Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 27 ноября 2015
Игорь Сорокин: Сегодня 26 ноября четверг 2015 год. Мы беседуем с Виталием Васильевичем Тепляковым, полярником, а теперь уже подводником. Дорогой Виталий Васильевич, выдайте нам, пожалуйста, информацию про Коломну 60-х, про житье-бытье в коммуналках.
Виталий Васильевич Тепляков: Ну, вот здесь вы немножко промазали, поскольку жил-то я в 60-х в Коломне, а в коммуналке жить не довелось.
И.С.: Никогда?
В.Т.: Никогда, слава Богу.
И.С.: Ну в гостях бывали?
В.Т.: В гостях бывал. Даже вот в этом доме, правда, не помню в какой квартире. Жил у меня одноклассник мой – Морозов. Как зовут забыл. Ну, не важно… Помню, что Морозов. На втором этаже. Ну, где-то вот здесь. Ближе к углу… Ну, и в других коммуналках бывал. Ну, чё?…
И.С.: Нравилось?
В.Т.: Как тебе сказать? Веселее, конечно, чем одному с двумя сестрами. А тут, видишь, целый свод одноклассников, одногодков. Наверное, веселее. Ну, попробовать не пришлось. Так что ничего такого сказать не могу.
И.С.: Тогда остается Коломна 60-х. Вы, как человек творческий, обрисуйте нам ее. Живописуйте.
В.Т.: Ну, творческим я никогда не был. С чего ты взял, что я творческий?
И.С.: Ну как? Вы фотографируете, чертите отрезки, еще и пишете немножко рассказы в журнал
В.Т.: Это с твоей подачей, можно сказать.
И.С.: Как оно было тут? Классно жилось?
В.Т.: Ну, чё. Вот я и говорю…. В 60-е годы я учился в школе №3. Вот там у нас, которая стоит на Соборной площади, красное здание.
И.С.: Около Блюдечка.
В.Т.: Да, да. Вот, как раз на Блюдечке. В перемену бегали… весной и осенью. В 61-м я закончил школу и перешел в девятую. Это как в сторону Голутвина ехать, там не доезжая. Между Городской больницей и Дворцом Культуры Тепловозостроителей. Так что, вот 60-е годы-то прошли у меня: первая часть, первая половина, декабрь в Коломне, вторая половина, почти, в Венгрии. Служил я там в армии три года. Вот… Ну, что?..
И.С.: Ну раз школьные годы вы здесь проводили, как вы отдыхали?
В.Т.: Нууу… Отдыхали? По-разному. Н у, в школе отдыхали с друзьями во дворе, занимались Бог знает чем. Ааа! Да, вот. Поскольку мы жили на улице Зайцева у моста, ниже Пятницких ворот, к мосту как спускаешься, последний дом слева, двухэтажный. Ну, квартира небольшая, а нас много было народу, шестеро. У меня две сестрицы, мать с отцом и бабушка. Ну, зато двор был большой, там на два дома. Сверстников пропасть! Уходил с утра, когда свободен. Приходил вечером, а если иногда и не приходил, то ругать некому было. Занятия? На улице в основном все происходило, никаких гаджетов у нас тогда не было. Большую часть времени проводил на речке, летом. Зимой тоже на реке, на коньках катались, на лыжах. Ну, то есть… Все свободное время, в основном, на улице. Но в отличие от теперешней молодежи, очень хорошо знали друзей и соседей. Теперь вот они порой живут в одном доме и знать не знают друг друга… Ну, многоэтажки потому что. Вот. А тогда были дворы. Интересно было, конечно. У нас улица идет к мосту под горой, на задворках там гора такая, там когда то стояла стена крепостная, с башнями. Там Свиблова. И была другая – Застеночная. А по верху этой… Уже в самом кремле, на территории кремля улица Бобреневская, тогда называлась. Сейчас Исаева. Бобреневская проходила. И вот, мы с теми пацанами вечно что-то делили. Чё — мы до сих пор не знаем, но дрались иногда. Ну, такие драки то были мирные.
И.С.: До первой крови?
В.Т.: Ругались, да. Кто-нибудь кого-нибудь заденет по носу, кровь пошла, все кончилось. Такие вот. Да. Вот, без злобы. Да.
И.С.: А вообще, действительно, были какие-нибудь четкие деления? Ну, там: «Мы кремлевские», «Мы посадские», «Мы запрудовские», «Мы…»
В.Т.: Ну… Вот у нас…
И.С.: Где граница проходила?
В.Т.: Ну, по улицам, наверное. Мы, вот с этого отрезка Зайцевой. Вот, от Пятницких ворот до речки — там была одна команда. Ну, вот… Мои погодки там. Начиная… я с 45-го… Вот, начиная где-то с 43-го и по 48-й. Эти где-то пять лет. Вот… Мы все были сверстники, практически. И в общем-то… Нас много очень было.
И.С..: Как вас называли там? Там «плошкутники»?..
В.Т.:Зайцевские.
И.С..: Зайцевские?
В.Т.: Да. А вот те, которые с Бобреневской улицы, те бобреневские. Не те бобреневские, которые в Бобреневе жили, а вот именно с Бобреневской улицы. Вот с ними у нас там…
Ну, я так понимаю, что это происходило из-за того, что на задворках у нас стояли сараи, а за сараями была помойка. Ну, там выгребные ямы… Туалеты стояли. Тогда канализации не было, как и сейчас в тех домах, по Зайцевой. Сейчас кое-где есть, правда. Вот. Так мы на этих задворках сделали себе площадку… Спортивную… Сами строили. Поле волейбольное. Там всё-всё-всё. Кольца повесили, перекладину украли из третей школы. Брусья. Которые зачем-то выкинули на улицу из спорт зала. Мы их быстренько раз — и перетащили к себе. Правда, потом пришлось тащить обратно. Кто-то нас это самое… Заложил Ну, в школе директор сказал: «Ты, ты и ты. Чтобы брусья стояли завтра на месте». Был такой у нас…Михаил Борисович. Он такой: «Ты, ты и ты. Брусья чтобы стояли!». У него такой палец был — раненный, он ветеран. Ну, чё? Притащили брусья обратно. А все остальное так и осталось. Спортивная площадка долго там существовала.
И.С.: Так. Из-за нее был сыр-бор какой-то?
В.Т.: Да нет. Вот когда площадка уже была, у нас сыр-бор как раз таки уже кончился. А это было до того.
И.С.: Заняться было нечем.
В.Т.: Да, видимо поэтому. Заняться было нечем, вот и делили помойку: чья она? Наша, ваша. А потом и эти ребята приходили к нам в волейбол играть. С удовольствием, без всяких проблем.
И.С.: Вообще какая-то спортивная очень Коломна. Вот послушаешь одного, второго, третьего: кто бегает, кто волейбол, кто что.
В.Т.: Не знаю. Делать было больше нечего. Ну, так особо-то… Я, правда, еще в изо кружок ходил к Николаю Ивановичу Бодрягину. Ждал с нетерпением каждый четверг и воскресенье. Мне очень нравилось ходить рисовать. Вот Лешка Федоров, Толик Кузовкин, Мишка Бакумов. Сверстники мои. Все туда ходили.
И.С.: То есть и художники некоторые да? Вот Абакумов художником стал.
В.Т.: Да.
И.С.: Кто еще?
В.Т.: Кузовкин Анатолий Иванович. Есть у нас такой писатель. Он тоже художник. Алексей Федоров. Вот этот. Я тебе показывал фотографию. Ну, много было. Много. Не знаю, как-то вот сейчас… Ты спрашиваешь, а в голове у меня какие-то обрывки. Кусками. 60-е годы, начало 60-х – это школа. Сначала третья, потом девятая. Потом армия, три года. А потом ещё… Ну да, я в институт поступил. Из института меня в армию забрали. Потом пришел, опять учиться пошел.
И.С.: А были какие-нибудь молодежные мероприятия в городе? Проводились?
В.Т.: Наверное, но, слава Богу, меня это не коснулось. Не люблю я эти все… Мероприятия. Ну… Никогда не тянуло в эти собрания. Патриотические. А они в то время только такие и были.
И.С.: А нам рассказывали, чтобыл какой-то день советской молодежи, когда собирались юноши и девушки в лесу за городом и играли в спортивные игры.
В.Т.: Да, я слышал об этом. В Горошково где-то, но я ни разу туда не попал. Не знаю, почему. Но при всем при этом, достаточно много дел было и дома, поскольку семья большая. На мне, значит, на старшем ребенке, была забота о том, чтобы вода была всегда. Воду приходилось носить из бассейки. Ведрами. Сестрицы не могли. Младше были, поэтому пацану приходилось этим заниматься. В магазин за хлебом, кое-какие продукты. Там… Мама за маслом посылала всегда, говорила: «Рафинированное не бери». Такое нельзя есть. Сейчас почему-то все рафинированное едят. Так что… Не знаю… Учились, естественно, в школе. Ну, учился-то я так себе. Ну, по крайней мере, без проблем… четверки, пятерки.
И.С.: А какие учителя были в школе? Заинтересовывали они?
В.Т.: Ну, разные. Как вот, например. Я вот сейчас до сих пор встречаю, рядом со мной живет… Её как раз сегодня утром видел. Учительница моя по географии, которая поставила единственную тройку мне в аттестате. Ну, видно потому что, я лучше её знал географию и задавал неудобные вопросы. Ну, а сейчас чего мне… Она старше меня годов на 15, наверное. Значит ей сейчас годов 85. Очень интересно. Вот, встречаемся иногда. Даже здесь, в Пастиле встречались. Она когда-то жила там, где Москворецкая. На Посаде тоже. И вот, она тоже ходит…Учительница по географии. Ну, и учителя разные. Например, мне очень нравился учитель, вот, в восьмилетней школе, я восемь классов заканчивал в третей школе как раз. Вот там на Соборной которая стоит. Зимаков у нас был… Как же его? Алексей Матвеевич, по-моему. Учитель физики. Ну, он очень любил физику. И мы, естественно, вместе с ним, поскольку он очень хороший был учитель. Ну. До 90% учеников его любили. Но вот по географии как раз наоборот было.
И.С.: Не любили географа?
В.Т.: Наоборот, она меня не любила. Сейчас любит зато. Мы тут встречаемся, здороваемся.
И.С.: А сколько ей уже лет?
В.Т.: Ну, наверно 85. Ну, наверно, в районе того. Ну, мне было… Сколько? 15? А ей около 30.
И.С.: Ну да, с возрастом выравнивается все.
В.Т.: Да. Не. Сейчас мы друзья. Я говорю, она мне единственную тройку поставила в аттестат.
И.С.: Но вы всей жизнью своей доказали любовь к путешествиям.
В.Т.: Так в том то и беда, что я и тогда лучше её знал географию. Наверно, поэтому. Ну, не то чтобы лучше, но по крайней мере у меня проблем не было с этим вопросом. Но вот… что-то я не так говорил. Самое интересное, что я потом еще, после института, уже правда в 70-е годы, учителем работал. Физику преподавал два года. Так же с пацанами, с девчонками… нормально все было. Нравилось там в школе работать.
И.С.: Виталий Васильевич, расскажите, как вы говорили, чем учитель физики от учителя геометрии отличается?
В.Т.: Как отличить физика от математика, что ли?
И.С.: Да. Да. Да
В.Т.: Ну, надо просто спросить. 0,5 + 0,5 сколько будет? Ну, физик скажет — литр. А математик скажет — единица. Вот и все.
И.С.: А вы? 0,5 + 0,5 сколько?
В.Т.: Так это какие 0,5 ещё… Так что ничего не скажу.
И.С.: Так. Это вы про школу.
В.Т.: Да, вот я говорю, 63 года это в основном… Ну да… Такая уже школа, почти взрослая. В 60-е годы я как раз в институт поступил. Наш, педагогический. Ну вот… Поскольку не прошел по конкурсу в Бауманское. Баллов не хватило на общагу. А без общаги чего-то родители меня не пустили. Туда жить. В Москве. Ну, а сюда пришел, меня взяли.
И.С.: А как это так в общагу..?
В.Т.: То есть надо было 17 баллов, а у меня 16.
И.С.: То есть, вас приняли, но живи где хочешь.
В.Т.: Да, живи, где хочешь. Родители сказали: «Где хочешь, жить не будешь. Будешь жить дома». Я пришел сюда к Георгию Ильичу. Георгий Ильич — был такой зам. декана у нас. Физмата. Говорю, вот такая история, а он: «нет проблем, давай».
И.С.: Это уже новый корпус был построен?
В.Т.: Не, старый.
И.С.: Старый?
В.Т.: Да. Это 64 год.
И.С.: То есть, прям вам никуда ходить не надо. Вы жили рядом.
В.Т.: Да.
И.С.: Вышли, два шага и на месте.
В.Т.: Да, рядом с домом. И мама у меня там работала А потом, когда туда перевели, мы переехали на Зеленую, тоже одна остановка. Так что, я и там учился рядом. После армии я пришел и уже учиться пошел туда.
И.С.: В каком году вы поступили значит?
В.Т.: В 64-ом. А 2 ноября меня в армию забрали из института. А через полгода вышел указ не брать из институтов. Друзья прислали телеграмму: «Ура, ура! Вышел указ. Послужите, мы вас подождем». Сволочи какие. Ну что? Послужил.
И.С.: В каких войсках?
В.Т.: В пехоте. Ну, правда я… Первый год, полгода, значит, в мотострелковой роте, потом 7 месяцев или 8, уж не помню. В Бердичеве, в медицинской роте. Стал санинструктором. И вернулся в часть, уже был санинструктором. Сначала. В батальоне. Ну, да. В батальоне санинструктором сразу.
И.С.: То есть, если что вы перебинтуете, наложите…
В.Т.: Да.
И.С.: …шину? Спасете. Вынесете из-под огня…
В.Т.: Да. А если уж совсем плохо: больной перед смертью потел-потел. Хорошо.
И.С.: Виталий Васильевич, может, про игры какие-нибудь расскажете? Чем еще кроме спорта вы занимались? Были у вас какие-нибудь забавы детские?
В.Т.: Ну, как то вот, особо-то забав и не было.
И.С.: Прятки, жмурки, наперегонки?
В.Т.: Не, ну прятки, жмурки — всё это да. Все это не занимало какой-то там… Кусок большой в жизни… А просто в любое время, в любой день мы могли поиграть в это, в это или в это. Когда нам приспичило в прятки, мы спрятались где-то во дворе, в сарае, не найдешь. Три дня искать будешь. То есть, это было совершенно запросто.
И.С.: Ну, у вас там антураж вообще такой…тут тебе крепость, тут тебе башня, тут тебе сарай.
В.Т.: Ну, там раздолье было для пацанвы-то, что говорить. Река рядом. Летом я уходил с утра. Вот, особенно по м?ньшеству было. И на весь день. Потом только к вечеру… Уже… Загоняли. Домой.
И.С.: Ну а чем отличаются речные пацаны? На чем вы там…
В.Т.: Речные пацаны…
И.С.: Там… Льдины гоняли… Или как там?
В.Т.: Начиналось все весной. Вода. Снег стаял. Речка разливалась. Ледоход. Все ждали этого момента. Ледоход. А у нас там же мост. Его выводили в сторону. То есть, его снимали с этого места и отводили в сторону, чтобы лед прошел, а его не унесло. Иначе, его сорвет льдом и не найдешь. Вот Его отводили в сторону, для этого там вырубали такие здоровые полыньи во льду Когда? В марте еще. В каком марте? В феврале где-то начинали. Лед вот так обрубали со всех сторон, льдину топили, и она уходила по течению. Образовалась такая полынья. Ну, часть льда забирали эти… «Лёдчики-подводники», которые лед на подводах возят. Увозили по магазинам, тогда еще лошади были. По магазинам ледники набивали, тогда еще не было промышленных холодильников. Вот. И вот в эти вот дырки во льду, выводили этот мост. В сторону. Там укрытие стоит. Вот они его… И когда начинался ледоход… У нас там, вот как идешь к мосту, слева, здоровый такой буквой «Г» стоял здоровый амбар. Назывался «Заготзерно». И в этом амбаре, когда вода приходила, она доходила обычно до наших ворот, в среднем. Чуть выше, чуть ниже, но первый дом этот двухэтажный, на улице Зайцева. То есть, амбар этот весь заливало. Там неглубоко было, но вода была. Мы, перед тем как этот… Подойдет вода… Снимали двери. Там здоровые амбарные-то двери. Кувалдой. Несколько кирпичей. Бревно под дверь. Четверо, на этой повисят… На палке-то. Рычагом — раз. Она с петель слетает и падает. В воду! Уже вода там почти по колено. У нас это плоты были. На этих плотах мы в амбаре внутри устраивали всякие сражения. Плавали на плотах, толкались, шестами, палками, веслами. Очень интересно было. Ну, плюс на льдинах катались. Кончалось обычно это воспалением легких. У меня. Я раз семь, наверное, болел в детстве воспалением легких.
И.С.: То есть, каждый год практически.
В.Т.: Пока ледоходы были, да. А это где-то до конца 60-х годов речка замерзала. Тогда еще не было сбросов с химкомбината этого, с Воскресенского. В 70-е года она почти уже редко стала замерзать, в 80-е. А тогда замерзала. Все берега были голые. Деревьев не росло. Потому что каждую весну вода поднималась. Да? Тут же мороз ударял. Весенние вот эти ночные морозы. Да? Всё сковывало. И все эти кустики все счищало каждую весну с берегов. Это сейчас все заросло деревьями. Раньше такого не было. Берега голые были. Вот. И очень хорошо город просматривался с реки. И из города смотреть можно было. Там, я не знаю… И Бобренев монастырь… И всё… Пейзаж был другой совсем. Ну, вот… Ну, а на льдинах? Как? Всяко бывало. Катались.
И.С.: Никто не уплыл? Не утонул?
В.Т.: Вот, за все мое детство у нас здесь в районе моста, в районе вот от одного моста и до Сандырей там где-то… Да? От железнодорожных. Вот здесь вот всех же знали пацанов-то, никто не утонул. Я, например, не помню и многие из нас, ровесники мои, не помнят, когда плавать научились. То есть, вот… Как то у речки все время. Раз-раз и поплыли. Сначала плавали, там плот стоял и куча песка. Там Жилдорконтора какая-то там. Вот. Каждый раз барж? приходила, краном выгружали здоровые кучи песка и пацанва… Вот… Которые на пляжи не ходила, пятилетние, она на этих кучах песка загорала, купалась. А плавать начинали — прыгали с плота. Где наши матери и бабки белье полоскали. Которые около моста стоял. Тут дамба была такая. И вот с этого плота, до берега. Ну, там плыть я не знаю сколько. 10-15 метров. Вот. Первое плавание было от плота до берега. Потом уже, когда мост разводят, Он так вот с берега отходил. С моста ныряли, с понтонов… Там… Как придётся. К берегу плыли. А потом уже через речку. Вот. Так что…
И.С.: Такие нормативы.
В.Т.: Да. Нет. Это этапы. Скорее, это не нормативы. Никто никого не заставлял. Вот. Ну и когда пацаны только начинали плавать, обязательно рядом плыл кто-нибудь кто постарше и мог помочь. Просто так… Ну, были дураки, которые в одиночку плавали, но, слава Богу, не было таких случаев. Где-то там… Кто-то там, вот… Рассказывали… Что где-то там. В районе Северки что ли, кто-то утонул. Какой-то студент. Там, ещё чего-то… А здесь. Ничего такого.
И.С.: Купаться начинали в мае или в июне?
В.Т.: От погоды зависело. В апреле иногда.
И.С.: Да ладно?
В.Т.: Ну в апреле 30 градусов жара. Вода, правда, еще 15-16. Но нам-то все равно какая вода. Главное, что жарко. И мы купались. Там… Нырнул — вынырнул. Нормально. Так что это от погоды зависело. Но в мае это уже точно купались. В мае точно. После майских праздников. Где-то 9, тепло было, нормально. Зимой снегу больше было или мы меньше роста были, казалось. А летом… Вода была чистая в речке, хорошая. А у моего отца лодка была. Работал на этом же мосту. Ну, вот. Тогда в ручную крутили эти лебедки. Разводили – заводили. Электрических же тогда не было еще. Ну и там вот одна смена, вторая, третья. По сменам работали. Я уж не помню… Точно-то. И вот несколько человек. Четверо, по-моему, бригада была. И вот… Крутили эту штуку. Пароход идет, гудит, мы по гудкам все пароходы знали. Тогда ходили буксиры, таскали баржи вверх. Вниз, пассажирские пароходы. У них все гудки разные были. Вот. И мы знали какой гудит. Куда идет. Ну. И вот на этом мосту… Да… Он работал. Естественно у него лодка была. Поскольку, когда мост сломался, надо людей было перевозить через речку. Это дополнительный заработок был. Рубь стоил переезд до 61-го года, 10 копеек после. Вот. А в разлив… Ну, очень часто ночью кто-нибудь стучится, первый этаж у нас был, окошко около прям арки. Ворот. «Дядь Вась, перевези». Чё? Дядя Вася вставал и вез в Бобренево. А это вот так напрямую. Поскольку всё заливало…
И.С.: Прям до самого Бобренева?
В.Т.: Да, напрямую.
И.С.: А лодка-то моторная или вёсельная?
В.Т.: Какой? На веслах. Тут километр всего. Да нет. я когда уже в 10-м классе… Мне тоже ничего не стоило туда смахать и обратно. По весне, когда сильный разлив, мы брали лодки с друзьями и в лес. В Хорошово туда… Между Хорошовым и Конев Бором… Приплывали.
И.С.: Через Бобренево?
В.Т.: Напрямую, да. Обходишь Бобренево сверху. Ну, или как? Вот. Бобренево. Да? Ну, так вот Бобренево. То есть уходишь по фарватеру… Ну, мы ходили то вниз. Идешь вниз. Потом там ручеек. Тёк. И пруд был… Ой! Озеро. По этому… Ну, там поглубже. По этому озеру к Бобреневу. Потом за Бобренево и туда дальше в лес. А обратно уже с этой стороны идешь по течению. Вот. Так что, все нормально было. И на лодке мы очень много времени проводили. В жару летом всякие баталии устраивали. Очень даже интересные. Кто чью лодку перевернёт.
И.С.: С воды или..?
В.Т.: На воде.
И.С.: Нет. В смысле, переворачивали-то кто удержится в лодке или подплывали на абордаж брали?
В.Т.: На абордаж брали, на борт вставали, переворачивали и в общем кто чью… Ну, вот надо было сначала распихать друзей в воду, а потом уже перевернуть лодку. А потом. У нас никакой спасательной службы такой систематической не было. А где-то уже в конце 60-х, наверное… Нет, в начале. Появились спасательные службы какие-то там вот. И вот к этой куче песка стала приходить лодочка. Два пацана, ну постарше нас. На этой лодке они, значит, наблюдали, чтобы мы не утонули. Но, поскольку нам это не нравилось, а они там вечно приставали, что на этих… На надувных, на баллонах плавать нельзя… ну, ничего нельзя. Отплывать нельзя. Ну, дело кончилось тем, что лодку притопили, пацанов прогнали. Ну, пока они побежали на спасалку, лодку вытащили и закопали в песок. Вытащили на берег. Вырыли яму. Туда. И зарыли. Пришёл начальник какой-то. Стал смотреть: «Где лодка?». «Утонула». «Как утонула? Она деревянная (вот такой ялик) утонуть не может». «Утонула и все». И какой-то… Ну, пацан… Ну, такой вот. Ему, наверное, года 3 или 4: «А ее вот здесь зарыли». Если бы он не выдал, так бы ее, наверное, долго не нашли. Ну, чё?.. Пришли еще два пацана каких-то. Часа два откапывали лодку. Потом ее спустили. Но больше не стали там нас теребить.
И.С.: Это вот весенние, летние игры. А еще же нужно было дождаться, когда замерзнет. И там свое уже начиналось.
В.Т.: Ааа! Да. Вот, когда замерзала речка-то. Да? Ну, вот самое опасное было время, когда еще не вся она замерзла. А берега уже прихватило. И вот, в основном на коньках. И вот по этой забер?ге…
И.С.: Как?
В.Т.: Забер?га. Ну, вот вдоль берега… Лёд. Образовался.
И.С.: Называется забер?га?
В.Т.: Да. Вот. Мы по ней, значит, на коньках. И бывало так, что вот как сейчас мороз сильный уже. Ударял. А снега еще не было. Такого мощного. И лед прям как стекло…Такая красота! И по нему, прям, едешь, а под тобой водичка там плещется. А иногда щучки выходят греться на солнышке. Очень интересно было. Конь<ки>… А потом, когда речка замерзала. Мы расчищали на речке… Вот здесь как раз, как на мост смотреть. Слева обычно. Под мостом тут затиш?к. Нет такой дамбы и… Течения-то нет сильного. Расчищали площадку. Каток у нас там был. На коньках катались.
И.С.: В хоккей играли?
В.Т.: Ну, не очень. Играли.., Но вообще-то… Не было каких-то команд специальных. Позже они появились. В моем детстве такого не было.
И.С.: Ну, да. 70-е, наверное.
В.Т.: Нет. Ну, я помню 63-й год, мы смотрели. Наши играли с канадцами 3 марта. Проигрывали, наши выигрывали — 4:2. Канадцы отыгрывались. Нет. 4:0. Наши вели. Канадцы 2 штуки забыли за последние 4 или 3 минуты, что ли. Но, в общем, наши выиграли чемпионат мира. У соседа был. У приятеля. У Генки Абакумова. Телевизор был хороший. Большой. Мы у него сидели смотрели. Или у Пашки что ли… Не помню.
И.С.: Так значит в 63 году телевизор большой?
В.Т.: Ну, такой. «Рекорд». Ну, у остальных-то «КВН-ы» были вот такие. Чё? Ну… Большой экран, в смысле. Такой…
И.С.: Без линзы.
В.Т.: Без линзы. Да, без линзы. Эти все с линзами были. КВНы. Потом еще как-то назывались? «Рекорды», по-моему. Я помню телевизор, когда появился у дядь Вени Шишкова, соседа, так к нему вся улица ходила смотреть телевизор. Фигурное катание. Народу пропасть набивался. В комнату.
И.С.: Никогда не выставляли в окне телевизор?
В.Т.: Нет, такого не было. Не помню такого.
И.С.: С улицы смотреть.
В.Т.: А потом когда стали у многих появляться. Постепенно. Телевизоры-то.
И.С.: Расскажите нам, пожалуйста, про 12 апреля 61-го года. Где вы его встретили? Что вы чувствовали?
В.Т.: О! Я не помню. Подробно-то.
И.С.: Ну, в Коломне? В Москве?
В.Т.: В Коломне. Дома. Нет. Здесь. Дома. На улице Зайцева. В апреле 61-го.
И.С.: Ну, вот есть фотографии, где народ вываливает на улицу «Юра!», «Ура!», «Космос наш!».
В.Т.: Что-то у меня такого ничего не запечатлелось. Да. Ну, была всеобщая радость, конечно. Это всё понятно. Но… Чтобы… Как-то я не любитель участвовать во всех этих мероприятиях.
И.С.: Не, ну когда такое происходит все…
В.Т.: Это, конечно, заметно. Видно. Ну, вот… Что-то я такого в своей биографии не помню, чтобы я принимал участие в таких мероприятиях. Может чем-то другим занимался. Не знаю.
И.С.: Мы вот разговариваем с людьми и выясняется, что 60-е годы во многом…подъем технической мысли, совершенство. Много появилось фантастических романов и каких-то даже излишних уже механизмов. Вот мы узнали, что в Коломне был механизм: бросаешь монетку, и одеколоном можно было подушиться.
В.Т.: Да. Была такая штука.
И.С.: Вы душились?
В.Т.: Ну, разок, наверное, попробовал. Интересно. Но поскольку я не люблю одеколоном-то… И меня это не прельщало.
И.С.: Ну и… Народ шел в технические вузы…
В.Т.: Да. Конкурс был. Да. И на физмат. И на всякие… И везде.
И.С.: Тогда же появилось деление на физиков и лириков.
В.Т.: Да, да. Тогда появились…То был физмат просто, потом на физмате два потока математики и физики появились, как раз вот в начале 60-х.
И.С.: Это они, как раз, 0,5-то делили.
В.Т.: Ну, да.
И.С.: Вернее, складывали.
В.Т.: А еще, вот ты говоришь, чем занимался. Читал. Много… Всегда. Поскольку, мать у меня в институте работала, то она договорилась там с тетками… В этой… В библиотеке. А она была вот как раз. Общагу проходишь которой. Этот самый жил… Ерофеев-то.
И.С.: На углу Пушкинской и Яна Грунта.
В.Т.: Да, туда. Вглубь двора. Упираешься вот в зда<ние>… Поперёк. Вот там была библиотека. И вот я ходил тут… Там рядом… Чё?..
И.С.: А что за библиотека?
В.Т.: Институтская библиотека. Она для студентов и для всех.
И.С.: То есть может Ерофеев-то не ходил на занятия, потому что у него во дворе библиотека была?
В.Т.: Может быть. Может быть. Запросто. Но я туда ходил Ну как? Через день, наверное, через два дня.
И.С.: Зачем слушать
В.Т.: Да, когда можно прочитать.
И.С.: …Неизвестно что, когда можешь прочитать каких-то умных мыслей.
В.Т.: Очень даже запросто. Там был и читальный зал, и библиотека, и… Там все в порядке. Вот.
И.С.: А потом куда делось? Все перенесли?
В.Т.: Все туда переехало, да. Вот. Ну, а пока там было… Нет! Ну, это еще я учился… Там, 6-7 класс. Одно время увлекался детективами. Потом понял, что все детективы… Ну, такие вот, которые там…Книжечки такие небольшие были… И полоса, как вот в полосе света там… Картинка какая-то. Да? Вот. Что-то их много перечитал. А потом понял. Что открываешь: вот это, вот это. Значит кончится вот этим. Так и есть. Закрываешь. Не надо читать. Когда и так понятно. Вот. Ну, вот… После детективов… Недолго я их читал, но интересно было сначала. Началось все с «Пионерской правды». Там публиковался роман… Не помню… Повесть. «Над Тисой» назывался. Про шпионов. Такая вот штука была. А потом вот эти вот книжечки детективные. Но потом я это дело бросил и стал читать фантастику.
И.С.: Для 60-х самое то – фантастика.
В.Т.: Да. Вот фантастику… Ну, плюс… Ну, плюс… Всякие… Жюль Верны и прочее.
И.С.: А кто из писателей фантастов вам больше всего..?
В.Т.: Ну, Ефремов мне нравился. Потом. Уже там. А сначала-то… Все подряд нравилось. Что попадалось.
И.С.: Беляев, наверное. В 60-х самый популярный?
В.Т.: Да. Беляев сначала… Нет. Жюль Верн, Беляев. Потом… Дальше там… П?рнов. Немцев… Кто ещё? Кто ещё уж не помню… Ну, много всякой было фантастики. Так и проходная была какая. Потом и зарубежная была фантастика. Издавалась небольшими книжечками. Ну, вот…
И.С.: Интересно, почему Беляев какая-то фигура такая… Все знают его произведения… Да? Никто не знает: как он выглядит, какая у него биография, где родился, сколько прожил.
В.Т.: Я тоже не знаю. Вообще ничего не знаю. Ты-то знаешь?
И.С.: Нет.
В.Т.: Как же так-то?
И.С.: Вот так.
В.Т.: Я тоже не знаю.
И.С.: Какая-то у него фантастическая…
В.Т.: Про Ефремова знаю, а вот про него нет.
И.С.: Фантастическая судьба, в этом смысле.
В.Т.: Да, интересно. Правда. Я как-то не думал.
И.С.: Ну, все же знают как выглядит Пушкин. Чехов, Гоголь.
В.Т.: Ну, якобы, да. Вот… Двенадцать <бьют часы на колокольне>. Смотри!
И.С.: Да. Почти. Вот еще скажите, во всей стране же было поветрие такое. Кончилось оно не кончилось? Голубятники?
И.С.: В.Т.: Да, было у нас такое.
Было такое
В.Т.: Да
И.С.: В какие годы?
В.Т.: Ну это конец 50-х, 60-е.
И.С.: Ну, есть еще там, пару голубятен до сих пор стоит.
В.Т.: Да. Нет Ну, у нас в соседнем… У нас был четвертый дом… А рядом шестой. В шестом доме жил Васька Попов. Голубятник. Его Чилька звали.
И.С.: Как?
В.Т.: Чиля. У него кличка была. Ну, он так голубей звал: «Чиль, чиль, чиль». Вот… Вот он и Чилей был. Потом, напротив, у моего друга Тольки Ермакова, отец был голубятник заядлый. Он до старости, по-моему, держал голубей. Вот. Это у него пятый дом по улице Зайцева. Там во дворе… Везде сараи были… Дворы. Там голубятня, нет проблем. Ну, у него там какие-то элитные голуби были. Он их там под замками держал. Постоянно воровали. Он их потом обратно возвращал.
И.С.: Воровали или приманивали?
В.Т.: Крали. Взламывали замки, там. Разбирали стену. Там Бог знает чтобыло. Таскали этих голубей. Вот. Потом они взлетали где-то и прилетали домой. Вот. В общем, у дядь Лёши были вот такие интересные голуби. Ну, а у остальных, у многих были просто… Такие вот, знаешь… Он почти профессионально этим занимался. А… Вот… Чилька был… Он как раз таки занимался тем, что их воровал. Снова. И продавал. Но однажды он… Какого-то голубя, там… Ловил на крыше собственного двухэтажного дома и промазал. Тот сел на край, на воронку что ли трубы. Этот раз, за ним кинулся и свалился со второго… Ну, с крыши. Представляешь? Вскочил и дальше побежал за голубем. Ничего ему…Вообще ничего. Как так? Ну, вот странно. Ну, он такой был. Чуть повыше меня ростом. Сухенький пацан.
И.С.: Видно сам уже был голубем немного.
В.Т.: Да, наверное. Как он там приземлился, не знаю. Но, по крайней мере, не пострадал совершенно. Ничего не поломалось у него. Вот такие голубятники были.
И.С.: Ну, вообще, Коломна-то она До сих пор, по-моему… Съезжаются сюда на рынок голубятники. Нет?
В.Т.: Может быть. Я не знаю. Может и съезжаются. Где-то. Я ж не знаю… У меня еще занятие было…Я доски строгал. Ну, как-то так получилось, что… Какую-никакую мебель надо было сделать. Например, мне нужен был письменный стол. Комнатушка была. Где вот я… Сестра, та что постарше. Жили вместе. Вот. А между нашими кроватями было вот такое вот место. Туда большой стол не влазил. Чё-то надо было… А нам нужен был письменный стол. Мне пришлось самому сделать письменный стол. Вот. Но дело-то в чем. было. Надо было из чего-то делать. И чем-то. Вот чем-то меня соседи, мужики научили делать инструменты. А потом в школе нас очень хорошо учили пилить, строгать. Без проблем. На уроках труда. У нас Семен Семенович такой был. Ст?ляр. Классный мужик. Он всему нас научил. 6-7 класс, восьмой… Я уже сам себе делал… Эти рубанки…А материал каждый год весной по реке плывет все, что угодно, в том числе и тес, брус, доски.
И.С.: Где унесло случайно, да?
В.Т.: На берегу лежало, вода пришла и все уплыло. Ну, это… А плывет-то от самой Москвы. И там до фиг? всего. То есть, у нас… На чердаке… Этих досок было… Ну, отец пока дежурит, поймает, 3-4 досочки принесет, на чердак бросит. Ну, и когда я з?нялся вот этим строганием — пилением, то у меня выбор был там: березовая досочка. Сосновая там. Кленовая, еще какая… Тогда вот… Все было запросто. Так что я сделал себе стол такой. С тумбочкой…Нормальный. Всё. Там всякие полочки — фиг?лочки. Так что вот мне нравилось строгать. А потом когда я стал в изо кружок ходить… Потом фотоаппарат появился… Как раз в 60-е годы. «Зенит». Тогда он «Кристалл» назывался. Я себе купил с первой получки. Которая у меня…
И.С.: «Зенит — Кристалл» или просто «Кристалл»?
В.Т.: «Кристалл». Ну, это… Собственное название там было «Зенит-3», « Зенит-3М». А этот вот «Кристалл» почему-то обозвали. Ну, это тот же «Зенит». Только вот почему-то «Кристалл». С первой получки я себе купил за бешенные деньги, за 67 рублей. Получка была 100, по-моему. Вот. Вот такой фотоаппарат. Зеркальный. Вот такие дела.
И.С.: А пленки-то у вас сохранились 60-х годов?
В.Т.: Я до сих пор их сканирую.
И.С.: Да? Вы, пожалуйста, уж поделитесь.
В.Т.: У меня есть хорошие фотографии, я на Пятницких воротах стою.
И.С.: На руках
В.Т.: Нет. Это Пашка на руках стоял. Я не умел. Боялся. Друг мой… Пашка… Тот да… А мы с приятелем залезли туда и фотографировались наверху.
И.С.: Наверное, и сверху тоже фотографировали?
В.В: И сверху. Там окрестность несколько кадров.., Но плоховато… Там, понимаешь… Пленки. Как сейчас выяснилось, беда была в том, что я их плохо промывал. Поскольку водопровода не было. Было как? В бочок воды нальешь. Покрутишь — выльешь. Еще нальешь. Выльешь. Еще… А надо было ее промывать как следует. И сейчас вот этот гипосульфид несчастный… Он всю эту плёнку. Ну, он… Он гигроскопичен, влагу берет. Кристаллизуется… Ну, в общем… Портится пленка. А у меня тут казус был. Я посмотрел: ох! Пленка хорошая, всё. Но вот, непромытая. Я ее в ванну кинул… Думаю, она у меня сейчас в холодной водичке помокнет. Я ее высушу и… Всё уже. Можно будет отсканировать. Потом прихожу, смотрю, в ванной почему-то две плавает пленки. Думаю, как-так? Я одну кидал, почему две? А потом выяснилось: что одна пленка, а другая эмульсия. Отдельно. Отдельно эмульсия плавает. Отдельно пленка. Ну, чё? Пленку я выкинул. А эмульсия ушла туда…Вместе с водой. Поскольку ее никак обратно прикрепить было невозможно. Так что я теперь пленочку сканирую. Такой, какая она есть. Потом пытаюсь помыть. Ну, я режу на куски по четыре кадра, чтобы в конвертик уместилось. Чтоб можно было её… Как-то это… Потом сохранить. Ну… У меня сейчас хранятся они. По четыре кадра. Нарезаны. Там подписаны… Год там… «На картошке. Год шестьдесят какой-то. 64-ый».
И.С.: Ну, может хоть вы сфотографировали поросят?
В.Т.: Нет.
И.С.: Ну как же так? Может их вообще не было?
В.Т.: Были. Я как сейчас помню. Стояли три поросенка.
И.С.: Все помнят, все рассказывают, никто не сфотографировал.
В.Т.: Ну, кому это нужно было? Тебе нужно. А ты где-то шлялся в это время…
И.С.: Не знаю. Ну скажите, что они там..? Потому что версии абсолютно разные.
В.Т.: Версий много, потому что они менялись.
И.С.: Менялись?
В.Т.: Ну, конечно.
И.С.: Подрастали что ли?
В.Т.: Да нет. Они то на подносе держали какое-то… Окорок. Ещё. Ну, нет… Ну, чего-то на подносе у них лежало. Одно, потом другое, потом третье. Понимаешь?
И.С.: Нет, а сами поросята-то? Какого они были роста? Из чего сделаны? Какого цвета?
В.Т.: Цвет поросячий. И рост тоже. Они стояли вот так вот. Нормально… Как поросята.
И.С.: У каждого свой поднос в руках.
В.Т.: Нет. Один на троих был. Я помню
И.С.: Один на троих?
В.Т.: Да.
И.С.: Из чего они были сделаны?
В.Т.: Ну, гипсовые они.
И.С.: Гипсовые?
В.Т.: По-моему, гипсовые. Я не ковырял же. Они за стеклом были.
И.С.: Просто кто-то говорит, что они были легкие из папье-маше, кто-то говорит, что они были из глины.
В.Т.: Ну, вот глина, гипс. Ну, то есть вот это какая такая… Это на мой взгляд. На самом деле, чтобыло, я не знаю. Ну, мне так… Ну, ты понимаешь, не было нужды приходить, разглядывать их. Интереса такого не было. Поэтому… Ну, прошел посмотрел. Ты ж понимаешь, они же каждый день стояли. И что на них смотреть? Ну, один раз посмотрел и все. Прошёл. Бог с ними. Поросята они и поросята. Где? У поросят. И всё.
И.С.: Вы сюда не ходили, в этот магазин.
В.Т.: Почему? Ходил.
И.С.: А зачем вам? У вас там свой был.
В.Т.: Водный-то?
И.С.: Да.
В.Т.: Нет, там маленький ассортимент был. Бабка говорила: «Сходишь к Морозову, купишь батон, а к поросятам зайдешь, купишь масло». Или у Волкова, это вот, где сейчас…Там сейчас уже ничего нету. Это где авторынок. Там были остатки церкви. В ней магазин был. Там иногда давали муку. А мы вот…второй класс, третий… Ходили с бабками, в основном. Родители-то работали. За мукой в очереди стояли. Потом уже бабка купила. Уходишь. Тебя зовут: «Сынок, иди сюда. Вот со мной еще… Ну, давай два кило в руки». А если вдвоем, то четыре дадут. Понимаешь?
И.С.: Поэтому вы должны были там присутствовать?
В.Т.: Да. А нам за это рубь давали. На мороженое. Так же мы там подрабатывали на мороженое.
И.С.: Так это свои..?
В.Т.: Ну, знакомые. В основном. Конечно
И.С.: Но рубль это еще по старым деньгам.
В.Т.: Конечно. 10 копеек. Рубь десять мороженое стоило. «Эскимо». 11 копеек потом.
И.С.: Про мороженое мы давно не слышали рассказов. Говорят мороженое коломенское было прям уж…
В.Т.: Супер. Сам вкус был сливочный, простой, за 13 копеек. Оно было самое простое и самое вкусное. На мой взгляд.
И.С.: Оно на палочке, в стаканчике?
В.Т.: Нет, просто брикет с двумя вафельками. Вот такой брикетик. А вот на палочке это «Эскимо». Оно 11 копеек стоило. А это 13 или рубь тридцать.
И.С.: Эскимо в шоколаде?
В.Т.: Да.
И.С.: В золотинке обернутое?
В.Т.: Да, именно серебряная фольга. Круглое. Немножко на конус. На палочке. Ну, такая. Щепочка. Досочка. Вот такое «Эскимо» очень вкусное было.
И.С.: Это все в Коломне делали?
В.Т.: Да. И вот на улице Пушкина, здесь был цех. А мы, иногда, помогали там что-то грузить, разгружать пацанами. Ну, просто мимо нас…
И.С.: А где это?
В.Т.: Ну, напротив Пятницких ворот. Как выходишь. И чуть вправо. И вот с левой стороны. Где сейчас какой-то навес сделали. Вот в этих домах. Где-то…
И.С.: То есть, это с торца пединститута тоже, да?
В.Т.: Ну, на Пушкина. Нет. Не пединститут. Вот здесь прям. У Пятницких ворот почти. Здесь, в подвале этом, делали мороженое. Его там развозили, грузили, мы помогали, нам по мороженому давали.
И.С.: У вас прям какое-то волшебное стратегическое место.
В.Т.: Конечно.
И.С.: Речка и мороженое.
В.Т.: Всё… Завод фруктовых вод… вот это вот. Он пивзавод у нас назывался.
И.С.: Где?
В.Т.: Тоже. Ну, как? Прям напротив калачной. Вот это… Где сейчас нарисованы на белом всякие рожи.
И.С.: Это и был завод?
В.Т.: Это был пивзавод, да. Это завод фруктовых вод потом назывался. И вот там, значит, тоже… Мы ежели что-нибудь делали. Разное. Ну, тоже какая-то помощь. То там — бутылки лимонада.
И.С.: Это рядом было, да? С хладокомбинатом.
В.Т.: Да. Тут вот прям рядышком. Ну, там какой-то цех небольшой. Какая-то… Я не знаю. Полукустарная какая-то штука. Но… Мороженое делали очень вкусное.
И.С.: А большой комбинат?
В.Т.: Холодильник-то?
И.С.: Да.
В.Т.: Ну… Там был… Я там не был никогда, не знаю, чё там.
И.С.: Ну, наверное, на Москву работал? Это на Коломну?
В.Т.: Не, у нас там какой-то холодильник построили. Когда его только построили, он был самый большой в Европе. Представляешь? Туда прям состав загоняли. С этими… С тушами. И разгружали. Меняли стратегический запас. Какой-то. В общем это огромное помещение.
И.С.: И где оно стоит?
В.Т.: Ну, вот за Колычевым. Трамвай до конца идет, до холодильника… Седьмой номер. Там Сычево деревня. И вот рядом.
И.С.: А сейчас?
В.Т.: Сейчас да. Он действует. Я, одно время, в больницу попал, не помню что… Аппендицит, что ли отрезали. Со мной парень лежал, который шофером работал и ездил с этого холодильника в Москву куда-то… В ЦК, МК возил там продукты всякие. Для больших начальников. Ну, и что-то разговорилась, он говорит: «Ой, ты чё? Если надо, ты скажи, я селедки этой…». Чё-то про селедку эту разговаривали. У меня тут день рождения, я ему звоню, говорю: «Юр, вот селедочки бы». Он: «Что ж ты раньше не сказал. Я вот только что… ну, у меня одна есть». Одна селедка, что там такое. Он говорит: «Бери, бери». Я прихожу, небольшая вот такая вот селедка. Как три или четыре, наверно, обычных. А вкусная, здоровая. Вот всякие селедки были.
И.С.: Зал?м, наверное.
В.Т.: Зал?м или как-то еще, да. Вот. То есть на этом холодильнике очень много было интересных вещей.
И.С.: Это в 70-м уже построили такой?
В.Т.: Да. Нет, в конце 60-х. 67-й, 68-й. Да. Потому что уже на первом курсе учились, ходили туда разгружать вагоны. И иногда туда приходило вино. В цистернах. Его надо было перекачивать в емкость. В танки. Через этот… Там… Пожарный рукав. Туда, сюда, включаешь, он перетекает.
И.С.: Через насос?
В.Т.: Самотеком.
И.С.: То есть, это же нужно как?
В.Т.: Ну, как? Он стоит наверху у тебя… Платформа-то на эстакаде. Тут рукав вниз. Туда в эту фигню и утекает куда-то. Ну вот есть горловина, куда подключаешь. И все.
И.С.: Снизу?
В.Т.: Да, внизу.
И.С.: То есть, оно под давление уходит?
В.Т.: Под собственным. Ну и когда говорят: «Все». Нам что главное? Вот это отцепить. И тут дырку заткнуть. Чтобы не убежало все туда. Тут же ее затыкаешь. Всё? Всё! Раз. Потом из этого шланга… Есть. Смотришь – одно ведро… Еще ведро… Полтора ведра вина. И в общагу вино пить. Вот. Всё.
И.С.: А вино откуда приходило?
В.Т.: А кто ж его знает? Откуда оно приходило? По железной дороге вино приходило. Не… Иногда знали там… Как называется, откуда. Грузинское, не грузинское, со средней Азии, с Грузии. Ну, с Кавказа в основном.
И.С.: Виноградное?
В.Т.: Ну, да. Ну, тогда как-то нормальные вина-то были. Пить можно было. Это сейчас неизвестно что… Люди дохнут. Так что, всяко бывало у студентов-то. Зимой на лыжах, прям вот от моста, собиралась компашка у нас. 5-7 человек. Иногда больше, иногда меньше. И напрямую. Через Бобренево, Хорошово и в Рождественку. Это по дороге на Егорьевское, есть там деревушка Рождественка. Там речка Вел?бушка течет. И такие склоны небольшие. Горочки.
И.С.: Вел?бушка?
В.Т.: Вел?бушка. Ага! Только она сейчас засохла. Ну, она то есть, то нет. Тогда-то она более менее была… 50 лет-то назад. Вот. И туда, в хорошую погоду зимой съезжалось много лыжников. С Конебора, с Хорошово. Вот. Приезжали на электричке, выходили и туда. Там три или четыре километра. Ну, а нам эти десять километров промахать туда вообще ничего не стоило. И мы туда приезжали, на лыжах катались. В общем, проводили вот как вот воскресный день. Вот там да. Очень хорошо.
И.С.: Спасибо, Виталий Васильевич.
Сардановский В.М.: В 56 году, когда я в пединститут ездил на уборку урожая, там есть фотографии… Интересно, я долго не мог понять, что они убирают. Оказывается, они убирали помидоры. В Коломенском районе были целые поля, занятые помидорами.
Игорь Сорокин: Хорошо, раз мы начали с темы колхоза, мы ей и продолжим. Но, для начала, сейчас мы должны технически. Всё, идёт у нас запись, да? Технически просто записать, чтобы не забыть, какого числа и с кем интервью.
Сардановский В.М.: А…
Игорь Сорокин: Значит, Владимир Михайлович Сардановский, 14 октября 2015 года, праздник Покрова Пресвятой Богородицы.
Сардановский В.М.: Музей «Арткоммуналка».
Игорь Сорокин: Праздник Покрова… С праздником!
Сардановский В.М.: Так, нужно тогда представиться, кто ведет интервью.
Игорь Сорокин: Игорь Сорокин
Сардановский В.М.: Интервью ведёт Игорь Сорокин.
Игорь Сорокин: И Даниил Демидов.
Сардановский В.М.: Ну вот, видите, уже более ясно будет.
Игорь Сорокин: Да… Владимир Михайлович, начали раз мы уже тему колхоза, и… и такого братания в колхозе… Вы учились в педагогическом институте, ездили в колхоз на уборку чего? Ну, и вообще эту тему давайте немножко…
Сардановский В.М.: Студентами мы чего только не убирали: и картошку, и черноплодку, и смородину, и клубнику.
Игорь Сорокин: То есть, вот здесь, для Коломны сады…
Сардановский В.М.: Да.
Игорь Сорокин: И…
Сардановский В.М.:…и совхозы, колхозы… На яблоки… ну… не посылали нас. Просто была возможность. Объявляли, например: «Никульский сад открыт для посещений.» То есть, можно было туда приехать, и оставшиеся яблоки собрать. А вообще у нас в Коломне в Речках до сих пор громадные холодильники, которые снабжают Москву и правительство Москвы свежими фруктами круглый год.
Игорь Сорокин: А что значит «в Речках»?
Сардановский В.М.: Называется так поселение, которое на Никульской горе, за… между Никульским и Непецино, с левой стороны. И сразу же за стеллой «Коломна», на въезде с московского… со стороны Москвы… И тут сады этого хозяйства. Яблоневые сады, где собирают яблоки, и убирают туда, в хранилище: яблоки, смородину, черноплодку, клубнику… Ну, как вам сказать… *смех* Вот гастроном — такого же, вот, размера холодильник. То есть, громаднейший цех, который сделан внутри… Загружаются в него ящики, и там поддерживается определенная температура.
Игорь Сорокин: Ну, не замораживаются, а просто прохладно там, да?
Сардановский В.М.: Может, и замораживаются. Любая. Кстати, вспомнился анекдот, когда крестьянин приехал к Хрущеву и спрашивает: «Когда же у нас коммунизм будет построен?» Хрущев говорит: «Как тебе объяснить?.. Вон, видишь — моя машина стоит? Вот, когда твоя машина рядом с моей будет стоять, тогда у нас будет коммунизм.»
Ну, колхозник приехал домой, у него и спрашивают: «Ну? Что тебе Хрущев ответил?» Он говорит: «Ну как те сказать? Вон, видишь, говорит, мои лапти? Когда рядом лапти Хрущева будут стоять, тогда у нас будет коммунизм.» Вот так и… То есть, что мы только не убирали: черноплодку… Конечно надо было самое трудное — убирать, потому что ее убирали в последнюю очередь, уже чуть ли не по морозу. Ни разу не убирали черноплодку? Не видели, что это такое? Это кусты, примерно два с половиной метра высотой, на которую гроздья рябины черноплодной висят. Между прочим, тоже старый рецепт, для вас, наверное, будет интересный по «Арткоммуналке». Когда я рассказал своей сестре, как это готовить… В общем, нужно что сделать? Взять пятьдесят ягод черноплодки, раздавить её. Добавить четыреста грамм сахара… Ну, так… Потом дальше: сто листиков вишни. Залить литром воды. Довести до кипения и прокипятить пятнадцать минут, и когда уже… ну… перед окончанием, добавить, ну, столовую ложку лимонной кислоты. Получается сиропчик. И вот этот сироп, если его для женщин развести на литр водки по… На литр сиропа вот этого пол-литра водки, будет вино для женщин. Если для мужчин, — можно на литр — литр водки. Причём интересно что? Что когда пробуют это вино, начинают очень интересное… По цвету это, вот, ярко-рубинового цвета. Вкус сладко-кисло-вяжущий. Привкус земляники. Запах вишни. Очень интересное получается такое вино. Единственное, что сам сироп не хранится. Вино. То есть, наливка, которая получается из него, хранится очень долго. Причём, когда я сестре сказал рецепт, она не смогла найти вишнёвые листья – они все опали. Она наломала туда вишневых веточек. И результат получается тот же самый. То есть, от вина пахнет вишнями, послевкусие земляники остаётся. Кстати, говорю, для вас именно, для «Арткоммуналки», элементарно такое сделать, можно даже посетителям давать подегустировать *смех*
Игорь Сорокин: Отличная тема! Если вы нам ещё каких-нибудь рецептов расскажете… Мы пустим в производство.
