на 60-ые?

С.П: Да, детство пришлось вот на эти самые 60-ые годы.

И.С.: Ну тогда что ж, вспомним детство.

Название: Серёжа Прохоров в комнате
История / короткое описание: Серёжа Прохоров в возрасте около трёх лет стоит на фоне этажерки с детскими книгами. Справа видна детская кроватка с сеткой (чтобы ребенок не сваливался во сне). Одет в вельветовый комбинезон (шорты – нагрудник) и полосатую рубашку с отложным воротником и длинными рукавами.
Автор фотографии: Михаил Николаевич Прохоров
Дата: 1956 г.
Источник: Личный архив С.М. Прохорова
Адрес точки съёмки: Коломна, ул, Октябрьской революции, д. 144
Подпись на обороте: нет
Размер фотографии (ширина/высота): 9 Х 12 см

С.П: Вспомним детство? Интересная вещь. Потому что детство у меня было тяжелым. В том плане, что родители меня держали рядом с собой. И ни-ни! Куда-нибудь на улицу. То есть, эээ, это был дом. И вот я мог в доме, во дворе, в саду находиться. Но не за забор. Не дай Бог. Ну, естественно, водили гулять. Водили гулять в парк. Запрудский парк был напротив. Водили гулять на речку. Тоже достаточно недалеко. Там можно было на К?стерку. Там можно было на Москва-реку. Можно было на Коломенку. Все это было достаточно чисто. В Москва-реке и Коломенке купались вполне запросто и вполне официально. На Москва-реке со стороны Запрудов тогда еще был городской пляж. Вот такой вполне большой. Вполне посещаемый. Ну вот как раз в районе пьяной Луки. Так вот.

И.С.: То есть, до впадения Коломенки?

С.П: До впадения Коломенки

И.С.: А почему ж не пускали родители?

С.П: Ну, боялись. Боялись как бы чего не набрался: от болезней до нехороших слов. Берегли. Я был единственным в семье. Единственным опять-таки, может быть, отчасти из-за вот этого коммунального жилья. Дело в том, что наш дом… Он коммунальным стал не совсем просто. У нас семья была очень интересная. Очень сложная. Ну как, наверное, все семьи послереволюционного времени. То есть, эээ… Со стороны отца- то там все понятно. Это семья Прохоровых. Это семья мастеровых Коломзавода. Где-то вот сразу… Со времени его основания… Там и прапрадед работал. И прадед работал. И дедушка. И отец. Все они работали на Коломзаводе. А вот род мамы… Он уже был немножко другим. Ну, во-первых, дедушка со стороны мамы, он оказался в Коломне из Москвы. Он вообще был коренной москвич. То есть по сути дела, он был выселен из Москвы. Это было в тысяча девятьсот…, по-моему, двадцать первом году. Почему-то он оказался в штрафном батальоне. Он никогда мне не объяснял почему. У него еще была… Он участник Первой Мировой войны. И у него была Георгиевская медаль. Не знаю какой степени. Знаю, что серебряная. Потому что вот с этой медалью связан один из сюжетов его рассказов. Он говорил мне, когда я его спрашивал: «А где же она? Где эта медаль?» Он мне говорил: «А вот ты живой благодаря этой медали. Потому что, – говорит, – я твою маму кормил за счет этой медали». То есть он ее продал. На эти деньги кормил маму. Ну, вот. И поэтому, когда я его спрашивал: «А за что была медаль? А за что ты оказался в штрафбате?» Он мне говорил: «Ты знаешь, – говорит, – ни то, ни другое зря не бывает». Вот это единственный ответ, который я от него слышал. Несколько раз. Я больше к нему не приставал

И.С.: А штрафбат имеется ввиду… Ну, уже в Великую отечественную?

С.П: Это нет. Это не в Великую отечественную. Это конце первой Мировой. Но это даже в начале уже Советской власти. Где-то 21 год

И.С.: Я думал просто, что штрафные батальоны это явление уже Сталинского времени

С.П: Нет. Нет.

И.С.: Были и в первую Мировую?

С.П: Ну, судя по всему… Нет:. это не первая Мировая. Уже Советская власть.

И.С.: Гражданская, то есть?

С.П: Да, гражданская война. С чем это было связано… Как это было… Я ничего тут сказать не могу. Вообще здесь надо сказать, что все, что я рассказываю… Немножко интересная позиция… Потому что это всегда привык с той стороны камеры находиться. Как исследователь. А как информант впервые. И собственно предвкушаю вот это удовольствие: посмотреть мне исследователю меня информанта. Это интересное, думаю, будет зрелище. Для меня. Ну, так вот. Поэтому мне приходится говорить то, что я помню. Или мне кажется, что я помню. Следовательно, это не документально… Это не документальный какой- то факт. Не задокументированный какой- то факт. Это даже не факт кем- то там подтвержденный. Может быть, это вообще никакие не факты. Просто эти вот истории в семье рассказаны были. Или мне кажется, что они были рассказаны. Я не стараюсь ничего сочинять. Боже упаси. Но вот я не могу гарантировать… Вот так отложилось в памяти. А в памяти есть и соответствующие законы аберрации памяти. А если мне кто-то рассказывал, то у него тоже была аберрация памяти. И следовательно его аберрации накладываются на мою.. И там уже получаются совсем интересные вещи.