Сардановский В.М.: Рецепт есть ещё один. Когда я своей сестре… Я уже не знаю, откуда я его услышал? Рецепт… Называется «варенье для любимого». Что делается? Берётся крыжовник крупный – «Дамский пальчик» — это такой величины примерно крыжовник – продолговатый. Срезается крышечка, изнутри вычищаются зёрнышки. Берётся вишенка. Из вишенки вычищается зёрнышко. Вишенка кладётся внутрь крыжовника. А в серёдку вишни, вместо косточки, вставляется рябинка. Это за… Заливается сахарным сиропом и варится. Это называется «Варенье для любимого». Почему? Крыжовник – кислый, вишня – терпкая – это немножко вяжущая такая. И…
Игорь Сорокин: У меня, наоборот, кислая…
Сардановский В.М.: Ну… да, кислая. Ну, то есть три разных… И рябина горьковатая немножко. Три разных вкуса варенья «Для любимого». Но когда я сказал сестре этот рецепт, она попыталась это варенье сварить. Крыжовник она нашла, значит. Вишню тоже нашла, но чистить она их не стала, потому что рябина ещё не созрела. Не поспела. Она просто внутрь крыжовника положила рябинки. Залила сиропом и поставила варить. Как же она меня потом проклинала! Почему? Потому что эти вишни начали на полметра подпрыгивать над тазом, в котором варилось варенье, и подпрыгивали в разные стороны. *смеётся* И она должна была эти вишенки ловить. Конечно, она меня потом… До сих пор вспоминает.
Игорь Сорокин: А кто вам такой рецепт сказал?
Сардановский В.М.: Я не помню, где я его прочитал, этот рецепт, — в том-то и дело. А вот сказал я ей этот рецепт, рассказал, она мне, говорю, всю жизнь теперь вспоминает вот этот рецепт.
Игорь Сорокин: Точно крыжовник, а не виноград?
Сардановский В.М.: Нет. Понимаете, что… Ещё как раз… в чем секрет-то: крыжовник поспевает довольно-таки рано, а рябина поспевает очень поздно, и собрать их все вместе очень сложно. Это именно специально надо постараться для любимого. Вот видите, всё-таки я по плану, вот, вам… *смеётся* …Рассказываю план. Несколько помогает.
Игорь Сорокин: Может, вернемся в пору Вашей юности, в пединститут. Расскажите, может быть, какие-то особые… особенные воспоминания о пединституте?
Сардановский В.М.: Ну, во-первых, можно начать даже еще пораньше.
Игорь Сорокин: Да!
Сардановский В.М.: Ну, восемь классов особенно ничем… не было никаких достопримечательностей. А вот когда я поступил в девятый класс, в это время была, так сказать, профориентация. Были и школы с профориентацией. И я поступил в класс, у которого была профориентация «Старший пионервожатый».
У нас был класс, в котором учились старшие пионервожатые и воспитатели детских садов. Первый год у нас ещё были ребята, которые учились на токарей там, по-моему. То есть, у нас был класс смешанный: девчонки и ребята. А в десятом классе получилось так, что всех токарей перевели в другие классы, а я один остался среди девчонок. Девчонки, правда, говорят: «Мы, — говорят – уже настолько к тебе привыкли, что даже и не замечали, что, — говорит – ты парень – говорит – уже. Спокойно – говорит – себя вели». Но достопримечательность в чём — что класс был на самоуправлении. Класс был, в котором в первом… Первый в Коломне организовал классный «Голубой огонёк», причём последствия, как бы сказать, этого классного «Голубого огонька», когда смотришь на фотографию общую, которая была сделана после этого «Голубого огонька», у всех девчонок… Ну, как вот это сказать? Ну… Выглядят, как будто они «поддавшие», пьяные. Настолько это пьянило настроение, которое было на этом «Голубом огоньке». Последующие «Голубые огоньки» уже не так это… Уже не так это было заметно, а вот на первом «Голубом огоньке» это было очень заметно. Причём, класс был – резерв бригады коммунистического труда. Ну, если вы можете потом посмотреть по энциклопедии, что это такое: «бригады коммунистического труда» и что это был за знак – «резерв бригады коммунистического труда». Но, по крайней мере, классный руководитель только направлял нас. Вместе и, вот, в Рождественку ездили, вместе и в колхоз, и в пионерский лагерь – в общем, коллектив был очень дружный. Настолько дружный, что по прошествии пятидесяти лет после окончания школы мы ещё встречались. Правда, уже… Сколько? Процентов тридцать, правда, уже оставалось. Потому что остальные разлетелись очень далеко или же отошли в мир иной.
Игорь Сорокин: Подождите – подождите, а Вы сказали про пятидесятилетие, можете уточнить…
Сардановский В.М.: Школа десятая. Школа № 10…
Игорь Сорокин: Да… А уточнить, в какие же годы это было, если пятидесятилетие уже прошло?
Сардановский В.М.: Школа… Так… С шестьдесят первый-шестьдесят второй… В шестьдесят четвёртом году 10 школа была только что построена. Первый год, мы учились, и последний год — в шестьдесят пятом году мы её закончили. То есть, практически мы учились в этой школе один год.
Игорь Сорокин: То есть, в этом году пятидесятилетие?
Сардановский В.М.: Нет. Путаю, наверное. Подожди!.. Шестьдесят третий, наверное… Потому что пятидесятилетие мы отмечали в том году, а… А, правильно, 63 год… В шестьдесят третьем году была, наверное, запущена…
Два года мы в ней учились. В прошлом… в позапрошлом году отмечалось пятидесятилетие школы.. и на следующий год наш выпуск отмечался. И до сих пор мы ещё, вот, так это… поддерживаем контакты. Правда, конечно, накладывает отпечаток то, что был класс пионервожатых, а ведь пионервожатые – это заводилы. Весь класс был заводной. И, в основном, директора школ, завучи, я не говорю просто уж о преподавателях и воспитателях детских садов.
Игорь Сорокин: Потом вы пошли в пединститут?
Сардановский В.М.: Нет. Потом я пошел на работу во ВНИКТИ. Через три года — заочный интитут ВЗПИ. И, как в дипломе написано: «Поступил в ВЗПИ и окончил полный курс КГПИ.»
Игорь Сорокин: То есть поступили на заочный, закончили… ВЗПИ – это что?
Сардановский В.М.: Закончил один курс ВЗПИ заочно, и перешёл на очный в пединститут на второй курс. Ну, правда, когда декан меня принимал, он говорит :»Ну, два предмета тебе досдать — педагокику и психологию. Ну, а когда я в сентябре пришел и когда он мне дал бегунок на 14 экзаменов… *смеётся* Ну, так как уже был опыт учебы в заочном институте, до Нового Года я все эти 14 предметов благополучно сдал. Потому что там были… некоторые казусы были. Казусы в чём? Что мне, например, засчитали интегральные исчисления, а дифференциальные исчисления, которые я сдал, мне не засчитали. Ну, просто объяснились, где…
Игорь Сорокин: Этот факультет как назывался?
Сардановский В.М.: Индустриально-педагогический факультет преподавателей общетехнических дисциплин и физики. Работают преподавателями и физики наши выпускники. Ну, как сказать, в основном, конечно.
Игорь Сорокин: А сколько всего факультетов?
Сардановский В.М.: Уууу! Это я вам не могу сказать — считать надо.
Игорь Сорокин: А дружили ли вы с другими факультетами? Или у вас был какой-то узкий?..
Сардановский В.М.: Нет, особенно не было такой связи у нас.
Игорь Сорокин: А учились вы уже в новом здании?
Сардановский В.М.: Да, сразу в новом здании.
Игорь Сорокин: А вы рассказывали о сестре, которая училась в старом здании, да?
Сардановский В.М.: Да.
Игорь Сорокин: Вот, можете как-то развить эту тему, про старое здание рассказать?
Сардановский В.М.: Ну, про старое здание, после того, как оттуда вывели… Ну, во-первых, во-первых, вначале был учительский институт. Потом… Кстати, среди фотографий вы можете найти… Там есть фотографии выпуска учительского института, если не ошибаюсь, где-то 58-ой год. Потом это был педагогический институт, а потом уже педагогический институт переехал в новое здание. Вновь построенное здание.
Кстати, вот, ещё, пока вспомнилось… О фотографиях физмата на уборке помидор. Там будут фотографии, где студенты убирают помидоры на полях Коломны, как к ним в обед привозят молоко, которое тогда обычно… То есть, колхоз кормил студентов обедом. Или просто привозил молоко, или же привозили целиком, там, первое и второе. И как студенты жили дальше. Ночевали. Обычно выделялась какая-нибудь школа или, там, детский сад, которые летом не работали, на пол клали матрасы, и все целиком лежали.
Игорь Сорокин: А это были выезды надолго? Или это короткие всё-таки выезды были?
Сардановский В.М.: На месяц, примерно. Ну, так же, как и стройотряды.
Игорь Сорокин: А вот Коломна ассоциируется с садами, как «помидорный край» не ассоциируется.
Сардановский В.М.: Да, вот я о чем и говорю. Я тоже вначале не мог понять — что они убирают? Обычно у нас убирают картошку, а это — зеленые помидоры. Причём, они вот такой горкой вот насыпанные. На помидорные грядки один раз попал в Ейске. Знаете такой Ейск? Ейское авиационное училище? Вот там…
Игорь Сорокин: Это Азовское море…
Сардановский В.М.: Да. Вот там помидорные грядки до самого горизонта, и все красные. Но, правда, когда я посмотрел, как их убирают… Ну… Там по городу висели объявления, что приглашают на уборку помидоров ВСЕХ: и местных жителей, и пенсионеров, и отдыхающих, и школьников, и пионеров – всех. Четыре часа работы, оплата — 16 килограмм помидор. Я дня два, что-то, съездил. Посмотрел, что это такое. На обед взял себе тоже помидорку с хлебушком. Но когда идешь и смотришь — красный помидор – ой, вот это… Так и просится: «Съешь!» Вторую, третью, потом уже смотреть на них уже не можешь.
Мы собирали помидоры в ящики, а рядом шла механизированная уборка — трактор «Беларусь» с конвейером — вправо три метра конвейер, влево – три метра конвейер. С правой стороны идут трое, с левой стороны – трое. Срывают помидоры, кладут на конвейер. Они собираются вместе, поднимаются — и в самосвал. У самосвала задний борт герметизированный резиновой прокладкой, чтобы сок не вытекал. Вот, набирают самосвал, такой, с горкой, — и поехал. У меня ещё… помню, спросил: «Ну, их хоть моют?» «Да, говорят. — Которые целые, те помоют».
На томатную пасту, на сок на томатный…вот эти помидоры оттуда идут к нам. А вот чтобы у нас помидоры… Щас даже, вот, не знаю… Даже, вот, уже в теплицах трудно вывести помидор, чтоб они паршой не болели. А тогда помидоры росли у нас на полях.
Игорь Сорокин: Ну, это, наверное, такие особенные помидоры, которые выдавали в столовых в детских садах — маринованные зеленые помидоры?
Сардановский В.М.: Нет, ну вы знаете, что у нас раньше в Коломне была «засолка» так называемая, которая осенью занималась заготовкой сельхозпродукции: квасили капусту, солили огурцы и помидоры, и, причем это в промышленных масштабах — большущие баки, которые… Эту капусту, помидоры, огурцы потом продавали в магазинах. Кстати, в том магазине, который под вами, тоже продавались огурцы и помидоры.
Игорь Сорокин: А это был местный масштаб или это на страну готовилось всё?
Сардановский В.М.: Ну нет, на Коломенский район, по крайней мере, да. Ну, щас уже этого ра… «засолки» этой нет. Вместо этой засолки — Новомалинский район.
Игорь Сорокин: А «засолка» — это такой… целый…
Сардановский В.М.: Было предприятие. Было предприятие, да…
Игорь Сорокин: Прямо так и называлось — «засолка»? Или это народное название?
Сардановский В.М.: Да, «засол». Ну, так и называлось – общенародное – «засолка». Как она точно называлась, я щас не помню. Просто… не смотрел на эту афишу… на этикетку ихнего предприятия. Занимало оно место примерно около гектара, наверное. Ну, если сейчас на его месте целый микрорайон построен. Ну, вы, наверное, не знаете?
Игорь Сорокин: Нет.
Сардановский В.М.: Когда я переехал на новое место жительства — это был 79 год. Это была окраина от наших… От наших… От наших ворот был виден краеведческий музей, Маринкина башня, Грановитая башня, а потом вокруг понастроили коттеджей. И когда я однокласснице показал, говорю: «Вот в этом районе я живу». Она посмотрела: «О! – говорит. — У вас – говорит, — элитный район!» Я говорю: «Да, — говорю — Была окраина Коломны, а щас стал элитный район.»
Игорь Сорокин: Это речь об улице Ивановской, да?
Сардановский В.М.: Нет. Сейчас улица называется «Проезд Жуковского». Ну, не знаю…Отсюда, вот, если… ну, вот, тоже, вот, если смотреть на Церковь Михаила Архангела, и за ней как раз…
Игорь Сорокин: Ну, раньше назвалась «Ивановской» эта улица?
Сардановский В.М.: Нет.
Игорь Сорокин: Нет?
Сардановский В.М.: Я переехал… Я ж говорю же: в 79-ом году переехал на другую улицу. Причём, интересно то, что у нас очень часто уже забывать стали старину. В каком смысле? Тут я в интернете один раз встретил интересное высказывание, что Коломенка раньше, видимо, была более полноводной, потому что она очень сильно разливалась и заливала… И даже, там вот, в Городищах пруд заливала. Но просто, понимаете, у нас это нигде не говорится, нигде не афишируется, и нигде не рассказывается, и только благо то, что я когда-то работал в краеведческом музее и видел там стенд, посвященный переписи… Всероссийской переписи, 18 -, по-моему, то ли 80-го, то ли 90 года — еще позапрошлого века. И там говорится, что в Коломне деревянные мосты через реку Коломенка и Чура. Я, знаешь, заинтересовался: «Как же так: Коломенка известна, а где Чура?» Хорошо — там же рядом план был. И, оказалось, что Коломенка раньше телка, вот, под этим мостом, который был деревянным, и текла она под Блюдечком. А река Чура брала свой исток в Городищенском пруду, текла почти… Вот… Ну, как вам сказать? Вот… Вы видели, как там разлив Коломенки, да? С правой стороны там еще как бы заливается туда. Вот, она там текла, и текла по теперешнему руслу Коломенки. И она тоже впадала в Москва-реку. Река Чура.
ИгорьСорокин: То есть они текли параллельно, не смыкаясь нигде?
Сардановский В.М.: Не смыкаясь, оба притока Москва-реки. Причем интересно ещё что? Что у Коломенки левый берег был очень крутой, обрывистый, и все время там ласточки-береговушки селились. Он весь этот обрыв был изрыт вот этими норками-гнездами, гнездовьями… Потом, вот, уже на месте пляжа этот обрывистый берег снесли, сгладили его и засыпали песком. И вот как раз там тоже фотографии — первый пляж. Так…
Игорь Сорокин: Еще вы коснулись магазина, который под нами. Может быть, расскажете нам? Нас он волнует.
Сардановский В.М.: К сожалению, я вам особенно не могу рассказать, но почему он называется «У поросят», вы знаете, наверное, да?
Игорь Сорокин: Ну, расскажите свою версию, потому что версий уже несколько мы слышали…
Сардановский В.М.: Нет, версий нет… Нет никаких версий. Просто из папье-маше в правой витрине от входа магазина стояли три поросенка, и пред ними были разложены продукты. Тоже, кстати, из папье-маше, которые можно было не обновлять. И поэтому магазин, хоть он и носил название «Огонек», все называли «У поросят». Точно так же, как магазин «У Ханзеля», знаете такой магазин?
Игорь Сорокин: Да.
Сардановский В.М.: Да, «Янтарь» который. А почему? Потому что раньше этот магазин принадлежал Ханзелю, и после революции он, так сказать, добровольно остался директором этого магазина. И очень долго был его директором. Поэтому, хоть магазин и носил другое название, а так в простонародье он так и назывался — «У Ханзеля».
Игорь Сорокин: И до какого же года он директорствовал, не помните?
Сардановский В.М.: Ой, не могу сказать. Это, по-моему, где-то Кузовкин описывает, в его путеводителе где-то есть. Или же, вот, может быть, у Самошина Сергея Ивановича «Путешествие в Старую Коломну» – всё-таки посмотрите как-нибудь эту книжку!
Но у нас, по-моему, в Коломне, коммунальных домов было немного.
Игорь Сорокин: Ну, вот, да. Расскажите о Ваших впечатлениях, если Вы бывали когда-нибудь в коммунальных квартирах, ну и вообще о Коломне «коммунальной».
Сардановский В.М.: Вы знает, о Коломне «коммунальной» я вряд ли смогу Вам что-нибудь рассказать, скорее всего просто о старой Коломне. Потому что коммунальных квартир, я говорю, у нас очень мало было, по крайней мере, я знаю мало.
Игорь Сорокин: То есть, в основном, Коломна — это частный сектор?
Сардановский В.М.: Да, в основном, частный сектор и редко когда квартиры. Так было, по крайней мере. Это сейчас, когда началось, это, вот, построили. По улице Ленина… Началось, точнее, это давно. Где-то с 25-го года первые были построены дома напротив гор.больницы, на другой стороне Октябрьской. Потом были построены дома по улице Гагарина, потом по улице Ленина… Раньше там сажали картошку. И наверху улицы Кирова, чуть пониже Зелёной, раньше стоял мясокомбинат, от которого запахи были по… по всему городу.
Там, кстати, тоже история интересная была. Интересная история чем? Что улица Кирова каждую весну перекрывалась — не разрешалось прохождение по ней тяжелого транспорта, потому что улица «сползала» от Зеленой до Ленина. В этом месте каждую весну ограничивалось движение. В конце концов, видимо, городским властям это надоело, приехали военные, сняли весь верхний слой, сделали «подушку» из песка, потом миллиметров 150 железобетона положили… Представляете: от Зеленой до улицы Ленина целиком железобетон! И сверху положили асфальт. Всё! Больше никаких ограничений не было по этой улице. Но это, конечно, не везде так можно сделать.
Так… Я, наверное, нарушаю Ваш режим работы…
Игорь Сорокин: Ничего, ничего, раз у Вас есть свои правила…
Сардановский В.М.: Не, ну… свои правила… Кстати потом спишите: там у меня есть интернетовские адреса… Интересно, нашлась в Интернете аэрофотосъемка немцев, которая была сделана на территории России. И там есть аэтофотосъёмка города Коломны. Немецкая. То есть, можно получить, как бы, вот эти фотографии аэрофотосъёмки 42 года, посмотреть, где что было, где что осталось и где что уже переменилось. Ну и то, что там сайты остальные: большой сайт «трамвайный», буквально каждый новый трамвай на этом сайте представлен. Вот сколько трамваев было, поступило, каждый трамвай там снят. Все остановки, можно сказать, там сняты, как образовывался трамвай. Потому что первый трамвай — была очень короткая линия. Линия была от церкви Михаила Архангела до улицы Кирова. И дальше, на место… на месте… ну, не доходя до «Горизонта», ну, практически, на месте «Горизонта» было разворотное кольцо. Трамвай разворачивался и шёл обратно.
Игорь Сорокин: То есть старый и новый город просто связали.
Сардановский В.М.: Ну, от Кирова до Краеведческого музея, как раньше было остановки, тамвай ходил, Потом трамвай продлился до Голутвина. И вот на месте магазинов — там палатки-ларьки, там, «Динамик», — вот, на этом месте было тоже разворотное кольцо. То есть, уже трамвай ходил до Голутвина. После этого уже сделали разворотное кольцо «Учебный комбинат», а потом уже пошло — кольцевая дорога по Зелкеной.
Игорь Сорокин: А, вот, скажите, Вы детство провели в этом районе?
Сардановский В.М.: Да.
Игорь Сорокин: Может быть Ваши ощущения детские от этого места… оно… Коломзавод, город ушел, энергия ушла туда, в ту сторону, в сторону Голутвина. Как здесь ощущалось это? Действительно был какой-то такой заброшенный край или нет?
Сардановский В.М.: Ну, знаете, когда… нет, нельзя сказать, что он был заброшенный край. Например, первые мои ощущения — улица Ивановская была замощена булыжником. Машин было еще мало, по утрам громыхали целые колонны лошадей с бочками — вывозили содержимое выгребных ям на свалку. Вот по этой улице вереница, десять – двенадцать повозок — лошадь с бочкой. Потом…
Игорь Сорокин: То есть это были «золотари», настоящие классические «золотари»?
Сардановский В.М.: Да, да, да, да. Они как раз, вот, по улице Ивановской пролетали, потом там, на Толстикова поворачивали и свалка была тогда раньше наверху горы в Подлипках. Знаете, это, — Подлипки?
Игорь Сорокин: Ну, слышал название…
Сардановский В.М.: Ну, отсюда вот она… Можно сказать, что это вот опять… на Михаила Архангела смотреть, вон, видите там верх, самый верх на горизонте, самый верх? Вот там как раз была свалка, и туда всё это свозилось.
Игорь Сорокин: Попадало в речку или нет
Сардановский В.М.: Нет. Нет. В речку не попадало. Там была яма и туда всё это сливалось. Это всё процеживалось через землю и уходило. Потом дальше. Сейчас не помню, в каком… Да? Ну, где-то в 60-е годы проложили канализацию по улице Ивановской, конечно, все это покрытие было взломано, булыжниковое. То, что ямы были, по крайней мере, трёхметровой глубины, и улица была заросшая вся травой. Ну как – заросшая травой? В то время в городе и поросят держали, и кур держали, и коров держали — в самом городе держали. По улице Ивановской, по крайней мере, спокойно ходили куры.
В то время… Как сказать? Отец у меня был инженером, получал он в 60-е годы 850 рублей. И на семью в четыре человека этого хватало. Ну, раз в месяц мясо, колбаса… Не в месяц, в неделю. Раз в неделю мясо-колбаса были. Сказать, чтобы мы голодали, не могу, но периодически или куры, или поросёнок, или кролики – периодически держали. Отопление было печное. Это уже потом, когда после канализаций, буквально года через 2-3 проложили газ, и уже потом, когда мы провели газ, тогда уже и дома стало теплее, и углы перерастали промерзать… Раньше углы промерзали. В углах был лед на стенах, в углу, внизу. И изнутри, на окнах, лед замерзал тоже. Ну, правда, тоже… Всё-таки, вот, сейчас… Я не знаю, как сейчас строят. Ведь строительство — это тоже… Как-то прочитал я статью, что изучали особенности строительства русской избы. И, вот что, если по всем правилам построить избу, то семья из пяти человек может жить в доме совершенно без отопления. То есть дом как бы отапливается теплом, вот, пятерых человек. Там и особенности расположения бревен в срубе, и особенности построения полов… пола, и особенности построения фундамента, и особенности построения потолка. В доме я тоже один раз замечал, что, почему в одной комнате полы теплые? Вот если босиком идешь, в одной комнате полы холодные, а в другой комнате полы теплые. И никак я не мог это понять до тех пор, пока как-то, когда клали водопровод, в этой комнате не вскрыли полы. Во-первых полы — лежали доски 60 миллиметров толщиной – вот 60 миллиметров — и 40 сантиметров шириной, — вот. После полметра, примерно, расстояние и лежал второй пол из полу бревен. То есть бревно пополам распиленное, кверху плоскостью положенное на землю и сверху залито 150 миллиметров известкового раствора. Вот в этой комнате полы были теплыми. В других комнатах просто были… доски лежали полметра и земля. В тех комнатах полы были холодные.
Современные дома, конечно, вот, действительно, как коммуналка, говорят, когда… Или как многоквартирные дома: утром просыпаешься — тихо, а сосед слева вверху проснулся, пошел в туалет, спустил, на кухне начал греметь посудой — все слышно. Потом глядь, минут через 15-20 – ага! — сосед снизу, с другой стороны, проснулся, тоже начал греметь посудой, туалет, вода жучит, -вот, в своем доме, конечно, было более тишин… более тихо. Но… Вот когда мы переехали на новый адрес, тоже было несколько неудобно. Как говорят «соловьи поют». Но когда соловей поет буквально перед открытой форточкой и всю ночь без перерыва — это тоже начинает надоедать.
Игорь Сорокин: Ну это все равно лучше, чем сосед слева, сосед справа…
Сардановский В.М.: Да, это, конечно, лучше, чем сосед слева и сосед справа. Но тоже, видите ли, как… Мне все-таки везло на компании обычно. Я практически все время был… всё время в одной компании юношеской. У нас даже доходило до чего? Что из школы, вот как раз на время переезда школы из старого здания в новое здание, я работал на радиоузле, когда учился в школе, обслуживал радиоузел, на летние каникулы приволок к себе из школы домой магнитофон «МАГ 8 М». Не видели такой ни разу?
Игорь Сорокин: Мне кажется, я знаю, что это такое. Большой такой.
Сардановский В.М.: Вот такой вот ширины ящик, такой высоты, вот. 60 килограмм веса, две пятисотметровые бобины становятся, однодорожечный. Вот такой магнитофон я на летние каникулы забрал из школы домой. И вот мы каждое воскресенье… субботу-воскресенье носили его в соседний двор — это квартал почти, — то есть метров 150, там его включали, и соседи на нас не ругались. Ну, у нас собиралось в самые большие дни человек по сорок, хотя рядом был летний сад. Знаете, где тут был летний сад? Ну да… Да-да, там. За милицией. Раньше там был и летний кинотеатр, играл по выходным оркестр, танцы были. Ну вот, а к нам собиралось человек сорок примерно в самые лучшие дни.
Игорь Сорокин: А к кому… к ээээ… во двор вы ходили? Вы говорите «к нам». Это была какая-то компания?
Сардановский В.М.: Просто двор, свободный вход был. Ну, свободный вход. Включали музыку, вот этот вот магнитофон включали, — и танцевали под эту музыку, просто сидели, разговаривали. И приходили не только наши компании, но и окружающие ребята приходили, девчонки приходили. Вот там мы вечера проводили, сидели вечерами…
Игорь Сорокин: Это был какой- то особенно просторный двор или что? Почему выбрали его? Не у вас во дворе, а в?..
Сардановский В.М.: Ну как просторный? Нет, у нас во дворе было сложно – почему? И проход… Нужно было проходить там, вокруг, и двор был, там, заполненный сараями. Это, вот, как раз квартирный дом, в нём, в доме, двухэтажный дом, четыре.. Раз, два… Да, четыре квартиры в нём было. И двор, ну, 50 на 50 метров примерно. Солидный такой двор.
Игорь Сорокин: И какую же музыку Вы ставили? Вы были сегодняшним языком говоря — «диджеем», да?
*смеются*
Сардановский В.М.: Ну, Высоцкий и, вот, знаете, когда, если в санаторий Вы попадёте, там чаще всего эти музыка – примерно, вот, шестидесятых — семидесятых годов, как говорят, которая, ну… как этот… Выскочило из головы – как это называется?
Игорь Сорокин: Эстрада.
Сардановский В.М.: Да, эстрадная музыка. Ну вот тогда были какие: ансамбль «Филиппинки»- ну, это дочери Сергея Филиппова, знаете такого?
Игорь Сорокин: Сергея знаю, а ансамбль нет.
*смеются*
Игорь Сорокин: Ну, комик Сергей Филиппов, да?
Сардановский В.М.: Ну да, да. Он играл в… понимаете? В к… Ну, он… В «Карнавальной ночи» он играл. Звёзды на небе: одна звезда, две, три, пять…Ну, это шутка, конечно. «Филиппинки» были не его дочери, просто ансамбль назывался «Филиппинки», ну и приурочили к Сергею Филиппову. Вот. Потом что? На катке все время играла — «Серебряные гитары» — музыка, японские песни — «Каникулы любви», «Лепестки роз» — это самые ходовые тогда были мелодии.
Игорь Сорокин: Это речь о шестидесятых, да?
Сардановский В.М.: Да.
Игорь Сорокин: Начало 60-х? Конец?
Сардановский В.М.: Это примерно… Я вам сейчас скажу…64-й… 63 год. 62-63 год.
Игорь Сорокин: То есть, это не только советская эстрада, но и зарубежная, получается?
Сардановский В.М.: Да, и, причем эти песни были и в исполнении японок, и в исполнении русских певиц. Ну а на катке все время, вот, играли «Серебряные гитары».
Игорь Сорокин: То есть это уже вокально-инструментальный ансамбль?
Сардановский В.М.: Да. Нет, «Серебряные гитары» — это именно мелодия называется, именно мелодия. А так еще какие: «Ландыши» – «Первого мая привет»… ну и танцы. Правда, когда один раз нам показывали, что из себя представляет вот этот «Твист», не тот, который пытались танцевать на танцплощадках, а именно настоящий «Твист»… Показывали девчонка с парнем, которые занимались в танцевальном кружке. Там что-то фигур девять у этого «Твиста» было. А так как помещение радиоузла было вот в половину этой кухни, и с одной стороны еще стояли столы с аппаратурой, то человек десять чуть не на эти столы залезли, освободили им место. И они нам показывали вот этот танец – «Твист», как его НАДО было танцевать на самом деле. Не так, как на танцплощадке — там просто дергались, а как должно было быть.
Игорь Сорокин: Ну это не преследовалось? «Твист» на танцплощадке?
Сардановский В.М.: На танцплощадках преследовалось. Ну, потому что это толком люди не знали, как его танцевать. А вот как…
Игорь Сорокин: А зарубежное, там, влияние?
Сардановский В.М.: Да, ну что Вы! Ну, вот, как раз 57-ой год, — моя сестра как раз была делегатом от Коломны на этом фестивале. Ей… персональная, так сказать, ей путевка на этот фестиваль была выделена как победительнице конкурса чтецов Чех… Конкурса Чехова. Она вот ездила сама и еще Лена Трунина. Вот двое девушек из Коломны были на фестивале.
Игорь Сорокин: А про Вашу сестру… Представьте её, пожалуйста, как её зовут. И можно ли с ней встретиться?
Сардановский В.М.: Встретиться с ней очень сложно — она в Черноголовке. Я ее все уговариваю, чтобы она написала автобиографию. Она изредка выдаёт мне. Она Маркелова Наталья Алексеевна, 37-го года рождения. То есть ей уже под 80 лет почти. Здоровье, конечно, не ахти, но память еще хорошая. Она как раз примерно, вот, по возрасту… и по возрасту с Кузовкиным, художником Фёдоровым, с Бодрягиным — это все, вот, были знакомые. Кстати, она, вот, как раз тоже… В каком?.. Сейчас я посмотрю… Да, вот, как раз в 57-ом году на кафедре педагогики пединститута проводились радиопередачи. Раз в неделю проводилась радиопередача для родителей. У нас ведь как говорят вот: «Водить машину люди месяц учатся, а воспитывать детей совершенно не учат. Каждый воспитывает, как может». И вот в 57-ом году была организована передача еженедельная для родителей. Причём, это была по инициативе работника кафедры педагогики Нондельмана (?), музыкальное сопровождекние на аккордеоне Бодрягина, а диктором, вот, как раз была Маркелова. И оформление ещё, редактор была Людмилова Ольга Владимировна. Потом она [сестра] работала в Доме Пионеров методистом. Чуть не стала секретарем горкома, но вовремя вышла замуж.
Игорь Сорокин: И уехала в Черноголовку?
Сардановский В.М.: Да, и уехала в Черноголовку.
Игорь Сорокин: А вот про пионервожатых вы говорили, про праздники… Может быть, праздники вспомним? Как отмечались, как организовывалось всё?
Сардановский В.М.: Ну вот как раз Наталья Алексеевна и директор Дома Пионеров — а директором Дома Пионеров была Сорокина Алла — в 60-ом году был организован в первый раз Праздник Знаний с шествием пионеров по улице Октябрьской, и играл при этом духовой оркестр артучилища под руководством Цимбалова. Он, кстати, тоже жил как раз на Ивановской улице, снимал комнату. Ну, и традиции какие еще были? Организовывать совместные вечера пединститута и артучилища, чтобы не осложнять демографическую политику Партии и правительства, потому что артучилище — ребята, а пединститут в основном девчонки. И поэтому… как сказать?.. И преподаватели всё время были нужны. Тем более, если солдат, офицеров рассылали по всему… по всей России, то профессия учителя была нужная. Так, что ещё тут?..
Игорь Сорокин: А вот – демонстрации. А можно?.. Вы, наверное, свидетелем были, поскольку жили тут рядом… Демонстрации же по улице Октябрьской Революции проходили?
Сардановский В.М.: Да. Как раз, вот… Ну… были разные расположения трибун: одно время трибуны делали на памятнике «Борцам революций», — там же ведь трибуны есть, — другие разы ставили, вот как раз на месте этих ворот, уже потом, когда ворота снесли, на месте этих ворот ставили трибуны.
Собирались обычно на улице Кирова и на улице Октябрьской. От улицы Кирова — и туда, дальше, до гор. Больницы. Там колонной шло построение, и оттуда шли колонны по правой стороне улицы Октябрьской, от улицы Кирова, до Площади Двух Революций… Здесь дальше перед трибуной проходили, разворачивались и шли обратно, постепенно рассеиваясь. Все улицы до Кирова почти были перегорожены грузовыми автомобилями, на которых стояли люди, которые смотрели на демонстрацию. Кстати, тоже был один из праздников, которые собирали всех жителей и жители знакомились как бы друг с другом. Потому что проходили… Одевались, соответственно, на демонстрацию, проходили через весь город, потом вечером играл духовой оркестр, а на Октябрьскую, — ещё, вот, за электротоварами, где сейчас Сбербанк, там раньше были электротовары — за ними натягивали холст, и на этом холсте показывали вечером кино. У меня сохранилось только еще впечатление, что мы ребятами соревновались: кто вечером вперёд пересечет вот эту Площадь Двух Революций, потому что она была целиком запружена людьми. А мы вот так, пригнувшись, между ног — «жиииик!» – туда, на ту сторону проскользнешь, — кто вперед проскользнёт. Это было лет как раз 10-12, наверное.
Игорь Сорокин: То есть, это была такая забава – пробежаться… пробежать сквозь толпу?
Сардановский В.М.: Да, пробежать сквозь толпу.
Игорь Сорокин: На скорость?
Сардановский В.М.: Да! *смеётся* На скорость. Конечно, на нас ругались, но ребята…
Игорь Сорокин: А запружена просто толпой, или это какой-то был…
Сардановский В.М.: Толпа, танцевали просто так стояли…
Игорь Сорокин: Танцевали под оркестр?
Сардановский В.М.: Да, оркестр играл.
Игорь Сорокин: А вот этот знаменитый дирижер, про которого вы рассказали, вы не общались никогда?
Сардановский В.М.: Цимбалов. Ооо… Я общался, в основном, с его сыном, потому что он был мой одногодок. Но, к сожалению, они уже все умерли: и сам Цимбалов, и сын его.
Игорь Сорокин: А оркестр продолжает существовать?
Сардановский В.М.: Не… Да нет уже, артучилища нет. Если б артучилище… Кстати, вот там… потом, если вам будет интересно… Даты Коломны… Там как раз описано, когда из Ленинграда перевели в Коломну артучилище, и к… ну… Перестало оно существовать буквально года 2-3 назад.
Ну, ладно. Наверное, тогда, нужно вам перекачать часть чего там вас будет интересовать, а ещё ведь, наверное, у вас ведь электронная почта есть.
Игорь Сорокин: Да, есть. И у «Арткоммуналки» есть почта. Всё мы вам оставим сейчас.
Сардановский В.М.: Ну, я тогда, наверное, вам просто на почту перекину эти оставшиеся фотографии, которые я умудрился…
Игорь Сорокин: Забыть.
Сардановский В.М.: Забыть — да. Благополучно… А там, вообще-то, для вас, конечно, было бы интересно. Ну, я думаю, что у вас есть фотографии «Студентами на уборке урожая»?
Игорь Сорокин: Ну… Посмотрим… Я, честно говоря, не помню. А фотографии демонстраций есть. Ещё, вот, интересные фотографии, которые мы посмотрели с вами, — с катков. До какого?.. С какое и по какое время, можете напомнить он был – каток? Кто его организовал?
Сардановский В.М.: Вы знаете… Нет, кто его организовал… Организовал каток вообще… инициатором организации катка был Шавырин. Он раньше тогда был, как сказать, ну… директором почтового ящика. И его сын стал заниматься конькобежным спортом. И его инициац… с его инициативы и с его личными вкладами было… был построен вот это… открытая ледовая дорожка, которая было, я не знаю, — или первая или второй в России. И она, примерно, — эта дорожка — существовала с сентября, примерно, по май-месяц каждого года.
Игорь Сорокин: Потом просто было уже очень сложно, да, в жару её поддерживать?
Сардановский В.М.: Там что?.. Там, в общем, каким образом?.. На земле лежала песчаная подушка, потом лежали трубы — железные, через которые прокачивался холодный соляной раствор. И рядом – вот там, на снимках как раз не видно… только крыша, если, видна…Эээ, вот эта, вот, компрессорная станция, которая охлаждала этот соляной раствор. Дальше просто не хватало мощности, чтобы летом делать эту дорожку работоспособной. А закрылась она… Почему перестала работать? Потому что просто-напросто проржавели трубы, соляной раствор окончательно… соль разъедает. И поэтому она просто-напросто закрылась. И тогда начало… Громов начал строительство вот этого стадиона.
Игорь Сорокин: А скажите, туда доступ «простым смертным» был или только?..
Сардановский В.М.: Элементарно. В выходные можно было кататься, и, причём… Ну, понимаете, что и даже, вот… И ледяная эта дорожка, и вот этот Дворец Спорта, который сейчас, — его содержание обходится очень дорого. Своими силами они просто не могут этого сделать. Поэтому сейчас что? При этом стадионе есть бассейн, есть сауна, — и они распространяют как бы путевки платные через профсоюзные комитеты Коломзавода, ВНИКТИ, почтового ящика, ЗТСа, спорткомитетов… И… То есть… Как бы, может быть, неполную стоимости… платят, но поддерживают этот Дворец спорта в рабочем состоянии.
Игорь Сорокин: А скажите, когда появилась эта дорожка? В какие годы?
Сардановский В.М.: Я… Я вам о чём и говорю, что сейчас я просто не помню, — боюсь напутать, а, вот, на сайте «Даты Коломны»…
Игорь Сорокин: Но в 60-е уже была.
Сардановский В.М.: Но вы видели – 62-ой, по-моему, год фотографии. В 60… Не… В 71-ом точно уже была, во всю действовала она. А строительство этого стадиона… по-моему, тоже там фотографии есть, где стройка есть. Видно, что строится за Маринкиной башней… Строится вот этот стадион.
Игорь Сорокин: Еще хочу спросить: вот, в начале разговора вы упоминали сотрудницу, которая жила в коммуналке, которая удивлялась…
Сардановский В.М.: Да.
Игорь Сорокин: Расскажите вот эту историю.
Сардановский В.М.: Ну, понимаете как… что, вот… люди, они, разные есть: одни легко ладят с людьми, другие не очень. Кто-то приспособлен к жизни в коммунальной квартире, кто-то не может жить в коммунальной квартире — его все раздражает. И вот… у нас… работал я с одной женщиной… Она сама родилась в коммунальной квартире, все ее детство прошло в коммунальной квартире, и когда ей предоставили квартиру, она очень уж беспокоилась: «Как я буду жить одна в целой квартире? Ни к кому сходить, ничего… Ни за солью, ни за сахаром, ни просто поговорить нет… нес кем сходить.» И… Ну, я не знаю, как, вот… Там есть некоторые высказывания у меня тоже, из Интернета, как это: «Ничего – говорит – у нас не было. Когда мы уходили, мы ключ от комнаты клали под коврик – вдруг соседа… соседке нужна будет соль или спички? Или сестра придёт. Они зайдут, посидят пока, нас подождут». Такое было отношение. Это сейч… Ну, под коврик, довольно-таки очень долго клали ключи от квартиры. Ну сами, наверное, знаете, да? А раньше на Руси вообще стояла… стояла как? Если калитка подпёрта палкой снаружи – значит хозяев нет дома. Значит нужно или подождать, или прийти в другое время. Не было никаких ни замков – ничего. И вот эта палка, в основном она служила от диких животных. Точно так же, как в Сибири, в тайге, если на зимовье дверь подпёрта палкой, значит там никого нет, — чтоб ни медведь не зашёл, ни волки.
Игорь Сорокин: А вот еще… вы вспомнили словосочетание «лестничная клетка»…
Сардановский В.М.: Ну это… как сказать… это даже сейчас еще, ну, уже не во всех, конечно, а в деревнях раньше… Если попадаешь в деревню, то каждый встречный с тобой здоровается. Сейчас, к сожалению, уже не так. Все живут по квартирам, и хорошо, если знают соседей по лестничной площадке, то есть, квартиры, которые расположены на одном этаже – выходят на одну лестничную площадку. Редко когда знают соседей по всему подъезду, по лестничной клетке, то есть, на всех этажах. Ну, это бывает вообще уже редко. Точно так же, как на работе, когда, вот, на работе люди проходят и не всегда даже здороваются друг с дружкой. Но если ты встречаешь этого товарища где-то в другом городе, то обязательно встречают, как родственников – здороваются… Когда мы с женой были в Ленинграде, как-то по Невскому проспекту шли, я вдруг поздоровался со встречной женщиной, и жена меня спрашивает: «Это кто такое?» Я говорю: «Сотрудница, в командировке, в Ленинграде. Мы с тобой в отпуске, а она — в командировке».
Мне почему-то везло все время на компании, на работу. И даже на новом месте, когда поселились, у нас была соседка, участница войны, партизанка Брянских лесов. Она любила выпить, поддать. Выпьет — и на двор выйдет и начинает всех соседей поливать: такой, сякой, — но не матом, ничего. «Дурак! Партийный! В шляпе!» А ещё… Но потом как-то получилось так, что как-то мы с ней встретились… со мной по… поговорили мы с ней. Она рассказала о себе. И мы с тещей, которая была моей соседкой, исчезли из её лексикона. Только она вспоминала соседа, который «партийный и в шляпе». *смеётся* Но, правда, это обошлось мне по-другому. Потому что она, когда выпьет, она стала приходить ко мне: «Володь, пойдем, — говорит — поговорим.» Сходим, полчасика, она душу отведет, расскажет, поговорит…
Игорь Сорокин: Ну, двор — это ведь тоже коммуналка своего рода?
Сардановский В.М.: Не только двор, а целый квартал. Вот когда на Ивановской жили, меня иногда соседи специально даже просили. У меня антенна была: стоял восьмиметровый телеграфный столб. Я уж не помню, где мы его… В общем, где-то варили столбы, и вот этот сваленный столб притащили к нам во двор. Рядом был механический завод, там металл лежал прямо на улице. Мы с ребятами сходили, швеллер один оттуда спёрли. Пополам разрезали, значит, к этому столбу прикрутили, поставили этот столб. (Ребята, это, уже лет 16-18). Поставили этот столб. И вот на этом столбе стоял динамик «Р-10», знаете такой – «Горшок»? Значит, вот такой — «Горшок»…
Игорь Сорокин: Колокольчик…
Сардановский В.М.: Колокольчик, да. Вот он подключался к обычному ламповому приемнику… Прямо с оно до лампы – и туда. И вот он на всю, на весь квартал потихоньку играл мелодии. И с… Если долго не включал, соседи иногда приходили: «Володь, что-то ты долго не включаешь.» То есть, никакого… никакой ругани у нас не было.
Игорь Сорокин: Сейчас-то наоборот — «Ты чего завел опять свою шарманку!» Да?
Сардановский В.М.: Вот я о чём и говорю — что у нас не было этого. Причем, ребятами мы шастали по всем садам напрямую. Причем у нас… наш квартал был связан местным телефоном.
Игорь Сорокин: Это как?
Сардановский В.М.: Ну как? Ставятся два телефонных аппарата, источник питания и коммутатор. Поднимаешь трубку, набираешь номер — связываешься…
Игорь Сорокин: Ну, это вы с каким-ты другом своим так связались или это городская сеть такая была?
Сардановский В.М.: Ну, как сказать… Не городская сеть. У нас доходило до десяти номеров. Провода протягивали через весь квартал.
Игорь Сорокин: Ну это Вы со своими друзьями сделали?
Сардановский В.М.: Да. Да, со своими друзьями.
Игорь Сорокин: Ну, это как «Тимур и его команда?»
Сардановский В.М.: Только у нас телефон был. Под конец была АТС. Автоматическая…
Игорь Сорокин: Ну расскажите! Это очень интересно, как это вообще работало?
Сардановский В.М.: Как работало!.. Вначале…
Игорь Сорокин: То есть вы… Вы просто, не обращаясь ни к каким, там, этим те…
Сардановский В.М.: Нет. Ничего. Ну, телефонные аппараты можно было найти…
Игорь Сорокин: Просто физики, да?
Сардановский В.М.: Да. Можно было найти телефонный аппарат, соединить его буквально. И зажигалась лампочка, если на телефонном аппарате поднималась трубка. Вначале это было просто… нужно было на основном аппарате поднять трубку, спросить, с кем соединить, переключался выключатель — и всё соединялось. У товарища у другого звонил звонок, и они разговаривали.
Игорь Сорокин: А вы были управляющим этой… этим телефоном?
Сардановский В.М.: Ну да, основной у меня, был, потом я, правда, уже надоело мне, и я поставил АТС. То есть, автоматически уже нужно было набирать номер.
Игорь Сорокин: Ну, а КГБ не интересовалось такими коммуникациями незаконными?
Сардановский В.М.: Нет, ну, мы же не… мы ж к сети к городской не подключались. К городской сети… У нас была своя сеть. Причем даже… Ну, сколько, вот, нас: раз, два, три – четыре квартала мы связывались. То есть, даже через улицы у нас были провода протянуты, причём, провода протянуты основательные. «Основательные» в каком отношении? Что две жилки нихрома, одна жилка медная. То есть провода нержавеющие. До сих пор эти провода сохранились пока — помидоры подвязываем, виноград подвязываем.
Игорь Сорокин: И столб стоит?
Сардановский В.М.: Нет, столб сгнил, к сожалению. *смеются* Потом еще к этому столбу как раз… только что построили Останкинскую башню — и пошло вещание телевизионное, и вот к этому столбу… Сосед один… Один парень из нашей компании, он сваркой занимался, он мне сварил антенну. То есть, две шестиметровых трубы сварил, и на верх этой двенадцатиметровой трубы приварил антенну. И вот мы такую дуру с ним вдвоем притащили, потом вот к этому столбу телеграфному поставили, и еще подняли ее… То есть, телеграфный столб был восемь метров, и потом ещё, значит, метров семь кверху подняли, значит, — пятнадцать метров у нас была антенна телевизионная. Пока Останкино там работало — принимали. Ну, потом потихонечку столб начал гнить…
Так что раньше было более весело: и «Голубые огоньки» были, и КВНы были. Кстати, вот как раз с пединститутом я в первый раз познакомился даже еще до того, как я окончил школу, это еще в 64-ом году. Был КВН, который был во Дворце культуры «Тепловозостроителей». КВН был между Пединститутом и ВНИКТИ. Две команды: команда пединститута, команда ВНИКТИ. А я туда попал фотографом.
Игорь Сорокин: Как?
Сардановский В.М.: Фотографом. Потому что я еще в школе… Ну, фотографией начал, как видите, заниматься рано. Как раз тоже 58-60 год. Это первый был там ещё «Любитель». Отец занимался, у него был «Фотокор», а у меня был «Любитель», потом «Смена». Потом в школе — несколько «Смен». Ну, «Смена» имела обычно пластмассовый корпус, поэтому быстро ломалась. Потом «Старт»- зеркальный фотоаппарат, «Фэт»,»Чайка»- это полуформатный фотоаппарат. Между прочим, который очень удачный был фотоаппарат чем? Что у него была очень большая глубина резкости и позволяла снимать с полуметра до бесконечности без того, чтобы ставить расстояние. То есть, практически как, вот, современный цифровой фотоаппарат с автоматической наводкой на резкость. Вынул, щелкнул и убрал — всё. Поэтому появлялись фотографии с лекций, на работе, с работы.
Игорь Сорокин: То есть там 64 кадра, да, получается?
Сардановский В.М.: 72.
Игорь Сорокин: 72. То есть, пополам делился кадр?
Сардановский В.М.: Да.
Игорь Сорокин: Можно было много щелкать…
Сардановский В.М.: Много щелкать… Причем он, мелаллический корпус, маленький, элементарно умещался в нагрудный даже карман. Можно было и снимать, и фотографии нормальные печатать можно было. Ну, и конечно, ну,вот… У вас, правда, ещё нет такого. У вас другой, у вас фотолаборатория в ванной, а у меня была фотолаборатория в комнате. Письменный стол. У письменного стола поднимаешь крышку, закрепляешь её, на ней закреплен увеличитель, красный фонарь и уже стоят ванночки с растворами. Поднял крышку, свет погасил, окно зашторил, — пошла работа… Печатать… Причем, интересно ещё, что печатать, что, когда сам эти пленки обрабатываешь, уже начинаешь пользоваться своими растворами. То есть, не покупаешь проявитель и закрепитель, а… И мне понравился тогда двухрастворный проявитель — хороший очень, несколько хитрый. Он очень сильно выравнивал чувствительность, и, если недодержка или передержка — он выравнивал, и получались все равно хорошие кадры. Но у него как? У него нужно было 5 минут, по-моему… а, нет, вру — 12 минут подержать в первом растворе, потом на 5 минут — во второй раствор. И потом дальше промывку и фиксирование пленки.
И как раз… Учитель физкультуры у нас был в школе. Михаил Савватьич в 10 школе. Он был сам фронтовик, прошел войну фото- кинокорреспондентом…
Игорь Сорокин: А фамилия?
Сардановский В.М.: Нестеренко Михаил Савватьевич. Заслуженный учитель РСФСР. Сейчас его уже нет в живых, как раз мы отмечали пятидесятилетие выпуска, двадцать лет с его смерти. А он, как раз, так как был военным, он работал, в основном, сверхбыстрыми проявителями, которые использовались для аэрофотосъёмки. Там буквально минуту в одном растворе — проявление, промывка, закрепление.
И я ему посоветовал вот этот свой проявитель. Он, значит, составил этот раствор, — всё… Положил. 12 минут надо в первом растворе держать, а он: «А я – говорит – что-то книжку взял, зачитался, глянул на часы – ах, полчаса – говорит — уже прошло вместо 12-ти минут. Ну думал, ладно, нужно все-таки довести до конца. Ну, взял, перенес – говорит — во второй раствор, пять минут подержал, потом промыл…. Ты знаешь, — говорит – пленка – говорит — отличная получилась! Этот проявитель, просто он сильно выравнивающий, он не критичный такой, что передержал — всё черное стало. Нет, это был проявитель, такой, нормальный.
А то, что он, вот… этот учитель прошел всю войну фотокорресподентом, не многие знают. Но, я не знаю… как-то мне, вот… Мне он рассказывал, что единственная – говорит – была… была боязнь — попасть под гусеницы собственного… нашего же танка. Потому что приходилось – говорит — идти в атаку на броне танка, снимать вот эту танковую атаку. И с фотоаппаратом, и с кинокамерой…
Игорь Сорокин: А известны его кадры какие-то? Сохранились? Или он… ну, как бы, он не владел пленками, он их сдавал?
Сардановский В.М.: Ну, некоторые, вот… есть… Единственное, что есть, его фотографии, где он военный и именно с «Лейкой» — у него немецкая «Лейка» была.
Игорь Сорокин: Имеется в виду то, что ОН снимал.
Сардановский В.М.: Нет. Это я не знаю. Скорей всего, он сдавал. Потому что я не видел у него.
Игорь Сорокин: Интересно, интересно…
Сардановский В.М.: У него я не видел.
Интересно, потому, что ну, многое ж не знаем. У нас сейчас, вот, какие-нибудь такие теракты – это всё у нас – пожалуйста!
Я, вот, тут тоже недавно в санаторий ездил и вспомнил, как я в этом санатории один раз в одном номере отдыхал с товарищем. Товарищ — он старше меня лет на шесть, наверное. Потом я в интернете набрал его фамилию-имя — и выскочило, что он сейчас активист какой-то партии – не помню. Он был… как это сказать? В отряде риска. Вообще был летчик, лётчик-испытатель. И через атомный гриб ему приходилось летать, и одному из первых ему делали пересадку костного мозга, и на «Белом лебеде» он летал в Атлантику, сопровождал американские авианосцы. Награду получил за это, за один из эпизодов, что он рассказывал. И рассказал, как один раз они отправились — хотели сделать беспосадочный кругосветный перелет. Взлетели они… так… у Саратова, в Энгельсе — аэродром военный.
Вы из какого города-то?
Игорь Сорокин: Из Саратова.
Сардановский В.М.: Вот они как раз с Энгельса взлетели оттуда, и где-то, у них за Байкалом должна была быть дозаправка на высоте 14 000 метров. Но получилось так, что заправщик пришел на несколько минут раньше, они, значит, состыковались, перекачали топливо, а там топлива что-то около 200 литров то ли в секунду, — вообще с бешенной скоростью перекачивается топливо. И получилось, что у них не сработал клапан переполнения бака – у них ещё топливо в баке оказалось. В общем, вот эта воронка отстрелилась, и ихний самолет прошел под заправщиком и хвостовым оперением пропахал брюхо заправщику. Всё брюхо и штурманскую кабину. Пилот погиб. Штурман погиб. На 14 000 метров лёетчики там остались, а штурман погиб. А сам вот этот самолет, на котором знакомый летал, он, значит, сорвался в штопор, и они стабилизировали полет только на высоте 4000 метров. Так как у них вертикальный руль снесло, и антенну снесло. Связь нужно держать как-то, радист выкинул в иллюминатор, значит, провод, связались они с Энгельсом, говорят: «Так и так. Такие-то, такие-то» — доложили обо всём. – «Стабилизировались на высоте 4 000 метров. Направление полёта – на север». Им, значит, отвечают: «Катапультируйтесь». А дело было осенью как раз. Штурман смотрит на карту, значит, — у него –«Избушка охотника такого-то — потом 300 км болот — избушка охотника такого-то». Куда катапультироваться? Летчик говорит: «Продолжаем полет». Им, значит, отвечают: «Стратегический бомбардировщик, за территорию России не вылетать!» Значит, что делать? Через некоторое время, значит, опять им запрос: «Сообщите ваши повреждения. Мы сообщили ваши повреждения в Жуковский, они сделали модель, поставили ее в аэродинамическую трубу, модель не летит. Как вы летите?» «Ну, как? – говорят – Вот так – говорит — и летим!» Ну потом, значит, пилот умудрился сделать небольшой крен у самолета, у него ведь элероны на больших крыльях тоже есть, то есть, он чуть-чуть накренился, — самолёт — и радист сообщает туда, значит: «Удалось войти в поворот, радиус поворота 600 километров. » Так они, говорит, и приземлились где-то у Астрахани, на полигонах там. Вот.
Он говорит: «Моя – говорит — жена до сих пор даже и не знает об этом, что я – говорит — где-то летал там, рисковал жизнью. Она в это время со вторым сыном в роддоме лежала.
В санатории делать нечего, вот он как раз и рассказывал такие вещи, которые – говорю – целый… целую книгу можно написать!
Или как он награду получил. То, что «Мы – говорит – летали – говорит — на сопровождение американских авианосцев, когда первый раз мы над американским авианосцем пролетели, матросы американские – говорит — береты в воздух бросали — говорит. Пока – говорит –развернулись, летим обратно – уже – говорит – всё – палуба чистая. Всё – говорит — с палубы убрали». А… Ну, он не раз вылетал на сопровождение американских авианосцев. «И каждый раз, — говорит – когда мы ещё только подлетаем. Ещё километров 1000 осталось – говорит — с Канады уже – говорит — взлетают американские истребители, сопровождают нас. Мы – говорит – сопровождаем авианосец, а истребители сопровождают нас». «И вот один раз – говорит — летим, — параллельно летит истребитель. Пилот истребителя, значит, вынимает маленькую кинокамеру и снимает, значит, наш самолет. А наш снимает… Им давали – говорит – в то время 35 -меллиметровые кинокамеры…» Представляете, что это такое – 35-меллиметровая камера? «Он, значит, поднимает – и снимает его, тот: «Ууу! Во – говорит – Во, у меня вишь какая, вот, маленькая? Тот ему объясняет: «У меня – говорит – самолёт во какой! А у тебя – говорит – маленький». Тот что-то задумался, потом говорит: «Щас, щас, щас, щас…» — полез куда-то что-то – и потом ему, значит, показывает планшет. Тот пытается прочитать, он: «Не, не, не! Снимай!» Тот снял, а когда прилете… прилетают, у них, значит, сразу эту камеру осабисты изымают – и он за это – говорит – получил награду, что снял, — там какие-то ценные сведения были.
Игорь Сорокин: Ясно. Ну, в общем, много вы всего можете рассказать. Может, книгу напишите?
Сардановский В.М.: Не… Я говорю: я, вот, никак сестру не уговорю, чтобы она свою автобиографию написала.
Игорь Сорокин: Ну, у вас тоже интересная автобиография.
Сардановский В.М.: Интересная…
Игорь Сорокин: Ну, вот эту штуку, вы рассказали про то, как вы с друзьями (кстати, вы их не назвали) организовали внутреннюю связь на 4 квартала: радио…
Сардановский В.М.: Нет, не радио, телефонный…
Игорь Сорокин: …столб, телефонную связь, телевышку построили…
Сардановский В.М.: Нет, не телевышку — телеантенну…
Игорь Сорокин: Телеантенну, да… А что за друзья? Как их зовут? Может, они тоже нам что-нибудь интересное расскажут?
Сардановский В.М.: Ну, одного вы, скорее всего, знаете. Рубин Владимир Васильевич.
Игорь Сорокин: Нет.
Сардановский В.М.: Тренер конькобежного центра.
Игорь Сорокин: Угу… А еще?
Сардановский В.М.: Ай… Уже половины нет в живых, к сожалению. А, ну, может быть, еще знаете одного, художника — Муравлев Борис Николаевич.
Игорь Сорокин: Ну, все люди, такие, творческие? Художник, тренер… А кто еще?
Сардановский В.М.: Ну, девчонки, которые были с нами: преподаватели, домохозяйки. Ну, тоже уже, видите, возраст под 60 лет.
Игорь Сорокин: То есть, получается, у вас такая «коммуналка»…
Сардановский В.М.: Нет. Нет. Просто, мне везло, понимаете…
Игорь Сорокин: …в частном секторе?
Сардановский В.М.: Везло: и на компании, и на работу. Я практически, где бы я, вот, ни был, я ввсё работал. Даже уж на что – говорю, — когда, вот, нас командировали в Киев, на учебу, как раз приобрели новую вычислительную машину, «СМ-4», нас на три месяца послали в Киев на учёбу. Так, вот эти три месяца в первую смену мы на занятиях были, а во вторую смену мы работали на фабрике. Потому что один товарищ, такой — «ходок» — как раз нашёл фабрику, которая буквально чуть ли не рядом с Киево-Печерской Лаврой. Вот на этом же самом проспекте стояла старая фабрика, которая выпускала солдатскую обувь — кирзовые сапоги. Теперь я знаю, почему иногда кирзовые сапоги протекают. *смеётся* Это интересно для вас?
Игорь Сорокин: Ну, расскажите, почему.
Сардановский В.М.: Ну, потому что, когда кирзовые сапоги шьют на конвейере. Вначале, там, наточают голенище, носок формуют, это всё сшивают, а потом идет, вот как раз, сборка. Берут подметку резиновую, эту подметку… должна пройти она «шершавку», как называют это, то есть, это резиновый круг с вделанными в него стальной проволокой. Вот, то есть, он должен прокарябать на этой резиновой подмётке канавки, шершавой её сделать. После этого эта подмётка дальше кладется подметка на конвейер, на нее наносится слой клея. Она должна пройти какое-то время, клей должен подсохнуть. Потом должен наноситься второй слой клея. Потом дальше эта подметка накладывается на сапог, и потом она пробивается гвоздями на специальном станке. Но, как правило, «шершавка» – вообще никого там не было. Первый раз клеем тоже никто не намазывал, и я стоял, намазывал второй раз клеем. Ну, я спросил: «А если не успею?» «Ну, не успеешь – говорит – пропустишь – и всё». Поэтому, я говорю, я уже знаю, что почему ре… солдатские сапоги иногда пропускают. Потому что я иногда не успевал *смеётся* намазать подошвы второй… один раз клеем, и она вообще без клея шла. А если б, конечно, кирзовые сапоги четь по чести промазывались и первый, и второй раз клеем, да ещё и «шершавку» проходили бы, ну, раз в месяц, там же, на этом конвейере и лайковые сапоги офицерские делали. С белым мехом внутри…
Игорь Сорокин: Как много вы всего знаете! Причём, с такой технологической ещё стороны: как что устроено! Вам можно не просто книгу воспоминаний, но ещё учебники писать!
Сардановский В.М.: Ну, почему? В краеведческом музее меня до сих пор ещё вспоминают. *смеётся*
Игорь Сорокин: Хорошим словом? Добрым?
Сардановский В.М.: Да. Ну, я там проработал 12 лет. Правда, жена на меня ругалась…
Игорь Сорокин: А давно проработали? Когда работали-то?
Сардановский В.М.: Примерно до 2006 года.
Игорь Сорокин: То есть, вот-вот, недавно?
Сардановский В.М.: Да. И даже проработал, как раз они, вот, только что переехали в новое здание. Там ещё года два проработал я. Нет, не два. Наверное, год… Год или два, может быть, так. Жена на меня ругалась, что я умудрялся работать на четырех работах. Причём, на всех четырёх — государственных предприятиях. Он… Понимаете, когда я пришел к директору института… нуу, директору музея и спросил…
Игорь Сорокин: К Арзуманову?
Сардановский В.М.: Нет, Арзуманов – это сейчас. А раньше была жена ректора. Кто ректор-то в пединституте?
Игорь Сорокин: Ааа… Вылетело из головы. Но я по… Знаю. Историк.
Сардановский В.М.: А это его жена.
Игорь Сорокин: Историк.
Сардановский В.М.: А это его жена. Работала директором Краеведческого Музея. И когда я у нее спросил: «Что должен делать, вот, тот, на чью должность она меня принимает?» — она открыла книгу свою и говорит: «Вот. Специалист по обслуживанию помещения. Что он должен уметь? Должен уметь работать каменщиком, штукатуром, слесарем, столяром. То есть, если замок сломается — должен починить. Электриком — лампочки». Ну, я говорю: «Это только пенсионер у вас может работать.» А зарплата была, соответственно, маленькая.
Но мы с ней договорились: я работал там. Правда, первый месяц я там, можно сказать, чуть ли не каждый день был. Почему? Потому что проводка была выполнена алюминиевым проводом, а все щиты, как правило, контакты медные. Разница в температурном расширении, — и поэту мне приходилось чуть ли не каждый день подкручивать эти соединения для того, чтобы они не подгорали. То, что вначале, перед этим было несколько подгораний. То есть, вообще обгорали провода, или отгорали провода, или вообще переставали…
*звонит телефон*
Сардановский В.М.: Так…
Игорь Сорокин: Видимо, это знак. *смеётся*
Сардановский В.М.: Да, что уже пора кончать, да?
Игорь Сорокин: Спасибо вам огромное!
Сардановский В.М.: Так, ну вы будете переписывать…
Игорь Сорокин: Да.
Сардановский В.М.: …или вам перес… потом переслать?
Игорь Сорокин: Ну, вы знаете, давайте, мы перепишем то, что есть. Ну, на самом деле, мы к…. работали. Спасибо вам огромное! Мы, конечно, с лихвой записали много всего, но выберем нужное и важное. Если вы что-то не договорили…
Сардановский В.М.: Ну, конечно! Всё ж… разве можно всё договорить?!
Игорь Сорокин: Да! Я думаю, что невозможно…
Сардановский В.М.: Всё договорить, по-моему, вообще никогда нельзя!
Игорь Сорокин: Вдруг вы вспомните что-то важное.
Сардановский В.М.: Нет, ну, важное…
Игорь Сорокин: Раз вы владеете электронной почтой, вы можете нам это всё скинуть… Ну, написать. Может, это ляжет в основу вашей книги воспоминаний.
Сардановский В.М.: Неет, что вы! Я, Слава Богу, ВСЕ ценные, которые у меня были, документы, я их сдал в Краеведческий Музей. Я говорю, они… ну, процентов на 90 почти они уже изданы, распечатаны. А то, что не издано, то почему-то уже пролетело в интернет…
Игорь Сорокин: Скажите, что мы здесь можем взять?
Сардановский В.М.: А вот, наверное, «Коммуналка» – и всё.
Игорь Сорокин: Вот эту папку «Коммуналка», да?
Сардановский В.М.: Да. Там всё, что для вас может быть интересно… Посмотрите, там много… Это, кстати…
Игорь Сорокин: Вот это «коммуналка»?
Сардановский В.М.: Да-да, «Коммуналка». Посмотрите, там фото «Интернет», там много таких ссс… документов, которые, ну… как сказать?.. Может быть, они, просто, для вас будут интересны. В каком отношении? Например, там есть перевод английских документов 46-го года.
Игорь Сорокин: Угу.
Сардановский В.М.: Которые говорят о политике Далласа насчет России… России. И которая, можно сказать, сейчас только подошла, вот, к финальному концу. То есть, она, эта политика, действует до сих пор. Об этом не говорят, но это на самом деле. Развалить промышленность, разъединить нации, развалить образования, развалить медицину.
И.С.: Сегодня у нас 14 сентября 2015 года, Сергей Михайлович, да?
С.П: Серей Михайлович Прохоров.
И.С.: Сергей Михайлович нам рассказывает про 60-ые годы. Коломну. Жизнь в коммуналке. Ммм… Ну и о… Не знаю. Анекдоты того времени?..
С.П: И того, и какого хотите. Хоть более раннего периода.
И.С.: Да, Сергей! Ты с какого времени в Коломне? Ты родился здесь?
С.П: Я родился в Коломне. Родился 7 октября, 1953 года.
И.С.: То есть, детство пришлось как раз на 60-ые?
С.П: Да, детство пришлось вот на эти самые 60-ые годы.
И.С.: Ну тогда что ж, вспомним детство.
Название: Серёжа Прохоров в комнате
История / короткое описание: Серёжа Прохоров в возрасте около трёх лет стоит на фоне этажерки с детскими книгами. Справа видна детская кроватка с сеткой (чтобы ребенок не сваливался во сне). Одет в вельветовый комбинезон (шорты – нагрудник) и полосатую рубашку с отложным воротником и длинными рукавами.
Автор фотографии: Михаил Николаевич Прохоров
Дата: 1956 г.
Источник: Личный архив С.М. Прохорова
Адрес точки съёмки: Коломна, ул, Октябрьской революции, д. 144
Подпись на обороте: нет
Размер фотографии (ширина/высота): 9 Х 12 см
С.П: Вспомним детство? Интересная вещь. Потому что детство у меня было тяжелым. В том плане, что родители меня держали рядом с собой. И ни-ни! Куда-нибудь на улицу. То есть, эээ, это был дом. И вот я мог в доме, во дворе, в саду находиться. Но не за забор. Не дай Бог. Ну, естественно, водили гулять. Водили гулять в парк. Запрудский парк был напротив. Водили гулять на речку. Тоже достаточно недалеко. Там можно было на К?стерку. Там можно было на Москва-реку. Можно было на Коломенку. Все это было достаточно чисто. В Москва-реке и Коломенке купались вполне запросто и вполне официально. На Москва-реке со стороны Запрудов тогда еще был городской пляж. Вот такой вполне большой. Вполне посещаемый. Ну вот как раз в районе пьяной Луки. Так вот.
И.С.: То есть, до впадения Коломенки?
С.П: До впадения Коломенки
И.С.: А почему ж не пускали родители?
С.П: Ну, боялись. Боялись как бы чего не набрался: от болезней до нехороших слов. Берегли. Я был единственным в семье. Единственным опять-таки, может быть, отчасти из-за вот этого коммунального жилья. Дело в том, что наш дом… Он коммунальным стал не совсем просто. У нас семья была очень интересная. Очень сложная. Ну как, наверное, все семьи послереволюционного времени. То есть, эээ… Со стороны отца- то там все понятно. Это семья Прохоровых. Это семья мастеровых Коломзавода. Где-то вот сразу… Со времени его основания… Там и прапрадед работал. И прадед работал. И дедушка. И отец. Все они работали на Коломзаводе. А вот род мамы… Он уже был немножко другим. Ну, во-первых, дедушка со стороны мамы, он оказался в Коломне из Москвы. Он вообще был коренной москвич. То есть по сути дела, он был выселен из Москвы. Это было в тысяча девятьсот…, по-моему, двадцать первом году. Почему-то он оказался в штрафном батальоне. Он никогда мне не объяснял почему. У него еще была… Он участник Первой Мировой войны. И у него была Георгиевская медаль. Не знаю какой степени. Знаю, что серебряная. Потому что вот с этой медалью связан один из сюжетов его рассказов. Он говорил мне, когда я его спрашивал: «А где же она? Где эта медаль?» Он мне говорил: «А вот ты живой благодаря этой медали. Потому что, – говорит, – я твою маму кормил за счет этой медали». То есть он ее продал. На эти деньги кормил маму. Ну, вот. И поэтому, когда я его спрашивал: «А за что была медаль? А за что ты оказался в штрафбате?» Он мне говорил: «Ты знаешь, – говорит, – ни то, ни другое зря не бывает». Вот это единственный ответ, который я от него слышал. Несколько раз. Я больше к нему не приставал
И.С.: А штрафбат имеется ввиду… Ну, уже в Великую отечественную?
С.П: Это нет. Это не в Великую отечественную. Это конце первой Мировой. Но это даже в начале уже Советской власти. Где-то 21 год
И.С.: Я думал просто, что штрафные батальоны это явление уже Сталинского времени
С.П: Нет. Нет.
И.С.: Были и в первую Мировую?
С.П: Ну, судя по всему… Нет:. это не первая Мировая. Уже Советская власть.
И.С.: Гражданская, то есть?
С.П: Да, гражданская война. С чем это было связано… Как это было… Я ничего тут сказать не могу. Вообще здесь надо сказать, что все, что я рассказываю… Немножко интересная позиция… Потому что это всегда привык с той стороны камеры находиться. Как исследователь. А как информант впервые. И собственно предвкушаю вот это удовольствие: посмотреть мне исследователю меня информанта. Это интересное, думаю, будет зрелище. Для меня. Ну, так вот. Поэтому мне приходится говорить то, что я помню. Или мне кажется, что я помню. Следовательно, это не документально… Это не документальный какой- то факт. Не задокументированный какой- то факт. Это даже не факт кем- то там подтвержденный. Может быть, это вообще никакие не факты. Просто эти вот истории в семье рассказаны были. Или мне кажется, что они были рассказаны. Я не стараюсь ничего сочинять. Боже упаси. Но вот я не могу гарантировать… Вот так отложилось в памяти. А в памяти есть и соответствующие законы аберрации памяти. А если мне кто-то рассказывал, то у него тоже была аберрация памяти. И следовательно его аберрации накладываются на мою.. И там уже получаются совсем интересные вещи.
И.С.: Сергей, попробуем включить собственную память, твою… 60-ые… Вот в сознании ребенка. Что-то ведь отпечаталось такое?
С.П: Конечно.
И.С.: Вот попробуй, попробуй вынуть из памяти…
С.П: Сейчас попробую…
И.С.: Какие-то, не знаю… Какие там запахи были? Звуки?
С.П: Сейчас попробую. Сейчас вытащу. Вот. Периодически мой папа вскакивал и говорил: «Дизель неверно работает. Я пошел». Я не мог ничего серьезного услышать. Но для него вот этот звук дизеля на Коломзаводе был слышен в Запрудах. Более того, он слышал, правильно он работает или неправильно он работает. Он вскакивал и бежал. Это один звук. Второй звук – это звук выстрелов… Пушечных выстрелов. Которые тоже с детства я помню. Потому что в Щурове был полигон. И на этом полигоне испытывали новые виды оружия. Вся Коломна об этом знала. Вся Коломна это слышала.
И.С.: В какие годы?
С.П: Это где-то 50-60-ые. Далее. Это звуки машин. Они были редкими. Относительно редкими. Но вот когда лежишь больной и смотришь… Ночью особенно… На потолок… То периодически видишь пятна света. И ты понимаешь, что там ездят машины. И тебе становится легше. Вот это ты, по-моему тоже знаешь… Ну и, если говорить о звуках, то, наверное – пароходы… Пароходы, которые плавали тогда по Москва- реке… И вот когда они гудели… Это тоже было очень хорошо слышно. Сейчас этого уже, наверное, не услышишь
И.С.: А колокола, кстати, тогда были?
С.П: Нет, нет. Не было. Уже не было колоколов… Где- то достаточно рано, по-моему, в 57-ом году, пробовали восстановить часы… Вот эти… Над храмом Иоанна Богослов?. Но они не долго позвенели. Достаточно быстро испортились снова. И их отключили уже надолго…
И.С.: А работала тогда только одна Богоявления, да?
С.П: Да! Да-да-да-да. Да – да…
И.С.: В Кремле ничего не работало? Ни одной церкви?
С.П: В Кремле ни одной церкви не было. Но вот когда мы с папой ходили в баню… Поскольку у нас дома не было ни то, что горячей… У нас и холодной воды дома не было. Вот. Когда мы шли в баню… Я любил заглядывать в отсутствующие окна Успенского собора. Я видел фрески, которые тогда еще были. Ну, и то же самое на Пятницких воротах. Кое-что там просматривалось. Но просто на Успенском соборе много… В Успенском соборе… А вот на Пятницких воротах уже почти все было… Ликвидировано. Ну, если подойти совсем близко. Если поглядеть в Успенский собор… То можно было увидеть огромные валики бумаги. Это был склад Коломенской типографии. Бумага там хранилась
И.С.: А вот этот дом в Запрудах. Это частный был дом или…?
С.П: Тут очень интересная история. Дом был частным. И он всегда значился как частный. Но тут история- то какая… Ведь семья разрасталась. И если это сначала был дом моего прадеда Петра Палыча, простите, Павла Петровича, конечно… Павла Петровича Мещанинова-Курчевского. И его детей. Его жены. То со временем дети тоже создавали свои семьи. И, соответственно, дом начинали перегорождать. И в результате он стал просто коммуналкой обычной. То есть мы знали, что вот сюда нельзя ходить, потому что тут живет дядя Петя. Он родной брат моей бабушки. Но это его семья. Там он со своей женой, со своей внучкой жил. Вот здесь вот живет бабушка. Там баба Рая. Здесь вот баба… Фелицата. Баба Фина… мы ее звали… И так далее. То есть, в результате получилось так… Что вот в нашей комнате… Там 18 квадратных метров… Нас жило 5 человек – две семьи. Это бабушка с дедушкой. И я с мамой и папой. Во время войны. Это уже со слов бабушки я знаю. Уплотняли… То есть, ту часть дома, которая сейчас гордо именуется цокольной, а тогда просто именовалась полуподвальной… Вот в эту часть дома вселили беженцев. Там тоже интересная была история. Поскольку въехала семья… Вроде, муж, жена с детьми. Потом оказалось, что эта дама вышла замуж вторым браком. Поскольку получила… извещение о гибели своего мужа. Но когда война кончилась, он вернулся. Оказалось, что извещение было ошибочным. Такое было довольно часто. И я слышал очень много таких историй. Ну, и как посмеивалась моя бабушка… Это, мол, две медведицы в одной берлоге не уживаются, а двум медведям всегда места хватает. Так что вот они жили. Я что-то там хохотнул, как-то будучи подростком… Говоря, а как же они… А она говорит: «Ну, я спичку-то не держала. Я и не знаю, как они. Я, – говорит, – могу тебе сказать лишь, что вот они жили. Свободно совершенно. И никто ни на кого там не жаловался». И таким образом, это была как бы законченная такая коммуналка. Ну, правда, они уехали достаточно рано. Еще, по-моему, до моего рождения. Им дали какие- то там комнаты, где-то, от завода, наверное. Не знаю.
И.С.: А вот Запруды это какой-то отдельный мир получается, да? Раньше мост такой же был или…?
С.П: Он был в том же месте
И.С.: В том же месте, но совершенно другой? Деревянный или каменный?
С.П: Нет, каменный. Почему? Я его запомнил именно каменным. Я его запомнил каменным. Он так же был оформлен. По краям… Вот стояли эти столбики с шарами наверху. Это все было. Просто тогда я их видел огромными. И эти шары были достаточно высоко над моей головой. Вообще это очень интересная вещь. Когда приходишь на места своего детства, то страшно удивляет. Сразу удивляет. Там… Был камень… На Костерке <здесь и далее назвал эту реку ошибочно Репенкой – С.П.>. На берегу Костерки. Мы его называли Большой камень… В семье. И вот когда я после армии подошел к этому Большому камню… Я увидел, что он мне до кален еле доходит. А когда-то я на него вкарабкивался. Влезал. Там… Тю-тю-тю… Я еще сначала подумал, что он просто ушел в землю. Но потрогал и увидел, что… Да нет. Это не он в землю ушел, просто я вырос. Так что вот такие вещи интересные…
И.С.: А Запруды Вот… С Кремлем? С Пасадом?
С.П: Это называлось Город. Вот то, что за Коломенкой, в Запрудах именовалось Город. Так и говорили: пойти в Город, поехать в Город… И, соответственно, раз поехать в Город, значит это было как бы загород. Это было как бы загород…
И.С.: Ну то есть это было путешествие? Нужно было нарядиться, пойти найти дело какое-то. Или это все просто было: гуляли туда-сюда?
С.П: Нет, не часто гуляли туда-сюда. Но обычно за едой. Добыть еду. Вообще, детство мне запомнилось добыванием пищи. Потому что с едой было не очень… С едой было не очень… В том плане, что… Особенно в 60-ые годы… В самом начале 60-ых годов. Когда мука исчезла… И надо было где-то ее добывать… Хлеб, слава Богу, появился кукурузный… И мы его ели вообще как величайшую какую-то ценность, поскольку… А иначе-то нет ничего. Ну, и так далее…
И.С.: А какие магазины из самых популярных?
С.П: В Коломне был десятый магазин, он и сейчас там, просто немножко перестроен. Чуть-чуть перестроен. А так он есть. Я время от времени захожу посмотреть.
И.С.: Это где?
С.П: Это… Как сказать-то… Это… Вот… На пересечении улиц Октябрьской революции и Школьной. Тогда называлась Школьная. Сейчас она называется Речная
И.С.: Это… Где уже новый город?
С.П: Нет. Это… В Запрудах.
И.С.: А! В Запрудах.
С.П: В Запрудах. Перед парком. Запрудским.
И.С.: Угу.
С.П: Перед парком Запрудским.
И.С.: А сюда ходили за продуктами?
С.П: Конечно ходили. Конечно ходили. Вот в Гастроном ходили часто. И периодически ходили вот сюда…
И.С.: А в чем отличие? Они так близко…
С.П: …в магазин, который назывался «Три поросенка». «Три поросенка» для меня запомнились, во-первых, вот этими тремя поросятами. Витриной. Потому что меня уже с детства интересовало… Как же так они стоят и держат собственные окорока на подносе?
И.С.: То есть, они еще были с окороками?
С.П: Да, конечно
И.С.: Ну это, то есть к сказке «Три поросенка» не имеет никакого отношения?
С.П: Ну, вероятно, имело какое-то отношение по замыслу. Но у них на подносе были… Вот, свиные окорока, колбасы и так далее. Мясо там лежало.
И.С.: А они были в каком виде? Таком вот мультяшном или в натуральном виде?
С.П: Нет, в мультяшном, конечно. Они были… Они были в виде поваренков. Поварские такие на них костюмчики были.
И.С.: Объемные, да?
С.П: Они объёмные.
И.С.: Прям, одеты были… Или нарисованы?
С.П: Нет, это скульптуры по-моему. Это были скульптуры.
И.С.: Фотографий не осталось, автор неизвестен
С.П: Нет, автор неизвестен. Фотографий? Вот недавно, почти нашел фотографию. Это у Сардановского Владимира Михалыча… Но стали рассматривать окна <сфотографированного магазина – С.П.>. Оказалось, что окна закрыты. Вот… Не повезло. И еще была одна особенность для меня лично. Я не знаю, почему этим не запомнился гастроном. Гастроном другим запомнился. А вот этот магазин… «Три поросёнка»… Запомнился тем, что здесь была икра. Красная и черная. Ну, не могу сказать, что каждый день это покупали, но время от времени покупали. И вот мне это очень хорошо запомнилось. Красная и черная. Икра бывала
И.С.: А как отделы располагались, в какой последовательности?
С.П: Ну, опять-таки, как я помню. Я-то помню то, что я помню. А я помню вот этот рыбный отдел с икрой. Он находился вот в той части магазина
И.С.: Ближе к Октябрьской революции?
С.П: В южной части, да. В южной части. Потом его много раз переделывали, наверное. А вот что касается Гастронома, он мне другим запомнился. Он запомнился тем, что там всегда продавали сок. И мама всегда покупала мне виноградный сок там.
И.С.: А сок в банках или в к?нусах?
С.П: В к?нусах. В к?нусах.
И.С.: А здесь, значит, не было конусов?
С.П: Ну, может и были. Но я их не помню. Вообще, я себя помню уверенно. Вот так вот… Более-менее… С трех лет. Даже могу дату сказать: 1 мая 1957 года. Когда папа меня повел на демонстрацию. Когда после демонстрации он меня фотографировал у нас в саду. Вот это я очень хорошо помню.
Название: Серёжа Прохоров на первомайской демонстрации.
История / короткое описание: После окончания демонстрации все пошли домой. А перед этим решили сфотографироваться. Серёжа стоит возле дерева. Одет в серое, в белую крапинку, пальто с двумя рядами пуговиц и петель (пальто могли носить и мальчики и девочки, застёгивая на соответствующую сторону). Черные брюки и ботинки. На голове кепка из синей искусственной кожи.
Автор фотографии: Кто-то из одноклассников
Дата:1 мая 1965 года (?)
Источник: Личный архив С.М. Прохорова
Адрес точки съёмки: Скверик перед офисом Бюро путешествий
Подпись на обороте: нет
Размер фотографии (ширина/высота): 10 х 15 см
И.С.: И как же она первая демонстрация запомнилась? Чем?
С.П: Ну она на самом деле не первая была, потому что всегда водили. На демонстрацию. Но вот это то, что запомнилось. Она запомнилась множеством ликующего народа. Я не очень понимал, чего они ликуют. Но они ликуют. Вот то, что они радуются – это было видно… И их было очень много. И нельзя было пройти везде. Там были веревки. Они перегораживали эти улицы. Там милиционеры стояли. Ну, куда-то пускали, куда-то не пускали. Это то, что мне запомнилось. Ну, всякие там флажки, шарики. Это, соответственно. Это всегда было. На любом… На любой демонстрации. Позже и раньше. Так что здесь, вроде бы, ничего особенного и не было.
И.С.: А из Запрудов, чтобы пройти в колонне, нужно было куда- то уехать. В город, да?
С.П: Уехать было невозможно, надо было идти. Потому что улица перекрыта. Автобусы не ходили. А вот уйти да… Но обычно ведь как… Вот такую мелкоту, как я, брали только с родителями. С родителями проходили. Гуляли. И так далее. Так что это не относилось собственно к демонстрации. А вот когда мы уже были в школе – да. Тогда мы уже ходили на демонстрации.
И.С.: В колонне уже?
С.П: В колонне, да. Тогда нас выводили куда-то в район… По- моему, 26-ой школы. Там строили в колонну. И мы шли дальше по площади.
И.С.: И уже сами ликовали?
С.П: Ну сами там, кто ликовал, кто… Особенно будучи старшеклассниками, мы уже не ликовали. Мы просто глазами ловили место, где собирают всякие эти флажки там, портреты вождей и так далее…
И.С.: Зачем?
С.П: Ну, чтобы их сдать поскорее и можно идти домой
И.С.: А когда уже в студенческие годы?
С.П: То же самое! То же самое, даже с еще большим старанием искали, куда бы это, наконец, положить. Ну, и старались… Первая задача была, шоб тебе этого не дали. Но если все-таки дали, то тогда вот ищешь глазами куда бы его…
И.С.: Приткнуть
С.П: Приткнуть, чтобы это было побыстрее. Чтоб не выбросить куда-нибудь. Потому что в конце концов ты отвечаешь за сохранность этой штуковины.
И.С.: А были какие- то такие вот конструкции на автомобилях может быть?
С.П: Ну, в школах нет. В школах нет. В институтах тоже нет. А так- то были, конечно. Я помню. Эти самые проходили – катюши. Но это связано с военным парадом, конечно
И.С.: Это 9 мая уже
С.П: Нет, это 1 мая
И.С.: 1 мая тоже?
С.П: 1 мая, 7 ноября эти штуки ходили. Вот. Ну, и обычно заводы… Вот первую эту основную таблицу, там «Завод имени Куйбышева», что-нибудь такое… Вот это везли на машинах.
И.С.: А кстати, может кто-нибудь реконструировать последовательность? Наверное, была какая-то определенная последовательность
С.П: Я думаю, что была. По-моему, в начале школьники. Потом запускали всякого рода заводы, потом студенты, все такое… Наверное, так. Хотя я не уверен. Я как- то на это никогда не обращал внимания. Нам сказали идти- мы шли
И.С.: Да, это нужно спрашивать у того, кто стоял на трибуне
С.П: На трибуне, во-первых. Во-вторых, кто организовывал эти колонны. Потому что мы- то изнутри… Мы ничего не видели. Мы вообще ничего не видели. Кроме своих одноклассников. И своих учителей. Потому что, как я уже говорил, главное было… Главная задача это вот… Пройти… И отдать это всё. И пойти домой. Надоело!
И.С.: Ну, а как же отмечать? Наверное, в студенческие годы, уже не так домой тянуло?
С.П: В студенческие годы я не знаю… Может кого-то не тянуло… Но я обычно не отмечал эти праздники. Как-то.
И.С.: Уже по внутреннему такому ощущению, что нечему радоваться?
С.П: Да-да, вот именно так. То есть да, интересно посмотреть… Но так вот воспринимать это как что-то такое личное… Что вот… Без чего жить невозможно… У меня это рано началось.
И.С.: А ноябрьские и майские…
С.П: Я даже пытался в комсомол не вступить. Не вышло. Родители не дали.
И.С.: Родители? Не в школе?
С.П: Нет. В школе еще не знали, что я это хотел. Я просто родителям когда сказал, что я не хочу… Мне такая была протяжка. Типа… Ты что?! Ты подумай, что с отцом будет!
И.С.: А октябрята, пионеры?
С.П: Ну, а тут никуда не денешься. Тут заявление не пишешь. Тут на тебя вешают звездочку. Или как один мой одноклассник говорил, «вешают красный нашейник». И вот этот «нашейник» ты же не снимешь до конца 7-го класса.
И.С.: А ноябрьские и первомайские имели какое- то различие, кроме погоды?
С.П: Боюсь, что нет. Нет, ну если говорить об оформлении колонн?..
И.С.: Ну вообще вот, если снимать кино про майские и про ноябрьские, кардинальные отличия…
С.П: Кардинальные отличия… Во время майской демонстрации-были цветы. Несли огромные такие, обычно… Они бумажные были, цветы. Ну, естественно, во время ноябрьской демонстрации такого не было. Там были флажки, только шары… и все…
И.С.: Флажки, шары… Мне кажется я помню как я нес гвоздику красную.
С.П: Красную гвоздику я не помню. Фиг ее знает. Да. Не могу вспомнить.
И.С.: А остались какие-нибудь фотографии?
С.П: У меня нет.
И.С.: Нет?
С.П: У меня нет. Вот летом мы со студентами пробовали поспрашивать людей. Говорит: «Да, было-было». Но никто не мог нам это показать… Даже те, кто говорил, что: «Вот, у меня… Сейчас вытащу»… Потом выходят: «Ой! Вы знаете… Вот не могу… Не пойму, куда делось»…
И.С.: Что- то еще я хотел спросить. Ну ладно, если вспомню, то спрошу
С.П: Давай
И.С.: Сергей, ну может уже что-нибудь свое? Что- то недосказанное
С.П: Свое недосказанное… Ну, это две, наверное, сцены, два эпизода, о них говорили как-то здесь уже. Ну, просто как об интересных случаях. Это полет Гагарина. Я его очень хорошо помню. В том плане, что… Вот действительно: вот тут ликовал. Причем тот день был очень холодный. Действительно холодный: выпал снег. И бабушка плохо себя чувствовала. Она пошла в магазин. Говорила еще, что: «Я, – говорит, – чувствую себя, как- будто в невесомости». И когда она возвращалась, уже объявили о том, что Гагарин полетел. Я говорю: «Ну, бабушка, ты у меня просто провидица». Потому что действительно человек в невесомости.
И.С.: То есть это понятие «невесомость» уже было уже везде у всех?
С.П: Было- было. Ну, в книжках это описывалось. Да. Так что это абсолютно было нормально. Затем. Ещё один эпизод. Это 68-й год. Это танки в Праге. Потому что я никогда не думал, что будет вот именно такая реакция. Я после, вспоминая об этих событиях… Просто удивляюсь как я тогда – совсем мальчишка – мог воспринять это столь бурно. То есть у меня температура подскочила… Бог знает до какой величины… В общем, меня сразу уложили. Стали чё-то там давать жаропонижающее. Хотя никакого жаропонижающего, как я понимаю, не надо было. Через несколько дней все так же неожиданно пропало. То есть это было вот просто нервное потрясение такое. Это было страшно.
И.С.: А что объявили и каким образом, почему тебе стало страшно?
С.П: Объявили, что вошли войска… Ну, известных стран. То есть СССР, Польша, там, Болгария и ГДР. Вошли в Чехословакию. Почему страшно, потому что это было воспринято как начало войны. Мною, во всяком случае. Неважно, как это будет проходить. Сколько это будет проходить. Но все равно это было воспринято как начало войны. А страшно потому, что рухнул весь тот мир, к которому я привык. Что наша страна мирная. Что наша страна никого не завоевывает… И так далее… Я увидел, что все не так. И я даже… Не знаю… Может быть, это нынешнее состояние. Нынешние чувства. Но мне сейчас кажется, что я стал приходить в себя, вот как раз, когда я увидел газетные сообщения о сопротивлении. Этому произволу. Ну «отщепенцы» такие-сякие. В «Комсомольской правде» об этом писали. И… Вот увидев такое, я стал приходить в себя. Я понял, что дело не кончилось на самом деле
И.С.: Да, сильное впечатление
С.П: Это было абсолютно такое вот
И.С.: Ну, как-то мало кто вспоминает
С.П: Я не знаю почему… Я не знаю почему, потому что я даже подразумеваю, что многие боятся вспоминать. Потому что тогда это было страшно об этом говорить. Об этом не говорили. Говорить было нельзя.
И.С.: Ну как нельзя, если по радио об этом говорили?
С.П: По радио об этом говорили… Нет, официальную вот эту версию, пожалуйста. Но в официальную версию, я думаю, мало кто верил.
И.С.: Ну вот, кстати, да, интересно, как воспринималось… как вырабатывался Эзопов язык, как рождались анекдоты…
С.П: Ну вот я могу рассказать, правда это относится к 91-му году, вот звонит мне один знакомый школьник и говорит: «Вы знаете, они проиграли?» Я говорю: «Знаю» – «По BBC сказали?» – «Нет, по московскому радио». – «В смысле?» Я говорю: «Это вы тут дети перестройки. А мы нет. Понимаем, что и как. Вот, – говорю, – представляешь?.. Несколько дней не было передачи «В рабочий полдень». Сейчас она вышла. Сегодня. Но вышла с тремя. Всего с тремя песнями. Первая – «Старая мельница, все перемелется». Второе – «Самолеты, вертолеты, винтокрылые машины». То есть ясно, что улетели, либо эти самые гкчеписты, либо за ними. Их арестовывать. И третья – «Я люблю тебя, Россия». То есть, победило правительство России». Говорит: «Ничего себе! А ведь на самом деле так оно и есть». Я говорю: «Ну вот, так оно и есть… Мы- то, – говорю, – к этому делу уже привышные. А вы, – говорю, – никак. Учитесь, – говорю, – ребятки. Может пригодится».
И.С.: А какие примеры вычитывания из контекста вот более раннего не запомнились?
С.П: Ну вот так с ходу я не скажу, ну думаю, что было такое. Было такое. Когда ты читаешь текст и понимаешь, что там недосказано. Вернее. Любой текст мог читаться вот так. И читали не собственно текст. А читали между строк. Это было – общепринятая вещь.
И.С.: Вот сейчас анекдотов ведь практически нет. Их очень мало
С.П: Я думаю, что они есть и их достаточно, в том же количестве.
И.С.: То есть, мы изменились? То есть мы не входим в круг, где рассказываются анекдоты, или что-то изменилось вообще?
С.П: А они сейчас ушли в интернет. Анекдоты. Вот там их огромное количество. И там их рассказывают. Передают друг другу. Достаточно активно передают. Причем там есть такие классические в виде рассказа. А есть в виде фотографий, допустим. Запущена какая-то фотография и ты понимаешь, что это во-первых фейк. А во-вторых, что это фейк, ну, типа анекдота. Сюжет там какой-то анекдотический явно.
И.С.: Ну, то есть перерождение?
С.П: Да-да, это просто другой… Другой вид существования известного жанра.
И.С.: А запомнились какие-нибудь анекдоты из 60-ых, например? И детские, про Никсона, наверное, еще рассказывали.
С.П: Не помню. Вот не помню.
И.С.: Родители хорошо берегли.
С.П: Родители хорошо берегли, потому что боялись. Боялись. Там мама учительница. А папа инженер. Но военный инженер. Он занимался дизелями для подводных лодок.
И.С.: Это он слышал дизель?
С.П: Да. Да. Кстати, он и сейчас живёт.
И.С.: Так может он нам что-нибудь расскажет?
С.П: Может быть, но сейчас ему около… Сейчас я скажу… Сколько… Ему 86 лет.
И.С.: Нормальный возраст.
С.П: Ну, нормальный да. Но чё-то в августе по-моему что- то типа легкого инсульта было. И он как- то хуже рассказывает, чем он это делал раньше. Это, во-первых. Во-вторых, его даже одна наша родственница. Вот по этой квартире… Она называла «нямое кино»… Потому что он старался с чужими не говорить вообще. Ни о чем. Никогда. И мне об этом говорил: «Не надо с чужими говорить. Вообще не говори». Я говорю: «Ну, я же не могу… Что, если человек меня спросил» «Вот, – говорит, – моги».
И.С.: Да, а вот мне интересно что- то несколько раз за последнее время я услышал вот это выражение Софье Власьевна, а вот я не помню из своего детства, юности, молодости…
С.П: Я тоже не помню.
И.С.:… чтобы так вот называли советскую власть
С.П: Нет, никогда не слышал. Никогда не слышал! Вероятно, это откуда-нибудь из зековского репертуара. Но не более того. То есть широкого такого хождения это не имело. Сто процентов.
И.С.: Ну, или какая-нибудь группа московской молодежи или еще что-нибудь…
С.П: Может быть, может быть, ну потому что я этого не слышал, ни будучи школьником, ни в армии, ни будучи студентом… Я ничего подобного не слышал.
И.С.: Ну тоже, вроде как от эзопова языка.
С.П: Ну да. Ну да. Ну я даже не знаю, где бы это могло использоваться. Рассказывали другие вещи, вот… Ну, допустим, ребята в институте там чё-то рассказали о своём отношении к вводу советских войск в Прагу. И их всех замотали. Здорово размотали. Они все перестали быть студентами. Хотя, в принципе, никто там ничего даже антисоветского-то не успел сказать. Просто… Они именно сказали, что им это не нравится.
И.С.: Ну какое- то у тебя особое отношения к этому событию. Многие его даже не заметили и прошли мимо.
С.П: Особое, потому что… Вот я не знаю, я говорю… Что для меня лично это было той точкой, когда мир рухнул. Вот тот мир, к которому я привык – он рухнул.
И.С.: Это же уже при Брежневе было?
С.П: Ну это при Брежневе, конечно.
И.С.: То есть, твой привычный мир- это был мир Хрущева?
С.П: Ну, детский – да. Детский – да.
И.С.: А вот, кстати, интересно, как менялось не только возрастное… В связи с политической ситуацией… Как менялось восприятие там мира… В Коломне… Конечно, это все совпало с взрослением?
С.П: Ну это скорее совпадало именно с взрослением. Хотя, как с взрослением… Бабушка мне все время говорила: «Ты такие вещи- то не рассказывай. А то, мол, замотают тебя и всех нас тоже». А у меня учитель был – Андрей Павлович Радищев. В Доме пионеров был такой преподаватель. Очень интересный. Он вел литературный кружок. И мы все бывали у него дома. Мы все просто не отходили от него. Вот он нередко мог себе позволить что-нибудь такое критическое в сторону советской власти. Советского, там, руководства. Он это делал очень аккуратно. Чтобы не дай Бог, если мы чё-нибудь ляпнем там… Никто бы не сел. Вот. Но иногда просто не мог сдержаться.
И.С.: Ну иначе не мог: в нем говорила кровь Радищева. Правда? Он же прямой потомок.
С.П: Нет, он не прямой потомок, он прямой потомок его брата Константина
И.С.: Ну, тем не менее. Всё равно, кровь вольнолюбия, видимо…
С.П: Ну, да. Да. Он это ощущал. Он это ощущал. И очень хорошо ощущал. И он нас очень много возил. Водил. Очень много показывал. Он же ребят возил буквально по всей стране. Но обычно мы ездили по Украине. Кстати, где- то в 69-ом году… Ну, летом. Когда я впервые попал в Крым… И когда я там спросил, а почему нет вывесок на украинском языке… Вроде бы Украина… И местные жители говорили, что они очень на Россию обижены: «Вот вы, – говорит, – нас отдали. Мы же русские. А вы забыли про нас». И говорили, что рано или поздно, но Крым должен вернуться в состав России. Это я слышал еще в 69-ом году
И.С.: Ну тогда это еще совсем свеженькое было явление
С.П: Да. Да. Да-да-да-да… Ну, как свеженькое, 16 лет… 16 лет прошло.
И.С.: Кстати, некоторые вещи очень смешно… Это отдельно… В «Иван Василич меняет профессию»…
С.П: Угу…
И.С.: Насколько актуально вдруг зазвучал момент, когда Куравлев говорит: «Ну, отошли этих опричников на Изюмский шлях. Пусть заодно Крым возьмут, чтоб два раза не ходить». «Да Крым же наш!» Он говорит: «Как наш? Давно?» То есть это прям теперь звучит очень актуально.
С.П: Там по-моему, Казань. Пусть Крым возьмут.
И.С.: Нет-нет.
С.П: А заодно ещё и Казань.
И.С.: А, так Крым наш… Всё равно там было.
С.П: По крайней мере, «наше» там было… И Казань наша. «Так уже взял!» – «Это когда ж?»
Вот… Так что он нам очень многие вещи показывал. И главный вот его пафос был такой, что… Есть люди начальственные. К которым лучше не подходить. Всё равно… Ничего хорошего от них не увидишь, не услышишь и так далее. Есть люди нормальные. Люди, которые живут, работают и больше-то, в общем, ничего. Вот к таким надо обращаться. И будет совершенно другой результат.
И.С.: Это Вы сейчас про что?
С.П: Про Андрей Палыча.
И.С.: А, про Андрей Палыча. Он каким был?
С.П: Ну начальственным он не был, конечно. Он считал себя вот таким обычным человеком. Который может показать… Показать этот мир. Показать его таким, какой он реально существует. Поэтому мы запросто могли постучаться в любой дом. Мы запросто могли попроситься на ночлег где угодно. И обычно пускали. Бывали случаи, что не пускали. Но обычно пускали
И.С.: Это Вы уже во время походов ваших?
С.П: Да-да, да
И.С.: Ну, и вообще, тогда как – то мир был гораздо открытей?
С.П: Смотря где. Вот, скажем, где-нибудь в Полтаве –да. В Полтавской области. А вот, скажем, Донбасс… Это очень тяжелый был мир для нас. Потому что никуда не пускают. Никто не везет без денег… И так далее.
И.С.: В связи с чем?
С.П: Ну, просто у них так принято. Просто они люди богатые. Они считают, что… Нам в-открытую говорили, что если вы нищие – не надо ездить… Они ж шахтеры. Они там «рабочая гвардия». Это всё… А тут денег нет. Как это денег нет? Вот это вещь очень интересная тоже. Но я и сам, когда потом школьников куда-то возил, я эти вот приемы использовал всегда очень удачно. В Подмосковье, когда мы работали с ребятами… Ну, очень удачно… То есть стукнул – ответили. Отказ здесь – постучал другой раз. Все это получалось.
И.С.: Да. Ну ладно…
С.П: Он нас многому научил.
И.С.: А, тоже вот не для интервью, вот его потомки сейчас здесь?
С.П: Ну, Игорь, ты его знаешь. Игорь Радищев.
И.С.: Который играл ангела, да?
С.П: Да. Дальше у него есть приемный сын. В семье его звали Миша, а так его Виктор.
И.С.: Интересно. Почему?
С.П: Ну, я не знаю почему
И.С.: То есть по паспорту Виктор.
С.П: Да
И.С.:А по-семейному Миша?
С.П: Да, в семье Миша. Он работал в автоколонне. Был шофером автобуса. Сейчас я не знаю где он. Я его давно не видел. Такой довольно интеллигентный был мужчина. Интересный. Да и Игорь тоже интересный
И.С.: Ну по нему видно, да. Ну, как-то пока контакт с ним не сложился.
С.П: Ну, он сложный, да.
И.С.: В себе?
С.П: Естественно. Естественно.
И.С.: Ну, в принципе, наверное, он тоже многое может рассказать ведь для нас.
С.П: Ну можно попробовать. Но он человек такой очень… Жесткий. И… И… С такой… Ну, как бы… Вот честно говоря, я люблю Коломну. Он нет. Так. Ну, это примерно тоже, что… Ты брал интервью, по-моему, у Саши Руднева?
И.С.: Да-да! Не интервью, а в общем мы с ним по разным поводам общались. Ну, вот на предмет журнала…
С.П: Ну да. То есть это… Человек, который вот сто раз тебе скажет, как он ненавидит Коломну.
И.С.: Да…
С.П: И как он мучается, живя здесь.
И.С.: Ну это какой-то комплекс там, нереализованной… Он, видимо, все- таки как бы себя таким столичным считает
С.П: Да-да. Хотя непонятно почему. Вроде бы… Ну, вот всех же преподавателей вузовских. Скажем… Одно дело это мои впечатления, другое дело его впечатления.
И.С.: Нынешние или давние, когда вы учились?
С.П: Да и давние, и нынешние
И.С.: А вы как- то пересекались по учебе?
С.П: Ну, мы учились в одном институте
И.С.: Ну в Педе, да?
С.П: Да. Мы еще у Андрей Палыча Радищева начали пересекаться с Сашей
И.С.: Ну, он очень своеобразный товарищ, конечно. А брата вы знаете его?
С.П: Брата лично нет. Один раз звонил по просьбе Саши.
И.С.: Ну, он интересный, в общем-то, мыслитель
С.П: Я не знаю насколько он интересный мыслитель. Но, во всяком случае, своеобразно читается. Я вот, честно говоря, до сих пор не могу понять. Это что такое? Филология? Или просто некие размышления по поводу?
И.С.: Ну не в чистом виде, конечно, филология, это скорее уже какое-то пересечение. Поэтому я и сказал там не филолог, а скорей мыслитель.
С.П: Ну да, наверное. Да, наверное. Хотя я вот говорю, я его лично не знаю. Мне просто не приходилось. Отзывы я слышал разные. От тех, кто его близко знает. Какие угодно.
И.С.: Ну вот кто из таких людей еще мог бы нам помочь в интервью? Интересных, то есть не обязательно там хвалить, может быть и поругать
С.П: Ну вот Игоря можно, конечно, если он согласится
И.С.: Он с какого года? Может помнить 60-ые?
С.П: Вряд ли.
И.С.: Вряд ли?
С.П: Потому что он… А хотя почему бы и нет. Он где- то, наверное, года с 58-го…
И.С.: Ну да, 10 лет это как раз.