И.С.: Сергей, попробуем включить собственную память, твою… 60-ые… Вот в сознании ребенка. Что-то ведь отпечаталось такое?

С.П: Конечно.

И.С.: Вот попробуй, попробуй вынуть из памяти…

С.П: Сейчас попробую…

И.С.: Какие-то, не знаю… Какие там запахи были? Звуки?

С.П: Сейчас попробую. Сейчас вытащу. Вот. Периодически мой папа вскакивал и говорил: «Дизель неверно работает. Я пошел». Я не мог ничего серьезного услышать. Но для него вот этот звук дизеля на Коломзаводе был слышен в Запрудах. Более того, он слышал, правильно он работает или неправильно он работает. Он вскакивал и бежал. Это один звук. Второй звук – это звук выстрелов… Пушечных выстрелов. Которые тоже с детства я помню. Потому что в Щурове был полигон. И на этом полигоне испытывали новые виды оружия. Вся Коломна об этом знала. Вся Коломна это слышала.

И.С.: В какие годы?

С.П: Это где-то 50-60-ые. Далее. Это звуки машин. Они были редкими. Относительно редкими. Но вот когда лежишь больной и смотришь… Ночью особенно… На потолок… То периодически видишь пятна света. И ты понимаешь, что там ездят машины. И тебе становится легше. Вот это ты, по-моему тоже знаешь… Ну и, если говорить о звуках, то, наверное – пароходы… Пароходы, которые плавали тогда по Москва- реке… И вот когда они гудели… Это тоже было очень хорошо слышно. Сейчас этого уже, наверное, не услышишь

И.С.: А колокола, кстати, тогда были?

С.П: Нет, нет. Не было. Уже не было колоколов… Где- то достаточно рано, по-моему, в 57-ом году, пробовали восстановить часы… Вот эти… Над храмом Иоанна Богослов?. Но они не долго позвенели. Достаточно быстро испортились снова. И их отключили уже надолго…

И.С.: А работала тогда только одна Богоявления, да?

С.П: Да! Да-да-да-да. Да – да…

И.С.: В Кремле ничего не работало? Ни одной церкви?

С.П: В Кремле ни одной церкви не было. Но вот когда мы с папой ходили в баню… Поскольку у нас дома не было ни то, что горячей… У нас и холодной воды дома не было. Вот. Когда мы шли в баню… Я любил заглядывать в отсутствующие окна Успенского собора. Я видел фрески, которые тогда еще были. Ну, и то же самое на Пятницких воротах. Кое-что там просматривалось. Но просто на Успенском соборе много… В Успенском соборе… А вот на Пятницких воротах уже почти все было… Ликвидировано. Ну, если подойти совсем близко. Если поглядеть в Успенский собор… То можно было увидеть огромные валики бумаги. Это был склад Коломенской типографии. Бумага там хранилась

И.С.: А вот этот дом в Запрудах. Это частный был дом или…?

С.П: Тут очень интересная история. Дом был частным. И он всегда значился как частный. Но тут история- то какая… Ведь семья разрасталась. И если это сначала был дом моего прадеда Петра Палыча, простите, Павла Петровича, конечно… Павла Петровича Мещанинова-Курчевского. И его детей. Его жены. То со временем дети тоже создавали свои семьи. И, соответственно, дом начинали перегорождать. И в результате он стал просто коммуналкой обычной. То есть мы знали, что вот сюда нельзя ходить, потому что тут живет дядя Петя. Он родной брат моей бабушки. Но это его семья. Там он со своей женой, со своей внучкой жил. Вот здесь вот живет бабушка. Там баба Рая. Здесь вот баба… Фелицата. Баба Фина… мы ее звали… И так далее. То есть, в результате получилось так… Что вот в нашей комнате… Там 18 квадратных метров… Нас жило 5 человек – две семьи. Это бабушка с дедушкой. И я с мамой и папой. Во время войны. Это уже со слов бабушки я знаю. Уплотняли… То есть, ту часть дома, которая сейчас гордо именуется цокольной, а тогда просто именовалась полуподвальной… Вот в эту часть дома вселили беженцев. Там тоже интересная была история. Поскольку въехала семья… Вроде, муж, жена с детьми. Потом оказалось, что эта дама вышла замуж вторым браком. Поскольку получила… извещение о гибели своего мужа. Но когда война кончилась, он вернулся. Оказалось, что извещение было ошибочным. Такое было довольно часто. И я слышал очень много таких историй. Ну, и как посмеивалась моя бабушка… Это, мол, две медведицы в одной берлоге не уживаются, а двум медведям всегда места хватает. Так что вот они жили. Я что-то там хохотнул, как-то будучи подростком… Говоря, а как же они… А она говорит: «Ну, я спичку-то не держала. Я и не знаю, как они. Я, – говорит, – могу тебе сказать лишь, что вот они жили. Свободно совершенно. И никто ни на кого там не жаловался». И таким образом, это была как бы законченная такая коммуналка. Ну, правда, они уехали достаточно рано. Еще, по-моему, до моего рождения. Им дали какие- то там комнаты, где-то, от завода, наверное. Не знаю.