С.П.: Потому что как я его помню… Да, скорее всего как- то так. Я его еще тоже ребенком знал. То есть мы-то были уже большие, нам было лет по 17. А это мелкота. Саша там со своим другом… Ой… Игорь там только со своим другом крутились вокруг.
И.С.: Ну ладно, нет, ничего не осталось такого недосказанного
С.П: Недосказанного осталось больше, чем досказанного.
И.С.: Тогда за работу.
С.П: За работу. Скажем… Ну это не связано с собственно 60-ми годами, это связано с тем родом, допустим, нашем. Потому что вот род деда, о котором я говорил… Он москвич… А тут ещё… Какой москвич?..
И.С.: Это по материнской линии?
С.П: Да-да, да-да. Он еще из города Сухиничи. Это Калужская губерния… и так далее… Отец его оттуда переехал.
И.С.: А фамилия его двойная, да?
С.П: Нет, у него Демёхин фамилия. Демёхин. Я пробовал найти вроде бы родственников, но ничего не получается в интернете.
И.С.: А потом это прадед, да?
С.П: Это дедушка. Дедушка. Вот. Дальше бабушка, соответственно. А вот у бабушки уже была двойная фамилия.
И.С.: Как еще раз?
С.П: Курчевская- Мещанинова.
И.С.: Это связано с тем, что они последние в каком-то роду? Почему двойная фамилия?
С.П: Да, это связано, что последний Мещанинов был бездетен. И по семейным таким преданиям он… Чтобы род не пресёкся… Он усыновил двух. Может не двух, даже может больше. Просто я знаю двух… Мальчиков. И дал им право носить свою фамилию. Отсюда возникают люди вот с этой двойной фамилией. Там, Воробьевы-Мещаниновы и Курчевские-Мещаниновы. Ну, что касается Курчевских, тут очень интересная ещё вещь. Это же не просто какой- то род. Вот Мещаниновы крупные известные там помещики. Которые принимали Екатерину. То есть они получили от нее дворянство. И вот если смотреть на карту Коломны. У нас ведь есть проезд Артиллеристов. Проезд Артиллеристов он раньше назывался Мещаниновская улица. Потому что именно на ней стоит дворец Мещаниновых. Дворец 18-го века. Действительно дворец по архитектуре своей. Он сейчас на территории вот этого военного учебного комплекса по подготовке операторов беспилотной авиации. Вот если эту улицу идти до конца… Проходить до конца… То ее пересекает другая улица. И вот если там свернуть направо… Но сейчас ты этого не сделаешь, потому что там забор. То будет еще один двухэтажный тоже дворец. Большой очень. Это вот как раз будет дом Курчевск?х. Или Курч?вских. Потому что есть и такая, и такая огласовка… Вот Мещанинов таким образом взял в сыновья… Разрешил носить свою фамилию одному из своих соседей… То есть человеку, который близок был ему и по месту жительства. И вероятно, по взглядам. И вероятно… Ну, просто… Был интересен… Интересен… Чисто человечески.
И.С.: То есть это Курчевск?й?
С.П.: Да. Курч?вский.
И.С.: То есть это так глубоко… Вот по маминой линии Коломна.
С.П.: Да! А там по любой линии она… По папиной тоже. По папиной тоже. Там… В принципе, я иногда так посмеиваюсь, что проследить можно так где-то века до 16-го…
И.С.: То есть до Дмитрия Донского никак. А до Грозного-то можно.
С.П.: До Грозного можно, потому что были документы.
И.С.: Ну, это отдельная тема… Кстати говоря…
С.П.: Это совершенно отдельная тема. Она очень интересная. Вот. И дальше происходит такое… Там Курч?вские… Их было несколько братьев, естественно… У Петра Курчевского… Это мой пра-прадед. Павел и… Вот я знаю двоих… Павел и Алексей. Павел Алексеич… Павел Петрович он! Павел Петрович – это мой прадед. А Алексей Петрович – это прадед моей… Ну, скажем так… Пятиюродной сестры, которая живёт в Москве, потому что этот род частично ушел в Москву. То есть, Павел Алексеич, Екатерина Алексевна, Анна Алексевна – они ушли… Антонина Алексевна! Они ушли в Москву. У Екатерины Алексевны своих детей не было. Она жила с братом, вот с Павлом. У Павла Алексеевича жена была Ева Григорьевна. И вот их внучка… Я знаю довольно хорошо. У Антонины Алексевны – там ещё интересней. Её сын – совершенно потрясающий был дядька. Он был одним из первых, наверное, в Советском Союзе байкеров… Тогда ещё и слова такого не было… Закончил институт. Стал инженером. Работал с Королёвым… И однажды в катастрофе… В аварии… Ему оторвало ногу. Ему запретили… Категорически запретили ездить на мотоцикле. Он сменил мотоцикл на дельтаплан. Он стал одним из первых дельтапланеристов. Летал очень долго. Потом, где-то в 90-е годы… Он вдруг объявил, что обнаружил в себе дар лечения. Наложением рук кого-то там якобы вылечил. Хотя вот внучка там хохочет… Дико… И говорит, что это бред полный, чтобы, говорит, – дядька Юра… Эээ! Дядька Боря! Кого-то там вылечил?… С другой стороны… Когда мы были у него на дне рождения… Там столько было вот этих вот… Граждан, которые уверяли, что их вот… Боря вылечил… Их очень много было. Так что не знаю, там чё было, но… Во всяком случае, человек он такой … Яркий. Интересный он. Всё время к чему-то стремился. Ну… Аж до прошлого года, когда его не свалила всё-таки болезнь. И сейчас он… Вроде бы жив… Но говорят… Практически без сознания.
И.С.: А вот я хочу во времена Ивана Грозного вернуться. Ну, вот Ерофеев. Он же был таким… Ну… Въедливым исследователем, можно сказать. Если ему там что-то попадало. Как ты думаешь, он тут лазил. Искал… Думал… Вот… История же пронизывала…
С.П.: Думаю я или не думаю в данном случае никому не интересно…
И.С.: Ну, понятно, что доказательств никаких…
С.П.: Да. Никакого отношения… Если бы у нас были его коломенские дневники. Было бы другое дело. Но тут интересная вещь. Есть дневники всех лет его жизни. Кроме тех лет, которые он провел в Коломне. Почему так вышло я не знаю, не понимаю. Вообще не верю, что такое могло получиться. Ну, то есть, чисто технически могу понять. Потому что сохранились они в копиях, снятых девушкой, которая была в него влюблена. А девушка, естественно, копировала то, что связано с ею. Ну, и её окружением.
И.С.: Это…
С.П.: Ну, это Орехово-Зуево. И поэтому, вот, такие штуки, наверно, и получались. Хотя очень жаль. Очень жаль. Мне было бы интересно посмотреть… Ну, как бы… Ту же ситуацию… То есть со стороны самого Венедикта Васильевича.
И.С.: Ну… Не исключено, что они откроются.
С.П.: Я не знаю… Чё-то уж больно давно не открываются.
И.С.: Вот дом начнут ремонтировать…
С.П.: А это же я рассказывал? По-моему, тебе как-то эту историю? Когда студентка одна мне говорит: «Вы знаете, – говорит, – моя матушка была знакома с Венедиктом Васильевичем?» Я говорю: «А она не могла бы о нём рассказать?» – «Я, – говорит, – у неё спрошу». Потом приходит, говорит: «Нееет! Не может. Не будет». Я говорю: «А что такое?» – «Ну, – говорит, – то, что… Она мне, – говорит, – сказала так: то, что я помню, нельзя рассказывать о классике».
И.С.: То есть она всё-таки понимает, что он…
С.П.: Да!
И.С.: … классик?
С.П.: Да. «Потому что, – говорит, – одно дело тогда… Мы так это… Ты-ты… Другое дело сейчас«. И вот это вот: нельзя рассказывать о классике… Меня страшно тогда с одной стороны взбодрило. С другой удивило. Я говорю: «Слушай. Ну, ведь это же, в конце концов, забудется всё. И наверняка, – говорю, – среди этих вот её воспоминаний есть что-то… Что, в общем-то, не о пьянстве. А о чем-то совершенно другом». Я говорю: «Может быть… Она бы согласилась… Мы просто бы поговорили. А дальше уже, что публиковать, что не публиковать это она сама скажет?»
И.С.: Ну, да. А может… Вот время-то прошло… Может сейчас.. Повторно?
С.П.: А я уже не вспомню, кто это был. Я уже не вспомню, кто это был.
И.С.: Так бы нам сейчас… В наш проект… Было бы очень кстати.
С.П.: Так, понятно! Ещё как! Ещё как…
И.С.: Ну, ладно. Глядишь придёт. Глядишь придёт.
С.П.: Да нет… Она из другого города, по-моему, даже. То есть она здесь когда-то училась… Но живёт она, где-то ещё. Просто дочка сюда приехала, потому что мама здесь же училась. Это очень обычный случай для нашего ВУЗа. Приходят, потому что здесь же учились родители.
И.С.: Да, кстати… А когда пединститут вообще образовался? И когда он переехал?
С.П.: Ну, образовался-то он очень давно. Ещё в 30-е годы он здесь был. Как учительский… Как педагогический это… Пятьдесят, по-моему, третий год. Переехал, – говорят, – в 62-м.
И.С.: В 62-м?
С.П.: Якобы. Я не вспомню сейчас точно тоже эту дату.
И.С.: Угу. Но вот это… Интересно. Ерофеев как раз 62-63-й тут был.
С.П.: Ну, да.
И.С.: То есть в момент переезда.
С.П.: В момент переезда вот интересно конечно… Но говорят, что он ещё здесь учился. То есть, вероятно, его строили. Ну, это выясняется с полпинка просто. Там есть музей… Там эти все вещи…
И.С.: Не. У нас просто есть дата отчисления. Да?
С.П.: Не. Ну, дата отчисления – да. Я имею в виду…
И.С.: По-моему февраль 63-го.
С.П.: Я имею в виду даты строительства института. Открытия… Его на новом месте… Это всё есть
И.С.: Ну, в общем, мы сейчас как такие…
С.П.: Потому что 68-69-й годы… Это он работал. Я знаю. Точно. На новом месте. Потому что те ребята, которые приходили к Андрею Павловичу Радищеву… А туда ходили не только школьники, но и студенты тоже… Они все были вот уже в новом здании. И ему тогда чуть было не присвоили титул государственный институт. Потом с чего-то одумались и решили, что в районном городе не может быть государственного института.
И.С.: Руднев отговорил.
С.П.: Руднев… Пётр Алексеевич, если только…
И.С.: Нет-нет. Он ругается на пединститут…
С.П.: Ну, он ругается. Да. Он на всех ругается. Он всегда: «Я знаю больше, чем вся ваша кафедра»… Я говорю: «Сашенька! Твоё здание это такая вот шкатулка. В ней лежат бусинки. Факты. Вот ты, – говорю, – вытаскиваешь один какой-то факт. Покрутил его. Положил. Другой вытащил. Покрутил. Положил. А, – говорю, – задача то в том, чтобы взять вот за одну бусинку. И вытащить целиком… Вот всё… Это ожерелье. Поэтому, – говорю, – любой человек, который знает, может быть, и меньше… Но зато системно и… Системно их может выстроить… Эти факты… Он явно оказывается сильнее тебя. И ты проигрываешь на этом фоне». Ну, это вещь сложная. Это я ещё одному своему студенту рассказывал. Вот именно это. Потому что тоже человек с феноменальной памятью. Но сопоставить два факта он не может. То есть он помнит всё, что он когда-либо читал. Но взять несколько фактов и из них выстроить какую-то связную картинку… Ну, во всяком случае, на первом курсе. Он не мог. А вот когда он на четвертом, мне выдал абсолютно, такой вот, связный рассказ… Я ему говорю: «Ну, наконец-то я слышу студента». «А чё, – говорит, – было не так?». Я говорю: «На первом курсе-то? Жуть была». «А, – говорит, – ну, на первом курсе мне самому, – говорит, – страшно, что я тогда нёс».
Фрагмент 2
С.П.: Я пошел в школу 1-го сентября 1961-го года. Да. Накануне своего восьмилетия. Потому что бабушка почему- то решила, что я очень ослабленный ребенок. И мне ни в коем случае в 7 лет нельзя идти в школу. Как бы чего не вышло. Ну вот. Я пошел в первую школу. Первая школа находилась в Запрудах, напротив нашего дома. Но надо было просто перейти улицу Октябрьской революции и Запрудский парк. И там стояли три школьных здания. Одно здание… Слева… Это… Школа 27. То есть школа для детей с задержкой развития. Как сказали бы сейчас. Справа… Это школа для глухих детей. А в центре, вот, наша первая школа. Обычная городская школа. Но к тому времени началось расширение 27 школы… И переселение нашей школы в новое здание в Городищах. Вот там, где оно сейчас… Где она сейчас и находится. Но! К тому времени часть классов из 27 школы уже ввели в здание 1-й школы. И поэтому так получилось… Что вот первый и второй классы я учился вместе с детьми вот из этой школы для детей с задержкой умственного развития. Нам давали возможность даже увидеть. Чем мы отличаемся от них. Это было очень тяжелое, вообще говоря, зрелище. Потому что некоторых ребят оттуда все-таки пытались посадить в обычную школу. И всегда это было совершенно безуспешно. Потому что дети… Действительно даже самые лучшие дети там… Ничего не могли освоить в обычной школе. Это страшно совершенно смотрелось. Это одно. С другой стороны, Первое сентября 1961-го года запомнилось мне тем, что меня впервые заставили соврать. Учительница… Спросила кто кем хочет быть. И что-то выстроила вопрос так, что надо было ответить, что я хочу быть космонавтом. Я не хотел быть космонавтом. Ну, совершенно. И тогда она задала этот вопрос всем. И сказала, что «вы все должны сказать: «Да, я хочу!». Надо сказать, что эта тетенька была первой пионеркой города Коломны. Отсюда, вероятно, это ее горячее желание всех обратить в космонавты. В результате мы все подняли руки. И я в том числе. Глядя на всех. Ну, все поднимают – мне-то чего делать. То есть я попробовал не поднять. Но она так на меня глянула… Что мне больше ничего не оставалось. Тем более, что я понимал, что эта учительница, которая учила еще моего папу… И у других так же было… Наших родителей она учила. И вот этот осадок того, что «а меня заставили», «а меня вынудили». А я соврал. Не для того, чтобы что- то там спасти. В себе. А для того, чтобы… А потому что меня именно заставили соврать. Вот этот осадок до сих пор таким нехорошим зверьком в душе иногда шевелится. Неприятно… Так же, как было неприятно, когда она била ребят палкой. Ну, метром обычным. Или указкой. Ну чё ей под руку попадёт. Она это делала запросто. Даже иногда она лупила не по голове. А лупила… Ну, тогда уже со всей силы… Лупила по парте. Раздавался такой дикий… Звук. Очень сильный. Звук, от которого я всегда вздрагивал. И где-то к концу второго класса я просто маме сказал, что я ее очень боюсь, и хочу учиться у какой-нибудь другой учительницы. Что мама тут же и сделала. Ну, мотивируя тем, что она работает в новом здании. И ей удобнее будет за мной следить там. Поэтому я ушел к другой учительнице. Там всё было нормально, естественно. Никто никого не бил. Никаких там щелчков об парту не было. Ну и в результате можно было жить совершенно спокойно. Так вот до 10-го класса и прожил. Нет, дрались, конечно. Ещё как дрались…
И.С.: Но не с учителями.
С.П: Да. Но не с учителями. Нет, была там одна учительница физкультуры. Которая пинками лупила. Но это особый случай. Она хоть не одного кого-то выбрала. Она всех подряд… Кого поймает, тех и лупила. Типа «вот, что вы тут сами, как вареные раки»… Ну такая вот. Ну, так началось… Началось мое школьное учение. Ну, а дальше там всякие истории. Типа того, как меня избирали в совет пионерского отряда. Там. Делали председателем этого отряда. Все было. Тоже. Это, так сказать, из песни не выкинешь. Но не потому, что я этого хотел или к этому стремился. Я очень хорошо помню. Мама однажды мне сказала: «Ты понимаешь, говорит… Директор сказал мне такую вещь… Что вообще- то надо бы избрать тебя председателем совета дружины. Школьной. Ну, вот нужно по каким- то там данным избрать одну девочку». Я маме сказал: «Ну, и что?» А она говорит: «Ну вот он просит извиниться перед тобой. Директор». Я говорю: «А чё, собственно. Пускай избирают. Мне-то что». Она была, наверное, очень удивлена. Как и многие другие тоже. А для меня это было совершенно непонятно. А чё здесь такого. Что здесь, собственно, в этой должности? Ну, будет она председателем совета дружины. Ну и чего. Ну, лишний раз, там, пройдется со знаменем дружины. Ну, она, не я. Ну и чё». И вот как-то совершенно спокойно относился к таким вещам. Вообще никогда не стремился к начальственным должностям. Ни в юности, ни в молодости, ни в старости. Никогда. Не интересно. Просто не интересно. И когда говорили… Почему вот карьера так сложилась… А я говорю: «А она никак не сложилась: я ее не делал… никогда». То есть я делал то, что я умею и то, как умею. И то, что там нет наград… Ну это же смешно, когда меня выпроваживают, так сказать, на пенсию… Спрашивают: «А почему у вас нет наград?» Я говорю: «Я не знаю, почему вы меня не награждали». – «Так вы должны были сказать во столько-то, во столько-то, во столько-то лет, что у вас вот юбилей. И что вас надо наградить». Я говорю: «Еще чего! Вы что, смеетесь что ли?. Чтобы я стал просить себе награду. Выпрашивать награду! А потом стыдобища такая! С этой выпрошенной наградой… и чего- то надо делать? Да Господь с вами! Не нужно это совершенно», – «Ну, а как вот? Тогда бы вы были ветераном труда. А так вы не будете ветераном труда». Я говорю: «Ну, тут уж я ничем вам помочь не могу. Ну, значит, не буду».
И.С.: Ладно, хорошо, спасибо
Сергей Филиппов: Вступление. Для меня это, конечно, такой абсолютно дико. Я никогда в такой роли не выступал, во-первых. Во-вторых…
Игорь Сорокин: В роли кого?
Сергей Филиппов: Ну, в роли какого-то вот такого…
Игорь Сорокин: Интервьюера?
Сергей Филиппов: Рассказчика. Во-вторых, я увы, к сожалению, не… Как его звали? Иоганна Икермана, который ходил за Гёте и потом всё это записывал, все его умные мысли, и причём, в виде прямых цитат. Не знаю, какой он пользовался аудиотехникой… В общем, это не важно. Ну и поэтому тут вот мало чего. У меня никаких дневниковых записей нет, и, ко всему прочему, я не китайский историк, который, знаете… Они ведь, оказывается, даже под кроватями у императоров прятались и фиксировали все моменты, когда что происходило для того, чтобы потом, когда родится какой-нибудь там ребятёнок, вычислить там: имел он право на престол, не имел, там, какие звёзды – не звёзды, и так далее. Вот так работали историки в императорской…
Игорь Сорокин: Биографы!
Сергей Филиппов: Не биографы. Они именно историки были, потому что они должны были обосновать правомочность и легитимность того, что данный император занял этот трон, и так далее, и так далее… Ну, в общем, ладно…
Игорь Сорокин: Предсказать судьбу его…
Сергей Филиппов: Да…
Игорь Сорокин: Правления…
Сергей Филиппов: …и вот там, как сложилось – не сложились эти звёзды и прочее. Да.
Игорь Сорокин: Сергей, а можно мы соблюдём какое-то… правило… какие-то.
Сергей Филиппов: Регламент?
Игорь Сорокин: Не-не-не… Просто представьтесь, чтобы потом не гадать, чей это голос.
Сергей Филиппов: А… Да. Да. Да. Зовут меня Сергей Филиппов. Не Икерман, не Идельман, не Сымудзян… Вот… Поэтому… Да… Буду рассказывать не… даже не столько то, что помню, потому что фактологию у меня… памяти очень мало. Я вот в отличие от Маши совершенно не предметный, не конкретный человек.
Игорь Сорокин: Да. И у нас Маша Филиппова участвует.
Сергей Филиппов: Да.
Женщины: Одна Маша Озерова, другая… не знакома…
Игорь Сорокин: … Маша Озерова и Елена Утенкова, чтобы понятно было. Да… И сегодня у нас 9 декабря 2015 года. Мы, вот, на кухне, в арткоммуналке, беседуем…
Сергей Филиппов: О Ерофееве.
Игорь Сорокин: О Ерофееве.
Сергей Филиппов: Да… И значит… Наверно… ну, какие-то мои, там эти, россказни… Они будут касаться не столько того, что было. Я имею в виду вот какие-то конкретные события и, там, мероприятия и так далее, сколько, ну… скорее какие-то ощущения, каким я помню Ерофеева. Да… Вот, скорее, об этом… То есть, это не музейное какое-то… вот… набор воспоминаний, которые можно записать, какую-то хронологию там выстроить или ещё что-то такое, а сугубо эмоциональное. Вот. Но какая-то фактология, конечно, была. Ну, начнём с того, когда мы познакомились. Это было в одна тысяча девятьсот семьдесят шестом году. А… Сорок лет назад почти. На Кольском полуострове. Есть там такой посёлок Серебрянский. Я тогда работал… Была такая большая организация (ну, она и сейчас есть)… аэрогеология, и Ерофеев… Ну, как я потом уже узнал от него, он долго и много вынашивал планы, и хотел опять побывать у себя на родине. А добраться туда – надо было денег каких-то заплатить, чего он делать никак не мог. Вот. И поэтому через одного своего знакомого (такой был Виктор Тимачёв, как сейчас помню — он тоже геолог там) и, в общем, он, одним словом, нашёл партию, в которой работал на Кольском полуострове и туда устроил Ерофеева рабочим, сезонным рабочим. И я как раз работал в этой партии. И… да… Тимачёв… Это, может быть, пару слов… Тимачёв, он из таких опальных диссидентов. Он даже умудрился пройти какие-то, ну, репрессии – не репрессии, — назовём так. Была такая практика и, если кто-то что-то плохо делал, его… ну… разжаловали. Переводили там, скажем, из главных каких-нибудь геологов в какие-нибудь коллекторы в надежде на то, что человек, ну, как бы вот… ему позорно, и он уйдёт, уволится. Но этот человек не уволился. В общем, ладно. И таким словом, я почему о нём? Потому что благодаря ему я вот встретился потом с Ерофеевым.
Игорь Сорокин: А они уже были давно знакомы, да?
Сергей Филиппов: Да, я думаю, они, наверное, очень давно были знакомы. Хотя потом я не скажу, чтоб часто с ним пересекался бы Ерофеев. Но это, может быть, чуть… потом. Вот. Значит, было это вот в этом в посёлке Серебрянском, такая есть река Воронья. На ней когда-то строили что-то… местную, локальную такую ГЭС, гидроэлектростанцию, поэтому был выстроен целый посёлок по классике. Вот сначала заключённые. Там остался лагерь этот. И единственное каменно здание – это был, очевидно, карцер. И мы ходили туда на экскурсию. И нам рассказывали технологию – как это всё делается: сначала пригоняют учёных, потом каких-то там добровольцев, а потом вот этих вот… комсомольской стройкой объявляются. И вот… Всё хорошо и замечательно.
А посёлок такой довольно был депрессивный, потому что народ-то весь съехал после того, как всё построили. И вот совершенно брошенные дома. Ну, в основном, это такие полувременные… времянки — домики были. Брошенные дома и куча всяких разных вещей. Вот, я думаю, для вашего музея там можно было бы набрать — хоть всю Коломну обставить. Вот. Но одна из вещей, которая потом имела там свою историю – это пустая посуда. Вот сейчас посуду не сдают, а тогда посуда – это ощутимые деньги. Я имею в виду, бутылки пустые – стеклотару. Вот. И… Ну, забегая немножко вперёд, по инициативе Ерофеева, значит, эта посуда собиралась там его коллегами, так назовём. Мы их все называли «бичи». Ну, временные рабочие. Как правило, это народ такой, ну, без определённого места жительства, рода занятий и так далее. Они, значит, собрали много-много этой посуды – несколько мешков. Сколько точно, я не помню, но это и не важно. А потом, у нас партия-то была большая, геологическая, и у нас, в этом же посёлке при нас базировались вертолёты. Мы использовали очень много вертолётов. Так он умудрился договориться с пилотами. На вертолёты они загрузили эту посуду, полетели в соседний посёлок, такой Туманный. По-моему, говорили «Туманный», ну, что-то от слова «туман». И там, значит, сели… ну, как вот у вас здесь центральная площадь, потому что магазин в посёлочках, он один-единственный, и где-нибудь на центральной площади. И вот они прямо на вертолёте опустились перед магазином. Ну, в общем, там навели они это… шороху… шуму много.
Женщины: Посуду сдали?
Сергей Филиппов: Посуду сдали, да. Закупили там на неё всякого разного. Я не был участником этой процедуры, но вот она такая была. По-моему, они какой-то нагоняй получили от начальника партии, но, наверное, не очень сильный. Больше всех…
Женщины: То, что купили, то же начальнику и отдали?
Сергей Филиппов: Нет. Начальник партии, он у нас был такой Минц «Михаил Витаминыч» – у него прозвище было. Вениаминыч – очень сложно было выговорить, поэтому его звали так – «Витаминыч». Нет, он был довольно как-то так… сдержанным что ли человеком. Вот. И всё, что… да… И между прочим, в этой же… в этот же сезон вместе Ерофеевым приехал его так называемый «первенец», которому он посвящение сделал в «Москве и Петушки» — Вадя Тихонов. Вадя Тихонов – это такой совершенно определённый тип людей и, ну, в общем, какой-то такое… ничто, хотя одну я помню, один перлик из его уст однажды я услышал, когда он… Там ещё персонаж был такой Авдяшка Игорь. Авдиев у него, по-моему, была фамилия. Такой смоляной, чёрный, — знаете, такой тип людей бывает – длинные волосы… Ну, прям ворон такой.
Игорь Сорокин: Сириец такой…
Сергей Филиппов: А чёрт его даже знает. Ну, в общем, абсолютно такой смоляной, живописный человек. И убей – не помню, чем он занимался, что называется «на гражданке». Вот. И Вадя Тихонов однажды ему сказал: «Авдяшка, вот ты знаешь, — что очень любил там цитировать Ерофеев — чем ты отличаешься от всех святых?» Он: «Нет». «Всех святых хоть выноси, а ты совершенно невыносим!» Ну, вот это единственный такой светлый какой-то моментик, который с этим Вадей Тихоновым связан. А работал он у нас в этой тогда экспедиции поваром. И вот однажды все пришли на обед, сели есть. Сидим, едим какой-то суп там: щи-не щи, ну, в общем, какой-то суп. И вдруг одна наша дама, была у нас совершенно такая, я бы даже сказал, такого аристократического склада дама – графиня. Петровна. И она отрывается от этой миски и говорит: «А не кажется ли вам…» Я не помню, обратилась ли она там «товарищи» или «друзья»… «друзья» — вряд ли. «…что этот суп, знаете, пахнет вот тем, чем трактора смазывают?» Она хотела сказать: «машинным маслом». И действительно, потом мы выяснили: этот Вадя Тихонов сделал что… Они там пол тушёнки съедали. Ну, суп заправляли тушёнкой. Пол тушёнки съедали, а чтобы всё-таки погуще было, они потом банку эту окунали в этот суп и…
Женщины: Мыли, да?
Сергей Филиппов: Да, а сверху она с едой была, да. Этот суп, который пахнет то, чем смазывают трактора – вот эпизод из той жизни. Я в тот сезон, в общем-то не много общался с Ерофеевым, поскольку мы попали в разные отряды. И вот партия, она там приезжала… Человек там сто народу, а потом разбивается это на отряды и каждый по своим каким-то местам разъезжается. Да. Вот в отряды мы попали в разные, поэтому пересекались мы только в начале сезона, перед тем, как разъехались, и в самом конце.
Женщины: Сколько ему было лет? И вам?
Сергей Филиппов: Ну, 76-ой год, он с 38-го. Значит, ему было 38. А я-то совсем мальчишкой был, мне было 23 года. Я только после армии. Вот только-только поступил там в какой-то институт очередной. Вот, в общем… Но мы были несопоставимы абсолютно. И… Что?
Женщины: Расскажи, как вы встретились? Как он тебя заметил?
Сергей Филиппов: А…
Игорь Сорокин: Несопоставимы по интересам?
Сергей Филиппов: Мы не сопоставимы ни по уровню образованности, ни по знаниям, ни по уровню самооценки. Само-оценки, вот, своей внутренней. Это я уже вот… как такой завершающий вывод, вот, что для меня… кем для меня явился этот человек… Я вот как-то много раз говорил, разными словами, но суть в том, что он меня поставил с головы на ноги. Я стал смотреть на мир, вот, как-то, в естественном его ракурсе. Я перестал бояться себя и вообще, как-то вот… Ну, вот, почувствовал себя человеком, что ли… Я не знаю. Ну, самоценным человеком, и как-то стал… перестал бояться себя, да вот… Вплоть до того, что мои мнения не сходились там…
Женщины: С чьими-то ещё?
Сергей Филиппов: Да, с чьими-то ещё. Вот, всем там нравится какой-то писатель, а мне, вот, он почему-то не нравится. Ну, в общем… Ну, ладно… Это уже туда дальше… А…
Открытие сезона – это всегда сначала какие-то там всякие организационные, хозяйственные дела. Потом устраивается большой банкет. Потому что на весь там следующий сезон объявляется сухой закон. И вот, значит, два дня на разграбление, как в Древнем Риме. То есть…
Игорь Сорокин: В самом начале?
Сергей Филиппов: Да. Все пьют: кто до упаду – сколько только может влезть, пока…
Женщины: А он действительно соблюдается, этот сухой закон?
Сергей Филиппов: В целом, да. Потому что мы разъезжаемся по отрядам, связь только вертолётная. И… ну, контролируют. Хотя бывали контрабанды. Но в общем и в целом контролируют, да. Ну, потому что все пересылки (а вертолёт – это полное снабжение: и еда, и дрова даже нам возили, потому что тундра – Кольский полуостров). Вот. И это всё отгружалось с базы, а на базе сидит начальник партии, который, значит…
Женщины: Смотрит?
Сергей Филиппов: Приглядывает, да. Вот. И, значит, вот к этому мы готовились, значит, празднеству: «Открытие сезона» это называлось. И какие-то посиделки… А ведь Кольский полуостров – это белые ночи. Они настолько белые, ну, вот абсолютно белые, как… Да. Мы сидели-сидели, и что-то уже под утро, совсем утром (а никто не понимает, что утро, день там)… Если нет солнца, несолнечный день, то не разберешь абсолютно: день сейчас или ночь. Вот. Только по положению солнца можно определить. И мы что-то сидели, и я какой-то стишок там сочинил… ну, как итог этих посиделок. И какой-то он такой был на тему… на тему пушкинских этих… «Как-то поздно вечером/ Мы сидели за столом». И как-то мне удалось пройтись прям по конкретным фамилиям, там что-то «Кабы я… Кабы я была… Кабы я была царица», — молвил Юра Наговицын. – «Я б для партии родной сделал завтра выходной». А… Там что-то… «Кабы я была принцессой», — звонко пискнула Юнесса… И вот так вот по всем… «Кабы я был королём», — молвил Юра Королёв… Юра Королёв с нами тоже там был. Это он, просто, мой друг у меня многолетний, который совершенно, там, по-идиотски погиб. Вот. И я этот стишок написал и повесил в столовой. Не знаю, зачем, почему повесил. Так… Ну, у нас там была своя такая некая трассАта. У нас там был ещё очень интересный дядька, которого… К которому Ерофеев очень, так вот, относился с уважением. Такой Виталий Герасименко. Он очень здорово рисовал и постоянно выпускал стенные газеты со всякими там очень забавными комментариями и: полу шаржи – полу как-то что-то… Даже в одной газете, я помню, был портрет Ерофеева, который, склонившись, вот с его этим чубом… или как его… чёлкой? Чёлкой! Да… С этой чёлкой, которая всё время спадала… Почему-то Ерофеев перерисовывал себе топографические карты. Вот так ему хотелось чего-то привезти или как-то запечатлеть, что ли в памяти или где, этот Кольский, что он перерисовывал топографические карты, которые у нас там были. И вот его Герасименко нарисовал и подписал: «Он шпион». Ну, там много потом шуток было по поводу Первого отдела и так даже очень было серьёзно, но всё так… Вот… И … да… Вот после этого стишка, я помню… Мне кажется, вот это и было какое-то обращение или поводом для его обращения какого-то внимания на меня, может быть, потому что я когда утром пришёл, он сказал: «А! О! Русский пиит!» У него был очень такой глубокий бас. Когда-то я очень легко воспроизводил вот эти голосовые интонации. Ну, ладно. Щас, может, по ходу тогда чего-то вспомнить. Вот… И…
Игорь Сорокин: Да, кстати, интересно: если вы будете, например, интонировать его речь… Вот, допустим, как это звучало?
Сергей Филиппов: Ммм… Вы знаете, вообще, как звучало, я думаю, при… Если очень постараться, то можно это найти. Я помню, на моей памяти один…
Игорь Сорокин: Ни как он читает, там, а вот…
Сергей Филиппов: А как говорил?
Игорь Сорокин: Да. Просто, есть же записи уже с этим аппаратом, да? И там уже интонировать очень сложно.
Сергей Филиппов: Там… Нет. Там был… Один точно, а вот у меня что-то в памяти как-то… как-то… торчит, что вроде бы, было даже два таких эпизода… BBC снимали о нём фильм, и он выходил, и я даже какие-то кусочки его видел. Правда, вот, еду и всё время думаю: «А каким образом я это видел в те годы?»
Женщины: Может, он показывал?
Сергей Филиппов: Ну… А, вот, разве что у него, наверное, может быть, был видеомагнитофон. Это же… Это же семидесятые годы!
Женщины: Тогда, по-моему, даже таких не было ещё…
Сергей Филиппов: А, нет, уже восьмидесятые. Нет. Восьмидесятые. У него могло быть, потому что ему что-то из-за границы привозили. И… ну… что-то из… какие-то вещи. А, в основном, ему возили художественные альбомы в виде гонораров и в виде материальной помощи, потому что Галина, его жена, она потом это всё собирала и уносила в букинистические магазины. Это же был жуткий дефицит: эти альбомы художественные. Вот. Ну, и потом надо вспомнить … Это же всё под конец семидесятых – начало восьмидесятых — полный дефицит всего абсолютно. Кстати, попутно вспомнил… У него очень много было всяких таких перликов, которыми он постоянно сыпал. И я как-то в очередной раз пришёл, и там что-то… и рассказываю. У меня… ну, было такое хобби – не хобби, я шатался по букинистическим магазинам и что-то такое там высматривал-выглядывал. А денег было немного, поэтому я не столько покупал, сколько просто, вот, подержать в руках вот эти старинные книги там. И я пришёл… То ли я что-то купил, то ли… что-то… ну, не помню. Я вот делился о том, что вчера, вот, был в том магазине, потом в том…Он: «А, хождение по мукам!». Вот он весь был из таких там… Что-то: «Ерофеев, какой же ты длинный!» «Да, я длинный, как рубль!» Вот в таком духе это всё как-то сопровождало его это…
Да. Если… Возвращаясь назад…
Игорь Сорокин: К стихам.
Сергей Филиппов: К стихам. Стихи… Стишки эти написал, вот. Он чего-то как-то себе отметил, и мне… я так понимаю, вот после этого, очевидно, было мне… Была дадена мне возможность меня допустить к его этому… к «Москве – Петушкам». Тогда ещё издания не было. Единственное издание было – это еврейский журнал «Аминь» «АМИ» — выпустил первым его штуковину на русском языке. И я читал. И у меня даже долгое время это хранилось где-то в семейных там бумажках, но, боюсь, это пропало во всяких этих переездах… Это были фотокарточки. Ну, фотографическая копия с его правками. То есть вот это был такой оригинал с правками и авторскими правками.
Игорь Сорокин: Но если бы вы нашли… мы бы оценили.
Сергей Филиппов: Да. Я бы тоже это оценил. Но я боюсь, что даже уже искать негде. У нас было несколько переездов.
Женщины: И пожары.
Сергей Филиппов: И пожары, да. Но… Слушай, но… Скорее всего тогда и пропали… Ну, в общем, да… К сожалению, у меня не осталось и не было, впрочем, никогда ни одной фотографии его, ни каких-то вот… Вот единственная штука, которую я хранил – это вот этот экземпляр… фотографическая копия.
Да. И я, значит, начал читать эту штуку… Помню…
Женщины: Там, в экспедиции.
Сергей Филиппов: Да, да. Это было там. И мы где-то… Почему-то в момент, когда я только ещё начал читать: буквально, там, первые страницы, он оказался где-то рядом. То ли он… не помню… то ли комнаты были рядом, то ли ещё как-то вот… Ну… В общем, он услышал, как я там начал хихикать: читать и смеяться. А… И почему-то он расценил это… Ну, одним словом, он мне это объяснял так, что «подавляющее большинство людей, когда берут эту книгу, они ожидают и начинают искать там либо порнографию, либо антисоветчину, ну, либо ещё какую-нибудь дребедень: ну, вот матерщину, там, и прочее. А тут вот себе человек почему-то смеётся. Никто не смеётся, а он смеётся». А там уже действительно начинаешь смеяться с первой же страницы, когда начинается тур Кремля. Кремль для меня совершенно… Ну ладно. Вот. И, значит, дали мне её буквально, там, естественно, на одну ночь, как это всегда тогда делалось. Я её прочитал. У меня было три таких глубоких погружения: первый – вот этот смех, второе – какая-то тоска где-то в середине, поскольку явно очень неровная всё-таки книга с точки зрения литературной что ли… Вот. И где-то так заскучалось. И… ну, с одной стороны, заскучалось, с другой стороны загрустилось. И…
Игорь Сорокин: Это, видимо, где они там устроили отдельно взятую страну, да?
Сергей Филиппов: Эээ… Ну… Ну, щас я, да… И концовка – это, конечно, полная такая, ну, трагедия. Абсолютная. И, в общем… ну, как-то мне тогда показалось, что… не то, что это были вот сознательные, вот, проговорённые мысли, а как-то почувствовалось, что, ну… мне близок этот человек. Я его понимаю. Но понимаю не на уровне каком-то вербальном, вот, что мы обменялись мнениями, что-то такое поняли, а просто вот на уровне каких-то… ну, встречаешься с человеком и понимаешь, что это твой человек. И вот такое же у меня тогда возникло ощущение по отношению к нему, и потом даже я этому находил такие… Понимаете, вот всё это такое вот нематериальное.
Я помню какой-то странный эпизод. Почему запомнился – не знаю. Он лежит (ну, это его просто девяностопроцентное во времени состояние), он практически всегда лежал, вот сколько я его помню: либо полностью лежал, либо полулежал. Вот. И неважно там, трезвый – нетрезвый. Всё равно лежал. Наверное, потому и длинный. Такое, как меня бабушка учила, что человек, когда вот долго лежит, он становится длинным. А… И… Он лежал в таком уже… Ну, ладно… Бог с ним! Буду я запинаться, — ну, уж не обессудьте! Знаете, он… я его не помню пьяным. Пьяным вот в таком классическом понимании этого слова, когда человек не соображает, когда у человека заплетается язык, там что-то такое. И даже когда он выключался… ну, попросту… да… Это не было вот такая отключка пьяная. Это просто… вот, я хорошее слово даже подобрал: он как бы так «задрёмывал». Вот лежит себе человек, попивает, покуривает, что-то общается с тобой, а потом так задремал. Задремал вот это… ну, как бы и задремал. То есть это всегда была какая-то такая вот тихая, не знаю, история – не история. Да, тихая такая….
Женщины: И агрессивности не было никакой?
Сергей Филиппов: Да, это просто никогда… И вот, я помню, был такой эпизод: мы были вдвоём, он что-то вот так вот задрёмывал то пробуждаясь, то опять уходя. И бросал какие-то обрывки фраз, иногда отдельные слова. И я в какой-то момент даже, знаете, как-то вот… ну, что называется, волосы зашевелились. И я понимал, о чём он говорил. Я выстраивал всю его эту речь. То есть он какие-то обрывки слов-фраз… Да, и что вот за таким… кажущейся бессмыслицей и каким-то, ну, как бы это назвали там – «пьяный бред» и что-то такое. На самом деле, нет, состояла стройная мысль, изложение, да…
Игорь Сорокин: То есть, он слышал всё равно, участвовал?..
Сергей Филиппов: Он не только слышал. Он никогда и не выключался. У него мозги всегда были абсолютно трезвые. Кстати, вот в тот… В то открытие сезона, когда все там, естественно, сильно поднабрались, уже тоже, отходя ко сну, он лежал, читал какой-то журнал и… ну, как читал? Ну, как может пьяный или, там, выпивший человек читать журнал. Ну, там листал что-то такое. И так с этим журналом, вот, и заснул. И наутро мы там встретились. Так наутро он его цитировал наизусть, этот журнал. То есть, понимаете, там мозги работали абсолютно всегда. И вот в таком, ещё раз, в классическом понимании, чтобы он был пьяным, я не помню. Не помню такой истории.
И вообще вот этот образ… Хотел я, вообще-то, начать с другого: что мы встретились с Венедиктом. Я вот никогда не мог себе позволить… Не то, что позволить, а внутренне преодолеть – назвать его «Венечкой». Он, вот, никогда не был Венечкой. Вот этот, я не знаю, назвать его «сценический псевдоним», который он себе выбрал, а он его даже не выбрал. Понимаете, он, в общем… вот сюда же ложатся такие вещи… Скажем, меня вот они называли либо по фамилии «Филиппов», как всех, либо «Серж». Вот этот упомянутый Виктор Тимачев, его звали «ВиктОр», и у всех там… (Авдииева – «Авдяшкой»), то есть, у всех были какие-то вот такие..
Женщины: Прозвища…
Сергей Филиппов: Да. Но… Понимаешь, это не просто прозвища. Это… Назвать человека по имени – это преодолеть некий порог доверительности и откровенности, вот, чего он не делал никогда. Он даже по отношению к себе выстроил вот такую… Это, знаете, как в кукольном театре: актёр отделён от персонажа. И вот здесь же… То есть, любому из нас нужны какие-то маски, какие-то образы, за которые хочется спрятаться. Ну, и какие-то уголки, за которые мы особо народ не пускаем. У него это было, как ни у кого, тоже. Его нельзя назвать каким-то там отшельником или человеком… как назовём… «отчуждённым», там… «замкнутым» — вот. Он не был замкнутый, он был абсолютно коммуникабельный и всё такое. Но… Да, там не везде можно было пройти, зайти и так далее. Вот. Поэтому вот этот… и образ этот он не создавал. Когда мы с ним позже… Это был вот… он, наверное, тогда искал, во что вложить свою «Вальпургиеву ночь». Он говорил: «Понимаешь, вот у меня материала, там, куча», — но я своими словами, не цитирую, как Икерман. — «Но мне нужна какая-то канва сюжетная, в которую всё это вложить». Ведь, посмотрите, «Москва – Петушки» — это же совершенно такая мозаичная… ну, мозаичная, в смысле, «из кусочков отдельных состоящая». Если вы возьмёте его какие-то фразы и полистаете его записные книжки, которые изданы довольно так неплохо, вы увидите кучу вкраплений из этих из записных книжек там. То есть, он работал так, как работают (ну, как я потом узнал), как Набоков работал. Вот он делал какие-то там фрагментарные, там, заметочки и прочее, которые потом вставлялись в текст. Вот… И… И, понимаете, он не выстраивал какого-то своего образа. Это вот потом уже потом, вот, какие-то интерпретации очень умных людей и, там, и вот… какое ему прилепили — «спившийся интеллигент». Ну, не был он спившимся никогда, а интеллигентом – да. Это… Это вот такая, наверное, характерная… да. Вообще, знаете, это был удивительно красивый человек во всех смыслах этого слова. Это тоже я , вот, недавно, когда, вот, последнюю пару дней я пытался вспоминать, чтобы что-то такое рассказать. Может быть… Но вот почему-то мне вспомнилось это слово… сейчас недавно – «красивый во всех смыслах». А, как он любил частенько подкалывать… Потом, по-моему, это из Достоевского… Он цитировал, что «а спроси ты его, какого цвета глаза были у его покойной матери, он и не вспомнит». Вот, как любил свою мать. Вот… Я помню, какие глаза были у Ерофеева. Это были потрясающие голубые глаза, и… ну, понимаете, тут такой гармоничный сплав, вот, в одном человеке сошлись и внешние данные, плюс ещё и метр девяносто пять рост, при этом такой абсолютно тоже пропорционально сложенный человек, и фигурой красивый. Он скорее худощавый был, чем какой-то статный. Ну, не важно… Ну, великолепная осанка. Он когда вылезал из своих там сорочек каких-нибудь, и ему надо было куда-то пойти в присутственное место, и Галина облачала его, там, в костюм, она каждый раз так вот подходила к зеркалу и, не помню, какой-то то ли граф, то ли… вот такое она употребляла: «Ерофеев, да тебя надо просто вот там где-то выставлять!» И у него, может быть, от этого потом, ну, или там… я уж не знаю, от этого или не от этого… и есть у него такая фраза: «Да пустите его! Этот пыльный мудак впишется в любой интерьер!» Вот. Этот человек, который мог вписаться в абсолютно любой интерьер: хотите, там, лорд… в палату лордов, хотите в бичи, которые там эти кабели тянут.
Игорь Сорокин: Кабель – это что? Сразу сноску…
Сергей Филиппов: Кабель, кабель…
Игорь Сорокин: А, кабель…
Сергей Филиппов: Он же работал там, в какой-то кабельной конторе, я уже…
Игорь Сорокин: На кабельных работах?
Сергей Филиппов: Да… Да. Вот. Хотя, конечно, там он был совершенно не своим. То есть…
Женщины: В экспедиции…
Игорь Сорокин: В палате лордов.
Женщины: В экспедиции, наверное, был своим?
Сергей Филиппов: Нет. В экспедиции как-то там, да… разные же очень ИТР, то что называется…
Женщины: Геологи – это интеллигенция такая красивая!.. Ну, ладно… Такая…. Советская…
Сергей Филиппов: Ну… да. В какой-то мере, да. Вот. Я имею в виду, среди бичей… Конечно, это уровень… человек совершенно…
Женщины: Это же люди свободные.
Сергей Филиппов: Какие?
Женщины: Свободные.
Сергей Филиппов: Да.
Женщины: У меня тётя геолог, поэтому я знаю.
Сергей Филиппов: Вот. И… да… При этом, вот эта какая-то феноменальная память, при этом потрясающие мозги и невероятное остроумие. Но остроумие… я, в первую очередь, вкладываю в это понятие в своих устах не в смысле юмора (юмор – это как, ну, производная), а именно острый ум, который схватывает, видит всё, умеет моментально там как-то сопоставлять, анализировать, и так далее. И при этом, да… очень живой. И поэтому отсюда там столько юмора… И взять его одни эти бессмертные коктейли. Эти коктейли ошарашили в своё время всю, значит, читающую публику… Виктор Некрасов – помните такого?
Игорь Сорокин: «В окопах Сталинграда»?
Сергей Филиппов: Да. «В окопах Сталинграда». Он уже эмигрировал, когда вышла эта книга. И это было под Новый Год. Он позвонил из Парижа, видимо, только что прочитав, значит, эту книгу, и кричал в трубку: «В каком вообще… то ли какой ангел на вас спустился, который продиктовал вам эти рецепты, то ли какой Люцифер, там, по-моему, подсказал?!» Да, и, конечно, этой книгой он привлёк к себе очень много людей… Вот такой мною обожаемый Юлий Ким, он к нему пришёл сам знакомиться, позвонил в дверь… Когда ему открыли дверь, он сказал: «Здесь живёт Венедикт Ерофеев, который очень хочет хереса?» И принёс две бутылки хереса. Так они познакомились. И потом они очень долго… ну, были постоянно друзьями, даже мне один раз довелось пересечься там на дне рождения.
Женщины: Он бард?
Сергей Филиппов: А?
Женщины: Он бард, да?
Сергей Филиппов: Он и бард, и писатель, и поэт…
Женщины: Есть и писатель, который романы такие пишет…
Сергей Филиппов: Это, скорее всего, всё…
Женщины: Он же. Он же.
Сергей Филиппов: Он. Но есть ещё, может быть, и он же, но что-то… Есть, по-моему, не Юлий, а какой-то другой Ким ещё.*
Женщины: Кимов вообще много.
Сергей Филиппов: Но Юлий Ким, он писал очень много не только бардовского. У него очень много пьес. Есть же куча театров, которые ставят его пьесы. И какие-то сценарии там, и что-то из прозы у него тоже было. Вот. Но это… тех времён это, конечно, кумир и… ну, кумир всей такой, диссидентствующей что ли…
Женщины: Нашего поколения…
Сергей Филиппов: Ну, да. Кумир нашего поколения.
Женщины: По крайней мере, москвичи.
Сергей Филиппов: Вот. И… Я что хотел, вот, в тему этой красоты, что, в общем-то, наверное, Ерофеев и сам это осознавал и… ну, у меня нет каких-то там практических доказательств, но… красивых женщин он тоже так… обращал на них внимание, скажем, вот… Ну, где надо или там… как-то он очень… очень тонко кокетничал… даже… было… У него потрясающей была улыбка. Она, вот он когда начинал улыбаться, сначала вот тут вот уголки глаз начинали улыбаться, а потом это доходило до губ, и он всегда немножко как-то… не знаю, может быть, там, с зубами было не всё в порядке. Ну, знаете, вот человек, который рот сдерживает, чтобы не расплыться в полной улыбке. Ну, может быть, это была и такая… ну… отрепетированная, я не знаю, модель улыбки. Но всегда она была абсолютно искренна и очень такая, что называется, «лучезарная». Вот. Всегда такой кусочек солнышка, да, появлялся — разгорался. Вот. И… И, конечно, вот, и на фоне осознания своей этой привлекательности во всех сферах проявления, без сомнения, он был не тщеславен. Ну, или так, скажем, отслеживал эти моменты в свой адрес. Ну… Какие-то… Во-первых, ну, в чём это, что ли, проявлялось: он с большим и огромным удовольствием, — и даже страдал, когда этого не происходило – принимал кого-нибудь у себя дома. А это проходной двор – там постоянно кто-нибудь толкался. Вот. И это ему было нужно. И когда он там совсем уж один – как-то он начинал себя не в своей тарелке чувствовать. То есть, ему публика была нужна постоянная, и где-то как-то проявляться, выражаться, я не знаю. Но оно… оно всё—таки было не какое-то такое вот, ну… банальное, вульгарное, а это была просто, я не знаю… может быть, просто физиологическая потребность, поскольку он, там, знаниями, идеями, мыслями был пересыщен, как, вот, губка, из которой всё течёт. Ему, конечно, надо было куда-то это всё выплёскивать. Вот. И… Это, вот, что касается людей. Потом, я помню, когда выходили какие-нибудь ну, статьи – не статьи, публикации, там, предисловия ли или это критические какие-то статьи, литературоведческие. Так он внимательно отслеживал, как о нём писали, в общем. Так, ревностно что ли к этому относился. Вот. Поэтому… Да. Небезразличен он был себе, и своей славе, так назовём. Это вот…
Женщины: Как вы начали общаться…
Сергей Филиппов: Общаться… да. Ну, вот, видимо, тогда и это моё чтение, этот какой-то стишок… ну, может, мы имели какие-то, наверное, там, и очные, и, там, вербальные какие-то контакты. Ну, в общем, одним словом, в конце сезона он почему-то пригласил меня на день рожденья свой. А они тогда жили в Камергерском переулке. И тогда он назывался, наверное, Проезд Художественного Театра.
Женщины: Да, Проезд Художественного Театра…
Сергей Филиппов: Вот. Прямо напротив Пушкинской Лавки, практически. Этот дом он есть и по сей день, а его довольно быстро, буквально, потому что тут через год-два нашего знакомства откупил себе, по-моему, «Финн – Эир». Такая вот компания финская. И она всем жильцам этого дома выделила отдельные квартиры. Вот так они угодили, ну, в шикарную по тем временам двухкомнатную отдельную квартиру, ну, что было достаточной редкостью.
Игорь Сорокин: Там, на Речном вокзале?..
Сергей Филиппов: На Флотской, да, да, да. Улица Флотская. То ли дом 17, то ли 17-ый этаж… Убей – не помню! Ну что, какая-то семёрка там была. Вот. И… Ну, в Камергерском я был у него на дне рождения… Ну, ребята, это, конечно… Это какой-то для меня кошмар. Я, в принципе, такой человек достаточно… Вот Маша не даст соврать, что называется, ну, стеснительный что ли. Зажатый. А в те молодые годы вообще был абсолютно зажатый. Я не понимаю, как я умудрился в театре-то играть? Ну, в общем, тут какие-то парадоксы такие жизненные возникали. Так я вокруг этого подъезда… ну, или вдоль этого Камергерского переулка, ну, ходил не меньше часа – это точно! Ну, во-первых, он почему-то очень точно отследил, чтобы… ну, знаете, да… как он говорил: «Ну, ты же пообещаешь и не придёшь, поэтому давай, вот, тогда твой телефон!» — там то да сё. И каким-то образом он, ну, заставил меня пойти. И помог преодолеть, вот…
Женщины: А то бы точно не пришёл.
Сергей Филиппов: А то бы не пошёл, да. А тут вот чего-то всё-таки собрался и пришёл. Пришёл, я, правда, не помню, это было действительно какая-то мука, испытание, кошмар. Знаете, когда молодой совершенно ну, мальчишка неоперившийся, хотя я там и армию прошёл перед этим и чего-то где-то успел поучиться и поработать и так далее, но всё равно какой-то… Ну, не… Не знаю… Это отчасти связано просто с характером внутренним, отчасти связано, очевидно, с какими-то там обстоятельствами ранней жизни.
Ну, как-то, да, тяжело было входить, и я туда попал. Там была куча народа. Очень тесная, такая, квартирка, и я куда-то там забился в уголок, чего-то там… По-моему, дождался я, да, Юлия… Ким тогда приехал. Но он ещё даже не распелся. Ну, в общем, я, короче говоря, убежал. Как у Анненского было: «Поезд ещё стоял, а я убежал». Убежал, потому что вынести это было для моей психики невозможно.
Игорь Сорокин: А это была коммунальная квартира или отдельная?
Сергей Филиппов: Это была… отдельная…
Женщины: Коммунальная… Там не было коммунальных…
Сергей Филиппов: Это была отдельная квартира.
Женщины: Отдельная квартира? Тогда не было отдельных вообще квартир…
Сергей Филиппов: У меня впечатление, что это была отдельная квартира. Вход точно был отдельный.
Женщины: Комнатки… две. Две какие-нибудь комнатки вместе…
Сергей Филиппов: Или, может быть, так сразу как-то провели. Ну, ребят, как вспомнить? Это было сорок лет назад! И вот, какой-то… Для меня это был, просто, какой-то сон – туман.
Игорь Сорокин: Нет, ну, может, вы ходили по длинному коридору в туалет?
Сергей Филиппов: Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет.
Женщины: Ну, ты как раз всё хорошо помнишь, я считаю. Даже, просто… Просто, наверное, в шоке был. Наверное, пелена перед глазами была…
Сергей Филиппов: Ну, шок какой-то, да, у меня был, потому что там столько знаменитостей, а я вот непонятно, каким боком появился.
Игорь Сорокин: Ну, он сам встретил как-то?..
Сергей Филиппов: А вот в том всё и дело, Игорь, что проблема-то в этом была. Ну, как обычно: если попадает человек в незнакомую обстановку, задача хозяина – его туда вживить. А там было им не до того, не до меня… То есть, меня… Да, порадовались, что пришёл всё-таки, не обманул, вот. Куда-то меня там воткнули – ну, и тут же переключились… Когда куча народу, все там здороваются…
Женщины: Предоставили самому себе.
Сергей Филиппов: Да. Ну, и вот я там как-то не очень воспользовался этой обстановкой. И… Ну, да. В общем, наверное, а и… да… в общем, наверное, убежал.
Игорь Сорокин: А ведь была ещё, наверное, мука: как поздравить, подарок – вот это всё?
Сергей Филиппов: Тогда мук не было. Были два беспроигрышных подарка: книжка и бутылка – и всё. [Смеются]
Игорь Сорокин: И какая была книжка или какая была бутылка?
Сергей Филиппов: Нет. Вот и тогда скорее… Не помню.
Женщины: Скорее всего, вообще с пустыми руками пришёл.
Сергей Филиппов: Нет. Нет. Я не с пустыми… гитара… Вот, у меня такое воспоминание, что я с гитарой туда припёрся, что меня заставили с гитарой прийти. И Галина, я помню её фразу, что «ну, Слава Богу, хоть спасёте вечер!» Нет… Наверное, на «ты» мы были. Нет… С ней, наверное, на «вы». Её я первый раз видел. Ну, в общем, ладно.
Ну, наверное, что-то у меня, всё-таки было в руках, я думаю. Может быть, вряд ли книжка, скорее всего, бутылка…
Женщины: Ну, а потом-то? Потом, следующее знакомство как произошло?
Сергей Филиппов: А потом – не понятно. Я совершенно не помню. У меня какой-то провал, как я попал на эту Флотскую. Но, было полное ощущение, что мы довольно плотно контачили, но не у него дома. Я не…
Женщины: Ты же говоришь, он давал тебе книги… Ты рассказывал. Или это потом уже?
Сергей Филиппов: Это потом уже. Это на Флотской было. Это уже было на Флотской, но, по-моему, переезд произошёл очень быстро: буквально, там, где-то на следующий год. Это было осенью, а где-то уже… да… там весною они переехали на эту Флотскую. Потому что я себя не помню совершенно в этом Камергерском переулке. А, может, просто не помню? Чёрт его знает!..
Вот. А потом уже всё это… Да, Флотская. Была Флотская и, знаете, это была… как такая… Ну, мне всё, как и всем: через себя как-то воспринимаешь все эти ситуации… Ну, вроде даже мы как-то с ним это обсуждали, ну, или как-то он мне говорил… Понимаете, он меня (ну, не записал) определил в свои, там, не то, что ученики – не назовёшь это… Воспитанники – вот. Потому что я был совершенно дремучий человек в отношении, там, литературы, того – сего, потому что я только в армии начал, ну, как-то читать. До этого, просто, дома библиотеки не было. Ходить в районную библиотеку как-то…
Женщины: Не принято было.
Сергей Филиппов: Ну, да. Как-то… Потом, это надо было пойти. Понимаете, вот мне каждый вход в какое-то казённое учреждение – это ещё хуже, чем к Ерофееву…
Игорь Сорокин: А вы родились в Москве, да?
Сергей Филиппов: Более того, Игорь, я в седьмом, что ли, поколении… Мы живём в Москве с середины XIX века. Даже раньше где-то. Ну, в общем, ладно. Да. Ну, вот… Вот такие бывают моральные уроды, да.
И он занимался моим воспитанием, образованием – я не знаю, как это назвать. Ну, да. Каким-то там развитием. Потому что… Да, это мы обсуждали и потом… да… потом он даже что-то говорил, слова, подобные тому: «Вот ты мой первый воспитанник», — или что-то такое. Я ему говорю: «А как же твой Вадя Тихонов с первенцем?» Он говорит: «Не обращай внимания»,- в общем, это он ему посвящение продал не то за ящик портвейна… Но вряд ли Вадя Тихонов мог наскрести столько денег. Я думаю, скорее всего, там была бутылка. И вряд ли стакан – это всё-таки мелковато для Ерофеева. [Смеются]. Думаю, наверное, была бутылка портвейна, после чего появилось это посвящение, но оно не потому появилось, что Вадя Тихонов ему дал, вот там, бутылку портвейна, а просто, потому что… потому же, почему и появилось предисловие ко второму изданию. И все спрашивают: «А где первое-то?» Оказывается, не было никакого первого издания. Он говорит: «Ну, полагается же предисловие ко второму изданию!» Вот он написал предисловие ко второму изданию. А где глава эта… какая она там глава немедленной выплаты – я уж сейчас не помню? Он говорит: «Да её и не было никогда». [Смеётся]. Вот и то же самое с этим посвящением. Ну, положено книжке иметь посвящение. Ну, какая книжка, тем более поэма, без посвящения?! «Вадя, хочешь, я тебе посвящение сделаю?» Тот: «Хочу!» «Наливай стакан портвейна!» Тот наливает – и вот делается посвящение. Вот… А меня он действительно учил, но как-то делал он это очень… каким-то, я бы сказал…
Женщины: Своеобразно?
Сергей Филиппов: Своеобразно – да. Но очень деликатно, я бы сказал. Но, знаете, вот, буквально я помню три – пару моментов, где это проявлялось, выскакивало наружу. Ну, у нас ритуал был такой: я там проводил у него день… А проводил я очень много времени: года два я там, по-моему, вообще не вылезал из его дома. Ну, на работу, вот, ходил, а вечером, значит, к нему. Правда, я ещё учился. Наверное, не всегда учился по вечерам. Вот.
И всегда в процессе он что-то зачитывал или рассказывал, или что-то такое. А когда я уходил, я просил что-нибудь дать почитать «на дорожку», как это называлось. Вот. Или до следующего раза. А у него была шикарная по тем временам библиотека русской поэзии. Вообще, вот, это буквально от него я слышал слова, когда… когда он… ему кто-то что-то такое сказал и от него прозвучало, что «и это он будет говорить мне, специалисту по мировой литературе и особенно по русской поэзии?» И он действительно был… А… Знатоку! Не «специалисту». «Знатоку мировой литературы и, в особенности, русской поэзии». Он её, по-моему всю наизусть просто знал, русскую поэзию. И я фамилии, которые там увидел, и слыхивать не слыхивал, называется. И ни в каких школах мы этого и близко не проходили! Даже просто в перечне. И вот. Значит, его такая была… У него были глобальные, такие, эти… проекты, которые не воплощались. Это, значит, «собрать библиотеку от Тредиаковского до, значит, последних дней», чтобы вся русская поэзия была. А тогда же это было жутко трудно – дефицит книг. Кстати говоря, да. Вот такая его… чисто ерофеевские развлечения. Он приходил ко мне… Я прихожу, допустим, и вижу у него новую какую-нибудь из серии «Большая… серия библиотеки поэта»… Какую-нибудь новую книгу. Я говорю: «О! Где взял? Где купил?» «А я её не купил»… Вчера был, там, у кого-то в гостях, увидел, ну, какого-то партийного, там, деятеля или что-то в этом роде. Какая-то феноменальная у него там библиотека, значит, просто книг, которые там по цвету, по корешкам и так далее… И вот там увидел эту книгу. Я ему говорю: «Слушай, зачем тебе?..» — Ну, я, к примеру, там, «Щербин? Ты знаешь такого этого поэта?» Он: «Да, я очень люблю этого поэта». «Ну, давай так: четыре строчки наизусть! И если процитируешь – твоя, не процитируешь – я забираю!» Ну, и человек, конечно, никогда ничего. Это вообще его был коронный. Вот Маша считает это очень жестоким способом…
Женщины: И не справедливым.
Сергей Филиппов: И не справедливым. Но когда при нём кто-нибудь говорил: «А вот я очень люблю этого поэта» или «Это мой любимый поэт», он просил всего четыре строчки. Наизусть. Ну, и, как правило, это достаточно оказалось. Вот. И вот таким образом он, значит, пополнял свою библиотеку. Ну, помимо того, конечно, ему многие дарили где-то что-то. Сам вряд ли он покупал, потому что, вот, как-то с деньгами было не очень густо. Вот. Любил он. Да…
Женщины: Давал книжки…
Сергей Филиппов: Да. Давал книжки и… Я помню, однажды я у него запросил, значит, до следующего раза Фёдора Сологуба. И на что он мне сказал: «Ну, это тебе пока ещё рановато». Ну, я, естественно, конечно, нашёл в другом месте этого Фёдора Сологуба. Тут же побежал где-то чего-то раскопал у кого-то и стал читать. Что это мне такого «рановато»? Не знаю я, что мне оказалось «рановато». Но, правда, из всего Сологуба я там и запомнил-то всего пару каких-то странных коротеньких вещей, но которыми часто в жизни пользуюсь. Ну, пользуюсь как-то «про себя». У него есть одна такая штучка, очень грустная: «Мы устали преследовать цели, На работу растрачивать силы, Мы созрели для могилы. Отдадимся могиле без спору, Как ребёнок – своей колыбели. Мы истлеем не скоро и без цели». И тут же совершенно противоположное: «Не быть никем, не быть ничем, идти в толпе, глядеть, мечтать. Мечты не разделять ни с кем И ни на что не притязать». Вот, для меня… Как-то, вот, во мне, значит, Сологуб пока остался, вот, в этих двух вещах.
Вот. Такая вещь. Потом однажды… однажды уходя, он тащится с книжкой. Сам. Я ещё не просил ничего. Как правило даже, он сам определял, что мне дать с собой почитать. И, значит, приносит томик Бунина. Бунина, перевод его. «Каин» и «Манфред». Я говорю: «Ой, Венедикт, а ты знаешь, я вот, буквально вчера или позавчера прочитал». Я действительно был потрясён этими двумя вещами. И он такой: «Эх, чёрт побери! А я хотел тебе подарок сделать». Вот, у него вот какие-то такие непонятные… Ну, в общем, да…
Игорь Сорокин: Непонятно, как он узнавал, что пора?
Сергей Филиппов: Нет. Непонятно, во-первых, проявление вот это вот. То, что он мной, я сейчас уже, по прошествии, там, понимаю, что это действительно так и было. Тогда я просто… Ну, вот, тянуло к человеку, и я всё время, там, старался, как-то вот, быть поближе, слушать, слушать, слушать. И я практически никогда не говорил, я только слушал, слушал. Я безумно боялся, там, всё время ну, или долгое время в общении с ним попасть не туда или, там, не так понять, что он хочет, там, сказать-высказать. И только когда я, вот, дошёл до того эпизода, о котором рассказывал – вот эти дискретные слова, которые оказываются связаны в цельную мысль. Когда я понял, что… ну, или ощутил, что начал уже понимать, как-то глубоко, у меня началось какое-то раскрепощение внутри и совершенно…
Женщины: Диалог.
Сергей Филиппов: Да, но… Но бессловесный диалог. Это диалог уже просто… ну, людей, которые друг друга понимают. И мне… Я не знаю. Это, может быть, какая-то моя смелость слишком дерзкая, но мне кажется, он тоже понимал, что я его понимаю. И у нас было именно то, что называется «взаимопонимание». И… но оно совершенно не материально, оно совершенно какое-то невербальное. Ну, да… наверное…
То есть, для меня этот человек и воспоминания о нём – это не… не событийные какие-то ощущения или какие-то, там, воспоминания. Это, вот, да – чисто эмоциональные какие-то, я не знаю, там, биотоки или что это называется. Но какая-то там своя аура. Вот. А вообще, ну если из таких… вещей… Вот это человек, который бы абсолютно вписался, и он был, вот, абсолютно плоть от плоти… Обэриуты. То есть, начиная, там, с Алексея Константиновича Толстого, и проходя, там, ну через, ну… Заболоцкий…
Женщины: Олейников.
Сергей Филиппов: Олейников – это его просто любимый был поэт. И…
Игорь Сорокин: Введенский?
Сергей Филиппов: И Александр Введенский, да. Введенский – это ёку Ивановых. Мы там с ним вдвоём всегда покатывались. Ну, Олейникова он, просто, там, любую страницу, что называется, как там у Высоцкого: «Открою кодекс на любой странице и, не могу, читаю до конца». А… из… да, да. Он просто обожал этих ребят, и вот этот тип юмора и вообще тип отношения к жизни. И в… Это, вот, какой-то такой, знаете, утончённый примитивизм. Я не знаю, там, если взять, вот, того же Олейникова, какие-нибудь, там, эти… «Маленькая рыбка, жареный карась»…
Женщины: Олейников, который в лагере погиб? Да? Олейников.**
Сергей Филиппов: Они все как-то…
Женщины: Ещё Заболоцкий…
Женщины: Нет, Заболоцкий выжил.
Сергей Филиппов: Заболоцкий выжил.
Женщины: А перестал быть… перестал быть тем, кем он тогда был.
Женщины: Почему? Заболоцкий много написал.
Женщины: Писал совершенно по-разному. Два разных человека.
Сергей Филиппов: Причём, вот, интересно: в этой плеяде, да, вот как-то Хармс занимал вот немножко такую отодвинутую… ну, не то, что отодвинутую, а где-то не на первых, а где-то не на первых местах почему-то. Хотя из Хармса он любил цитировать по поводу, помните, «Четыре известия, которые застают…» — ну, я не помню, как это дословно – «адресата врасплох». Писатель: «Я писатель». Читатель: «А, по-моему, ты говно». Писатель падает в обморок…
Женщины: …и умирает. Писатель падает и умирает.
Сергей Филиппов: Да. И умирает. Художник: «Я художник». Зритель: «А, по-моему, ты говно». Художник падет в обморок – и умирает. Это, вот, одна была его такая любимая штучка. А вторая… Что-то, там, не помню… Театр. Выходит какой-то актёр, и его тошнит, он убегает за сцену. Потом – другой. Его тошнит – он убегает за сцену. Ну, в общем, так…
Игорь Сорокин: Театр закрывается.
Женщины: Всех тошнит.
Сергей Филиппов: Всех тошнит, да. Вот это, кстати, слово «тошнит», ну, достаточно часто им употребляемое. И, вы знаете, я тут недавно… как-то так, вот, у меня почему-то пересеклись вот эта вечная… извечная и нереализовавшаяся… ну, как сказать…
Игорь Сорокин: Нереализованная.
Сергей Филиппов: Не воплотившаяся – нет – попытка Набокова определить, что такое пошлость, и вот это ерофеевское «тошнит», они, вот, как-то филологически созвучны. Ну, во всяком случае, аллитерируют. А самое главное, вот… вот, может быть, жалко, Набоков не знал этого слова в ерофеевской интерпретации…
Женщины: А у Набокова какое определение?
Сергей Филиппов: А он пытался всю жизнь сформулировать, что такое «пошлость»? И не смог передать это. Вот, сказать: «Вот это пошло или нет» — он мог, а определить, почему… Вот это он сделать такую дефиницию не смог. Вот. Так вот… Мне кажется, очень… Для них это примерно одно и то же было. Вот, для Ерофеева это, когда тошнит – это пошло. Вот… И, да… Любил он это слово.
Вот. И, кстати, да… С Набоковым он меня познакомил. Вообще с русской литературой, ну, поэзией, прежде всего. Набокова, я помню, он мне дал с такими словами, что это уже тоже, там, по прошествии не одного года этих, там, бесконечных посещений. А… Ну… «А вот дам-ка…» Не смогу я этот тембр передать. Он как-то всегда так приоткашливался и немножко, вот такой вот, подзатягивал… «А вот-ка тогда тебе почитать. Это… Это… ммм…Это для тех, кто пресытился чтением и Набоковым, в том числе». И дал мне «Дар» набоковский. Да, это было потрясение для меня. Ну, вообще, там много было потрясений, чего бы он только ни зачитывал.
Игорь Сорокин: Это в изданном виде уже?
Сергей Филиппов: Да. Был…
Игорь Сорокин: Семидесятые годы?
Сергей Филиппов: Нет. Это уже было в восьмидесятые годы, потому что, ну, вот так моё знакомство с ним продолжалось довольно длительно…
Игорь Сорокин: А ведь Набоков-то вообще чуть ли не жив был, да, ещё?
Сергей Филиппов: Да, он умер только в 89-м, примерно, году.
Женщины: А Бродского он любил?
Сергей Филиппов: Я не помню Бродского от него. Вообще не появлялся. Ну, во-первых, он тогда только-только уехал, он практически не издавался. Тогда-то он был знаком нам по Клячкину да по Мирзояну, по барду.
Женщины: И по самиздату.
Сергей Филиппов: Ну, в самиздате было, да.
Женщины: …по карточкам фотографическим.
Сергей Филиппов: Вот и…
Женщины: Кто у него любимый был поэт? Сложно сказать? Или были какие-то, вот, в русской литературе?
Сергей Филиппов: Не возьмусь… Нет. Скорее, это всё-таки какие-то отдельные вещи. Он одинаково подносил как… Ну да. Это всегда подносилось как… ну, как нечто… подарок – не подарок, а что-то такое. Ну, я не знаю. Там, какой-нибудь «Пьяный корабль» Рембо и, я не знаю, там, Алексей Константинович Толстой или, хотя бы даже, Козьма Прутков, там… Какие-нибудь отдельные штучки. Они для него одинаково ценны были. Только в одном случае тут что-то одно, в другом – другое, но, скорее всего… ну, не скорее всего, а всегда – это неординарность. Это, вот, первый необходимый признак, который должен был быть. И не важно, в чём: ты там какой-то математик великий или ты поэт, или ты, там… я не знаю, кто ещё. Не важно. Или просто человек. Вот…
Кстати, да. Вот эпизодик я вспомнил про неординарность. Он какое-то время жил в Абрамцево, на даче у Делоне. Как звали его, «дед Делоне». Этот Делоне… ну, довольно известная личность. Ну, во всяком случае, в математике. Он занимался неэвклидовой геометрией… какая-то вот такая у него история. Он был членкор. И при этом он был прямым потомком того Делоне, которого единственного, по-моему, казнённого при взятии Бастилии. Он был комендантом Бастилии. И, со слов Ерофеева, с тех пор… ну, или не с тех пор… не с тех пор, конечно. Этот «дед Делоне» ненавидел все эти революции, все эти Бастилии, упоминания, и так далее. Вот. И мы, значит… Мне тоже довелось там как-то гостевать, на этой даче. Там Ерофеева что забавляло?.. Это же огромные… как они называются?.. Академические дачи. Огромные участки, просто куски леса, такие, отгороженные. Свой кусочек реки, там… Ну, не реки, речушки. Вот. И, значит… А Ерофеева… ну, знаете, такие вот приветы из детства. Как мы в детстве любили по чужим садам, там, за яблоками лазить, а он, значит, через загородку: «Смотри, какие у Грабарей подберёзовики! Полезли!» — и, значит, через загородку, через забор… А соседствовали с Грабарями. Там всё так у Грабарей… Там.. Ещё у кого-то, ещё у кого-то… И был Ерофеевский любимый рассказ… Дед этот очень много рассказывал. Дед – потрясающий совершенно человек. Он был едва ли не первым профессиональным альпинистом в России. Вот. И, там, то ли мастер спорта, то ли какой-то… с каким-то там парнем очень известным – не помню. И… Ну, и, в общем, много всякого такого разного. И, значит, у Ерофеева был любимый рассказ деда Делоне о том, как Рыков и Бухарин ничего не понимали ни в луне, ни в Турции. Вот такой заголовок у рассказа. А рассказ заключался в следующем. Однажды Делоне со своим приятелем… Они… на Эльбрус или куда-то… Да, на Эльбрус, по-моему, делали восхождение и остановились где-то, ну, т, что называется «базовый лагерь», после которого начинается уже, собственно, восхождение. Остановились. Там какая-то кошара, ну, в общем, какой-то сарайчик, в котором они заночевать и рано утром вставать и двигаться, значит, на гору. И они там чуть ли уже не готовились ко сну. Вдруг, говорит, какие-то машины приезжают, люди в кожаных тужурках, там, с маузерами, то да сё… И начинают тут что-то расчищать. Нам говорят: «Давайте, выметайтесь отсюда!» — то да сё… Он говорить: «Ка выметайся? Куда выметайся?» Там привезли какую-то машину с какими-то этими народными танцорами. Ну, вот эти лезгинки всякие там. И так далее. И, пока там шёл весь этот сыр да бор, подъезжает уже легковая машина, из которой выходят Рыков и, значит, Бухарин. И кто-то из них говорит: «Ну, что же вы людей выгоняете? Они же первые приехали!» Ну, как-то, вот, справедливость, там, проявили. И остались. И, значит, вот они вечером… ну, там, был большой сабантуй какой-то… ну, они приехали просто отдохнуть. И, значит: «А вы что?» «А мы, вот, альпинисты». «А что это такое?» «Ну, вот, там, заходишь на гору… вот… просторы вокруг, вот. Смотришь с этой высоты на всё. И вот мы сейчас поднимемся на Эльбрус, и, если будет хорошая погода, даже Турцию можно увидеть через» — как его?
Женщины: Если будет луна.
Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. «…даже Турцию можно увидеть, если будет хорошая погода!» Ну, тут, говорит, Бухарин как захохотал: «Да как же это Турцию можно увидеть? До неё столько километров!»… то да сё. На что ему Делоне сказал: «А вы луну видите?» Тот: «Вижу». «А вы знаете, сколько до неё километров?» И Бухарин, значит, посрамлённый, там, ну, в общем, притих… хотя хохотнул, так, да… в общем, оценил и уселся. И, значит, они говорят тут: «Давайте завтра пойдём на съезд, там, запасные ботинки с трИканами, поднимемся на гору, посмотрите хоть раз в жизни, что это такое». И, вроде как, согласились. Согласились они. Говорят: «Ну, ладно. Мы тогда утром рано разбудим и, значит, пойдём». И они встали. Ну, там ещё, наверное, и солнце не всходило. И кто-то из них пошёл будить, значит, Бухарина. Именно Бухарин, по-моему, согласился с ними пойти. Вот. А его, как бы, перехватил Рыков, отвёл в сторонку и сказал: «Знаешь, не буди его, не надо». Тот говорит: «А что такое? Он же хотел пойти». Он говорит: «Понимаешь, щас время такое. Лучше, если вас кто-нибудь когда-нибудь спросит: «Знали ли вы лично Бухарина и Рыкова?» — вы бы могли ответить со спокойной душой: «Нет. Не знали». И действительно это был 34-й, что ли, год и буквально через год всех, там, значит, вот, под эти сталинские гусеницы, значит, туда… всех помели.
Вот. И вот, значит, этот рассказ назывался «Как Бухарин не понимал ничего ни в Турции, ни в луне». И это было, да, очень такое, приятное, интересное дела. А тогда уже, по-моему, в то время Вадим Делоне уже, по-моему, был во Франции, он уже эмигрировал. Или… Или он только выходил. Я уже сейчас не вспомню. Да. Серёжа Делоне, он, наверное, тоже жив. Шаров у него, по-моему, фамилия. По-настоящему даже так через чёрточку и пишется — «Шаров – Делоне». Это внук этого деда. Ну, мы тогда молодые были, в футбол играли. Что-то такое, там, за грибами бегали.
Игорь Сорокин: Ерофеев участвовал в этих играх?
Сергей Филиппов: В футбол?
Игорь Сорокин: Да. В футбол.
Сергей Филиппов: Нет. В футбол он не участвовал.
Игорь Сорокин: Он ходил по грибы в это время, да?
Сергей Филиппов: Ну, может быть, по грибы. Может быть, что-то читал.
Да. У него, кстати, да… Вот эти его знаменитые записные книжки, после того, как он побывал у нас в экспедиции, я помню, таскал ему… перетаскал не знаю, какое количество этих… Это такие полевые дневники нам выдавались, потому что мы там должны были записать, какую породу видел, там, как она из чего состояла, там, ну, в общем, всякое такое разное. И специально изданные, такие… ну, что-то вроде книжечки, такой блокнотик – не блокнотик. И они были очень удобные. Они такого карманного размера, вот, влезали. И вот он в них, там, понаписал и переписал чёрт его знает… Он, по-моему, записывал, просто, всё, что встречал. Вот, он где-то… И… да.
Я помню, там, из какого-то из дневников… Причём они как-то у него там были систематизированы. Была какая-то у него своя система, потому что, когда там о поэзии заходила речь, он шёл куда-то в одну сторону или, там, в один ящик стола. А когда что-то такое другое, там, — в другой ящик стола. И… человек, который умудрялся находить и юмор что ли, я не знаю. Ну, то есть, вот… Да, абсурд… Абсурд, да – это то, что, вот, смешно, но на чём строится, там, куча театров и всего прочего.
Вот, я помню, он однажды из такого дневника зачитывал просто, без всяких, там, интонаций. А он вообще мало интонировал, когда читал, но читал он потрясающе. То есть, там… Вот, один из примеров. Он зачитывает… Я сейчас, так, очень навскидку, просто хронологию Второй мировой войны. Хронологию… Пустая, вот, хронология, там. «Такого-то числа такого-то года, там, такая-то страна, ну, там, Германии объявила войну, там, такой-то. Такого-то числа, там, Англия и Франция объявили войну, там, Германии. Такого-то числа остров Пука-пука объявил войну Малой Полинезии. Полинезия, там…» И когда вот это читаешь, там на какой-то десятой строчке это… я не знаю, почему это становится смешным. Становилось смешным. То ли потому что он так читал, то ли потому что это какой-то, ну, действительно театр абсурда. Это какая-то, вот, чепуха запредельная. И… вот, он умудрялся находить… то есть, в его устах, в его руках, в его мозгах смешным становилось то, что, казалось бы… ну, я не знаю, какая-нибудь передовица. Он мог тебе начать читать передовицу из «Правды» — и ты через пять минут катаешься под столом. И, причём, не оттого, что там какой-то юмор, а просто, вот, действительно… абсурдность всего вот этого. Абсурдность и сопостав… и соотношение этого с какой-то, ну, настоящей жизнью, с реальной жизнью. Или с субъективной жизнью. Или, как он, там, я помню, довольно: «А вот, иди-ка сюда! А вот я тебе щас!..». Открывает том Аристотеля и начинает читать. Наверное, это что-то было из «Логики» аристотелевской. Я потом пытался прочитать повторно, а, может, я ещё и до этого её читал, потому что я тоже тогда увлекался «Логикой». И у него там есть такой текст: «Если А не А, то тогда А это А» — и вот такие, вот, наслоения, когда, там, по 10 штук «не». Вот эти отрицания. Когда отрицание отрицания, отрицание положительного, положительное… Ну, тоже я там где-то на втором абзаце уже начал закатываться под стол, а он мне говорит: «Да я бы на месте Александра Македонского не то, что до Ганга, я бы ещё дальше убежал от такого учителя!» И вот, я не знаю, как, вот, всё это воспроизвести – передать. Действительно, очень мало каких-то конкретных вещей. Это всё, вот… ну, какое-то, вот, общая атмосфера, что ли? Вот. Но я чего-то…
Женщины: А вы с ним общались до последних дней практически?
Сергей Филиппов: Нет. У меня был потом очень большой перерыв, и, я не помню… по-моему, это первый период — это, наверное, года три-четыре, наверное, как-то я постоянно был, ну, может быть, с некоторыми какими-то такими отходами. А потом довольно долго я не появлялся. Был занят чем-то своим. А потом меня что-то шибануло в спину, и я поехал на его день рождения спустя, там, наверное, уже лет пять.
Женщины: Это когда он уже болел?
Сергей Филиппов: Это был уже его последний день рождения, да.
Женщины: Это уже со мной. Когда ты… ты же очень долго, когда уже были… была информация. И уже была информация в печати. Она уже доходила реально до нас, что он болен. И ты всё страдал: пойти – не пойти. Как же я пойду? Я так давно его бросил! Как я теперь ему на глаза покажусь? Ты не помнишь? Это уже было при мне. И практически, ну… я себе эту заслугу ставлю, что я всё-таки заставила тебя пойти, потому что ты также опять ходил вокруг, и никак не мог, потому что… И ты говорил, как он был рад, и Галина была рада и говорила, чтобы ты сразу приходил, когда увидела…
Сергей Филиппов: Ну, да, да. Мы так…
Игорь Сорокин: Вы к ней вместе пошли?
Сергей Филиппов: Нет, мы, там…
Женщины: А я э его не знала. Я только… Я считала, что это нужно сделать.
Сергей Филиппов: Да. Отношения с Ерофеевым – это были, такие, да, сугубо личные. И я… ещё, вот, я помню такую вещь, ну, может быть, как какое-то такое завершение… Галина, когда уже он болел, и… да… И я это уже знал почему-то, я не помню.
Женщины: Но это было уже… Это уже муссировалось всё…
Сергей Филиппов: Да. Она сказала. Она говорила такие слова, что… Я не помню дословно. У неё примерно такого, вот: «Последний гений в стране умирает, как вы не понимаете?!». И… ну, я не могу сказать, что надеюсь, что не последний, что… что это был гений, но да… это, вот, в полном таком… в полновесном смысле этого слова.
Сергей Филиппов: Это, как правило, у людей расходятся… либо, там, чудесная память, но не очень…
Игорь Сорокин: С чувством юмора?
Сергей Филиппов: Нет. Не очень креативный мозг. А у этого было всё. У этого был и ум, и знание, и, в общем, чего там только не было! А причиной это было всё такое… эскапизм… ну, может…
Женщины: Ну, от «эскепа» — убегать. Бегство от действительности. Ну, есть такой термин, просто, психологический.
Сергей Филиппов: Ну, в общем, да. Ему это помогало, просто, вот…
Женщины: Ставить стенку.
Сергей Филиппов: Поставить стенку, да, между…
Игорь Сорокин: Седакова говорит, что у него будто как служение было такое. Ну, вот, да… служил Бахусу. Как… Как преодоление какое-то…
Женщины: Совсем не так это воспринималось.
Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. Нет. Вы знаете, это скорее, я, вот, сейчас немножко, там, увлёкшись какой-то китайщиной, там, поэзией и так далее. У них ведь тема вина, она тоже сквозная. Там все поэты, они, вот, как бы пьют, пьют и пьют. Но это… Это совершенно ничего, не имеет никакого отношения к русскому, вот… к русскому. Не был он пьяницей, Ерофеев, и уж тем более алкоголиком. Это был, ну… Есть такое очень удачное слово «выпивоха». Вот для него это питьё, оно не было… Это просто вход в какое-то определённое состояние, за которым легко прятаться. Вот, ты становишься людям понятным. Ты пьёшь, вот… да… там, это… власть не жалуешь? Не жалуешь. Ну, вот, ты свой. Хотя, и никогда он не был каким-то антисоветчиком, вот, диссидентом в этом смысле слова. А то, что он был инакомыслящий – да. Ему нравилось это слово. Кто? «Мыслитель». А это кто? «А это инакомыслящий». Вот. Но он был инакомыслящий по отношению, вообще, ну, к людям, которые вокруг. В принципе, вот к такому стандарту, что-то…
Женщины: Ну, он как бы, вот, вы говорите, он вас поставил с головы на ноги? Да? У него было такое ощущение какой-то внутренней за… себя и какого-то знания правды, какой-то уверенности в своём опыте, да? То есть, вот, как бы… Он был, ну, вообще счастливый человек? Вот так вот. По ощущению, вот, это был человек счастливый?
Игорь Сорокин: Ну, вот, в этом смысле, я бы счастье с цельностью…
Женщины: Да. Но он был уверен как-то в себе?
Игорь Сорокин: Вот… цельный
Сергей Филиппов: Нет. Это был абсолютно цельный человек, и с… очень серьёзным. И это был… ну, глубоко умный человек и очень серьёзный человек. И, ну, например, такая вещь… Я не знаю, там, это где-то мелькало или нет? Одна из его целей, как он мне говорил, вот, дело, достойное жизни – переводы писем Томаса Манна.
Женщины: Он переводил?
Сергей Филиппов: Он пошёл язык учить. Ну, точнее, восстанавливать язык.
Женщины: И он очень ценил эти письма?
Сергей Филиппов: Он ценил, и он ставил перед собой цель – сделать перевод писем…
Игорь Сорокин: Ну, может быть, он поэтому и католицизм принял? Потому что ему нужно было войти в этот перевод?
Женщины: Почему католицизм?
Сергей Филиппов: Нет. Это я не знаю. Это я не знаю, поэтому это же по-моему, произошло совсем незадолго до смерти его уже… Вот. И тогда…
Женщины: А вот последнего дня рождения как он?..
Женщины: Надо бежать калачи есть.
Игорь Сорокин: У меня есть предложение ещё раз встретиться. Дело в том, что уже 15:15. Скоро стемнеет. Машина ждёт. Вот. И мы проговорили… Вы говорили, нам часа хватит, а мы проговорили полтора.
Женщины: И нам не хватило…
Игорь Сорокин: И нам не хватило.
Женщины: Может, мы ещё в темноте закончим?
Сергей Филиппов: Я имел в виду, часа хватит про Ерофеева. А я-то вам тут свои какие-то пространные…
Игорь Сорокин: А это всё про Ерофеева.
Женщины: Надеюсь, мы не зря приехали.
Игорь Сорокин: Давайте ещё встретимся, после калачной и пионеров?
Сергей Филиппов: Давайте. А я тогда посмотрю, чего я вам про Ерофеева не рассказал.
Игорь Сорокин: А вы ещё можете, ну, так бывает… Просто взять и на листочек куда-нибудь записывать: ага, а вот это ещё не рассказал, вот это ещё хочу. Можно вот так?
Сергей Филиппов: Так я, Игорь, и сделал.
Женщины: Сергей же готовился.
Игорь Сорокин: я сейчас в процессе, вот…
Сергей Филиппов: Мы просто вернёмся. Я прочитаю: это сказал, это сказал…
Игорь Сорокин: Всё. Договорились.
Женщины: Олейников как-то в воспоминаниях Шварца, я так его помню, чисто, вот, фильм… И Шварц, вот, таким гадом выходит. В дневниках Шварца — Олейников. А я., вот, его как поэта совсем не знаю.
Сергей Филиппов: Они же все из одной компании…
Женщины: Сволочь такая вот. Ну, они все друзья, понятно.
Сергей Филиппов: Да. Помните: «Я влюблён в Генриетту Давыдовну, а она в меня, кажется, нет. Ею Шварцу квитанция выдана, мне ж квитанции, кажется, нет». Ну, и так далее.
СНОСКИ:
* — Судя по всему, подразумевается прозаик Анатолий Ким (р. 15 июня 1939 года)
** — Николай Макарович Олейников не погиб в лагере, а был расстрелян 24 ноября 1937 г. в Ленинграде.
Кафе «Намёки»
Игорь Сорокин: Какой у нас план? Сначала поесть – потом поговорить? Или начнём…
Женщина: Мне кажется, сразу…
Игорь Сорокин: Сразу, да?
Женщина: А то нам потом как врубят!..
Женщина: Вдруг кто-то придёт сейчас?
Женщина: А потом, можно же остановить…
Игорь Сорокин: Ну, да. Тогда всё. Включаем – и… Там много недосказанного?
Сергей Филиппов: Это… Это, всё-таки, крохи, как это, такие… Помните, какая болезнь, когда зелёнкой мажут, вот…
Женщины: Ветрянка.
Сергей Филиппов: Вот. Ветрянка. Это как ветрянка, да.
Женщина: Женщины знают, да. Стопроцентно!
Игорь Сорокин: А, вот… Я про рост. Метр девяносто пять – это…
Сергей Филиппов: …метр девяносто пять.
Игорь Сорокин: Это правда, да?
Сергей Филиппов: Да, абсолютная правда.
Игорь Сорокин: Я, вот, ну, как бы знаю, что он высокий был. А что метр девяносто пять – это же…
Сергей Филиппов: Но он не казался таким, вот, как бы… стропилой… или, как там, — стоеросовый, или как-то ещё. Ну… Ну, действительно, как это… как я его вспоминаю – гармоничный, да вот. Стать – не стать, но он гармонично развитый такой.
Игорь Сорокин: А вот, вы сказали, что он на родину, да. Всё правильно… То есть, он родился, там, на Кольском полуострове, вроде как, даже говорил, что «Скользкий», да? Со… Со «Скользкого»… «Я со Скользкого». Да, Скользкий полуостров. А корни-то у него волжские. Он об этом когда-нибудь вспоминал?
Сергей Филиппов: Да нет, наверное. Я боюсь, Игорь, мы практически, каких-то, вот, опять… я люблю это слово… «предметных» вещей, фактологических, ну, почти как-то и нет.
Игорь Сорокин: Мне просто интересно. Для меня было неожиданностью выяснить, что, оказывается, родители у него в 20-е годы зафрахтовались… В общем, поехали… Или в 30-е даже уже… Поехали на Кольский полуостров как раз, вот, с Волги, из-под Сызрани. И становятся понятными какие-то его вот эти мощные вещи, потому что у него с одной стороны были какие-то, в общем, бурлаки. Вот. С другой стороны батюшки, там. То есть вот с… скрестились такие…
Сергей Филиппов: Ну, я не этимолог. И… в смысле, не этот… Не этнограф, да. В том смысле, что, не знаю, я с этой стороны на него никогда не смотрел. И ещё раз… Это для меня-то был какой-то… Даже я не назову это «источник», понимаете? Я не использовал его. Я, вот, просто жил рядом и, вот, как-то вдыхал, вникал, вбирал… И Бог его знает… Не знаю. Это, я думаю, это лучше обратиться к каким-то там биографическим вещам и оттуда всё это такое вытаскивать. Вот. Я могу только, вот, вспоминать что-то о том, какой он был.
Игорь Сорокин: Да. Тогда я не буду сбивать своими вопросами.
Сергей Филиппов: Да. Но я вот так вот подглядел… Я ещё не сказал вам по поводу того, что он ко всему прочему был и достаточным знатоком и человеком, понимающим музыку. Классическую музыку, я имею в виду. И это было гораздо реже, чем чтение какой-то там поэзии-литературы, чего-то такого. Но время от времени он мне подсовывал разные вещи. Вот, я помню три эпизода, связанные с музыкой. Первый эпизод, когда… Ну, там, где-то курьёзный, где-то какие-то… Один… Я не в хронологии, а так, как в память приходит. Курьёзный, когда… Я не помню. То ли он… Нет. Он, наверное, не попросил. Он как-то упомянул или, так, вскользь где-то обронил, что «вот фортепьянный концерт Чайковского», вроде как, у него нет. И я побежал искать! И, туда-сюда… Нашёл я фортепьянный концерт Чайковского и такой счастливый и довольный приношу ему, дарю. Значит, говорю: «Вот, я тебе нашёл… фортепьянный»…
Женщина: Первый?
Сергей Филиппов: Ну, конечно – па-па-па-па-па! Вот. Но, оказывается, маленькая неточность вкралась. Он имел в виду не Петра Ильича Чайковского, а Бориса Чайковского. И, кстати, этого композитора он очень чтил.
Женщина: Современный.
Сергей Филиппов: Он современный. Он, по-моему, двадцать пятого года рождения, но сейчас уже, естественно, почивший. И его этот фортепьянный концерт… Я потом нашёл его.
Игорь Сорокин: А он был записан, да?
Сергей Филиппов: Да, да, да, да, да.
Игорь Сорокин: То есть как… вот… на пластинке?
Сергей Филиппов: А он издавался где-то, ну… и… Ну, это надо послушать. Надо послушать, чтобы понять, чего ему хотелось. И сюда же ложится его попытка найти… Найти и приобрести Карла Орфа «Кармина Бурана». И когда слушаешь её первую вещь и вот этот концерт Чайковского и… А потом его любимый Шостакович. И ещё один любимый товарищ… товарищ Сибелиус. И, вот, скажем, Карл Орф, Сибелиус… Ещё… Да, Сибелиус — это… Ну, Сибелиус – понятно. Может быть, это какие-то, там, уже корни родные: Финляндия, Карелия… Всё это близко, всё это… Да, это, вот, его такие пристрастия, а… Ну, это, вот, курьёз с этим Борисом Чайковским.
А, кстати, дядька очень интересный, действительно, композитор. Он, правда, конечно, тех времён. Вот, люди, жившие с той болью в этой советской среде, которую не выплеснешь. И это такая экспрессия. И у Шостаковича та же самая вот такая боль, крик постоянный. Я не знаю…
Женщина: А уж у Орфа-то…
Сергей Филиппов: Орф – это да… А у Орфа это, я бы сказал, квинтэссенция такая всего. Ну, особенно эта его первая… Первая песня из этой…
Женщина: «Колесо Фортуны».
Сергей Филиппов: Да, «Колесо»… «Колесо Фортуны»? Да, «Колесо Фортуны». Вот. А… Или, например… Как-то я прихожу. Он мне: «А иди-ка… А вот, иди-ка сюда! А вот послушай что. Любишь-поди?» У него такие время от времени появляются какие-нибудь… ну, присказки, что ли… я не знаю. Ну, какие-то любимые словечки. И вот он… У него такое… У него длиннющие пальцы были. Ну, он сам длинный, и очень, такие, элегантные… аристократические руки. И вот он: «Хочешь-поди портвейна, индюшкин кот?!»
Игорь Сорокин: Что, что, что?
Сергей Филиппов: Индюшкин кот!
Игорь Сорокин: Не, а хочешь?
Сергей Филиппов: Портвейна, там.
Игорь Сорокин: Хочешь -поди…
Сергей Филиппов: Ну, он там: «Хочешь-поди портвейна, индюшкин кот?»
Игорь Сорокин: … и пальцем?..
Сергей Филиппов: …и так, это… Ну, он не дотрагивался, обычно, вот, там, водил… и вот это его «индюшкин кот»…
Игорь Сорокин: …ковырял пальцем как бы…
Сергей Филиппов: Палец так… Вот. И, значит, и… «Любишь-поди Шнитке, индюшкин кот?» — говорит он мне. И достаёт Шнитке. Слушаем мы минуты две. А это из каких-то, знаете, вот… Я не знаю даже, какого…
Женщины: Скрипучий?
Сергей Филиппов: Скрипучий ладно. Это… Это одно из таких произведений, когда… ну, люди через форму пытаются передать какое-то содержание, которого особо и нет. И это… Я не помню, что это было за произведение, но там примерно так: «Тудум. Тудум. Тудум. Па-па-па-па-пам». Вот с такими паузами… Он – мне: «Правда, хорош Шнитке? Особенно в паузах!» [Смеются] Ну, вот, у него иногда такие бывали приговоры. Но, в общем, да, он особо никогда с людьми не… Или, как сказать? «С авторитетным человеком» не считался. Уж что есть – то и выскажет. Вот. Поэтому… Ну, Шнитке большой композитор, но какие-то заскоки, наверное, у всех время от времени, там, происходили и происходят. Вот. Так что с музыкой, да, у него тоже была вполне такая, как сказать, — «подкованность»… Я не знаю, учился ли он где-то музыке, вообще-то… Вообще где-нибудь.
Игорь Сорокин: Да вряд ли…
Сергей Филиппов: У них было пианино в доме. Не знаю, чьё. А вряд ли его. Скорее всего это Галинино было. Но я его не помню за пианино. На пианино обычно, да, играла и пела Любчикова. Если я правильно сейчас вспоминаю все эти… по-моему, жена Вади Тихонова. У неё был очень хорошо поставленный голос. Думаю, она где-то профессионально училась вокалу. И вот она, там, себе подыгрывала и пела …очень громко. Ну, и неплохо… так… Ну, всегда как-то… ну, я не знаю, как у кого, а, вот, у меня есть такая добрая зависть к людям, которые умеют делать что-то профессионально. Ну, так… в совершенстве. Вот. Это вот… А ещё что я хотел сказать или что-то про него упомянуть – не помню. Может быть…
Женщина: Вот, в каком-то интервью у него, там, спросили… Вот уже внешне прочла… Может быть это, он просто принципиально не сказал. «Каких вы считаете из современных поэтов хорошими?» И он сказал, что, типа, «Обэриутов я считаю… После обэриутов не о ком говорить». Он действительно так считал или он просто?..
Сергей Филиппов: Нет. Нет. Обэриуты, наверное, это просто такая, ну… квинтэссенция или что… Ну, как-то, вот, сосредоточение. А, в принципе, он умудрялся найти что-то интересное и… У него не было, наверное, любимых поэтов-писателей. У него были конкретные вещи, которые ему нравились. И у него, кстати, один из проектов… тоже, не знаю, получил он какое-то там воплощение или хоть какие-то следы от него остались или нет… Он составлял антологию русской поэзии. Я не знаю, как это… есть специальный термин или нету …по дням, по календарным дням… по дням годА… года. И у него такой, вот… Он доставал какую-нибудь… Бог его знает… абсолютно мне неведомого поэта, зачитывал стихотворение… Ну, и так на меня смотрел: «Ну что? Как ты считаешь, подходит это на 24-е марта?» [Смеются]. Я так на него поднимал глаза. Он: «Или на 7-е апреля?»
Игорь Сорокин: Он хотел календарь поэтический создать такой?
Сергей Филиппов: Ну, я… Это не календарь, это антология именно. Просто, на каждый день года своё стихотворение.
Игорь Сорокин: То есть, должно быть 365 стихотворений?
Сергей Филиппов: Да, 365 стихотворений. Вот такую антологию. Из антологии он очень… с большим уважением относился к… Была такая антология… Она, по-моему, где-то в сороковых годах выходила. Я точно её названия не помню. Она не просто «Антология русской поэзии», а чего-то там с веками… Что-то в названии… Это Ершов и…
О! Спасибо большое!
Составители Ершов и… вторая фамилия… не помню. Она очень известная антология. Вот её он считал одной из лучших антологий, существовавших на то время. Я не знаю, что бы он сейчас сказал про антологию Евтушенко. А да. Он был… многотомным… Как-то он её назвал… чего-то… что-то там со словом «век».
Игорь Сорокин: «Поэзия двадцатого века»?
Женщина: «Поэзия двадцатого века» – это отдельно…
Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. Как-то «Антология»… Забыл. Что-то… Анонсировалась она как: «В начале было слово»… ну, в общем, ладно. Составляет Евтушенко антологию русской поэзии от X века и до наших дней. Первый том… Первый том вышел. Не знаю, может быть даже что-то дальше вышло – я не очень осведомлён. Вот. Поэтому нет. Просто, хороших и нравившихся ему вещей больше всего было у обэриутов, конечно. И я не знал этого его высказывания. Это моё такое личное, ну, как бы, наблюдение, вывод, что именно эти ребята более всего ему пришлись по душе. И он обожал всё, что было там вокруг них. Был такой… ну, я знаю его как пародиста. Может быть, он был и… какие-то оригинальные произведения… ну, в смысле…
Женщины: Иванов?
Сергей Филиппов: Нет. Не Иванов. Такой… Раскин Александр… Не помню… Не помню, как его, Игорь. В общем, есть такой дядька…
Игорь Сорокин: Что это такое, интересно?
Сергей Филиппов: А это какая-то хрустящая штучка. А внутри карамель.
Так вот, у этого Раскина есть…
Женщина: Какой-то витьеватый край…
Сергей Филиппов: Да. …много всяких пародий и рассказов-воспоминаний, кстати, об обэриутах. Но точнее, может быть, даже не об обэриутах, а о том периоде, когда они работали у Маршака в этом детском…. Как он назывался…
Игорь Сорокин: «Чиж»?
Женщины: «Чиж»?
Сергей Филиппов: Ну, «Чиж», «Ёж», да, вот эти… вот этот период. Значит, там, Ерофеев совершенно в восторге был. И потом, я понимаю, он взял это просто на вооружение. Это, по-моему, в пародии на Симонова, на «Жди меня». Там эпизод, когда звонок в дверь, хозяин открывает – там стоит почтальон. Или хозяйка? Нет, хозяин – да. И почтальон говорит: «Вам телеграмм. С вас сто пятьдесят грамм!» Тот: «Подождите, какой… почему «телеграмм»? Телеграмма!» «Вам же хуже! Вам – телеграмма, с вас – сто пятьдесят два грамма!» [Смеются]. И вот эти граммы… И потом Ерофеев всё на них переводил, и он, там, мог считать и наливать. Вот: «Сколько ты мне строк, там, почитаешь из такого-то поэта, столько грамм я тебе налью». И, вот, всякие такие измерения граммами – это было его любимое занятие. А у Раскина такой эпизодик рассказывался, когда эти ребята – ну, там, Олейников и прочие – затащили к себе Ираклия Андронникова и сказали: «Вот мы тебя сейчас запрём в комнате, пока не напишешь рассказ свой – а он уже был известен как рассказчик – то мы тебя не выпустим.
Женщина: А писать он не умел вообще. Только говорить умел.
Сергей Филиппов: Так вот… Едва ли не под утро отперли, значит, эту дверь, вышел Андронников и сказал: «Я ничего не написал. Не смог». И тут же появилась – ну, это, видимо, Олейников сказал… и тут же появилось четверостишье: «На вопрос удивлённый Ираклия: «Ну скажите, друзья, не дурак ли я?» Отвечали хором друзья: «Этот факт отрицать нельзя!» [Смеются]. И это, вот, атмосфера, в которой они жили. И конечно это, вот, то, чем с удовольствием жил бы Ерофеев. Но вокруг была другая атмосфера, к сожалению. И вот варился парень в себе.
Игорь Сорокин: Мне кажется, они Андронникову специально сначала сочинили рифму «Ираклия – дурак ли я», а потом специально его заперли.
Женщина: Он известен был тем, что он не мог остановиться, когда он говорил. Вот его даже эти… Выступления, вот… Его монологи по телевизору всегда записывались «под это дело», потому что он говорил без, так сказать, подготовки, без черновиков, но он не мог ничего записать за собой.
Сергей Филиппов: Записать не мог, да?
Женщина: Угу. Не в состоянии…
Сергей Филиппов: Но, оказывается, письменная речь и вот такая устная речь – это совершенно разные вещи.