И.С.: А вот Запруды это какой-то отдельный мир получается, да? Раньше мост такой же был или…?

С.П: Он был в том же месте

И.С.: В том же месте, но совершенно другой? Деревянный или каменный?

С.П: Нет, каменный. Почему? Я его запомнил именно каменным. Я его запомнил каменным. Он так же был оформлен. По краям… Вот стояли эти столбики с шарами наверху. Это все было. Просто тогда я их видел огромными. И эти шары были достаточно высоко над моей головой. Вообще это очень интересная вещь. Когда приходишь на места своего детства, то страшно удивляет. Сразу удивляет. Там… Был камень… На Костерке <здесь и далее назвал эту реку ошибочно Репенкой – С.П.>. На берегу Костерки. Мы его называли Большой камень… В семье. И вот когда я после армии подошел к этому Большому камню… Я увидел, что он мне до кален еле доходит. А когда-то я на него вкарабкивался. Влезал. Там… Тю-тю-тю… Я еще сначала подумал, что он просто ушел в землю. Но потрогал и увидел, что… Да нет. Это не он в землю ушел, просто я вырос. Так что вот такие вещи интересные…

И.С.: А Запруды Вот… С Кремлем? С Пасадом?

С.П: Это называлось Город. Вот то, что за Коломенкой, в Запрудах именовалось Город. Так и говорили: пойти в Город, поехать в Город… И, соответственно, раз поехать в Город, значит это было как бы загород. Это было как бы загород…

И.С.: Ну то есть это было путешествие? Нужно было нарядиться, пойти найти дело какое-то. Или это все просто было: гуляли туда-сюда?

С.П: Нет, не часто гуляли туда-сюда. Но обычно за едой. Добыть еду. Вообще, детство мне запомнилось добыванием пищи. Потому что с едой было не очень… С едой было не очень… В том плане, что… Особенно в 60-ые годы… В самом начале 60-ых годов. Когда мука исчезла… И надо было где-то ее добывать… Хлеб, слава Богу, появился кукурузный… И мы его ели вообще как величайшую какую-то ценность, поскольку… А иначе-то нет ничего. Ну, и так далее…

И.С.: А какие магазины из самых популярных?

С.П: В Коломне был десятый магазин, он и сейчас там, просто немножко перестроен. Чуть-чуть перестроен. А так он есть. Я время от времени захожу посмотреть.

И.С.: Это где?

С.П: Это… Как сказать-то… Это… Вот… На пересечении улиц Октябрьской революции и Школьной. Тогда называлась Школьная. Сейчас она называется Речная

И.С.: Это… Где уже новый город?

С.П: Нет. Это… В Запрудах.

И.С.: А! В Запрудах.

С.П: В Запрудах. Перед парком. Запрудским.

И.С.: Угу.

С.П: Перед парком Запрудским.

И.С.: А сюда ходили за продуктами?

С.П: Конечно ходили. Конечно ходили. Вот в Гастроном ходили часто. И периодически ходили вот сюда…

И.С.: А в чем отличие? Они так близко…

С.П: …в магазин, который назывался «Три поросенка». «Три поросенка» для меня запомнились, во-первых, вот этими тремя поросятами. Витриной. Потому что меня уже с детства интересовало… Как же так они стоят и держат собственные окорока на подносе?

И.С.: То есть, они еще были с окороками?

С.П: Да, конечно

И.С.: Ну это, то есть к сказке «Три поросенка» не имеет никакого отношения?

С.П: Ну, вероятно, имело какое-то отношение по замыслу. Но у них на подносе были… Вот, свиные окорока, колбасы и так далее. Мясо там лежало.

И.С.: А они были в каком виде? Таком вот мультяшном или в натуральном виде?

С.П: Нет, в мультяшном, конечно. Они были… Они были в виде поваренков. Поварские такие на них костюмчики были.

И.С.: Объемные, да?

С.П: Они объёмные.

И.С.: Прям, одеты были… Или нарисованы?

С.П: Нет, это скульптуры по-моему. Это были скульптуры.

И.С.: Фотографий не осталось,