Женщина: Совершенно разные вещи – абсолютно!
Сергей Филиппов: И если взять и записать дословно рассказ какого-то человека, от которого ты сидел и, разинув рот, не мог оторваться, а, прочитав на бумаге, можешь быть сильно удивлён.
Женщина: И… И наоборот бывает. Когда трудно с… Трудно…
Сергей Филиппов: Это да, совершенно разное восприятие. Это я в своё время был поражён, когда прочитал текст Высоцкого и увидел, что это серьёзная поэзия. Не просто вот эти песенки, которые мы, там, воспринимаем, а это, такая, вполне себе интересная, серьёзная поэзия.
Игорь Сорокин: А, вот, сам он, Ерофеев, стихов не писал?
Сергей Филиппов: Писал. У него даже… нет, но…
Игорь Сорокин: Просто, как бы, об этом никто особо не говорит.
Сергей Филиппов: Я думаю, что он в детстве, естественно, баловался много. И даже в его этом… «Записки психопата» есть какие-то кусочки… его стихов. Но знаете, в этом отношении, мне кажется, они… Опять я, вот… про Набокова. Они очень близки – Набоков и Ерофеев. Владеть языком, владеть словом до такого… Или как чувствовать это, как до какого-то анатомического уровня, и при этом не писать интересных стихов. Ну, или каких-то… Они очень… Очень, не то что механические, а видно, что это сделанное что-то. Вот, не выплеснутая какая-то эмоция, которая была записана подвернувшимися словами, а это продуманное нечто. Вот что-то мне кажется и… у них было близкое и общее в этом смысле. А потом… Да. Как он любил выражаться, вот… и по поводу этих обэриутов… А я такую же оценку слышал, когда он говорил: «После Шаляпина помалкивали бы в тряпочку лучше!» Я вполне предполагаю, что он просто не считал возможным…
Женщина: Зачитывать свои стихи.
Сергей Филиппов: Ну… Браться за то, что будет явно хуже, чем уже созданное.
Женщина: А вот ты про Галину лучше… про Галину: «И она шла, вот эта девка»…
Сергей Филиппов: Да, Галину он называл «девкой».
Женщина: А вообще Галина была ему всё-таки соратницей? Она понимала его как-то?
Сергей Филиппов: Знаете, Галина – это была его, как бы, это… ангел хранитель…
Женщина: Служила… Служила ему.
Сергей Филиппов: Это вот, да… Это декабристка или как там её назвать? Это человек, который посвятил всю свою жизнь этому человеку, который понимал, что она делает. При этом она была успешной учёной. Она была кандидат наук. Мы с ней даже в одном институте, оказывается, вместе… когда-то МЭСИ Экономико-статистический институт… И кончали вместе. И она потом там потом даже… То есть, я не кончал. Я не закончил, я там только учился. И она потом там работала, да.
Женщина: Но она, так, по… Я читала в этой книжке её воспоминания, да? Она как-то эти воспоминания… такой какой-то… простая женщина, так… Стилистика такая воспоминаний. Но она такой, как бы, не была, да? Вот она была достаточно сложный человек. Она очень просто написала воспоминания. Как бы, вот… Ну, чё там… «У всех, типа, в России мужья пили, ну и у меня мужик, там, выпивал, да? Ну, не каждый же день!» Но, то есть… Я не в смысле того, что это грубо, но это, вот как-то, как это вырисовывается… Вот, простая женщина. «Вот вошла… А когда Ерофеев вошёл в квартиру, я на него посмотрела – и поняла: ну всё! Это мой муж на ближайшие пять лет». Ну, то есть, вот, так вот. Она вообще, как бы, так вот…
Игорь Сорокин: А может быть, она их не писала, а кто-то записал?
Сергей Филиппов: Она не была утончённой натурой. Она ведь, вы же знаете, что она покончила жизнь самоубийством?
Женщина: Нет. Я не знала.
Игорь Сорокин: Да, она выбросилась из окна.
Сергей Филиппов: Она выбросилась из окна…
Женщина: А через много лет после его смерти? Потому…
Сергей Филиппов: Нет. Не много…
Женщина: …что уже миссия выполнена, очевидно, была.
Сергей Филиппов: Да, в общем… Думаю, что да. Она просто без него уже не могла. А вот так чисто внешне и поведенчески…
Женщина: Ну вроде дети были, да, у них?
Сергей Филиппов: Нет, у них детей не было.
Женщина: Не было?..
Сергей Филиппов: Но она такую, да… ну… Может быть, это немножко грубовато, но такого, ну, не мужланского, а куда-то, вот, немножко…
Женщина: Брутального…
Сергей Филиппов: Да, такого…
Женщина: То есть, не «прекрасная незнакомка»?
Сергей Филиппов: Нет, нет. Она и не прекрасная незнакомка…
Женщина:: Но внешне красивая?
Сергей Филиппов: Нет, у неё такое довольно простое… укрупнённые такие черты лица, сама она, такая, по-моему, полноватенькая была вполне. Вот. И…
Игорь Сорокин: В общем, основательный ангел-хранитель.
Сергей Филиппов: Ну, в общем, да. Да…
Женщина: Надежная.
Игорь Сорокин: Надёжная.
Женщина: Скажи, как он её называл.
Сергей Филиппов: А как он её называл?
Женщина: Ну, как ты говоришь: «Девка, поди-ка сюда!» Что-то такое… Как ты рассказывал…
Сергей Филиппов: Ну это…
Женщина: Рисовка такая, да? Игра такая…
Женщина: Ну, она, на сколько я знаю, была постоянная игра. Перманентная, да?
Сергей Филиппов: Ну, я не знаю. Почему-то он звал её «Девка». Но это не такое: «Эй, девка, поди сюда!» Это примерно такое, там: «Эээ, девка! Поди-ка, подика-сюда» — вот так вот… и что-нибудь ей показывает. И, там, «Девка, поди-ка, поди-ка»… Она там долго-долго идёт, он уже забыл, о чём… зачем её, там, звал, а она по…
И она, наконец, подходит откуда-то там и издалека, с кухни… Но это не очень-то так… цензурно…
Игорь Сорокин: Ну, ничего страшного.
Женщина: Да, мы не…
Сергей Филиппов: «Девка. Поди-ка сюда, поди-ка сюда!» Она, наконец, подходит, а он уже забыл, о чём… и… «Эээммм… Поди-ка, поди-ка…» Ну я ему подсказываю: «Поди-ка, вот, поди-ка куда-нибудь!» Он: «А, да! Поди-ка вот туда-то!» [Смеются]. Просто такая игра слов: «Пойди-ка, пойди-ка… А пойди-ка»…
Женщина: Вот какая-то последняя любовь, там… Наталья какая-то… Она так себя, во всяком случае, позиционировала. Последняя любовь Ерофеева.
Сергей Филиппов: Это Шмелькова, по-моему, такая…
Женщина: Да, да, да. У неё как раз воспоминания конкретней. А у Галины они такие вот… Они мне, кстати, очень нравятся. Они как-то, вот, совершенно без рисовки. Какие-то воспоминания такие…
Официантка: Ваше горячее блюдо будет готово в течение семи минут.
Сергей Филиппов: Спасибо большое! Я её видел один раз где-то в этом, как его… в Абрамцево мельком. Я только помню, что это всегда была такая напряженная тема. Галина очень переживала на эту тему. Она очень ревновала Ерофеева. И не только к ней. Там, видно, это был не единственный эпизод в их жизни. Но не обсуждавшийся публично.
Женщина: Ясно. А вот последний день рождения… вот, как… Вы когда пришли, он… Вот как у вас было ощущение, вот? Или это такой, может быть, неправильный вопрос? Как он принимал… изменившуюся ситуацию, вот… там, болезнь и так далее?
Сергей Филиппов: Ну, с точки… Или как сказать…Да как будто ничего и не изменилось.
Женщина: Он вёл себя, как бы, естественно?
Сергей Филиппов: Да. Неудобно говорить, неудобно выпивать… Вот этот аппарат, который, там, трубка какая-то… Стояла…
Женщина: Трахеастомы…
Сергей Филиппов: Да.
Игорь Сорокин: Как?
Женщина: Трахеастомы.
Игорь Сорокин: Трахеастомы, да?
Сергей Филиппов: Вот… Но при этом это всё тот же юмор…
Женщина: Доброжелательность такая.
Сергей Филиппов: Да.
Женщина: Достаточной свободы, как бы. Никакого напряжения внутреннего…
Сергей Филиппов: Нет, нет. Это не было какой-то вот… мрачные тучи…
Женщина: Это ещё было, что… как-то Галина отреагировала, когда ты пришёл, что «Вот я же сказала, он не мог не придти!» — что-то такое. Нет? Ну, ну… ты…
Сергей Филиппов: Ну, она там… Да нет… ну, там все эти встречи… Ну, не все, конечно… А та встреча – это… Ну, она да… я… Галина открыла, я пришёл, и Галина кричит там через две се…: «Ерофеев! Ерофеев! Смотри, кто пришёл! Я же говорила!..» — и там что-то такое: то ли «он придёт», то ли, там: «Не мог он не придти!» Ерофеев поднимает глаза, увидел меня и сказал: «У, ёб-твою-мать!» А у него всё время… Это… Знаете, у него был какой-то такой удивительный вот этот мат… Я бы сказал, какой-то интеллигентный очень. Он какой-то очень мягкий и… ну, как естественные слова. Абсолютно не… Это, вот, совершенно по-другому звучит в других устах. И даже знаете, я заметил, вот когда он просто общался и употреблял эту лексику… это слушается просто, вот, гладко и ровно, как обычная речь человека. А вот когда я натыкался у него на эти вставки, которые он брал откуда-нибудь из люмпенских, там, сред… Ну, например, по-моему, даже в «Петушках» у него есть что-то: «Пишет, как Лёва, а Лёва пишет, там очень плохо»… Помните такие поговорки?
Женщина: Угу…
Сергей Филиппов: Вот они режут слух. Это не его. А когда он пишет… ну, как бы, в своей естественной речи, это совершенно как-то гладко и… и даже благозвучно… да.
Женщина: И что он сказал?
Сергей Филиппов: Ну, вот он так и сказал: «Трам-тарарам»… Ну, там что-то выпили.
Женщина: И куча народа опять была, как всегда?
Сергей Филиппов: Да. И потом там пробиться к нему было невозможно. Он где-то там как обычно на диване, а вокруг, там, и на диване, и за диваном… Ну, я тоже, этот, вот, первый… Последний день рождения примерно как первый в том смысле, что долго я там не пребывал. Это… Просто… Ну с… Другие люди, там… Много шума… то да сё… Это… Ну это… как бы сказать-то… не мой Ерофеев. Вот в таких обстановках, когда кто-то что-то… ну, когда много вокруг, да…
Игорь Сорокин: Ну, то есть, это как бы индивидуальное такое… Ерофеев индивидуального разлива. Да? «Один на один» возможно только общение.
Сергей Филиппов: Ну да. Индивидуального пользования или как там, да… Ну, потому что не столько интересны те, кто вокруг, а там без сомнения было много интересных людей. И если б задаваться, ну, там, взять одну Ольгу Седакову… Ну, она, кстати, тоже так довольно часто у него бывала. Ну, я тогда как-то, вот, был на нём сосредоточен.
Игорь Сорокин: А как вообще происходил вот это вот… Ну, вот… ваш этот приход? Вы говорите, что четыре… Три-четыре года… Вы чуть ли не каждый день… Вы что, жили неподалёку или, наоборот?..
Сергей Филиппов: Я, во-первых, да, не очень далеко жил. Я… Я жил на Войковской, а это он на Речном вокзале. Это, там, одна остановка что ли на метро?
Игорь Сорокин: Ну, через одну, да.
Сергей Филиппов: Ну да, через одну. Вот. Это во-первых. А во-вторых, ну… Как там говорят в народе: «Для бешеной собаки пятьсот километров – не крюк», и когда чем-то…
Игорь Сорокин: Семь вёрст…
Сергей Филиппов: Семь вёрст – не крюк… там не важно… И когда ты чем-то увлечён, то как-то, вот, эти вещи, они особо и не замечаются. А я, конечно, был влюблён в этого человека просто. Но когда что-то интересное, тут уж…
Игорь Сорокин: Ну так вы заходили к нему как, в общем, запросто каждый день… Как это всё там… не знаю. Раньше не было же этого… домофонов. Не звонили вы ему по телефону: можно ли прийти? То есть, как вот это всё?..
Сергей Филиппов: Когда звонил, когда не звонил. Ну, во-первых, там, звонить не обязательно было, потому что почти наверняка он будет дома. Я помню, там, буквально какие-то три-четыре выхода его куда-то. Один раз мы вместе с ним – я его ездил провожать на какое-то сборище с участием Сахарова, где-то это в районе Динамо. Мы долго ходили по инструкции, там, кругами, замётывали следы. То есть, это всё отслеживали… Ну… что вы!..
Игорь Сорокин: А, то есть, это прямо…
Сергей Филиппов: И потом, его же тоже…
Игорь Сорокин: А Сахаров был в это время в каком статусе? Ну, то есть, он опальный… опальный…
Сергей Филиппов: Ну, он всегда был правозащитником, нет… Это он ещё до…
Женщины: Нет. Не всегда он… Он… После того, как… После водородной бомбы он только, так сказать, переменил свою… да он стал правозащитник…
Сергей Филиппов: Но для меня всегда это… На моей памяти…
Игорь Сорокин: Нет, после уже Нижнего Новгорода?
Женщина: До, до…
Игорь Сорокин: До?
Женщина: До, конечно.
Игорь Сорокин: И он жил где-то в районе Динамо или вы к нему домой ходили?
Сергей Филиппов: А я не понял, нет. Это скорее всего какая-нибудь там явка. Явочная квартира была. Какое-то полутайное такое. Ну понятно – те люди собирались тогда не… не… не это… не в Кремлёвском дворце.
Женщина: Он никогда не с… насколько я знаю… там это не на его квартире происходило… Вот, у меня отец был в… некоторое время в его окружении до его отъезда. В частности, у Лившица в Столешниковом переулке, там, эта квартира близких, в то время близких Сахарову людей. Причём близких, спонтанно что ли близких… не… не близких друзей, а тех, кто вот в это время оказался рядом. Вот, использовалась эта квартира для каких-то таких вот сходок. Ну, наверное, и на Динамо тоже такая же была.
Сергей Филиппов: Ну да. Скорее всего, это просто то, что называется «оказия» — вот.
Игорь Сорокин: Так вы попали туда?
Сергей Филиппов: Нет. Я потом не… Я не пошёл. Значит, мы долго с ним решали: идти мне с ним или не идти. Но он поступил, как, этот, Рыков. Он сказал: «Знаешь что, тебе ходить туда не надо! Потому что…»
Игорь Сорокин: «…мне всё равно уже». Да? [Смеётся].
Сергей Филиппов: Да. Ну он был давным-давно на примете. И, как мне рассказывал… Я говорю: «А как ты там, чего, боишься – не боишься? Там, эти топтуны, которые ходят вокруг?» То да сё… Он говорит: «Нет!» Там, а мне кто-то из его знакомых…
Официантка: Солянка, пожалуйста!
Сергей Филиппов: Спасибо!.. Я уж не знаю, каким образом, но там, в общем, разговор примерно следующий, что люди от этого КГБ спрашивают: «А что там Ерофеев?» «Ну что Ерофеев? Пьёт Ерофеев». «А. Ну пусть пьёт». То есть, им было тихо и спокойно, когда он себе пил и где-то лежал, там, на диванчике и что-нибудь с дивана вещал, а не занимался какой-то это… А он-то вообще никогда к этому особо, по-моему, склонен-то и не был.
Женщина: Я даже где-то в воспоминаниях, вот, в этой книжке свежей «…Президент». Я её недавно же просматривала. Там как раз кто-то и пишет, что он не был никогда особенно диссидентом. Он как бы не… Этому жизнь не посвящал.
Сергей Филиппов: Так нет, я именно это и сказал, что он не был антисоветчиком, вот, как большинство диссидентов…
Женщина: Ну всё-таки ходил, вот, на эти квартиры-то. Всё же, мог бы не ходить.
Сергей Филиппов: Это его звали. Его звали, но он как-то там не задерживался особо, потому что он с диссидентами был тоже диссидентом. Он и с ними думал по-другому.
Женщина: Инакомыслящий.
Сергей Филиппов: Да. Я в этом смысле – именно инакомыслящий.
Игорь Сорокин: А чья это шутка про мыслителя? Его собственная или кто-то…
Сергей Филиппов: Не знаю. Я от него услышал… А.. Нет. Скорее всего где-нибудь подцепил, кто-нибудь ему рассказал.
Женщина: А может и сам…
Игорь Сорокин: Ну, это такое… ну, как бы, расх… Анекдот, да? То есть, он где-то роденовский «Мыслитель», который сидит, вот, а инакомыслящий – тот, у которого кулак под…
Сергей Филиппов: Загадка: вот, кто это? И все догадываются:
Игорь Сорокин: Мыслитель.
Сергей Филиппов: Мыслитель. А это? А, вот, диссидент.
Женщина: Инакомыслящий.
Сергей Филиппов: Инакомыслящий, да, обычно говорим. Нет, это очень, да, такая удачная была шутка тех времён. Ну, ещё раз… Вот это его мало интересовало. А было просто такое общее, глобальное инакомыслие по сравнению с обычными людьми.
Женщина: По отношению, вот…
Сергей Филиппов: По отношению… Я, наверное, всё, что знал – всё рассказал. А…
Игорь Сорокин: Можно, я под горячее тогда выпью?
Женщина: Да.
Сергей Филиппов: Это очень…
Игорь Сорокин: Спасибо!
Сергей Филиппов: Очень-очень… Да…
Женщина: И вам спасибо!
Официантка: Пожалуйста, горячее блюдо! «Вильям Баренц», «Пастель»…
Игорь Сорокин: Вильям Баренц – это тот, который первооткрыватель, да?
Официантка: Ооо…
Игорь Сорокин: Баренцев пролив, Баренцево море?
Официантка: Да…
Игорь Сорокин: Он Вильям был?
Женщина: По-моему, он был не Вильям…
Игорь Сорокин: Мне тоже кажется… Баренц…
Женщина: Баренц был какой-то другой…
Женщина: Значит, это какой-то революционер. У них же, по-моему, всё какое-то такое…
Женщина: Нет, ну вот «Пастель» совсем прям со… Кстати, очень симпатично выглядит.
Женщина: Нет. Ну, и действительно.
Женщины: Да, да…
Женщина: Ты ещё что-то хотел?
Сергей Филиппов: Какие-то я вот тут вспомнил… Однажды вышел его польский перевод «Москвы-Петушков», и он, значит, одно… Одна из забав его… ну, не забав, а таких, вот… Он всегда смотрел, если не знал язык, то спрашивал у тех, кто знает язык или же, там, сам лез и пытался разобраться, как… кто как переводит, вот эту всю лексику нецензурную. И… да, с этим польским переводом, я помню, пришёл, а он – мне: «Иди сюда! Иди сюда! Вот смотри, какой…» — как-то он назвал: «ущербный народ» или «убогий народ»? Вот… Или «язык»? «…они даже не смогли перевести слово «мудак»! Вот смотри – написали «Моудак». Ну, в английской транскрипции. А, вот, англичане, говорит, переводили хорошо. Кто-то ему там, значит, рассказал, что там достойный был перевод.
Игорь Сорокин: Хотя, ну, мат практически не… не переводим.
Сергей Филиппов: У англичан, говорят, вот эти докеры, там что-то…
Игорь Сорокин: Довольно… да? Как?
Женщины: Изобретательны?
Сергей Филиппов: Да. Где-то можно практически найти аналоги.
Женщина: Ну, вообще, конечно, вот эта, фактически, сакральная лексика, да? …приближенная к архетипам… она… она не должна быть транслируема никак, по идее, потому что это глубинное ощущение некоего… нации, социума, который, вот, здесь…
Сергей Филиппов: Ну, на этом каждый своя, но какие-то там аналогии-не аналогии или как там с… не синонимы… Аналоги, да. Что-то где-то какую-то близость найти можно. Вот. Хотя очень забавно мне доводилось. Но это, правда, не совсем иностранные языки… Я имею в виду какие-нибудь казахи, там, узбеки – и прочие.
Женщина: Ну как «не совсем»? Это иностранные языки.
Сергей Филиппов: Ну, всё-таки, знаешь, когда в одной стране живут, то там не очень и… И вот идёт речь, и среди неё такие вставки совершенно по-русски, вот, матерные…
Женщина: Да они и сейчас так разговаривают.
Сергей Филиппов: Они и сейчас, вон, так же разговаривают, да.
Женщина: Это если нужна экспрессия повышенная, то это будет по-русски. И тогда ты понимаешь, что это экспрессия.
Сергей Филиппов: Нет, тогда ты понимаешь, что велик и могуч русский язык.
Кстати, вспомнился анекдот, который очень Ерофееву нравился. От него же я его и услышал. По поводу… Значит… Ночной Петербург… Ну, это ещё какие-то, там, года. Мчится всадник по ночному Петербургу. Галопом. Там, через весь Петербург. Влетает на крыльцо какого-то, там, дома. Всадник соскакивает, начинает стучать, там, громыхать в дверь. Ему открывают, в общем, там, пожар-не пожар. Он взбегает, ну, куда-то, там, на какой-то этаж. Это какой-то, оказывается, отель. Ну, или как тогда это называлось? Он взбегает на какой-то этаж, ломится, там, в какую-то дверь, ему открывает, этот, постоялец. Он падает на колени и начинает перед ним извиняться, что он не знает английского языка и не может быть его гидом по Петербургу. А оказывается, значит, постоялец просто дал объявление в газете, что ищет гида со знанием английского языка, который ему расскажет и покажет Петербург, а вот этот всадник – это Алексей Константинович Толстой. Вот, это в духе этих обэриутов. Это вообще дух этого Ерофеева. Вот, вот такие выходки – это его. Выходки или как уж их назвать? Да. Или его очень умиляло, как эти же ребята кому-то, по-моему, кому-то наступили на ногу, а потом ходили и извинялись перед этим человеком, приносили ему свои извинения. Через каждые пять минут проходя, значит, что, вот: «Извините! Наступили вам!» — чем довели его вообще до белого каления! Да, это всё были…
Игорь Сорокин: А, вот, вы ещё с экспедиции разобрались: «ты»? «Вы»? Разница в возрасте всё-таки была довольно, ну, такая, внушительная.
Сергей Филиппов: Разница в возрасте, да, у нас пятнадцать лет… Я, честно говоря, не помню, Игорь, когда это произошло…
Игорь Сорокин: Ну, то есть, наверное, в этот самый, как он называется? Первый…
Сергей Филиппов: Ну, наверное. Ну то, что он ко мне сразу был на «ты» — это однозначно. А я думаю, что, наверное, как-то экспедиционная обстановка, она вот такая, там… по-простому всё. Скорее всего там же когда-то это всё и произошло. Хотя, не исключаю, что… что не сразу я преодолел этот барьер.
Игорь Сорокин: Вот про карты. Вы нам сказали, что он везде перерисовывал топографические карты, да?
Женщина: В экспедиции, наверное…
Сергей Филиппов: Мне тоже так кажется: не везде, а именно в экспедиции, да.
Игорь Сорокин: То есть у него был такой… не знаю… интерес к этому ко всему? Талант художника? Зачем он это всё делал? Это же… Он это делал не из профессиональных… то есть, это не его задание было? Он просто для себя это делал, да?
Сергей Филиппов: Ну это для себя, да. Я не знаю, может быть, это как-то перекликается с его привычкой, там, записывать – выписывать. У него же эти, блокноты его или записные книжки… это же, наверное, на три четверти цитаты. Он постоянно выписывал какой-то материал, который потом, там, использовал или предполагал использовать. Кстати говоря, они очень любопытны у него, эти записки. Если посмотреть на них… ну, или не посмотреть повнимательней… не знаю. По сути дела, каждая запись – это некоторый законченный, такой, микросюжетик. Строго говоря, её можно любую брать – и из неё раскручивать, там, рассказ, эссе – что угодно. Это опять… Вот, я не знаю, почему-то они у меня только сейчас стали перекликаться между собой. Я имею в виду Набокова и Ерофеева. Вот и когда читаешь Набокова, там тоже каждый абзац или даже, фактически, каждая фраза – это такой законченный сюжетик. И… Но который каким-то образом прицеплен ко всему остальному, и ты всё время пытаешься вот эту цепочку, весь этот узел, клубок, там, раскрутить – развязать, вытащить одну ниточку и, как правило, всегда затягиваешь где-то узелок. Ну, то есть… Ну он-то вообще… Ну ладно… Вечная игра кошки… в кошки-мышки, вот, у Набокова с читателем. Он вообще, конечно, это, совершенно издевательский человек.
Женщина: Ну да. Я вот этот холод… Я тоже совершенно, у меня был период, от него балдела. Но вот этот холод такой по отношению к читателю, он… Ну, он отстранённый очень. Мне кажется, Ерофеев менее отстранённый. Какой-то снобизм, такой, набоковский.
Сергей Филиппов: Я… Я бы не сказал, что это холод. Нет, это не холод. Это холод, мне кажется, возникает у нас, у тех, кто не владеет в такой степени материалом, о котором говорят. Ну, я не знаю, как прийти на лекцию или на защиту диссертации к какой-нибудь специально, там, медицинской или физической науки…
Женщина: Ну да и тоже почувствуешь холод там.
Ты будешь сидеть и, как да… А они-то говорят на своём языке, они друг друга прекрасно понимают. И, вот, то же самое у…
Женщина: Ну может быть.
Сергей Филиппов: Я думаю, скорее так, да. А, просто, «кошки-мышки» у него другое. Он же… У него… Я про Набокова сейчас. Он же шахматист. Вот и его любимое занятие – это вот эти шахматные загадки всякие, вот эти задачки, где надо в два хода, там, поставить мат и при этом – совершенно неочевидным образом. То есть надо сначала сделать совершенно идиотский какой-то ход, из которого потом, там, выстраивается целая комбинация. И вот он вот такими вечными загогулинами… Я когда-то сформулировал для себя… Знаете, Набоков… Чтение Набокова – это как… Это не есть поглощение какого-то блюда, когда тебе надо насытиться, а это такое, как говорил Александр Бенуа: «гутирование», «смакование», когда ты очень такую сложную косточку так вот обгладываешь, языком туда, вот, залезаешь, сюда – и там не столько еды, сколько вкусненькие какие-то штучки, которые, вот, пытаешься выковырять и никак не выковыряешь, а там, оказывается, дальше ещё ход куда-то. Вот он такой. Вот, у него для того, чтобы как-то…
Игорь Сорокин: Ну а… да. Почему-то именно Набоков – Ерофеев… у вас такая…
Женщины: Он сам говорил о Набокове? Любил Набокова?
Игорь Сорокин: Да… Такая связка…
Сергей Филиппов: Да. Он к нему относился с очень большим пиететом, да. Он мне его и дал как такой, вот, буквально, дар.
Женщина: Ну, а там Пастернак, Цветаева, Мандельштам?.. У него были какие-то из этой троицы предпочтения?
Сергей Филиппов: Лен, я, вот, не могу вспомнить, чтобы были обсуждения каких-то персоналий.
Женщина: То есть он просто принимал как подарок, вот, как… что-то от каждого?
Игорь Сорокин: Не, он ну… как бы судьбу не рассматривал. Рассматривал произведения. В чистом виде вынимал?
Женщина: Вот, какой-нибудь Бродский говорит, там, что он считает, что «величайший поэт, там, нашего века – это Цветаева и Заболоцкий». Ну, к примеру… Что, вот, они занимались новой формой. Ну… он как-то не рассматривал вот это поколение, как бы, близких современников: сравнительному какому-то анализу или вообще, там, кого-то выделял для себя?
Сергей Филиппов: Нет, не знаю. Может быть, где-то и выделял. При мне – нет. Я ещё раз… Он, конечно, интересовался персоналиями в том смысле, чем интересует… что если, скажем, кто-то… ну, как, например, этот – Тихон Хренников, который обвинял Шостаковича с его «Девятой симфонией», что это произведение, выражающее сочувствие положению фашизма. Вот буквально обвинял человека за такие вещи. И вот такие факты из биографии он, конечно, себе держал в голове и они являлись для него ну, вот этими, координатами, что ли оценки человека. А ещё раз… Всё-таки, ну, какого поэта ни возьми… или какого, вообще, там, человека, творца ни возьми, у него есть что-то более удачное и что-то менее удачное. И нельзя всё одинаково любить.
Женщина: Ну, то есть он не говорил: «А Хармс…» а этот – говно? Это для него было не характерно… Там, Брюсов, там, говно, к примеру, там….
Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. Отнюдь. Потом… Нет. Брюсова как раз вполне себе он уважал. Брюсов… Бальмонт очень любил… С Бальмонтом меня познакомил, и за что благодарен и признателен ему. Действительно-таки… Но это опять… Это конкретные вещи из конкретных писателей. И вот там он тебе три-четыре стихотворения выделит, их он возьмёт в свою антологию, в эту писать, а остальное…
Женщина: Да, интересна вот эта идея антологии ерофеевской. По его знаниям её посмотреть вот щас вот целиком… Вот как бы он, вот, из русской литературы какие бы вещи выбрал? Это, конечно, интересно… Потому что действительно, там, того же Брюсова, там… я открываю книжку, попадаю на какие-то вещи, которые меня никак не цепляют, и я её закрываю, потому что книжка очень толстая. А вот когда тебе уже что-то дают как подарок – это, конечно, много значит.
Сергей Филиппов: Во всяком случае, я думаю, это гораздо интереснее, чем сто стихотворений или сто поэтов. Дмитрия, как его?
Женщины: Быкова.
Сергей Филиппов: Быкова, да. Во всяком случае, для меня лично, несомненно, более авторитетен… Хоть Быков и большой… этот… знаток…
Женщина: Любитель русской словесности…
Женщина: А Быков тоже сделал так?
Женщина: Да, у него есть что-то типа своей антологии. И все, кого он приглашает, вот… Заставляет так или иначе участвовать в этой… Обычно он с этим, с Ефремовым.
Женщина: Вот с… Я его ужасно не люблю!
Женщина: Он, кстати, очень хорошо читает. Он очень хорошо читает! Он очень хорошо понимает, что он делает, вот…
Женщина: В смысле – прочитывает?
Женщина: Текст, да. Очень хорошо понимает текст. Но, как бы, Быков, конечно неоднозначен – что тут говорить? Но… Но я не считаю, что он безынтересен. А, вот, Сережа его не очень, Быкова, уважает. Ему не нравится ни его выбор, потому что он же предлагает, когда хочет читать… Он же предлагает совершенно определённые вещи на свой выбор. Этот называет пять стихотворений. Это, ну также примерно. Но у него свой выбор. Это Серёжу совершенно не устраивает своим выбором.
Сергей Филиппов: Ну, у меня бы выбор был и то лучше! Но это моё мнение. Как это называется? «Частное мнение» — да.
Женщина: Оценочное суждение.
Женщина: …я не фигурант дела. Чего же меня-то снимать? Я же… Я, на самом деле, не была даже с ним знакома. Я знакома только со своим мужем.
Сергей Филиппов: Ты же мне сняла камень с души тем, что всё-таки заставила меня дойти до него…
Женщина: Ну, это моя… Единственная моя роль, что я буквально заставила тебя…
Женщина: Заслуга Маши вообще…
Женщина: Да.
Женщина: Прийти…
Сергей Филиппов: Ну, знаете, это та заслуга, которая…
Женщина: Дорогого стоит…
Сергей Филиппов: Дорогого стоит.
Женщина: Ну, он не просился никогда. И поэтому я считаю, что я правильно поступила, потому что надо было поставить в этой истории точку обязательно.
Сергей Филиппов: Ну, точку – не точку, а какое-то…
Женщина: Ну, это надо было, да. Надо было отдать дань, вот, не дань, ну, не знаю, как это… Ну, вот это, собственно…
Женщина: Чтобы не осталось знака вопроса, как бы, чтобы всё было понятно.
Женщина: Чтобы не мучится нам всю жизнь.
Сергей Филиппов: Ну, я не знаю. Это, может быть, такое, ну… Такое молчаливое признание в любви и, вот, вся благодарность, которую я, там, в себе не то, что носил, а как-то, вот, она сформировалась. Вот надо было её отдать обязательно. И в этом смысле, конечно, я бы сказал, Маша спасла мне духовную жизнь или как это назвать…
Женщина: Ну вообще, я сделала для тебя всё.
Сергей Филиппов: Ну, вообще – да. [Смеются]. Если б не… не Маша… как минимум, не сидели бы мы сейчас за этим столом все вместе, что, буквально так и есть.
Игорь Сорокин: Вот, вопрос, опять же, про эту первую экспедицию. Чем там занимался Ерофеев и чем вы? Ну, то есть, вы сказали, что все прилетали в одно место, а потом распределялись по, уже там, отрядам, вот. А функция какая? Что, вот, он копал там, рисовал? Вы что делали?
Сергей Филиппов: Ну, я тогда… Это какой был? Семьдесят шестой?
Игорь Сорокин: Семьдесят шестой.
Сергей Филиппов: Я тогда был студентом первого курса вечернего отделения геолого-разведочного института. То есть, я был техник или коллек… Техник, наверное, да. Техник-геолог. И я… Ну я-то да. Я там довольно быстро начал ходить в самостоятельные маршруты, поэтому все описания, составление карт, как геологических и так далее. Вот. А рабочие, они так и назывались «рабочими». Они выполняли всякую подсобную работу. Там, Слава Богу, копать им ничего толком не приходилось, а вот, таскать рюкзаки, чего-нибудь там, просеивать какие-нибудь пробы… Ну да, в основном рюкзаки таскать: идти за геологом, тащить рюкзак.
Женщина: То, есть им вникать в породы не надо было?
Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. Это вот…
Женщина: Ну, карты перерисовывать, чтоб понять…
Сергей Филиппов: Ну совершенно так… Я бы сказал даже «ишачья работа»: тебя грузят, а ты идёшь сзади – тащишь этот рюкзак. А, вот, он отбирает образцы, там, описывает, заворачивает – и тебе в рюкзак кладёт.
Игорь Сорокин: Ну, при этом всё… Ерофеев с его, такой, страстью классификации… Вот, он, наверное, мог и подсказать что-то? Увидеть закономерность какую-нибудь…
Сергей Филиппов: Нет, Игорь, он, естественно, как любой, там, человек, неравнодушный к жизни, любое, там, занятие или явление, которое проходит мимо него, оно, как-то, так или иначе цепляет. И он, что-нибудь… выучит два-три каких-нибудь слова, даже зарисует… А там же все ходили… «Мигматиты», там, какие-нибудь «очковые», там, «гнейсы кристаллические» или, там, ещё что-нибудь. Или, там, «Балтийский кристаллический щит». Это он обязательно выучит, там, несколько каких-нибудь слов, а потом где-нибудь так их вставит, что… что попадают все.
Женщина: То есть, у него такое чутьё было на слово, на литературу?
Сергей Филиппов: Эээээ… Ну, да…
Женщина: Вкус такой?
Сергей Филиппов: Ну, я говорю, это вот та порода людей, которая… у которых со словом какие-то совершенно определённые… ну, свои отношения, особенные отношения. И он мог просто соединить с лёгкой интонацией два-три слова самых обычных, а ты будешь лежать под столом от смеха. И в этом… И вроде бы нет ничего там, вот… если разобрать, просто положить – это будет хронология Второй мировой войны. А когда он тебе её зачитает, ты будешь лежать от смеха под столом. Причём без всякой клоунады. Да, чутьё слова. Чутьё и… Не чутьё даже, а осязание, вкус, понимание слова… Не понимание. Чувствование – да. Да, чутьё. Правильно, да. По кругу пройдёшься и к тому же и придёшь. Да… Но, в общем, конечно, это такая… Для меня это такая… я бы сказал даже, интимная история, интимная тема. И как её, там, словами пересказать, определить?
Женщина: История любви.
Сергей Филиппов: Ну, если хочешь – да. Это только вот эти бесконечные наши поздние сожаления, как мало взял, как много расплескал… не донёс, не сохранил. Хотя бы одну фотографию!
Игорь Сорокин: А, вот, знаете вот такое у него произведение – эссе «Василий Розанов».
Сергей Филиппов: Да, да, да, да, да.
Игорь Сорокин: Мне кажется, как раз, там просмотрены взаимоотношения учителя, там, воспитателя и ученика.
Сергей Филиппов: Я, Игорь, уже не помню. Естественно я читал все его произведения…
Игорь Сорокин: То есть, там как бы встречается старший с младшим, вот…
Сергей Филиппов: Про Розанова… Он у меня воспоминается только в одной связи: что его вот эти записные книжки – это довольно похожая, такая, вещь на розановские «Опавшие листы»…
Игорь Сорокин: Опавшие листья…
Сергей Филиппов: «Опавшие листья», да, да, да, да.
Игорь Сорокин: Ну, он работал точно также: он записывал… причём, у Розанова эта вот страсть коллекционера доходила до того, что он подписывал, при каких обстоятельствах, в какой день, какая, там… в это время, там, что было… что происходило: «Шёл дождь», там… и так далее. То есть, он запишет мысль, да? И обязательно в скобочках напишет: «За разбором монет». «Разбором монет», ну, был нумизматом, там, или там, вот… «Шёл по улице, то-то, то-то» — и все обстоятельства, при которых ему пришла эта мысль. То есть он был ещё и такой… так параллельно у него, такой, шёл анализ… анализ того, почему эта мысль у него родилась.
Сергей Филиппов: А вы знаете?.. Да, это, вот, какая-то такая скрупулёзная педантичность – я даже не знаю, как… и при этом ещё какая-то внутренняя невероятная организованность. Потому что взять те же записки, ну, блокноты Ерофеева, это же тоже невероятно систематизированная работа. А я сейчас ещё про… вспомнил про того же Фёдора Сологуба. От него же вообще люди с ума сходят и по сей день. У него же можно восстановит все че… У него… пишет… написано какое-то стихотворение, есть исправление, и они все пронумерованы, они все про… как сказать? Про…
Женщина: Датированы…
Сергей Филиппов: Продатированы. И не только. Что в период, что после. Можно всегда откатиться, как в компьютере… знаете, «отменить», «отменить»…
Женщина: Первоначальный… к первоначальному…
Сергей Филиппов: К первоначальному, да, какому-то варианту. И вот это… это даже… это не педантичность. Это уже какая-то…
Женщина: Клиника…
Сергей Филиппов: Болезнь, да. Вот, они почему-то… ну, они… я вот этих великих имею в виду… Как-то, вот, они почему-то вот такое…
Игорь Сорокин: Не, ну это психическое какое-то свойство: у одних так, у других так. У Хлебникова всё наоборот.
Женщина: Да. Ну, просто вообще это же обычные люди показаны. Вот Сергей, например, записывает и систематизирует всё, а я в жизни ни одного блокнота не смогла записать. Вообще ни одного. Вот, у меня даже… еженедельника не могла вести.
Игорь Сорокин: Ну, вот, у Ерофеева ведь похожая ситуация. У него с одной стороны полный порядок в голове, да, классификации?.. При этом абсолютная какая-то неприспособленность… и вообще… Вот.
Сергей Филиппов: А он просто никогда на это не обращал внимания, а, самое главное, у него была Галина. У него была Галина, и…
Игорь Сорокин: Ну, да, Галина, но он тоже как-то…
Сергей Филиппов: До Галины – ещё кто-то там… А до Галины и не требовалось этого ничего, потому что проблема… как бы выживания или, там, «жизнеобеспечения», как теперь говорят… то есть, как раньше было…
Женщина: Как раньше говорили…
Сергей Филиппов: Да. Вот. Она же возникает только с определённого возраста. До какого-то возраста на неё не обращаешь вообще внимания. Ну, есть кусок хлеба – слопал и побежал дальше.
Женщина: И за состояние здоровья тоже.
Сергей Филиппов: Ну это… плюс состояние здоровья, да. Потом уже появляются какие-то, вот, странные обременения в жизни, когда о чём-то надо думать. И вот тогда появляется Галина. Вот. И это же… Это союзы, которые везде одинаковы, когда соединяются люди, нуждающиеся друг в друге: у одного есть одно, у другого – другое.
Женщина: У каждого есть своё.
Сергей Филиппов: Да. А у него в голове была абсолютная… Вот, я думаю, что он был бы неподражаем и, вот, совершенно на своём месте в качестве какого-то лектора. Вот, а-ля, как, там, скажем, этот… твой Быков или кто-нибудь ещё. Вот и… Потому что… да. Рассказывать… И ему, главное, не надо было бы готовиться, у него там всё в голове это лежит, он бал…тон…
Женщина: На любую тему с любого места.
Сергей Филиппов: Да. Тоннами, там, процитирует кого угодно…
Женщина: Ну, вот у Розанова, у него, вот, есть какая-то… я тоже прочла вот в этой книжке, что он тоже, вроде бы, ценил Розанова и каким-то его таким своим братом каким-то старшим. Но от Розанова есть ощущение какой-то, всё-таки, истерии, такой, немножко женской, а от Ерофеева – нет. Он такой, всё-таки, мужчина. У него совершенно нет истеричности вот какой-то такой прямо.
Сергей Филиппов: Да ещё какой мужчина!
Игорь Сорокин: Ну, вот, кстати, Розанов… не знаю, каким был, там, ростом, но ощущение, что невысокого. Что он был каким-то, вот…
Сергей Филиппов: Женщины: Маленьким.
Игорь Сорокин: Каким-то субтильно… таким… Вообще вытворял какие-то потрясающие вещи. Он был, конечно, такой экспериментатор, естествоиспытатель… Вы знаете, пример, когда он, например, писал под разными именами, да… статьи с противных сторон.
Сергей Филиппов: Полемизирующие, да?
Игорь Сорокин: Да, да! Он вёл полемику сам с собой, да. Вставал на позицию одного – и громил. Потом – раз – на эту позицию – и здесь громил. И вот из этого выстраивал… получал гонорары и от левых, и от правых, вот. Потом, когда это всё это вскрылось, конечно, его выставили… Это же вообще… ну, полная беспринципность, свинство… Как мог?! Мы верили, да? Мы же, там… А он показал, что всё это вообще пустышка…
Сергей Филиппов: Ну люди же играют в шахматы сами с собой? Я, вот, до сих пор не могу этого понять…
Женщина: И играют в театре. То Отелло, то Яго.
Сергей Филиппов: А… да. Тоже.
Женщина: …и ничего. И всё это – игра.
Сергей Филиппов: Ну, в театре это всё-таки такая условность, о которой договариваются изначально, а вот в шахматы…
Игорь Сорокин: Ну, вот, про Набокова всё понятно. А, вот, про Достоевского? Вообще были у Ерофеева какие-нибудь с Достоевским отношения?
Сергей Филиппов: Да, конечно были. Я помню его определение, когда он сказал, что если бы Достоевский пожил ещё немножко и подольше, он стал бы религиозным писателем, проповедником, что ли, каким-то таким религиозным. Что он по всему своему тренду уходил туда. Вот… Ну да, это… Ну как? Ну, с уважением, как, не знаю, определить?.. Потому что, ещё раз, Игорь, ну не было у нас каких-то там литературоведческих или подобных, аналитических каких-то там, размышлений-обсуждений. Я подозреваю, у него была одна цель… ну… не то, что напичкать… ну открыть, познакомить, ввести, вот, в этот…
Игорь Сорокин: Но Набокова он давал читать, а Достоевского – нет?
Сергей Филиппов: Достоевского – нет… Я сейчас пытаюсь вспомнить… Я успел ли к тому времени… У меня был период… Сейчас, это был семьдесят девятый год… Это был семь.. ну, во-первых, я бы сказал так: я, конечно, не прошёл полный курс обучения у Ерофеева. И, вот, первые два-три года он, да, пытался так потихоньку меня куда-то туда ввести или чтобы я перестал бояться чего-то, как-то, вот… высказывать даже, хотя бы, просто собственное мнение. И, я думаю, что с Достоевским у меня сложилось бы, потому что даже к тому моменту, по его оценкам, я уже, вроде как, дозрел, я в это время как раз посвятил целый… помню лето… такому… ну, тотальному что ли прохождению через Достоевского… У меня как раз, там, тоже сложилось обстоятельство, что мне пришлось уволиться из одной экспедиции, и я поехал поваром в другую экспедицию, просто чтоб уехать из Москвы. И…
Игорь Сорокин: А почему поваром? Других, как бы, не было должностей?
Сергей Филиппов: А, нет. Я специально… Я, помню, не хотел ехать по специальности, а просто, вот, ну совершенно таким, оторванным от каких-то обязанностей человеком. И я посвятил, вот это всё лето… Я готовил какой-то там обед – ужин, что-то ещё, а остальное время я тратил на то, что читал Достоевского. Ну, я помню, да, это было лето Достоевского.
Игорь Сорокин: Но вы уже, как бы, не… не ходили в семьдесят девятом году, да? Уже это самостоятельное было погружение?
Сергей Филиппов: Да. Вот, как раз, был год-полтора, когда я реже ходил… ну, редко, так скажем, ходил. Это был период моего короткого первого за… женатства… как бы…
Игорь Сорокин: Женитьбы…
Сергей Филиппов: Женитьбы, да… В общем, замужества. И я был отвлечён тогда. А потом довольно быстро я разошёлся с женой и опять вернулся к Ерофееву. Вот. Опять вернулся к своим интересам. Но я за… к тому времени уже, да… немножко как-то, я бы сказал, подокреп, что ли? Подокреп и знаниями, там, и верой в се… в себя. Да. Но всё равно это продолжалось уже… Да, всё равно это продолжалось знакомство: «Вот Северянин, а вот Саша Чёрный, а вот Ходасевич»… Ну я просто вспоминаю какие-то такие, вот, специализированные что ли моменты…
Игорь Сорокин: Спецкурсы.
Сергей Филиппов: Да. С разных сторон он там… совершенно разного… вкуса что ли пищу для мозгов подавал, чтоб с разных сторон попробовать. Поэтому вот так получилось, что больше не столько Ерофеева, сколько о себе, да. Ну это обычная история…
Игорь Сорокин: А вы не пробовали, ну, записать?
Сергей Филиппов: Игорь, я искренне… я без лукавства каких-либо и кокетства говорю, что мне нечего записать. Это, вот, мы сейчас сидим долго разговариваем о том, о сём…
Игорь Сорокин: Но это может быть несколько страничек. Не обязательно книгу писать. Не обязательно, там, большую, разветвлённую… А это просто, ну как размышления. Всё-таки, ну, такой, интересный у вас опыт.
Сергей Филиппов: Ну, во всяком случае, не самый распространённый, что ли, ракурс взгляда на Ерофеева. Это да. Это верно. Но просто так сидеть и базироваться на своих каких-то воспоминаниях ощущений, я думаю, что не очень, а вот если сесть сейчас, проштудировать ещё раз им написанное…
Игорь Сорокин: Вот, кстати, очень интересно, потому что какие-то вещи вы сейчас можете, ну, понять, да? Прочитать и вспомнить, как… как… я не знаю, ну, или интерпретировать, как вы считаете, что это взялось отсюда, а это – отсюда, а может быть вот так вот.
Сергей Филиппов: Ну какие-то вещи да, потому что…
Игорь Сорокин: Ну, то есть, можно… небольшая такая преамбула, чтобы было понятно, в каком году, при каких обстоятельствах вы познакомились, как долго общались, с какими перерывами, и после этого вы уже… ну, вот, некий анализ, действительно… «Перечитывая Ерофеева», там… прочитывая. В каждом возрасте же прочитываешь…
Сергей Филиппов: По-своему…
Игорь Сорокин: …по-своему?
Сергей Филиппов: Бог его знает, Игорь! Ну, наверное, это было бы неплохо. Но этому надо посвятить время и, самое главное, собрать себя, настроить и… Хотя… Хотя… конечно… Чувство благодарности, пожалуй, может заставить это сделать.
Игорь Сорокин: Ну да. Вот приехали к нам – что-то всколыхнулось.
Сергей Филиппов: Ну да. Так скажем: «взбодрили»… или взбудоражили немножко память…
Игорь Сорокин: Ну, Коломну он вряд ли вспоминал, конечно, да?
Сергей Филиппов: Да что-то как-то… Ну это, понимаете? Это же никогда не были какие-то тематические рассказы. Это всегда были такие укольчики воспоминания о чём-то, которые К слову, К ситуации.
Игорь Сорокин: Ну, собственно, у нас, кроме упоминания о перечне его работ в его же биографии, что он там грузчиком в Коломне работал. Кроме документов, которые есть в пед. институте, да? О том, что он принят, о том, что ему материальную помощь оказали, вот, что он, значит, исключён, то, вот, кроме этих трёх приказов ничего такого нет. Это уже всё остальное мы же ведь… мы домыслили, да? То, что он работал именно в магазине «Огонёк», который на первом этаже, который под Арткоммуналкой и так далее… Ну, то есть, вроде как… Но документов-то нету! То есть, с позиции настоящих историков мы, вот, ну, придумщики. Потому что, скажут: «Где доказательства того, что он?..» «Да, мы, вот, с разными людьми говорили, которые даже работали в этом магазине. Говорит, ну студенты приходили, они просто подрабатывали там – и всё». Поэтому не знаю, сколько раз он, там, разгрузил и сколько машин, да? Вот. Но это позволило ему написать, что он работал грузчиком. Ему же нужно было доказывать, что он не… не асоциальный элемент, а всё-таки он трудился. Там… У него такой список колоссальный! В Средней Азии он, там, в экспедиции по изучению гнуса [Смеются]. Там ещё… вот.
Сергей Филиппов: Да. Ну, про учёбу я помню его рассказы, а…
Игорь Сорокин: Ну, он четыре раза пытался получить высшее образование.
Сергей Филиппов: Да, да, да. И все они примерно по одному сценарию… как у Жванецкого, помнишь? Там, в консерваторию, что-то такое, тюрьма, а у него, там: «Лежу на диванчике, успеваемость «5», «5», «5», «5» — «отчислен». «5», «5», «5», «5» — «отчислен». Ну вот и, да… И при этом он, казалось бы, совершенно… ну, с его подачи… совершенно безобидная жизнь: «Вот лежу себе на диване, попиваю «портвейн», а вокруг какой-то народ сам кучкуется и чего-то такое, а потом – бах – отчислен! За что? Почему?» Ну… ну, в общем-то, понятно, да, конечно… Такие… личности совершенно… Они, может быть, и вписаться могут в любой интерьер, но вот в советский вписаться не смогли. Ну, собственно и не хотели никогда.
Игорь Сорокин: Ну вот нам один студент того времени, ну, рассказал, что была комната — где стояло восемь кроватей — огромная в общежитии. Можно было кататься на велосипеде по этой комнате – настолько она была просторная, что он… Его, кстати, здесь называли «Бэном». Вот такая была у него… Венедикт…
Сергей Филиппов: Кликуха?
Игорь Сорокин: Кликуха, да. «Бэн»… Что он действительно, да… Все уходили, там… кто на занятия, кто спортом, кто ещё чего-то, а он лежал на кровати и чего-то читал или думал, вот. И что, вот, из этого общежития… Мы можем, кстати, туда подойти. Вот. Есть, ну… Было бы у него три пути. Вот. Там, через дорогу пед. институт, вот, налево там Дом Колхозника, где разливное можно было выпить. Вот. А направо магазин водников, где тоже можно бутылку было купить. Вот. Он на распутье выходил.
Сергей Филиппов: Ну, в общем, да. С его памятью и аналитическими способностями, вот, конечно учиться человеку… Должен был попасться очень хороший учитель, который мог бы ему… чему-то его научить, а всё остальное он брал, просто читая… из книг и так далее. Хотя, при этом, да… никогда не был высокомерен. Это точно. У него, да… такое любимое слово было — «дурачок». А оно… Оно какое-то… не носило оттенок, там, обиды или, там, уничижения или такого, вот, снисхождения к маленькому ребёнку, и так далее… Ну, там: «Дурачок ты мой!» Это такое очень милое, такое, ласковое… «Ну, дурачок». «А, да, это, там, дурачок». Вот, это было у него такое исчерпывающее такое определение и, пожалуй, одно из самых грубых слов, персонально обращённых к кому-нибудь. Хотя, конечно, мог и… назвать как-нибудь и покрепче. Но это, если уж человек совсем, там, выдающийся.
Чёрт его знает? Как-то, вот, так память устроена, что ничего конкретного и почему-то там не застревает. Только какая-то ощущение… А с… да. И обидно, что и современников, практически, не осталось. Его-то современников вообще не осталось, наверное. Тридцать восемь…
Игорь Сорокин: Да нет, почему?
Сергей Филиппов: Хотя нет. Немножко должны ещё сохраниться.
Игорь Сорокин: Да, кстати. Может, кого-нибудь посоветуете, с кем ещё можно вот так вот… подружиться? Поговорить…
Сергей Филиппов: Вы знаете, я бы порекомендовал Ольгу Седакову.
Игорь Сорокин: Ну, Ольгу Седакову мы уже давно сюда пытаемся заманить. Но она с трудом заманивается.
Сергей Филиппов: Ну, она высокого полёта уже, да… дама такая… Ну, вот, её как женщину-интеллектуала он признавал, да. Он не многим женщинам даровывал это звание, а её считал вполне себе умной. Но она, да, любопытный человек. Хотя тоже со своими какими-то этими… как все мы.
Женщина: У меня как раз в книжке предисловие Оли Седаковой, поэтому я решила послушать.
Игорь Сорокин: Ну, Ерофеев, вот… Сергей говорит, что…
Сергей Филиппов: Да, да, да.
Игорь Сорокин: …он её…
Сергей Филиппов: С уважением к ней относился…
Игорь Сорокин: Ценил.
Женщина: Где-то я читала про похороны, что, когда были его похороны, она шла в стороне как бы, вот. То есть она внутренне не смогла не прийти, да вот?
Женщина: А Серёжа даже не пришёл.
Женщина: Но не смогла примкнуть… То есть это почти ваша позиция. Но вот, как бы, влиться в общее тоже не смогла. То есть, у них, видимо, такие серьёзные были отношения, чисто как у художников…
Сергей Филиппов: Она, конечно, особняком стояла среди этой… А, понимаете, в основном, народ-то случайный вокруг него крутился и мотался в этом доме. И народ, который, в основном, с какими-нибудь бутылками крался. Галина, бедная, с помелом их, поганых, пыталась разгонять, но это было почти невозможно. А Ольга Седакова… да, она совершенно такой отдельный был типаж от всей этой массы. Но она тогда совсем ещё была начинающей. Она тогда, по-моему, даже не публиковалась ещё в то время. Ну или, может быть, какие-то совсем отдельные штучки-дрючки… И я не вспомню…
Игорь Сорокин: Мне кажется, в конце восьмидесятых у неё первая книжка вышла…
Сергей Филиппов: Да, я помню, она что-то читала вслух… Ну, вот, какие-то там две-три вещи, но поскольку у меня этот… Как это называется? Женофобство, да? Ну…
Женщина: Это когда любят женщин или не любят?
Сергей Филиппов: Нет, конечно, не любят. Женофобство? Ну, в общем, я очень даже…
Игорь Сорокин: У жены спрашивает! «Женофобство»? [Смеются].
Сергей Филиппов: Ну, я имею в виду в литературе. Для меня единственная женщина-литератор – это Цветаева, а, вот, всё остальное – это… Ну уже да… Да… Я в этом отношении, всё-таки, какой-то этот… ксенофоб. И я всегда вспоминаю эту набоковскую потрясающую фразу по поводу того, что «и вообще напрасно вы пытаетесь скрыться за мужским псевдонимом! У вас все фразу запахиваются налево». Да, это просто… Ну, это только у Набокова такие, там… «Из-под ног ПРЫСКАЛИ кузнечики» — и что-нибудь в этом духе. И вот… Не помню я, насколько там хороши были или дурны эти стихи, но Ерофеев слушал, не прерывал. Значит, наверное, вполне себе.
Женщина: Но учитывая, что полмира «запахивается налево», то…
Женщина: А я люблю женскую прозу.
Женщина: Я говорю, что есть читатели всё равно.
Игорь Сорокин: Да, кстати… А Ерофеев пел?
Сергей Филиппов: Вот я тоже сидел и пытался вспомнить: пел он или не пел? Нет, вряд ли… Что-то не могу припомнить. Ну, во всяком случае, явно. Хотя голос у него был очень… Я думаю, женщинам безумно нравился. Это, знаете, такой тембр очень густой, низкий… да…
Женщина: Он как-то говорил: «Женщинам нравился»?
Сергей Филиппов: Ну да.
Женщина: Как у тебя есть такое же представление?
Сергей Филиппов: Ну, я слышал от женщин, что им нравится… Что их начинает как-то резонировать, вибрировать такой тембр голоса. Нет? Ну, Маш, я не женщина… Я тут…
Женщина: Ну, как нет? Мне нравятся мужчины с низким голосом! Я же и продемонстрировала в своё время. Поэтому…
Сергей Филиппов: Ну, Маш, ну… Со мной нельзя брать пример. Просто неотразим, поэтому ты не…
Женщина: Я о другом. Я просто хотела тебе… навести на мысль, что… намекнуть так аккуратно и скромно, что ты говорил, вроде, что, вот, эта сторона жизни у него была как-то… ну, присутствовала.
Сергей Филиппов: Присутствовала, да.
Женщина: Ну вот. Я вот про это хотела аккуратно сказать.
Игорь Сорокин: Женщины, в смысле?
Женщина: Да, да, да, да, да. Но как-то хотела…
Женщина: Положительное отношение к этому?
Женщина: Да, что это было.
Сергей Филиппов: У него по отношению к ним или у них?
Женщина: Взаимно.
Сергей Филиппов: Взаимно, я думаю, там была… полная взаимность, да. Но избирательная. Ну, в том смысле, что…
Женщина: Не подряд?
Сергей Филиппов: Да. Нет, совсем. Но хотя я точно не знаю. В подробностях этой стороной жизни не интересовался. Ну вот…
Игорь Сорокин: Ну вот. Да. Спасибо!
Женщина: Вам спасибо!
Игорь Сорокин: Вот мы бы ещё… Ещё полтора часа проговорили.
Сергей Филиппов: Да?
Игорь Сорокин: Да.
Женщина: А ты переживал, что тебя не хватит надолго. Видишь, как!
Сергей Филиппов: Да нет, ну…
Женщина: Рассказчик! Почти как Ираклий Андронников!
Женщина: Мы запирать не будем. Мы воспользуемся записью.
Сергей Филиппов: Ты не путай рассказчество и с болтовнёй.
Женщина: Нет, ты хорошо говорил. Мне понравилось.
Сергей Филиппов: Спасибо!
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 15 сентября 2015
Игорь Соколов: Сегодня 15 сентября 2015 года. Интервью. Представьтесь, пожалуйста.
Светлана Владимировна Равинская: Равинская Светлана Владимировна.
И.С.: Светлана Владимировна. Вы жили прям и родились, да?
С.В.: Я родилась здесь, в этом доме. Да. И прожила здесь до третьего класса школы, а потом переехала через дорогу. Нам дали комнату, тоже в коммуналке, с мамой. Мы переехали на улицу Труда, такое название. Сейчас, наверное, другое. Вот такой двухэтажный серый кирпичный дом. Вот там у нас была комнатка. Ну, здесь два шага. А все время мы проводили здесь, потому что здесь жила моя бабушка и мои две тети. Поэтому мы здесь вот. Тетя – это мама моего двоюродного брата и еще одна тетя моя. Все мамины сестры. Вот. И в Днепропетровске у меня была еще одна тетя. И сюда еще один брат двоюродный приезжал. И вот здесь мы проводили все время… Во дворе и в этом доме. Необыкновенном. Если бы вернуть то время. Не вернуть. Так бы я уж сейчас все оставила так и оставила… Но те времена… Сейчас это уж… Совсем другое все. Люди, самое главное, другие. А тогда были … Люди — все личности были. Что самое интересное. Несмотря на их образование, они были личности. А сейчас…
И.С.: Можете поквартирно или по возрастам рассказать?
С.В.: Так. Значит. Наша квартира была №7. Это вот по этому коридору как раз. Вот. Так? А первая квартира была Китина такая. Теть Нюра. Интересная женщина. Она была невероятно хорошая портниха. Шила всему городу. Очень хорошо. И научила шить мою маму. Она к ней ходила. Она ей давала какую-то подсобную работу. И обучала ее. Маму. И мама начала шить. Мама стала тоже замечательной портнихой. У теть Нюры было двое детей. Дочь… Валя. И сын… Забыла. Военный. Он как поступил в военное училище, потом уехал. А с Валей мы даже дружили. Она старше меня. Ходили на каток, помню. Это через стенку. Да? Затем наша была квартира — седьмая. Потом в восьмой квартире жили Пехтеревы… Лазаревы. Ну… Это дедушка с бабушкой Лазаревы. А дочь уже Пехтерева. Вот здесь со своей семьей она здесь жила. Так, Татьяна. Это дочь Пехтеровой, теть Тамара умерла уже давно. Она чуть постарше меня. Вот. А сын ее жив…Леша. Я его видела как-то. Недавно. У него была багетная мастерская своя. Вот. Дальше была квартира Невских. У них была бабушка тетя Сима. У нас было две теть Симы. И по квартирам их звали: это теть Сима была девятая, потому что девятая квартира, а еще теть Сима была пятая. Так вот их и называли. Теть Сима была примечательна тем, что она все время сидела на кухне, на стульчике. В какой-то такой телогреечке-душегреечке. И вот там она все время сидела. И мой двоюродный брат из Днепропетровска придумал загадку и спросил: «Скажите мне загадку, отгадайте. Зимой и летом одним цветом.». Мы говорим: «Елка». Он говорит: «Нет, Сима девятая». Мы все: «Почему?». А он говорит: «А потому что она зимой и летом сидит в одной и той же одежде». Вот. У нее были дети. Дочь у нее была во время войны снайпером. Теть Леля. Вот. Ещё какой-то сын был… Еще сын такой был – Женька, так называемый. Он был вор-карманник. Виртуоз. Совершенный. Но дома – избави Бог! Он никогда ни у кого ничего. На нашей территории — это было табу. Здесь все всегда было ценное, все ложки, вилки, все на месте было. Хороший, нормальный человек для нас. Дальше была квартира… Сначала там жила… Другая семья… А Шиловы жили с другой стороны этого дома оказывается. А потом они переехали сюда. И стали жить здесь. Это была вообще изумительнейшая семья. Мы вспоминаем их до сих пор. Даже моя дочь их застала чуть-чуть и до сих пор помнит. Этого невероятного Гурия Алексеевича. Он был художник. Гурий Алексеевич. Ну, естественно, он воевал. Это знаете, его брат Шилов, улица Шилова, это его родной брат. Вот. Он был такой импозантный, красивый, всегда одет. И Валентина Семеновна – его жена. Врач. Зубной. Тоже прошла фронт. Она прошла фронт с этим нашим каким-то… С этим нашим с каким-то… Генералом. Знаменитым. В этой армии она служила. Забыла. Школа девятая называется в честь него. Часто они встречались… В этом… В полку этом… И еще их друзьями был Балашов. Знаете диктора такого. Балашов не вылезал из этого дома. Он всегда на праздники приезжал. И Гурий Алексеевич в белоснежной нейлоновой рубахе, завернув рукава, готовил на этой общей кухни. Это было что-то. Вот. А еще я помню, как он идет. У нас же «Поросята» был магазин. «Три поросенка». Это магазин был, потому что в витринах, сейчас потеряли этот магазин, это вообще… Не знаю… Стояли три поросенка. Прям в настоящую величину. Такие вот. Ну… Как в сказке. И у них на подносах лежали всякие невероятные вещи. Магазин назывался «Поросята». Вот. И вот я спускаюсь, например, по лестнице на площадь. Зачем-нибудь меня послали в магазин. А он поднимается. У него… В руках. Там, например, виноград. Что-то еще… Причем, так целое… Это — икры банка. И вот он поднимается. Значит у них что-то там… Какая-то… Какое-то… Торжественная часть.
Валентина Семеновна была прекрасным врачом. И она никогда… Бывало, зуб заболел — к Валентине Семеновне. Она тут же что-то сделает. Всё. Прекрасно. Никогда не отказывала ни в чем. Никогда. Вот. А Гурий Алексеевич… Они разрисовывали «Гастроном», я помню. Магазин. Потолок был разрисован. Так что вот он занимался этим. Вывески всякие. Вот это была такая интересная семья. Очень! Яркая. Ну и дальше, конечно, Пасмоны. Это еврейская семья. Которые в отличие от других никогда этого не скрывали. Дед сам. Илья Семенович. Был адвокат. Тех времен. Дореволюционных. Настоящий. По виду адвокат, с палочкой. Такой… Спокойный, рассудительный. И жена его, Розалия Иосифовна, она была врач…санитарный врач. Курировала детские сады. И вот тоже была очень замечательная женщина. У них был сын. Семен. Семен был ровесник моей мамы. С 26-го года рождения. Умер уже давно, жалко очень. И Семен вел такой… очень своеобразный образ жизни. Он очень любил погулять. Вот. Ему покупали все время всякие машины. Вот какие только появлялись там какие-то «Москвичи», «Победы»…я не помню. «Победу» я помню. Вот. А он их всегда почему-то разбивал. Они всегда валялись у нас во дворе…эти машины. Вот. Но он был очень образованным человеком. По-моему закончил…я не помню…по-моему он закончил МГУ. Вот. И еще чой-то он закончил. Вот. Он работал вообще на Коломзаводе. Вот дизайнером по станкам. Вот по всем этим. Не, на Коломзаводе — на ЗТС. Ездил он в командировку и в Америку, и везде. Очень умный. Талантливый, невероятный человек. Ой… Потом он женился. На Зине. Красавица была Зина. Вот. Но она… Не знаю… Чень <что-нибудь — С.П.>… Невзлюбила, наверное, его родителей. Вот. И… Она ведь запрет дверь — их не пускает. А они под ручку возьмутся. А коридор-то длинный. И ходят взад-вперёд. Никого не беспокоят. Они просто ходят. А у нас здесь жила Райка такая. Прям напротив Шиловых квартиры. Тоже! Необыкновенный… представитель. Вот. И… Она их спрашивает: «Вы чё здесь ходите-то? Зинка что ли не пускает?». Вот так она разговаривала. «Ну что вы, Раечка. Мы просто прогуливаемся». «Да знаю я, прогуливаетесь как вы». Придет значит — колотит: «Зинка, открывай. Зачем евреев обижаешь? Открывай дверь немедленно». Вот. Вот она достучится и туда запустит. Вот. А Илья Семенович придет на кухню и скажет: «Женщины! Угостите меня вашими русскими щами». Ну, тут же всё нальют, Всё его угостят. Накормят, напоют. И всё. Вот. Или, например… Это самое… Розалия Осиповна очень меня почему-то любила. Я маленькая была. А мест тогда в детских садах достать невозможно было. И она меня устроила в детский сад. Вот здесь вот было. В монастыре — детский сад. Вот я туда ходила, в этот прекрасный детский садик. И она всегда идет по коридору и меня: «Светик! Котик! Светик! Котик!». Так она меня звала. Вот… Теперь… Илья Семенович придет к маме и скажет: «Шурочка, у меня пуговица оторвалась у пальто». Мама говорит: «Ну, в чем дело, Илья Семенович? Давайте я вам пришью». Вот. Пришьет пуговицу, и он довольный пойдет. Вот. Но затооо! Мы к ним всегда ходили смотреть телевизор. У них был ПЕРВЫЙ телевизор. Вообще. Я не знаю… Может быть, даже в Коломне. Таким… Ещё с линзой. Вот мы всем домом там приходили. Нам выстраивали стулья. Мы садились. Смотрели что-то там. Видимость была никудышней. И самое интересное – это появился первый пылесос у них. Нас всех собрали со всего дома…я помню, меня почему-то на кровать посадили. И вот они нарвали бумагу и стали собирать пылесосом. Это было что-то. Это было невероятно. Это были какие-то… Пятьдесят… Ну, я маленькая еще совсем была… Может 55-ый — 56-ой год. Вот… Вот такие явления были. У них была шикарная библиотека. По тем временам. Очень хорошая. Вот… Так что было очень интересно со всеми этими людьми жить. Там в углу, напротив Пасмонов, жили Глазуновы. Большая очень семья. Тоже своеобразные очень люди. Вот… И дальше вот эта вот Райка. Вот как мама моя рассказывала, не знаю правда это или нет… Вообще-то здесь были номера. В этом доме. До революции. Якобы. Вот. И вот она была в номерах. А потом она вышла замуж. Муж у нее был таксист. Такой положительный очень человек. Она была великолепнейшая жена и хозяйка, таких поискать, никогда не найдешь. Вот… Что она делала? Она во-первых, водила свиней. В нашем углу здесь сараи. Вот она всегда водила свиней. Вот… Месила им эту всякую… Тюлю. Сидела там вот. Место у нее было такое. Но что самое интересное, что бы она не делали, у нее все до единого пальца были в золотых невероятных кольцах. Золотые кольца… И вот, этими золотыми кольцами она все это месит. Такие бусы у нее были… По-моему, гранатовые. Необыкновенные. На шее. Она очень добрый была человек и она вот. У нас же одни магазины сплошные. И вот когда… Как раз вот сейчас осень. Привозили эти самые… Как их зовут-то?.. Помидоры. И плохие выкидывали вместе с ящиками. Ну, во двор выставляли. Вот она соберет. Там, какие-то выберет. Все это промоет. Всё. И наваривала она этой вот… Пасты томатной. Огромную железную банку и ставила на кухню, на окно. И вот все люди, которые здесь жили, пользовались всю зиму этой томатной пастой. Ложка там была, кому надо в щи или куда-то – раз! И… Ну, кухня это было вообще место необыкновенное. Я еще очень смутно запомнила, когда здесь были печки. Печное было отопление. Но это очень давно… Это, я говорю… Совсем смутно… Я совсем маленькая была. А потом нам в первую… Первыми в городе провели газ. И поставили газовые уже печки. Вот. Посреди кухни стояли огромные такие столы, где все готовили. И вот газовая плита была на несколько квартир. И звонили в эти квартиры. Люди, которые жили в этих квартирах, обязаны были содержать все это в частоте и порядке, что все и делали. Кухню убирали, запирали. Никто не уклонялся, все это выполняли очень даже хорошо. И… Особенно было интересно перед Пасхой, когда пекли куличи. Вот. Все занимали очередь. Кто за кем пёк. И вот… Моей бабушке почему-то всегда доставалось ночью. И вот я маленькая жду, жду, жду… Когда же она испечет… Невероятно красивые эти куличи. И так я усну — не дождусь. Только утром проснусь, уже стоят на столе эти красивые куличи. Вот. Накрашенные яйца лежат. И мы начинали яйца эти катать. В коридоре. Вот. Все собирались. Ну… Это вот наш… Отсек. А потом пошел ещё другой отсек. Такой закуток был: там несколько квартир. И следующий кабинет, буквой «Г»… Ой, не кабинет, а коридор. Вот. Там тоже жили замечательные люди. Ну, вот, мне было ближе здесь. Ну и двор. Где мы все гуляли. Вот, например, мы гуляли: я, потом у меня была подруга Наташа, Так. Потом Александрóвы два брата, Сашка и Колька. Белов Колька. И Невский Сашка. Вот. Мы гуляли. Вместе. На речку ходили купаться, на Блюдечко. Летом. Мой брат еще двоюродный приезжал Сашка. Вот мы все. Славка, он помоложе меня. На семь лет. Поэтому он вот… С Пасмоном. Они вот ровесники. Там еще ребята. Из другого двора. Вот. А мы где-то вот, примерно ровесники. Вот. Мы играли… В мяч. Игры раньше были… Соловьи-разбойники. Лапты. Чего только не было. Играли мы с утра и до ночи. Во дворе. Только прибежишь домой поесть. Тебя загонят. Иногда даже скажешь: «Нет, я играю. Некогда». Ну, было необыкновенно. А когда были праздники. Первомайские и октябрьские. Ведь это ж прям вот площадь. Здесь же демонстрация. И всегда был оркестр военный, который играл. А дирижировал такой Цимбал был. Знаменитый в Коломне. Дирижер военный. Вот. Особенно октябрьские. Это было уже холодно всегда. А они еще почему-то были всегда в летнем обмундировании… Эти… Военные… Играли… Которые играли… И всегда они замерзнут. И вот, у нас на кухне накрыт стол. Все же готовились. Всегда обязательно гуся. Например, бабушка всегда покупала гуся живого. Сажала его в сарай, в корзину. Его откармливали. Вот, его откормят. И потом его зарежут к празднику. И вот с этим гусем там чего только не наделают. Пироги необыкновенные. И так каждый. И вот стол накрыт. И эти солдатики прибегут. Им нальют. Выпить и закусить. Они потом погреются. И опять играть идут. Вот. Бабина… Наташа… Бабина — это моя подруга была. У нее отец был аккордеонист. Очень хорошо играл. Вот. Он с аккордеоном выходил на эту кухню. Ну, и там все садились за этот стол, как одна семья. И вот… Праздновали. Прекрасно. То есть, в горе — в радости все очень объединялись раньше. Все помогали друг другу. У нас умер дедушка, так весь дом здесь… Ну, я не знаю… Готовили все вместе. И я не з… И… Гостей всех, кто приезжал к нам на похороны… Всех расселяли… У себя и везде. То есть, проблем никаких не было. То есть, люди откликались. Им не нужно было ничего говорить. Они тут же откликались и делали все, что было нужно. Жили все небогато, естественно. В принципе, одинаково. Ну, там кто немного побогаче, кто победнее. Но очень были отзывчивые, добрые, очень хорошие люди. В отличие от теперешнего времени. Вот. Что ещё — не знаю. Таким образом, мы жили. Да и ностальгия страшная. Я вот, когда здесь прохожу… Посмотрю… Думаю, лучше бы я не смотрела. Не ходила. Все это вспоминается. И очень как то становится… А сейчас всего полно. Квартиры, дома, машины. Все есть! — Радости никакой! Абсолютно! Ну, ведь ничего не… А раньше хоть какие-то чулки и то радовали. Это была радость. Как будто платье. Это было вообще: к празднику новое платье! Я не знаю… Ну, вообще-то менталитет наш сохранился. Я посмотрела «Бессмертный полк» когда пошёл на Девятое мая. То есть это живо где-то. Глубоко очень. Очень испоганили, конечно, нашу нацию. Всю её истребили. Недавно. В Крым приезжал потомок Трубецкого. На него только посмотришь и видно, что это нормальный человек. Вот таких всех людей… Весь генофонд-то истребили. Поэтому, естественно, осталось то, что осталось. Ну и, естественно, теперешнее воспитание и образование. Это доконало всех. Телефоны. И особенно интернет. Совершенно дебильная всё это. Офсайт. Чтобы там что-то найти, надо иметь хорошее образование. Хорошее воспитание. Так далее. А то что всякие идут в чаты – это, конечно, помойка
И.С.: А скажите, телефон был в доме, кстати?
С.В.: Те-ле-фон? По-моему, телефонов не было.
И.С.: Не было?
С.В.: Неа! Автоматы были у нас рядом под окнами. Зачем нам телефон. У нас же под окнами чо только не было. У нас здесь прям около парадного, у нас всегда были мороженные. Стояла такая мороженица. Прям у парадного. Щас это испоганили парадное, чо только понастроили! Не знаю я!. Сюда все выходили и стояли вечером или сидели на ящиках из-под этого мороженного. Вот. Прекраснейшее мороженное, необыкновенное. Пломбир и эскимо на палочке 10 копеек. Вот. А потом привозили невероятные пирожки. Это сказка была. С ливером настоящим. Ничего туда не добавляли. Никакие… Никакую сою и так далее…красители. Все то, что сейчас есть нельзя. Вот. Горячие. Прям раз! Пирожки привезли. С окна увидели, пошли купили пирожков. Горячие, зажаристые. Вот. Напротив были телефоны. Автоматы, Пожалуйста! Сколько там? Две копейки. Напротив же здесь были, эти самые, автоматы, попить газированной воды. А какой был сквер?! Это же была сказка. Он же был весь огороженный. Не то, что сейчас какие-то обрывки… А вот ворота с этой стороны, они же были изумительные… Тех времён… Сталинская какая-то архитектура. И вот с одной стороны был павильончик, там продавали мороженное, с другой стороны, это летом, естественно, продавали газированную воду. Из таких… Вы не помните… Наливали… Сироп и потом с другого наливали, хочешь без сиропа пей 1 копейка, с сиропом 3 копейки. Вот. И входишь в этот сквер. Там все гуляли. Необыкновенные дорожки были, посыпанные битым кирпичом. Цветов море. Календарь из цветов… Стоял вот у тех ворот, где сейчас палатки. Вот. И там вечером все гуляли. И мы с мамой всегда туда ходили. Сидели, гуляли. Фонтан… Нет. Фонтан потом в сквере… Не было фонтана. Цветов было много. У меня даже есть фотография, я сфотографирована вот здесь вот, стою нюхаю табак. Вот. Вот такая жизнь была. И летом все шли… Всем домом шли на Блюдечко купаться. Всем домом собирались вечером все с роботы приходили: «Купаться?» — «Купаться!» А Блюдечко здесь рядом. Раз – на Блюдечко. Сейчас там все заросло. Искупаемся, придем. Назад.
И.С.: А фотографии вы нам дадите?
С.В.: Я найду, да. У меня какие-то есть фотографии.
И.С.: А кто фотографировал?
С.В.: А я не помню. Кто-то фотографировал.
И.С.: У кого-то же, наверное, был фотоаппарат?
С.В.: Да, естественно. Кто-то фотографировал. Фотографии были. И на Блюдечке я сфотографирована, помню. Есть у меня такая фотография. Вот. Там гусей пасли всегда. На этом лужке. Перед водой. Как же там?..
И.С.: А вот вы сказали про парадное, где оно было конкретно?
С.В.: Вот где входят в какую-то контору. Вот это — парадная.
И.С.: Там магазин игрушек сейчас?
С.В.: Там магазина нет. Там парадная. Там вход. Вот какая контора за вашей стеной? Что это такое здесь? БТИ или что? Вот наша квартира и какая-то контора. И вот туда входят через наши парадные. Видели какая там лестница?
И.С.: Ни разу.
С.В.: Вот посмотрите, какая там лестница. Еще у нас была необыкновенная личность. Это бывший танкист, который горел в танке. Забыла как его зовут. А потом он спился. Белов. Это Кольки Белова отец. Да. Герой мы его звали. Я не помню его фамилии, потому что его звали Герой. И он спился до такой степени… Он всегда валялся в этом парадном, в луже. А надо, куда-нибудь пошлют… За молоком или ещё… И так страшно идти. Через него надо перешагивать же. И вот он валялся, валялся и довалялся до того, что сказал: «Господи, что же я такой дурак-то? Что же я себя до такой степени опустил?». И потом он взял себя в руки, стал прекрасным человеком. Ему… Значит… Он нашел какие-то всё это документы, чего-то, значит. Звезда героя у него была. Ему все эти льготы возвратили и все, все, все. Он женился потом второй раз. И долго и счастливо, прекрасно жил. Мы его встречали, он говорил: «Господи, какой же я был дурак?! Что же я творил!? Почему я так себя вел?!». Он был весь обгоревший. Все лицо у него обгоревшее. Вот. Такой человек был.
И.С.: То есть, он герой Советского Союза?
С.В.: Герой Советского Союза. Это Кольки Белова отец.
И.С.: А Колька Белов с ним жил?
С.В.: У них была семья, да. У них такая была непутевая мать. Я думаю, что из-за нее он так спился-то. Вот. Много у них было детей. И потом, вот, он ушел. Ну, дети уже взрослые были. Относительно. И вот он потом ушел и женился второй раз. У него была прекрасная жена. И они, вот, жили. Им где-то квартиру дали. Ему квартиру дали. Вот. В Колычево или… Я не помню где. Ну, то есть, вот его встречали иногда. И он долго прожил уже. Наверное, еще полжизни он прожил в здравом нормальном уме. Вот такой был у нас персонаж. Ну, то есть здесь… Я не знаю… Здесь такой фильм можно создать. Что уж… Должен быть талантливый режиссер какой-то. Типа Никиты Михалкова.
И.С.: Мне кажется еще талантливей.
С.В.: Еще талантливей? Не знаю.
И.С.: А скажите, где была кухня?
С.В.: Кухня была прям напротив… Щас скажу… Так. Это, значит, Шилова квартира. Дальше пошла квартира Невских.
И.С.: Мы сейчас сидим в квартире Шиловых.
С.В.: В квартире Шиловых.
И.С.: И здесь был тупик?
С.В.: А Пасмонов? А Пасмонов где квартира? Ну, там же дальше эта стена?
И.С.: Дальше стена.
С.В.: Значит, мы сидим в квартире Пасмонов. Квартира Шиловых дальше. Здесь вот я, когда шла… Здесь же вот, смотрите.. Раз-два три – это вот квартира Пасмонов. В три окна. А у Шиловых, вот, большое окно и вот такие маленькие. Это вот Шилова квартира. И после Шиловой квартиры были Невские. И вот, прям, против квартиры Невских была кухня. Она была огромная. Вы сходите, пожалуйста, в эту контору. Посмотрите лестницу. Посмотрите, какая она огромная. С.В.: А потом, когда вы войдёте, то налево
И.С.: И сколько квартир было прикреплено к этой кухне?
С.В.: К этой кухне был весь дом прикреплен сначала.
И.С.: То есть, коридорная система шла еще по октябрьской революции буквой «Г».
С.В.: Да, да, да.
И.С.: И до каких пор?
С.В.: До следующего дома. А кончалось наше здание детским миром. Сюда выходила задняя часть детского мира. Здесь же был необыкновенный детский мир. Там были такие росписи. Поскольку у меня дочь художник, вот она недавно расписала магазин обувной детский, она не помнит еще, я ей рассказывала какие здесь были росписи, в этом детском мире, необыкновенные. Мы туда ходили, когда я была маленькая, ходила, смотрела. Я одну роспись просто помню вот до сих пор. Какой-то зимний пейзаж, собаки, сани, сидит кает с палкой и их догоняют волки. И один волк уже запрыгивает вот эту повозку. И я всегда стояла и фантазировала, вот он сейчас запрыгнет, сожрет этого, может они сейчас еще уедут. И вот так было интересно стоять, смотреть и фантазировать. Детские игрушки елочные продавали. Ой, а Ханзель был.
И.С.: Ханзель?
С.В.: Да. Вот где магазин, где сейчас запчасти и fix price, там был Ханзель по имени хозяина, директора. Ой, какой там был магазин. Этот Ханзель выходил к покупателям.
И.С.: Он немец был или еврей?
С.В.: Он еврей, естественно. А жил он рядышком, напротив почты. Фроловы у нас были. Вот сейчас дочь еще жива. Они переехали вместе с моей бабушкой и живут на Зеленой улице в одном доме. Я к ней хожу часто, поскольку она мне берет квитанции. Бабушка умерла и завещала квартиру моей дочери. И она там пустая просто стоит. И она берет нам квитанции. Позвонит всегда, когда принесли. Я хожу. А у нее была мама, необыкновенная красавица. Фигура, я такой вообще никогда не видела. Пучок такой и она работала на почте. Всегда в окно глянешь и она идет на обед. Вот эта красавица идет на обед. Всегда в таком костюме. У нас же подоконники-то широкие и мы них пиджак всегда постелем, откроем окна и бежим смотрим. А здесь же не такая была пустота, здесь же было полно народу. Здесь у каждого было свое место. Молодые люди всякие собирались кучками. Все знали, что и как. Вечером шли из сада с танцем, здесь полно народу было. то есть, здесь жизнь была такая оживленная, невероятно. Самый центр был. Здесь все всегда собирались. В кинотеатр. Сначала один был маленький кинотеатр у нас. А потом построили Восток. Кинотеатр с двумя залами. Голубой и розовый. Мы туда ходили. Там мороженное вкусное продавали. Наверху мультфильмы показывали. Очень было здорово. Очень красивый был. А раньше там пустырь был, я помню. У меня на Кремлевской жила подружка моя школьная, я в третей школе училась, которая сейчас у церкви у самой, а она там на Кремлевской рядом жила. И вот через этот пустырь было так страшно ходить. Все такое заросшее было, особенно к осени. А там еще ходил какой-то бешенный мужчина, хромой. Его почему-то звали Пыхта. И вот он всегда, может он шутил, я не знаю, он всегда был полупьяный, и когда идешь, если он идет, он как будто начинает за тобой бежать. Ты бежишь от туда сломя голову. А потом там построили этот кинотеатр уже. И там был сквер, второй уже. Там был фонтан, рынок напротив, в котором продуктов очень много всяких продавали…мясо, продукты, все. Я помню, раньше холодильников-то не было, поэтому все покупали на один раз. Кусочек мяса купишь, суп сваришь, съешь, все. В следующий раз покупаешь. Семечки там продавали. Бегали за семечками. Там были маленькие магазинчики. теперь там все снесло. Там один был такой кондитерский магазин. Там были конфеты у которых были невероятные фантики. Я их собирала. И вот мама даст денег, туда сбегаю, куплю конфеты, съем и фантики собирала. Тогда было такое. Мы собирали все фантики.
И.С.: Коллекция не осталась фантиков?
С.В.: Нет, куда-то делось все. Переезжали потом еще два раза и все выбросили видимо. Зря. Есть что вспомнить. Лера вспоминает этот дом, потому что моя бабушка с ней сидела, остальные все работали и она с ней сидела. Часто ее сюда приводила. Здесь старшая мамина сестра жила и работала она в издательстве. Она ей взяла какие-то отходы бумаги и принесет сюда. Она здесь рисует сидит в большой комнате всегда. На обед придет, ей бумаге принесет и она рисует. Она так любила этот дом. А потом же здесь невероятные подвалы. Здесь же были поросята, а у них подвалы. Они забивались льдом раньше и так хранилась продукция, а потом туда уже поставили огромные морозильные установки. И вот все это пропадает. Если бы был какой-то хозяин, который бы купил вот это все вместе и сделал здесь вот тот магазин. По-моему, сюда бы люди ходили. Я предлагала все дочери, поскольку у нее по отцовской линии потомки были Равинские такие. А вот здесь был же рынок раньше, до революции и вот они держали здесь лавку колбасную. У меня, кстати, есть вся информация, я собирала в свое время. И фотографии даже есть. А есть большая фотография на Лажечникова. Я говорю: «Слушай, у тебя же тоже ровинская колбаса. Колбасу то можно делать». Она говорит: «так надо найти рецепт колбасы. Это надо где-то в архивах копаться». Она начала копаться в наших архивах, а там очень отрывочно. Там нет ничего, очень многие провалы. Что-то там она разыскала, что было их два брата. Вот который из них брат ее, не знаю. Вот один каким-то кондитерским делом занимался, а второй вот колбасник. Дом она свой разыскала, недалеко. И там до последнего времени был колбасный цех. Уже и при советской власти, до перестройки там был колбасный цех. И вот она ходила в этот дом, смотрела. Большой, огромный дом, но в запущенном совершенно состоянии находится. Очень жалко мне этот магазин. А мы потом, у нас же тут тоже были подвалы, там к магазину относилась часть подвала, а часть к нам относилась и всегда раньше, так интересно было, подвал, а вот вход был вот от сюда, по этой лестнице… как идешь, спускаешься по лестнице, направо, там наши подвалы были. У каждого был свой закуток, а наверху была такая площадка, вот лестница спускается, площадка, а потом уже вниз, и на этой площадке каждая квартира ставила бочку в которой квасили капусту. Вот бочки стояли. Никто никогда не хулиганил, ничего. Они же открытые бочки. И вот каждый приходил потом и брал свою капусту. Она там стояла, потому что там ни холодно и ни тепло, как раз то что надо, она там прекрасно хранилась. А еще мы все туда ходили маленькие, когда у нас зубы выпадали, мы туда ходили и туда бросали зубы, говорили: «Мышка, мышка поиграй и назад отдай». Это у нас была такая традиция. Туда все свои зубы молочные бросали.
И.С.: А что хранили там? Продукты?
С.В.: Мы хранили там картошку. Там внизу все хранили картошку. А вверху выставляли бочки. У всех обязательно большие бочки. А поскольку дед был прекрасным бондарем. Он был бандарем-ивальщиком. Это мой дед по маминой линии, а вообще в свое время у него был свой хутор в рязанской губернии, столыпинский отрубок. Им отрубили огромную часть леса. И бабушка, совсем молоденькая. Он со своим братом поехал. У них был дом на двоих и вот эта огромная часть леса. Потом поля у них были, потом они естественно там сеяли все, потом было огромное, огромное хозяйство: и лошади свои, все свое. Единственное, нельзя было водить, бабушка рассказывала, овец, поскольку волки резали все время. Невозможно было. Остальное все. И всегда еще, она интересно рассказывала, летом приходил цыганский табор и просил разрешения остановится, лес-то частный. Она разрешала. И вот они стояли и, у нас было столько продукции, что мы не знали куда девать, вроде свинью зарежешь, потом ее в бочке, в сметане как-то там делали, а есть-то народу мало еще и вот говорит, я всегда яиц лукошко наберу и вот этим цыганам давала. И одна цыганка очень добрая говорит, дай я тебе погадаю. Вот она ей погадала и все точно. Бабушка до смерти вспоминала, как она ей все точно предсказала, всю ее судьбу. А рядом был хутор, жили Шитовы. А потом когда их раскулачили всех, то поскольку моего деда сестра жила в Коломне, она здесь приютила. Они бежали, поскольку забрали всех их в колхоз и в общем там началось страшное дело. Они боялись, сто убьют и они бежали. А Шитовы бежали под Москву куда-то и жили где-то в землянках. Потом он устроились в Москве. Я помню до сих пор, они всегда присылали на Рождество открытку. С Рождеством они всегда поздравляли, потому что Новый год раньше не праздновали. Бабушка говорит, он же был впереди Рождества, поэтому пост шел. А Рождество праздновали, очень готовились. А потом у Шитовых в Купавне была дача. Шикарную они построили себе дачу и каждое лето обязательно нас с бабушкой они приглашали 10 лет туда на дачу. Ну, это была дача, не город какой-то, это был сосновый лес и березовый, там стоял двухэтажный дом, весь резной, несколько грядок клубники, качели и рядом было озеро. Вот там все по расписанию было. Вставал, чай, потом обед, потом тихий час обязательно, все отдыхали, потом мы шли купаться на озеро, а потом вечером мы пили чай с клубникой. Как то у них все было здорово, здорово. И вот мы с бабушкой, они все время знались, всегда до последнего, пока еще живы были. Они переписывались, когда уже совсем старые стали. Все равно к Рождеству всегда была открытка от Шитовых. Вот такие интересные всякие традиции. А бабушкина сестра жила в Москве и мы всегда ездили с бабушкой, маленькую она меня всегда возила везде: в цирк, в уголок Дурова, в зоопарк, это каждое лето. В каникулы мы обязательно ездили к ее сестре, там жили несколько дней и посещали всякие там интересные места в Москве. А еще у нас там жила родственница, у нас от нее осталось икона. Дело в том, что бабушкина мать, моей бабушки мать, они из рязанской губернии, служила, там помещик был Арефьев, бабушка рассказывала все это. А у этого помещика не было детей, а бабушкина мать служила там горничной, а отец все время почему-то был на войнах, ее муж, войны были и его забирали, но между прочем платили тогда очень хорошо, бабушка рассказывала. Я что помню, им платили все время серебром, за то что он был. И вот эта помещица была очень добрая и всегда к празднику она всю свою прислугу одаривала золотыми вещами какими-то. Бабушка во время войны, когда дедушку забрали, у него было приличное количество золота, она все продала, потому что четверо у нее было детей. Единственное, она пожалела вот это кольцо и на свадьбу мне вот это кольцо досталось наследственно. И вот значит у Арефьевых не было детей и потом, бабушка говорит, как я поняла, потому что когда началась революция, то они стали уезжать и они на коленях умоляли ее мать, что бы она эту Татьяну отдала им с собой, во Францию они уезжали, но они собирались вообще-то вернуться, они думали, что они вернуться. Я так поняла, что эта Татьяна, мне бабушка рассказала, была видимо внебрачной дочерью этого помещика, потому что у нее было еще четверо братьев и сестер, но бабушка была…она вообще ни на кого, во-первых, не была похожа, она была очень красивая. И во-вторых, она по своим совершенно всем манерам, вот она воспитала мою дочь. Она очень отличалась. Ну, не отдали, естественно, Татьяну во Францию везти. Татьяна осталась здесь. Такая судьба, видимо. А брат этого помещика, он почему-то в Москве остался. И вот, какая-то родня вышла за него замуж. То есть, я к чему клоню, у нас икона эта Арефьевская теперь есть, в серебряном оплате, а память о этих помещиках хранится наша семейная реликвия. Так что, так все переплетено в этой жизни.
И.С.: Можно вернуться во двор? Скажите, пожалуйста, а на месте Спортмастера что было?
С.В.: Ресторан «Маяк».
И.С.: «Маяк» или «Коломна»?
С.В.: Ресторан «Маяк». «Коломна» это потом. У нас «Маяк» был ресторан. Дедушка всегда туда ходил покупать папиросы, в буфет. Прекрасный ресторан был, зачем его отсюда убрали, не знаю.
И.С.: Это вообще его снесли получается.
С.В.: Нет, его перестроили, получается. А может и снесли, не знаю. Он прям в плотную примыкал к Пасмонам.
И.С.: А арка была какая-то?
С.В.: Нет. Ничего не было. здесь вся улица была магазином. Наверху все жили, а внизу это все сплошные магазинчики. Магазина, магазинчики всякие были.
И.? А можете их прям воспроизвести в памяти?
С.В.: Я не помню. Помню, молочный был, я туда всегда ходила. Меня с бетончиком всегда туда посылали за молоком и там были такие мерные…алюминиевые, как цилиндр. На литр, на пол литра, сколько тебе надо, тебе наливали. Я ходила. Кондитерский был магазин. Вот напротив, где огромный тополь, были курсы кройки и шитья. Я помню, что там с ночи занимали, с вечера занимали очередь, потом ночевали, что бы записаться на эти курсы кройки и шитья. А дальше был прекрасный обувной магазин и тоже была роспись. Очень красивая, но я ее не помню. Там был очень хороший магазин обувной. Вот это я помню хорошо. И дальше овощной был магазин, во дворе была фабрика, где конфеты делали.
И.С.: Конфетная фабрика?
С.В.: Да. Я не знаю про эти конфеты. Это мальчишки там… они же все облазают, все эти если конфеты. Я только единственное помню, что эти конфеты, какие-то женщины, которые там работали, продавали и у нас всегда был мешочек вот этих конфет или помадки кругленькой, или «Коровки» и еще какие-то «Петушки». Даже помню рисунок на оберточке: зеленая обложечка и там петух нарисован.
И.С.: На палочке петух?
С.В.: Нет. Просто конфетка такая. Мы всегда ели эти конфеты. Нам всегда приносили от туда, как у нас на Руси заведено.
И.С.: А интересно, зачем же повторение, там маленькие магазинчики, а потом в «Трех поросятах» еще тоже самое продается, но уже в собранном виде?
С.В.: Не знаю. Очень хорошо было. А еще Гастроном напротив огромный был, там тоже все продавалось. А здесь продавалась всегда, вот я помню, как вот здесь, как входишь в магазин и направо, там продавалась икра черная, в огромных железных банках она стояла в витрине, а еще в маленьких стеклянных баночках была икра черная, а поскольку у меня отец был летчиком, то мама мне всегда покупала, он велел покупать, что бы я всегда ела эту икру. А еще в таких маленьких баночках майонезных был настоящий виноградный сок. Я помню, у нас полный сарай был этих банок из-под этой икры, потом их выбросили, и из-под этого сока виноградного.
И.С.: А еще какие отделы? И где вход был по отношению к вашему парадному?
С.В.: Рядом прям. Парадная и следующая дверь был вход в магазин.
И.С.: Ближе к Октябрьской революции, да?
С.В.: Нет, наоборот слева. Если стоять лицом к парадному, то слева был вход в магазин поросят. А справа был еще магазин. Справа был магазин, где всегда какие-то вещи продавали. А потом его один раз сделали самообслуживанием. Весь наш дом, и вообще все люди, они входили, проходили, все посмотрели и выходили. Так интересно было. дальше шел магазин «Динамо». Уже по Октябрьской революции. Это на повороте был магазин, такой маленький. Дальше шел магазин «Динамо». Там все спорт товары продавались. Что там только не продавалось. Всегда к физкультуре все мама мне там покупала. Дальше «Детский мир». Все, наш дом заканчивался.
И.С.: А книжный разве не ваш?
С.В.: Нет, книжный следующий, не наш. напротив был «Мадис». Меня всегда туда бабушка за клеем посылала, потому что раньше когда стирали белье, кипятили, бабушка добавляла канцелярский клей и соду, и белье было белоснежное. Она вывешивала во дворе сушить белье, все же белое было раньше, все было белоснежным. А во дворе, у нас как из черного входа выходишь, здесь стоял железный налево шарабар, где магазин «Три поросенка», какие-то ящики туда ставил что ли. Потом был Маяк и по стенке маяка сараи шли, потом помойка была, потом еще сараи шли, где как раз Райка со своими свиньями, а потом наши сараи шли. Я ещё помню, когда все на лошадях привозили, не на машинах. Сейчас все заложили, а у нас же были ворота, въезд во двор, со стороны Октябрьской революции ворота были.
И.С.: А там заложили?
С.В.: Конечно. Там какой-то магазин сделали. И там были такие ворота. Там всегда была грязь по колено, не пройти, не проехать. И вот лошади завизжали, привозили всякие товары. И стояли лошади, мы их кормили. Что-нибудь вынесешь и покормишь лошадь. Интересно. А потом я помню, приходила еще…точил ножи, с такой точилой. Приходил во двор, кричал, все выходили, все точили, что нужно. Потом приезжал старьевщик на лошади, собирал сырье, а нам за это давал тряпки, такие шарики на резинке. И вот мы все с этими шариками или со свистульками ходили по двору. Это дошкольного возраста было.
И.С.: То есть, это какие годы?
С.В.: Если я родилась в 50-ом, то это где-то до 60-х.
И.С.: Получается, вы имели выход и на Октябрьскую революцию через черный ход и..?
С.В.: Естественно. А вот который по Октябрьской революции часть дома, там же было еще одна парадная. Вот сейчас оно целое. Там какое-то учреждение находится. Мы могли войти в свой дом с двух сторон. Мы могли войти с площади, мы могли войти с Октябрьской революции, мы могли войти через эту подворотню во двор. И во дворе еще было два черных входа. Вот тот который сейчас и напротив того, который на Октябрьской революции и еще один черный вход. Вот сколько было всего.
И.С.: А где же граница была миров внутри? На самом углу вот в этой квартире или..?
С.В.: А границы не было. Это потом, когда был капитальный ремонт этого дома уже сделали еще кухню одну. Одну кухню здесь оставили и там сделали свою кухню. Там были туалеты с незапамятных времен, а там сделали кухню. Вот в туалет мы ходили в то крыло, а они на кухню ходили в наше крыло.
И.С.: То есть, это была встречное движение.
С.В.: Да. И самое главное, что мы всегда катались там на таких маленьких велосипедах и гоняли в догонячки по всему этому, а люди шли с кастрюлями горячими, которые они на кухне сварили и всегда боялись, что они нас ошпарят. Всегда шли и кричали, что бы мы на них не наехали, не налетели, гурьба огромная маленьких детей носилась по этому коридору. Никогда там не было загорожено, там всегда проход был. А особенно когда демонстрация, здесь же все загораживали, на демонстрацию со школы сходишь и тебя сюда не пускают. Я говорю, я здесь живу, а тебя не пускают. И ты домой не попадешь, пока не кончалась демонстрация. Приходилось идти на Яна Грунта, на улицу Труда. Там какими-то дворами и там стояла стена огромная, перпендикулярна Маяку стена была кирпичная. Мы зализали на эту стену, потом прыгали на помойку, попадали в наш двор и тогда только домой можно было проникнуть. Это была каторга. Никогда не пускали домой.
И.С.: А вот вы говорите, было время когда забегали оркестранты полным оркестром греться. Значит можно было?
С.В.: А как? Не пускали. Перекрыта была улица начиная от Яна Грунта. Там стояли милиционеры. И уже на этот кусок улицы, на тротуар не пускали. Вот до этого доходили куска тротуара, Октябрьская революция и Яна Грунта и здесь милиция стояла. Я говорю милиции, что я здесь живу. Все здесь живут. И никак ты не мог проникнуть. И здесь все было тоже милицией отцеплено. Потому что же демонстрация шла.
И.С.: Получается окно кухни выходили во двор.
С.В.: Да, окна кухни во двор выходили.
И.С.: А были такие места где все собирались?
С.В.: На кухне. Только на кухне. А где же еще собираться?
И.С.: Ну, может у кого-то была большая квартира.
С.В.: Нет, в квартирах не собирались. Помню только день рождения у Юрки Шилова, еще когда он жил в том крыле. У них там огромная рояль стояла. Большая очень комната не перегороженная была, стояла у окна рояль огромный, был накрыт стол и нас всех детей собрали Валентина Семеновна и Гурий Алексеевич и вот мы праздновали. Сколько Юрке было, не знаю, совсем маленькие были. Праздновали день рождение его. А так, по квартирам не принято было собираться. Все это происходило на кухне.
И.С.: Это вот его дедушка расписал…?
С.В.: Отец. Дедушку я его не знаю.
И.С.: Его звали Гурий Алексеевич. А вы так сказали, улица Шилова, его брат. Это здесь, в Коломне?
С.В.: Конечно.
И.С.: А кто он?
С.В.: Герой, по-моему. В газете к 9 маю была огромная статья про него. Это его родной брат. улица Константина Шилова. Наша школа как раз, четырнадцатая, стоит на этой улице. Это его брат.
И.С.: А кто был автором Трех поросят не знаете?
С.В.: Нет. кто был автором не знаю. Это была изумительная вещь.
И.С.: Фотографий не сохранилось?
С.В.: Нет, к сожалению. Ну, кто знал, что этого никогда не будет больше.
И.С.: А когда его уничтожили?
С.В.: Потом его переименовали, как он стал называться, я не помню. Мы всегда его звали поросята. А потом он как то по другому стал называться. «Огонек». В перестройку все уничтожилось. Тракторист, он же все уничтожил. И все. Я Славку один раз чуть в фонтане не утопила. Мы пошли осенью, была осень, он был в пальтишке таком, туда, на тот сквер гулять. А теть Катя, это его мать, куда-то отошла что ли, а он на краю фонтана стоял, стоял, стоял. Она сказала, посмотри за ним, Свет. И все, и уронила в фонтан. А он же весь одет: в шапке, в пальто. Она подбежала, его выхватила, принесла, чуть меня не убила.
И.С.: Вы случайно?
С.В.: Случайно, не нарочно же. Что я, садист? Ну, я была маленькая. Если ему было годика три, даже меньше, может быть, он только научился ходить, то мне было на семь лет больше. Где-то около десяти.
И.С.: Мы как то остановились, последовательность от отделов в Огоньке.
С.В.: Последовательность отделов.
И.С.: Вы же сказала, что справа, ближе к Октябрьской революции, икра была, рыба.
С.В.: И винный отдел был: коньяки, водка.
И.С.: Это ближе к углу получается?
С.В.: Да. Вот если войти, то это направо. Налево кондитерский отдел был, со всякими конфетами, зефирами, мармеладами, шоколадами. А прямо был отдел где рыба была, капуста провансаль, помню покупали всегда. Вот такой вот отдел был. А к окну был что-то типа лоточного отдела, там всегда продавалось, к слову, 10 копеек, бутерброд с икрой с черной. Только не зернистой, а спаечной. Знаете что такое спаечная? Это слипшееся. И бутерброд стоял 10 копеек. И всякие соки там были. Наливали их из конусов. Сок томатный, стоял в баночках с солью и разные другие соки. И Морозов еще был магазин, хлебный. Где сейчас часы продают.
И.С.: Это на Яна Грунта угол?
С.В.: Угол. Со стороны Октябрьской революции часы, а со стороны там какой-то винный теперь. а это был Морозов. по имени владельца видимо. вот Там был хлебный прекрасный магазин и кондитерский большой отдел. И, между прочим, эти магазины, как они есть, они мне снятся во сне очень часто. Те времена, как я туда иду и вхожу в магазин. И здесь был отличный посудный магазин, за Поросятами к Маяку ближе, был посудный. В нашем же доме.
И.С.: А посуда жестяная или керамическая?
С.В.: Всякая была посуда. Я помню даже, кружка была такая красивая. Мы здесь ее покупали. Так что у нас что только не было и мы самое главное знали, что привезли, потому что привозили-то во двор и мы сразу идем в магазин. Пока еще очереди нет, мы уже знаем.
И.С.: Да, выгодное стратегическое местоположение.
С.В.: Необыкновенное было положение. Все мы видели и все мы знали.
И.С.: А вот в подвал мы с вами мысленно слазали, а вот на чердак нет. вы бывали когда-нибудь на чердаке?
С.В.: На чердаке я не была. Но рассказывали люди, что якобы во время войны здесь какая-то банда, типа Черной кошки, прятала все украденное. И всегда боялись мы этих черных кошек. Но это бабушка говорила. Что здесь во время войны они воровали и здесь прятали, у нас на чердаке, а уж насколько это правда, я не знаю.
И.С.: А. кстати, про этого парнишку, который был карманник-виртуоз.
С.В.: Он не парнишка был, мужчина.
И.С.: Мужчина?
С.В.: Да.
И.С.: Все знали, что он промышляет?
С.В.: Естественно.
И.С.: И в милицию никто не сообщал?
С.В.: Да вы что? Нет, конечно не сообщали. А зачем? Он уже отсидел. Он сидел в тюрьме.
И.С.: То есть, он завязал, перестал этим заниматься?
С.В.: Я не знаю, завязал он, не завязал. Может быть и подворовывал где-то. Во всяком случае, у нас он ничего не воровал.
И.С.: Это настолько разнообразный был мир: тут ученые, тут врачи, тут уроки.
С.В.: Балашов.
И.С.: Балашов, вот. Скажите, пожалуйста, наверное во время демонстрации можно было услышать его голос и подумать что..?
С.В.: Не знаю, но здесь он часто бывал.
И.С.: Вы с ним общались?
С.В.: Я не общалась, просто видела.
И.С.: Ну, он такой крупный, такие у него седые легкие волосы, крупное лицо и потрясающий такой бас.
С.В.: Да, да, да. Это есть Балашов. Когда он только проходил и все.
И.С.: Он дружил с кем?
С.В.: С Шиловыми.
И.С.: А связь, история, почему, как? Воевали вместе?
С.В.: Я не знаю. Наверное это по линии Валентины Семеновны, матери Юрки. Они, наверное, воевали в одном полку. Скорее всего.
И.С.: Потому что он фронтовик.
С.В.: Да, да, да. Потому что именно Валентина Семеновна эта компания, не Гурий Алексеевич.
И.С.: И он приезжал часто?
С.В.: На праздники он приезжал.
И.С.: Как же? Он на праздники должен был комментировать демонстрацию.
С.В.: Не знаю. Когда может он не комментировал. Может кто-то другой комментировал, там еще Игорь, Кирилл был. Может когда тот комментировал. Но здесь он бывал.
И.С.: А еще какие-то известные люди бывали?
С.В.: Нет. приписали сюда какого-то.
И.С.: Бенедикта Ерофеева?
С.В.: Да. Никогда его здесь не было. это все вранье. Никогда он здесь никем не работал. Мы же во дворе без конца были, мы же знали. У нас же была сначала еще кочегарка, дом отдельно отапливался углем и вот там была кочегарка во дворе, если выйти из подъезда, направо, там была дверь. Мы туда еще ходили за горячей водой. Там был кочегар известный всем нам. А вот этого, я не знаю когда он был здесь. Может в перестройку он здесь обитал?
И.С.: Нет, в перестройку его здесь уже не было. он здесь учился в 62-ом году.
С.В.: Не было его здесь в 62-ом году. Точно, абсолютно.
И.С.: Вы же могли не запомнить.
С.В.: Нет, а где он здесь был-то?
И.С.: Он работал грузчиком в магазине.
С.В.: Грузчиком в магазине?
И.С.: Нет, он не жил.
С.В.: Ну, вот. Может он какое-то время грузчиком и работал в магазине.
И.С.: А этот винный отдел, он что из себя представлял?
С.В.: Понятия не имею. Я же тогда не интересовалась.
И.С.: Не запомнили.
С.В.: Нет. просто винный отдел.
И.С.: А близость его не грозила тем, что тут рядом выпивали во дворах?
С.В.: Ничего не грозило. Может и выпивали, но это ничего. Все было в норме как-то. У нас был один, Герой который, потом за ум взялся и еще Дима Сапожник. Вот он регулярно пил, но он был прекрасным сапожником. Пил и за своей женой бегал по коридору нашему, но никогда никого не поранил, естественно. Это было редко, в остальное время он сидел, обувь чинил.
И.С.: У себя в квартире?
С.В.: В квартире, наверное, или в сарае где-то у него было. да, наверное, в сарае летом он чинил. Мы все у него обувь чинили. То есть, у нас всякие люди были. А еще Райка что делала? Она еще завивала всех и маникюр делала. То есть, в наш дом пришел, одежду пошил, маникюр сделал, завился, обувь починил.
И.С.: А шил кто?
С.В.: А шила теть Нюра. Я с нее и начала. А потом наша квартира. Ее шестая, наша седьмая.
И.С.: Она подрабатывала этим или она профессионально где-то работала?
С.В.: Нет, она вообще нигде не работала, она только шила дома и поэтому она никогда никому не открывала. А когда надо было маме прийти, в стенку постучит, это значит мама идет, она ей открывает. Потому что раньше шить было нельзя, тогда налоги никакие не платил никто. А еще у нас, это я была совсем маленькая, на постой еще пускали, у нас жил офицер из КАУ на постое в нашей квартире. Распределяли как раньше в сванские времена и у нас на постое жил офицер.
И.С.: Это была такая обязанность?
С.В.: Да.
И.С.: Денег не платили за это?
С.В.: Я не знаю. Наверное, не платили. Вот такая была обязанность.
И.С.: А КАУ это что?
С.В.: Это у нас было Коломенское Арт Училище. Наше знаменитое Арт Училище, которое почему-то разогнали все теперь. Это же из покон века было это училище.
И.С.: И у других тоже жили?
С.В.: Я не знаю про других, но про него знаю, что он у нас жил.
И.С.: Долго?
С.В.: Может год. Хотя у нас была огромная семья, тем не менее его поселили и он жил. Никто не возмущался.
И.С.: А у вас была одна комната или две?
С.В.: Там огромнейшее помещение с двумя окнами. Потом оно, естественно, было разгорожено. Раз, два, три и еще такая маленькая ниша, как альков. Там была спальня. Вот четыре получалось и прихожая.
И.С.: Прихожая уже общая?
С.В.: Нет. Прихожая. Ты входишь, прихожая, где висит вешалка, стоит умывальник, где мы умывались и дальше уже пошла комната, она без окон, а потом уже из нее две двери и по одному окну. Одна комната, вторая комната. И ниша, вот сюда к кухне. Две кровати стояли и штора была, которая загораживает. Все почему-то помещались и никто не жаловался.
И.С.: А в гости ходили к друг другу?
С.В.: Конечно. К нам на праздник все приходили, потом уже мамины, бабушкины все переженились, повыходили замуж по очереди. И вот со всей родней. Вся родня собиралась вот в этой гостиной, которая без окон. Там накрывали огромный стол, гуся всякого, пирогов, там были свои блюда. Все садились, праздновали и все прекрасно проходило.
И.С.: Я имею ввиду, пускали в соседние квартиры? Вот у Пасмонов вы смотрели телевизор, у тети Нюры шили.
С.В.: Тетя Степанова куда переехала, потом Шиловы в ее квартиру. Тут тесть Степанова жила, тоже портниха. А потом она поменялась с Шиловыми. Она уехала в дальнюю угловую, а они переехали сюда.
И.С.: Дальнюю угловую, то есть, соседний дом, да?
С.В.: Не в соседний дом, а последняя квартира нашего дома, который выходит на Октябрьскую революцию. Там раньше жили Шиловы, а потом они переехали сюда, а она уехала туда.
И.С.: А туалетов, вы сказали, несколько было, да?
С.В.: Мужской и женский. Это было в том крыле, который по Октябрьской революции. Там входишь, налево были умывальники, две штуки, а потом три кабинки. Туалетов вы таких не помните, какие тогда были туалеты. Из какого-то серо-зеленого камня, все это выложено с какими-то вот для ног.
И.С.: Было дежурство, мыли полы по очереди?
С.В.: Я не знаю. Туалеты люди не мыли, там, наверное. Уборщица какая-то мыла. Я не знаю, кто мыл туалет, но я знаю, что жильцы туалет не мыли.
И.С.: А общий коридор?
С.В.: А общий коридор жильцы мыли. Мы свой коридор по очереди мыли.
И.С.: То есть, были установлены какие-то дежурства?
С.В.: Да. Вот дежурит квартира. Ты должен кухню убрать, там все привести в порядок, свою плиту, каждый свою плиту убирал сам, и коридор раз в неделю мыли, каждый день подметали, и кухню на ночь запереть. В двенадцать часов кухня запиралась на ключ.
И.С.: Зачем?
С.В.: Что бы никто с улицы не зашел. Раньше никаких домофонов не было. заходи, пожалуйста, с улицы. А у нас же здесь вообще проходной двор.
И.С.: Парадная не запиралась?
С.В.: Нет. его как-то пробовали запирать, но что-то из этого ничего не вышло. Обычно его на зиму забивали и ходили через двор, к в собачьем сердце.
И.С.: А на зиму, чтобы не заходили, не грелись?
С.В.: Наверное. Не знаю. Почему-то на зиму это закрывалось.
И.С.: Или может быть из-за экономии тепла.
С.В.: Не знаю по каким причинам, но на зиму запирали, закрывали, забивали и ходили мы через подворотню, через эту страшную. И здесь было страшно ходить, потому что здесь же еще и чердак был…лестница на чердак была.
И.С.: А там черная кошка.
С.В.: А там черная кошка. А еще у Райки была собака. Немецкая овчарка.
И.С.: Многие держали питомцев?
С.В.: Нет. вот только она одна держала. Однажды я шла и собака, я так думаю она просто от радости на меня бросилась, а я маленькая была и я упала. И после этого Райку заставили ее аннулировать. И собаку больше никто не заводил.
И.С.: А кошки?
С.В.: Я не знаю. Что-то раньше люди не занимались этим. Кошки может и были. Я не помню.
И.С.: Может они жили своей жизнью? Подкармливали вы их да и все.
С.В.: Не подкармливали никого. Во дворе у нас никаких кошек не шаталось. Не было кошек. Наверное, никто не держал. Тараканы были. Огромные ходили по коридору.
И.С.: Коричневые?
С.В.: Прусаки. И крысы из магазина прогрызали полы. Потом дед как-то сделал. Он набил стекла и цемента, это вокруг трубы они обычно прогрызали. Все это сделал и прекратилось хождение. Это они уже прогрызть не могли.
И.С.: А расскажите еще про ледяные палатки.
С.В.: Зимой к Новому году здесь строили такую горку, перед памятником Ленина, типа голова что ли. Из нее катались и по правой и левой стороне памятника, стояли ледяные палаточки, ларечки и в них книги продавали, еще что-то. Я помню книги продавали и вот там я купила книжку, она до сих пор у меня цела. Очень было интересно.
И.С.: А кто сооружал?
С.В.: Это я не знаю.
И.С.: А какие там фигуры были? Дед Мороз, Снегурочка?
С.В.: Дед Мороз, наверное, Снегурочка.
И.С.: Они светились или нет?
С.В.: Нет. По-моему, они не светились.
И.С.: Сейчас делают такие скульптуры изнутри светятся.
С.В.: Они были какие-то попроще, мне кажется, но для нас это было очень интересно.
И.С.: Интересно то, что книжные палатки в ледяных домах.
С.В.: Да, да, да.
И.С.: С Лажечниковым это никак не вязалось?
С.В.: Может кто это делал, так и задумывал, но я не знаю.
И.С.: Какое-то чудо. Ледяной дом. Помните же?
С.В.: Помню, конечно.
И.С.: Может, прям напротив дома Лажечникова поэтому и строили?
С.В.: Мне кажется, это было ни с чем не связано. Просто так вот сделали и все.
И.С.: Спасибо, вам, огромное.
Роза Леонидовна: Ну, родилась я в Коломне, в 47 году. Тогда мои родители жили на частной квартире. Вот. Ну в 3 года нас дают эту комнату в коммунальной квартире, и находилась она на рабочем поселке. Был рабочий поселок, около городской больницы. Было..Было выстроено несколько домов, где жили, в основном, рабочие Коломн-завода. И что самое, конечно..страшное, что нам дали ордер на эту комнату, как мама рассказывала, в этот же день умер у меня папа. Он пришел с войны с ранением. Он был летчиком-испытателем, и в 50-м году он умирает. И в этот же, в один и тот же день, нам дают ордер на эту комнату. И она говорит: тут бы радоваться, потому что вот скитались по этим…частным квартирам и такое горе одновременно…очень…как говорится…тяжело было пережить, что он все-таки не дожил, что семья была.
Игорь Сорокин: То есть это внезапная смерть была? Да?
Р.Л.: Нет, но он пришел с ранением, а это ранение…значит перешло в стадию раковой опухоли. И…он…болел продолжительно. Болезнь очень быстро развивалась. У него был рак. Поэтому…она очень быстро и он быстро ушел…в 38 лет…Вот, ну я, значит, я уже помню осознанно эту жизнь… В этой квартире мы получили эту комнату, размером она была где-то 16 метров, на 1 этаже жили 3 семьи, семьи были большие, в одной семье, ну как сказать…относительно большие. Тогда же все-таки много было детей, значит 30 человек и еще в одной комнате, вот нас было трое, у меня еще брат, старше меня на 10 лет. В этой комнате жил. И соседи, у них была побольше комната, но там их жило 6 человек, четверо детей и родители. Вот и …конечно, кухня, где-то была метров 11, коридор метров 8. Ну…мало. Мы еще приехали, и я застала, не было газового снабжения, печки топили и стояли титаны для нагрева, чтобы мылись люди. Ну вот потом была большая радость, когда подключили газ, поставили газовые плиты, а я то еще помню эти керосинки, каждый на своем столе это готовил. Это что-то было впечатляющее, когда варилось все это очень долго, три хозяйки одновременно, на этой небольшой кухне, конечно…не очень…сладко приходилось родителям, но тогда, когда люди были готовы к такой жизни и радовались, что вот есть свой угол, что вот есть где-то такое. Конечно, не всегда это было, так сказать, дружно, потому что, когда много народу и то ванна бесконечно занята, то туалет бесконечно занят. Ну конечно были трения, были, конечно, не совсем хорошие взаимоотношения. Ну…как казалось, что все так живут, по-другому никто не жил, и всех все это не очень напрягало. Другого выхода не было у людей, о чем говорить. Вот…и…я, конечно, значит, училась в 18 школе, на трамвае, потому что мама у меня работала целый день, значит она работала с 7 утра до 9-10 вечера. И я после школы ходила к бабушке, она жала там рядом с вокзалом, улица в Галутвене, Глуховская улица была, такая вот, я была у бабушки в 5 классе я училась в 9 школе, такая у нас старая школа, она очень хорошо котировалась, там были хорошие педагоги и в общем школа была очень хорошая. Вот и я доучилась, но…дальше я хотела, очень мечтала быть врачом-стоматологом. Но так как мама растила нас одна, с моим братом, она сказала нам так: дорогие мои, я вам дам в руки кусок хлеба, а захотите вы учиться дальше или не захотите, это вы решаете сами, я вас не могу учить долго. Ну в общем, брата он, ему очень нравилось часовых дел мастера, выучился на часового мастера, а мне она, так как она работала кассиром в парикмахерской, она выучила меня женского парикмахера. И…конечно, это не стыковалось с моей мечтой, но выбора у меня не было. Вот…И я поступив учиться, я еще, как сказать, большим-большим трудом, потому что мне было всего 15 лет, а брали учиться на мастера с 16 лет. Набиралась группа и нас отправили, был такой учебный комбинат в Голицыне, нас всех отправили туда, в количестве 9-ти человек. И вот попасть тоже было сложно на эту профессию, так как она котировалась и пользовалась спросом. Ну, так как мама очень много лет работала в этой сфере, она значит, ей пошли навстречу – меня взяли. Так она бегала в паспортный стол, умоляла, чтоб мне дали на месяц раньше паспорт, иначе я не попадала в эту группу. Меня бы не зачислили. Вот, ну вот я закончила эти курсы и вот я 52 года отработала женским парикмахером. Вошла туда и все, и больше…
И.С.: Прям в одной и той же парикмахерской?
Р.Л.: Нет, парикмахерские менялись. Почему? Потому что где-то меня ставили бригадиром, где-то меня ставили заведующей, где-то что-то потом я была очень много лет секретарем партийной организации в конторе парикмахерского хозяйства. Вот. И очень я работала и в старой Коломне, вот на Красногвардейской была парикмахерская. И у дворца работала, т.е. много коллективов пришлось, это самое, поменять. Ну иногда это была производственная необходимость. Например, там что-то с заведующей было не так, надо было срочно, ну…идите налаживать, там это самое, работайте. Вот. Иногда просто по собственному желанию я проработала, когда на Красногвардейской улице много лет, потом, значит, подруга мне говорит: ну, а здесь контингент клиентуры, в основном деревня, вот, то, что мы с автобусов приезжали, деревень…
И.С.; Здесь каменща была, да?
Р.Л.: Да, здесь была автостанция, и как-то вот здесь было очень много народу. Ну такой, народ попроще. Подумали, ну что мы здесь работаем. Клиентура такая не перспективная, нет, как говорится, роста производства, так..ну..в профессии – давай перейдем в другое место? Мы перешли, в этот сад Дворца, там работали, уже в общежитие, Коломн-завод открыли, парикмахерскую, вот там работали. Многое пришлось, конечно, поменять потом. Дело в том, что количество парикмахерских было тогда одинаково. Это не как сейчас, в каждом доме по 2-2 парикмахерских, но все равно контора была где-то 350 человек работающих. А в новой мы были воссоединены с фотографами, сапожниками, была такая партия «Спартак».
И.С.: Ох, ты.
Р.Л.: Да, была партия «Спартак». И вот она объединяла всю сферу обслуживания: часовые мастера, фотографы, банно-прачечные комбинаты, парикмахерские. Все это было в одной сфере.
И.С.: Почему «Спартак»?
Р.Л.: Не знаю, так называлась партия «Спартак». И потом, значит, все это разъединили по кустам, образовалась такая служба, как бытовое обслуживание, туда перевели ателье, часовых, всех этих профессий. Парикмахерская контора осталась отдельно особняком, она существовала отдельно. Ну вот 350 человек работающих и такое собственно…производство, которое тоже требовало, ну как говорится, глаз да глаз, потому что план выдавался приличный нам. План выдавался приличный нам, было его выполнять, тогда же был планы у нас в хозяйстве, у всех был план и у нас тоже. Но тем не менее, вот работали, старались. Ну и так я не скажу более. Я вот смотрю на сегодняшнюю молодежь, я вот буквально в мае месяце этого года закончила работать, у меня вот проблема стала со здоровьем. А так как работала в 50 лет, вспоминая те, то отношение людей и теперешнее, конечно, те люди были более, как сказать, дисциплинированы, ответственны, щас молодежь относится так легко и просто.
И.С.: Вы имеете ввиду сотрудников парикмахеров или людей, которые приходят, садятся в кресло?
Р.Л.: Нет, сотрудников.
И.С.: Сотрудников.
Р.Л.: Те, которые садятся в кресло, нам не подвластны. Человек пришел, какой пришел, такой пришел.
И.С.: Но ведь все-таки со временем тоже меняются люди.
Р.Л.: Ну, конечно, меняются взгляды, меняются желания, меняются направления, в моде, требования людей становятся другим. Это не то, что, как мы начинали, все было гораздо проще и примитивнее, так скажем.
И. С.: Ну да, ножницы, расческа. Расческа, щипцы, ну машинка всегда была, вот, так что…те люди, они были как-то более ответственны, ну а потом может быть сказывалось то время, это еще были люди того времени, когда помнили жесткую дисциплину, при Сталине. Понимали, что…ну..заработать не так просто кусок хлеба, а сейчас, ну не так, развернулась и ушла, до свидания. Как то дорожили, больше дорожили своей, своим местом, репутацией, так скажем. А щас…на это не очень обращают внимание, хотя, я считаю, это неправильно. Стоя на этом месте, репутация превыше всего.
И. С.: Если 52 года отсчитать, то вы приступили к работе в шестьдесят.
Р.Л.: Третьем.
И.С.: Третьем году, как раз.
Р.Л.: Да.
И.С.: Может Венедикт Ерофеев заходил к вам как раз стричься?
Р.Л.: А может быть, может быть, мне надо визуально смотреть.
И.С.: А вот, как вообще общение с клиентом происходит? Есть разговорчивые, есть угрюмые, есть приветливые.
Р.Л.: Ну конечно все люди разные.
И.С.: Ну поговорить то вот, много историй наверно узнали за это.
Р.Л.: Очень много историй, и причем у меня было очень много клиентов и они проходили династиями, то есть пришла мама, потом дочка, потом ее дочка, вот, потом иногда я, ну у нас раньше запрещалось в женском зале стричь мужчин. Ну мы стригли в конце рабочего дня , а были клиенты мужчины, которые не любили прически, как очень коротко, раньше ведь полубокс, он очень короткий, некоторые как хотели подлиннее, вот они любили ходить в женский зал, обслуживаемые вечерами, в конце рабочего дня. Ну и вообще мастер это конечно психолог, когда к нему приходит клиент, ты узнаешь о его настроении, ты тут же по нему видишь, если она такая колючая, ершистая и не очень. И.С.: Воды или чая?
Р.Л.: Воды, и вот такая ершистая и ты уже понимаешь, что надо своей работой помочь ей, чтобы ее иголочки убрались ты начинаешь с ней говорить, что-то советовать, и по ходу она уже тебе может и рассказать, почему она пришла не в том настроении, и что у нее какая то проблема, это ее желание человек захочет, расскажет. Когда она тебя уже посвятила в какие то тайны, то ты как то уже по-другому относишься к человеку, как-то соприкоснулась к его тайнам и очень много людей, когда именно плохое настроение и хочется вот что-то именно поменять, исправить что-то, и вот тогда они идут к нам. И ты смотришь, как этот человек, если ему действительно понравилась твоя работа, все твои предложения, и он с ними согласен то конечно ты видишь, как у человека появляется совершенно другое настроение, совершенно другое расположение и тебя это радует.
И.С.: То есть это в какой-то степени психотерапия…
Р.Л.: Психотерапевт, потому что парикмахер должен быть психотерапевтом. Вот, потому что у меня получалось так, что девочки, ну мастера все разные, есть тоже, не очень, как сказать, покладистый характер у самого человека и она вот там начинает, она и говорит, та не очень ей нравится мастеру, ей не хочется вступать в этот диалог и она вот как бы недовольна. Вот этого нельзя делать, потому что надо дать возможность человеку высказаться, что она почувствовала, что в этих руках ей стало лучше. Что она приобрела как бы хорошего собеседника, ее выслушали. Это очень непростая профессия и характеры людей ты тоже должна распознать. Когда обычно приходил капризный клиент, а его уже знали, он приходил не первый раз допустим, то всегда.. как-то старались мне подсунуть этих клиентов. Они говорят, Роза, это твой подарок пришел, называли их подарком. И мне пришлось сажать этого человека и как то вот так, эти все углы сглаживать. Так что очень интересно. Я вот поступила в 1 шесть лет, тут же пошла учиться в школу рабочей молодежи, закончила школу рабочей молодежи и конечно я подумывала о высшем образовании, я не могу сказать, что я не думала что потом, когда меня избирали много лет секретарем партийной организации, мне предлагали и руководство всей конторы, но я отказывалась, потому что я говорила, что я не, ну бухгалтерию плохо знаю, а я считаю, что, если человек недостаточно профессионально знает бухгалтерию, он не должен идти, быть хозяйственником, потому что это чревато последствиями. Все это не так просто. Но тем не менее, если поступать в пед институт…как бы мне не очень нравилось, ну я уже настолько приросла вот к этой профессии, я в другой себя не видела и поэтому я решила, что я останусь здесь.
И.С.: А вот скажите, какая первая ваша была парикмахерская, в каком месте вы работали, самая первая?
Р.Л.: Самая первая парикмахерская, вот, когда мы выучились в этом комбинате и приезжали это как раз называется время года сезон весна, и нас всех отучившихся посылают в парикмахерскую, она находится по улице Ленина и вот перекресток Авгана, Авганскго рынка вверх вот сюда. И.С.: Прямо, где станция?
Р.Л.: Нет, нет, нет, не станция. Улица Ленина идет и от Авганского рынка, Авганский рынок, вверх подымаешься, там щас парикмахерская «Шоколад». Вот, там было большое помещение, нам его отдали и мы значит с тали работать в этой парикмахерской. Но так как нас оставили, как сказать то, без присмотра старших мастеров, мы все только что выучились и считали себя ууух, но мы ууух токо теорию. Вот по теории мы ууух, а когда мы столкнулись с работой, то было много слез пролито, было очень много казусов, которые, если бы нас они распределили по разным точкам, то могло бы меньше быть.
И.С.: Какие казусы, например?
Р.Л.: Ну, тогда была завивка там, перманент, она очень капризная была эта завивка и в этой завивке надо знать один из секретов, мы его не знали конечно, мы его не знали, но начали делать, мы сегодня завиваем, а через день женщина идет опять, здравствуйте, у меня ниче нет или где то что то передержали, сожгли, тоже нет. И вот тут бы нас, если бы распределили по разному, нам бы мастера бы помогли бы старшие, которые уже много лет отработали. А так нам спросить некого, доходили своим…
И.С.: А в чем секрет то оказался?
Р.Л.: А секрет, надо было узнавать на запах, там должен быть своеобразный запах и потом, когда я не выдержала, я первая ушла из этой парикмахерской, где вся молодежь, я поняла, что здесь ошибка, что нельзя нам быть одним вот так, работать, это никуда не приведет. Я попросилась, чтоб меня поставили работать в то место, где уже есть мастера со стажем. И вот у нас был один мастер мужчина, когда он увидел, сколько слез я пролила, уже будучи вон там стоять, они же не сразу выдадут тебе тонкости всего. Сначала посмотрели, как я хорошо плачу, как я хорошо переживаю, а потом тогда он мне сказал, когда посадил клиента, значит вроде все делаешь так, у тебя не получается, когда сделала, он сказал подойти сюда, я подошла и он выдал этот секрет.
И.С.: И чем же там пахнет?
Р.Л.: Ну там вот варили состав сами раньше и надо передать вот запах чуть-чуть как бы костра, то есть волос начал припекаться и вот уловить вот этот момент. Если ты не додержишь, ничего не будет, если передержишь, то тоже ничего не будет. И вот этот момент надо было поймать. И вот в общем он мне показал такую изюминку, ну и тогда у меня уже все, как говорится, более менее начало вставать на свое место , потом ты видишь, как работают другие мастера, более старые уже, это хорошая школа,, конечно тут уже другое дело.
И.С.: И вот вторая, куда вы перешли, где находилась парикмахерская?
Р.Л.: Вторая парикмахерская находилась у хлеб-завода, была такая небольшая парикмахерская, там дом стоит, он немножко вглубь от тратуара. Построенный хлебо комбинатом. И там было помещение не очень большое, но там работало вот шесть мастеров. И вот, так как их было мало парикмахерских, нас нашли клиенты и вот туда ходили. Но конечно борьба за каждого человека. Она велась каждый день, и вот те старые мастера, они, как говорится, приучили говорить, не говорить, нельзя клиенту говорить слово «Нет». Я вот так хочу — пожалуйста, а так хочу, пожалуйста, а у нас ведь как щас, мы это не делаем, до свидания. Идите в салон. Щас потому что очень много появилось разных прибамбасов. Кто-то учится, кто-то уже не учится, так как это затратное дело, стоит очень больших денег, а учение в Москве и вот отсылают. А у нас нет, была жесткая борьба за человека, чтоб он пришел еще раз, именно к тебе.
И.С.: А вот еще же есть такой момент технического оснащения, то есть вот где-то в шестидесятые наверно в семидесятые годы появились вот эти вот сушильные аппараты.
Р.Л.: Да, да Сначала были такие вот ну не очень качественные сушильные аппараты, но ничего, областное управление, к которому мы примыкали, ну относились в Москве, оно, как говорится, снабжало, я не могу сказать, что было очень хорошее снабжение, но тем не менее неплохо снабжали. Щас то все просто, щас ты хочешь встать работать, да, пожалуйста, купи себе и вставай. Тебе дадут кресло, за которое ты будешь платить аренду, только за это место. Все остальное должно быть твое. Только твое, и у мастера не да бог даже вот ножницы кто-то возьмет, ими поработает, допустим, твоя напарница сегодня забыла ножницы и она говорит, да я твоими поработаю. Все, ты потом ими не сможешь работать. И человек привыкает к инструменту и инструмент к нему. В общем, такая тонкая вещь.
И.С.: А раньше такого не было, раньше пришел, подстриг, оставил эти ножницы, другой пришел, ими же подстриг или Всегда так было?
Р.Л.: Всегда! Всегда! Инструмент всегда был личного мастера. Вот все это заказывалось. Все эти расчески и те заказывали на Каломн-заводе. Были специальные мастера, которые знали, какие именно расчески нам надо сделать. И у кого-то мы покупали постоянно, а у кого-то вообще не брали, потому что они не годились. Все было..
И.С.: Металлические?
Р.Л.: Да, металлические, начинали мы все с металлических.
И.С.: Ну я помню вот это в детстве ужасные ощущения, когда холодная вата в расческу вставленная.
Р.Л.: Да, смачивает, все было не так. Ну вот и вот я прожила в этой коммуналке до замужества до того, как в 21 год я вышла замуж и потом уже свекровь жила по стене Маринкиной башне стояли дома, покосившиеся, такие старенькие. У нее была там своя комната и вот ее должны были снести и вот теперь из за этой реконструкции.
И.С.: Но это уже 70 тые ?
Р.Л.: Это уже 70 тые. 74 год мы получили квартиру.
И.С.: То есть вы пожили, какое-то время здесь в Маринкиной башне?
Р.Л.: Нет, я у свекрови не жила, я так и осталась жить в коммунальной квартире, потом мы пошли в частную немного пожили и вскоре нам значит от этого сноса ветхих домишек дали квартиру. Все было конечно не просто, потому что распределили на предприятии. Предприятии должны были предоставлять квартиры, где например, кто где работал. Муж мой работал на канатной фабрике и обязались чтоб предприятие выдало людям квартиру, но предприятие, конечно, не очень хотело, квартиры были нужны и они хотели, чтобы исполком давал. Ну, много было перетерто всяких речей чтобы этого добиться, но в конце концов дали нам эту квартиру. И вот мы со свекровью жили уже здесь, но до замужества я жила в этой квартире и еще дочь у меня родилась в этой коммунальной квартире Это было так замечательно впечатляюще, что мыли мы ее в комнате, комната эта 15 метров вот здесь вот квадратик, вот ставилась ванночка, тут же мыли и тут же мы это самое и обедали и завтракали, все в 15 ти метрах. Ничего, считали, что более менее. Но на частную уже пошли потом, потому что уже ребенок начал ходить, а ходить негде. Ему нужен был простор. Ну конечно люди того поколения могли жить в коммуналках. Теперешняя молодежь не смогла бы жить в коммуналках. Просто не смогла бы, потому что характер поменялся в целом у народа. Люди были более терпимы, более сговорчивей, война прошедшая и такая жизнь ну такая, как бы сказать, ничего нет, это как бы воспитывало людей. Они привыкали к тому, что надо чем-то жертвовать, а нынешняя молодежь. Хочу сегодня, чтоб было.
И.С.: Да нет. Мне вот кажется в Питере так много коммуналок, что и сейчас молодежь спокойно к этому относится, как к естественному.
Р.Л.: Ну понятно, а куда деваться. Я была у подруги в Питере, у нее 12 коммунальных комнат, там огромный дом вот. Ей дали комнату, она поменяла Коломну на Питер. Она мечтала жить в Питере. Комната 33 кв метра, огромная комната. Это огромный коридор, столько народу это что то невообразимое. Да там конечно, Питер.
И.С.: Молодежи весело.
Р.Л.: Да, да. Но очень много, конечно, сложностей, бытовые стычки, там конечно происходят. Я там была, но она, конечно, потом решила этот вопрос с квартирой, чтобы как-то не жить в этой коммуналке.
И.С.: А вот нам вчера рассказали чудесную историю, оказывается, были такие аппараты, где можно было бросить монету и надушиться одеколоном.
Р.Л.: Были. И.С.: Но это было совершенно неожиданно.
Р.Л.: Но в Коломне их было один по моему стоял, это вот здесь была в центре мужская парикмахерская, но почему то он простоял не так долго. Не знаю почему. А в основном эти аппараты, я когда только начала работать, я ездила часто в Москву, смотрела как там мастера работают, училась там это. И вот я ездила, там была парикмахерская на Калининском проспекте «Чародейка». И вот там я впервые увидела этот аппарат, потом я рассказала, что вот есть вот такой аппарат, давайте вот это самое суда, ну поставили один, но у нас очень мало он, да, как типа газ вода, только это распыляет этот самый одеколон. Но в Коломне он был один и очень мало простоял, чет там.
И.С.: А как там ароматы можно выбирать или один.
Р.Л.: Нет, один, один.
И.С.: Шипр.
Р.Л.: Да, да, был один аромат. Не то, что там выбор какой-то и ты мог.
И.С.: А вот с ароматами, это же очень тонкая вещь, что подходит, кому.
Р.Л.Да, конечно, конечно, но во-первых их было не так много, там че то кармен, шипр, тройной одеколон, кто на какие деньги был это самое.
И.С.: И как распределялось? Что дороже, что дешевле?
Р.Л.: Ну, да конечно, в стоимость оплаты за работу уже входила, каким одеколоном дорогим или дешевым спрашивали человека и его значит рызгали, вот и потом взымали.
И.С.: А вот не помните, сколько стоили шипр, тройной?
Р.Л.: Ой, нет, нет, это, потому что, я не помню. Потому что я работала в основном в женском зале. У нас этого не было.
И.С.: А какой дорогой? Шипр или тройной?
Р.Л.: Шипр. И.С.: Шипр дорогой да? А тройной самый дешевый?
Р.Л.: А тройной самый дешевый считается. Вот, а я только по женскому залу помню, вот у нас стрижка стоила 40 копеек.
И.С: Любая?
Р.Л.: Простая.
И.С.: Простая.
Р.Л.: А потом в семидесятых, да, в 70-х появились модельные стрижки. Выучили стричь их модельной стрижке, стоили они рубль 70. Это считалось очень дорого и очень круто, модельная стрижка.
И.С.: А завивка?
Р.Л.: А завивка вот отошла уже, шестимесячная постепенно стала уходить и пришла химическая завивка.
И.С.: А перманент это шестимесячная?
Р.Л.: Да, это шестимесячная и вот она уже стала отходить и больше уже стали делать химическую завивку. Потому что она более красива была, потом она практичнее была, дольше держалась, там были свои преимущества, поэтому шестимесячная, перманент быстро отошел. Так что очереди были, это вообще, мы начинали работать в 7 утра и до 10 вечера мы работали и причем, в две смены
И.С.: но это показатель хорошей жизни.
Р.Л.: Да! Да! А теперь очень мало народу, меньше ходит, ну правда, если суммировать, если раньше было меньше 10 парикмахерских на Коломну, а сейчас то их где то 150, может быть и не меньше, просто так вот распределились теперь и уже нет этих очередей, выстаиваний, никто, как говорится, не будет тебе стоять часами, щас каждый дорожит временем, кто себе может позволить стоять по 2, 3 часа, как раньше. Или занимать очередь в 5 утра, это было такое время.
И.С.: Это вот когда такое время, когда такая мода на прически пошла
Р.Л.: Да, потому что женщины очень за собой следили, я хотела сказать. Щас не так следят за собой, а раньше начинался понедельник и все хотели прийти на работу, достойно выглядев. Делали завивку, делали укладку, чтобы всю неделю она держалась и всю неделю она ходила нормально, с нормальной головой, как говорится. Красиво смотрелось, а щас вот длинные волосы, раз, смахнула, причесала, не очень много времени уделяют. Хотя очень много щас препаратов не сравнить с тем, что было раньше, тогда же тоже ничего не было. Наши женщины были не очень то избалованы, вот они делали то, что можно было себе позволить по мнимому, чтоб достойно выглядеть, а щас уже конечно совершенно другое отношение, эти салоны, эти спа салоны, это все, при желании, при наличии денег можно потрясающе выглядеть.
И.С.: Вот скажите, глядя фильмы, на фотографию, сразу определяете время у прически?
Р.Л.: Да. Чтобы я не смотрела, фильм, спектакль, первое, что я обращаю внимание, прическа, примерно какой возраст, качество, как она сделана, обязательно отмечу про себя так, конечно, я и смолоду в основном ходили смотреть. Вот начинают демонстрировать фильм, людям понравилась стрижка. А вот вы этот фильм смотрели, я вот хочу вот так, так что ты должна была быть в курсе событий. Она придет, попросит эту стрижку.
И.С.: То есть вам нужно было вовремя посмотреть
Р.Л.: Да, да, посмотреть, быть в курсе, а не так абы кабы. И вот также щас вот я смотрю по телевизору там, ну дочь у меня тоже парикмахер, она вообще то музыкант по профессии, но она не работает по музыку, потому что она закончила в 90 е годы училище и устроиться было невозможно, когда у нас все консерваторские поехали с челноками и тряпками, никому не нужны были музыканты. И так вот неудачное стечение обстоятельств, и она очень мало поработала и тогда она сказала, так я прихожу и работаю с тобой и мы открыли вот эту парикмахерскую у хлеба завода, которая давно была там, а потом ее закрыли и никто не хотел там работать. Мы ее открыли и мы с ней работали там. У нас было прилично количество клиентов, потому что у меня быль большой багаж клиентуры вот, я когда работала в другой парикмахерской, они говорят, господи, ты б шла куда-нибудь работать, твои сидят тебя ждут, ну люди заходят, в ожидалке сидят ждут. А люди убегают, они пугаются, когда народу много, долго ждать,а эти сидят ко мне ждут, допустим, и я говорю, девчонки, я уйду. Открыла эту парикмахерскую у хлеба завода и мы с ней там работали. Как раз тут и она сказала, что она с музыкой завязывает, потому что она ездила по району, преподавала музыку, а тогда еще была проблема, люди не могли позволить инструмент, а без фортепиано, она говорит, ну а что я им говорю, а где им дома учить уроки, тренироваться инструмента то нет и я говорит в пустую, нет, говорит, это не дело. Вот, очень и очень было тяжелое время. И вот она тоже стала парикмахером работать. Проработала 20 с лишним лет.
И.С: А вот расскажите, изменение моды в прическе. Мне кажется, у меня сестра, когда война и мир фильм вышел, она сразу стала завивать вот эти вот кудряки.
Р.Л.: Да, обычно вот, когда фильм покажут, да. Как то ведь, вы помните, те 70-е и 80-е годы даже еще были такие прически, женщины у нас ходили с такими халами, начесами, прическа делалась на неделю и она была спокойна. Надевала платочек и спала.
И.С.: Хала это называется?
Р.Л.: Да, да. Делалось, там много разновидностей, она плелась в виде косы в пучок, одна прическа. Другая прическа, например, делалась вечерняя, это более красивее делалось, чтобы это смотрелось. Очень много было разновидностей причесок. И мы то мастера, вот с этими прическами позаработали себе аллергию на лак, потому что там очень много брызгалось лака. Вот заходишь в парикмахерскую, стоит такая дымка, все фиксируют лаком, лачниц не было, их стеклодува выдували нам на на заказ.
И.С.: Что значит лачница?
Р.Л.: Лачница это такой был значит, но мы получали жидкий, фабрика «Свобода» выпускала жидкий лак. И вот так , надо же его распылить и мы получали в пузырьках распылить, кто то там стеклодувы, дельные мастера делали стеклянные нам такие колбочки, на них покупали клизму и ее обрезали и надевали на эту колбочку и такой пульверизатор получался. Если обычный пульверизатор получался, то он засорялся, так как в этот лак входила канифоль. И вот эти вот колбочки, мы покупали эти лачницы, заходили люди, а там дымка стоит. Все лачат, эти прически делают.
И.С.: То есть получается, выдували в клизму?
Р.Л.: Да, вот эта вот груша и она распыляла. Вот там 2 трубочки были. Одна значит с дырочкой, вторая тоже с дырчкой, но как-то было вот так вот устроено и тем воздухом и распылялся вот этот самый, приносили, уже мужчины наловчились, приносили.
И.С.: На заводе делали?
Р.Л.: Да, где то на заводе делали. Придут, нам чемодан откроют и кто там какую берите, кто поменьше, кто побольше. Ну обычно они все брали, чтоб было. Очень сложно работали, потому что требование народа росло, а особо очень мало было таких вот прибамбасов. Когда я первый раз поехала заграницу в Финляндию, люди покупали тряпки, а я покупала инструмент, я из Финляндии везла инструмент. Я как там пришла и увидела, у меня глаза открылись, рот открылся. Я говорю, начала, мне это надо, это надо. То есть вот где бы не была, потом в Болгарии тоже, смотришь вот щетки, расчески. Кто-то за тряпьем, а ты все за инструментом бегаешь. Вот чтобы привести такое, чего у нас еще не было, а там было.
И.С.: А вот скажите, когда вот эти вот прически меняются, да, ну люди же тоже переживают. Они уже нашли свой облик и вдруг другая мода. Кто-то ведь застревает в своем времени, еще можно и сейчас встретить какую-нибудь даму с шиньонами или мужчину с бакенбардами.
Р.Л.: Да, да, просто у человека, у каждого человека свой вкус и ему кажется, порой даже не убедишь, она пришла к тебе и носит допустим стрижку которая не очень ей хорошо. Говоришь, а вот вы сделаете это. Нет, нет я привыкла ее укладывать, она привыкла видеть себя в таком образе. Это очень сложно бывает переубедить, ну тогда говоришь, хорошо, я сделаю то, что вы просите. А есть люди хорошо вот соглашаются, да, да хотела бы поменять, может вот это вот будет лучше. Начинается там все зависит от человека
И.С.: А вот шиньоны когда они появились?
Р.Л.: Ой шиньоны появились вот в 70-е, пришел расцвет, шестидесятые еще не очень, не очень. А вот в 70-е да, тут начали мастера делать их. Ну мода длинные волосы, высокие прически, эти шиньоны, эти вот косы всевозможные делались и подставлялись, их укладывали, так же накручивали.
И.С.: Нам рассказывали, что чуть ли не банки вставляли, чтобы повыше было.
Р.Л.: Ну банки не банки, но просто посредством начеса мы делали.
И.С.: То есть никаких приспособлений там не вставлялось?
Р.Л.: Нет, были прядочки такие, где можно было подколоть или допустим делали свадебные прически, прядочки накручивали, локон, чтобы как то длинно и красиво. Изощрялись, хотели себя украсить, но это в основном 70 е годы, женщины изощрялись.
И.С.: А по профессии не ударили парики, тоже ведь была мода сумасшедшая
Р.Л.: Да по-началу многие люди, особенно ну что скажешь практично. Купил, одел, пошел, но во первых в них тяжело, потому что жарко, есть парики синтетические, это более дешевы, есть из натурального волоса, более дешевые конечно многие на них позарились, они по началу смотрятся естественно и так вроде ничего, а в процессе носки они ухудшаются, это волокно становится уже не таким красивым, естественным и уже можно сказать да да парик, но когда зимой и осенью прохладно, можно как говорится носить, то летом в нем очень жарко, это очень тяжелое испытание для женщины. А по-началу да. Ну и щас вот даже к шубам натуральным очень любят парик не нужен, шапку, красиво смотрится и тепло. Щас очень как говорится, там например женщина не может вырастить себе волосы, купила там длинное карэ, какие ты хочешь, пристегнула, походила какое-то время, да это имеет место. Пожилые люди, у которых качество волос с годами лучше не становится, ухудшается, они тоже к этому прибегают, но опять же это в основном зима, осень, тяжело. Есть вообще даже, что можешь потерять свои волосы, это очень сложно, мы не советуем. То есть один раз одеть, да, сходил, а если постоянно очень тяжело. Вот, так что, но первое время я вот, отработав 53 года, я очень тяжело переживаю уход с работы, потому что я настолько привыкла общаться с людьми, настолько я любила свою профессию, я даже когда я начала я не думала, что будет такая любовь. Я бы не сказала, что прям любовь, просто я по натуре очень ответственный человек и я подходила по началу очень ответственно, что ты стоишь работаешь, надо это делать хорошо, а потом уже в процессе появился другой интерес, хотелось больше уметь, больше знать и совершенствоваться, че то познавать новое.
И.С.: Может надо маме спасибо сказать, что она эту профессию
Р.Л.: Да, потом я ей сказала спасибо, потому что когда люди не могли заработать я могла заработать столько, сколько я хотела. Если ты не ленишься, то тогда в этой профессии можно было заработать очень хорошо. Если ты ленишься, то вопрос другой. Вот, и когда я, ну уже вышла замуж и когда получили квартиру, я могла позволить себе купить допустим гарнитур в жилую комнату, не все этого могли, я могла, да я пахала, но я это купила, я хотела и потом я ей стала благодарна, что я не познала бедственных ситуаций в финансовом вопросе, они были не шикарными, но они были достойными жизни.
И.С.: Скажите, а дома вы не практиковали стричь?
Р.Л.: Дома я когда была помоложе у нас шестиподъездный дом, все эти шесть подъездов ходили ко мне домой. После работ, там одна придет, ой мне надо срочно, не могла бы ты. Где то по дороге встретишь, в магазине. Ну приходили, ну приходили, кому я могла отказать, всех было жалко, вот и дома делали и выезжала допустим свадьба, вы могли бы причесать прическу, ну невесту, да могла бы, а там надо маму еще причесать. Гостья какая то приехала, тоже причесать, то есть получалось что ты причесываешь целую свадьбу. Да, и такое было. У меня был специальный сушуар стационарный, как сказать то, домашний. Он значит, такое небольшое сооружение, им высушиваешь.
И.С.: Это сушуар называется?
Р.Л.: Ну, он назывался фен, он, значит, как сушуар работал, как в парикмахерской, станционарный, а дома домашний.
И.С.: То есть это вот называется сушуар?
Р.Л.: Да, это сушуар, а у меня дома маленький такой, стационарный был, которым я значит пользовалась дома. Вот, наш выпуск локоны и желающие., кто там накручивался, можно было высушить и вот я так делала прически почти все свадьбы, причесывала. Все это было как казалось не тяжело, и даже сейчас вот есть соседки, которые уже состарились, мы все состарились, они не выходят из дома, они мне позвонят, приди подстриги, ну не выходит человек из дома. Сложная ситуация, я сейчас сама не очень хорошая, но так как это в одном доме, ни куда то идти, пойдешь и сделаешь. Вот, просто за столько лет, настолько привыкли.
И.С.: Ну нам вот рассказывали про эту квартиру, что здесь, ну была такая взаимовыручка. Здесь жил артист, здесь жил врач, здесь жил парикмахер.
Р.Л.: Ага.
И.С.: Вот и если стричься в эту квартиру, если зуб заболел у кого записываешься, то есть вот такая вот взаимовыручка.
Р.Л.: Да, да, это было, конечно, но в нашей квартире были в основном пенсионеры,так не очень это было, но так как, ну дом огромный, народу много, я там когда жила на рабочем поселке, там мы проходили как парикмахеры медосмотр, каждые три месяца, раз в год флюорографию. И вот у нас жила в рентген кабинете, конечно я приду, мне нужно флюорографию пройти, да да да, конечно. Придешь там, без очереди, она быстренько тебе сделает флюорографию. Так что, конечно, все люди очень тесно общались, вот сейчас это как то разрозненно, вот сейчас ты можешь даже не знать, вот прожила я с соседями напротив 40 лет, их не стало, они продали квартиру, вот щас заехали молодые, и я даже не могу сказать как зовут жену, вот муж потому что он там, мы как то соприкоснулись, он замок менял, сказал, что его зовут Павел. Вот, а жену я даже не знаю, как зовут. А раньше такого не было, здесь 2 девочки напротив жили, они там уже играют, тут вот другие соседи там тоже как то общались, конечно, были более как бы сказать люди проще и шли на контакт. Щас так на контакт не идут люди, щас очень осторожно, обособленно и сто раз подумают, заговорить или нет или лучше помолчать. А раньше как то все про всех знали, кто, где работает, кто чем дышит, кто что.
И.С.:А вот еще особенность профессии, наверное, там, когда праздник, когда люди все отдыхают, у вас наоборот, самое напряженное.
Р.Л.: Я очень не любила праздники. А почему я их не любила? До степени устаешь, но дом то остается дома, тебе тоже нужно приготовить убрать, то се, к тебе тоже придут люди, а ты приходишь уже просто никакая.
И.С.: Восьмое марта.
Р.Л.: Восьмое марта это что то, новый год, мы уходили с работы под новый год и в дороге встречали, мы не успевали даже добраться до дома, потому что всех жалко, всем сделать надо и ты не успеваешь оглянуться, что вот щас новый год настанет, а ты еще пути. Всякое бывало, я конечно праздники не очень любила, потому что я очень уставала пере праздниками, это издержки нашей профессии. Конечно, ты же не скажешь человеку, вы знаете, я устала. Сделаем, сделаем, все будет хорошо, щас все сделаем. Конечно, это все не просто, труд тяжелый, но во всяком случае ты сразу видишь результаты своего труда, что мне нравится. И по выражению лица ты уже понимаешь, нравится или нет. А если еще скажут, а вы не могли бы дать визитку, то тогда мне очень понравилось. Ну, тут конечно ты таешь от этих слов, человеку понравилось. Это теперь даешь визитки, а раньше и телефонов не было, ничего. Скажешь там режим как работаешь и считали люди. У меня была одна клиентка, она ходила много много лет. У нее были прекрасные волосы, делала она только стрижку. Ей надо было куда то уехать, а я была в отпуске и она послужилась у другого мастера, она приходит домой и муж ей говорит, Ниночка, что то мне сегодня не нравится, ты не у Розы была? Она говорит, понимаешь, она в отпуске. Как сейчас, я раньше брала путевки горячие и пользовалась, ездила отдыхать. Поэтому так получилось. Она говорит, вот она в отпуске, мне пришлось изменить ей. Он говорит: лучше бы ты изменила ей, было бы не так заметно. Ах-ах-ах.
И.С.: Ах-ах-ах.
Р.Л.: И мы, у нас поговорка стала как нарицательной. После этого мы стали говорить: лучше изменить мужу, чем парикмахеру. И.С.: Вот так рождаются афоризмы.
Р.Л.: Да, да. И она была причем, однажды я стою, работаю, вдруг приходит моя Нина Григорьевна с тортом. Я к ней вышла, говорю: вы спешите? Идете на день рождения? Она говорит, нет, Роза Леонидовна, я не спешу, я пришла вас поздравить. Меня? Я 10 лет как у вас обслуживаюсь и дает мне этот торт. Надо же помнить, с какого времени вы обслуживаетесь, так что всякое было, всякое такое, воспоминания такие.
И.С.: Ну вот интересно, смотрите у кого-нибудь фотографии и видите, ага, я делала прическу.
Р.Л.: Я первое время, у меня было очень много подруг, много подруг, первое время, рука не набита. Я после смены оставалась и причесывала бесплатно своих подруг, чтобы набить руку, чтоб вот повысить свою квалификацию, я их причесывала после смены я еще оставалась и стригла или прически делала. Они все до сих пор вспоминают, висят фотографии, будто ты меня на свадьбу причесывала. Однажды я сделала прическу невесте, на свадьбу, она была из Луховиц. И потом года через 2. Она родила, у нее ребенок появился, года через два она пришла ком не и говорит, Роз фотография теперь висит в ЗАГСЕ. А я ее украсила живыми цветами, прическу сделала и сочетала эту прическу с живыми цветами. Говорит, эта фотография у нас висит в Луховицах в ЗАГСЕ. Вот какую красивую прическу вы сделали.
И.С.:Я как раз хотел спросить, а допускали ли вы какие нибудь собственные изобретения?
Р.Л.: Ну конечно, ты уже, например, приходит девочка на выпускной, ей надо причесаться, ты спрашиваешь, какое у нее платье, какой цвет. Это она предварительно пришла с тобой договориться, что ей надо причесаться. Ты это спросила и уже думаешь, а чем можно украсить прическу, и ты ей предлагаешь, а может быть вот это вам сделать, а может это. Вот, а может быть цветок приколоть, а может бант суда такой вот небольшой сделаем. А может мы сделаем там какую то красивую заколку в виде броши, чтобы она смотрелась. То есть ты уже начинаешь вот так вот как то участвовать в этом процессе, чтобы это сочеталось, чтобы это было красиво.
И.С.: Ну это уже другая немножко профессия, дизайнер модельер.
Р.Л.: Да, да, ты должна, это вот, как говорится, прочувствовать, так одна как то говорит, нет, мне ничего не надо, я хочу поскромнее, ну сначала попробуешь ей вколоть, а она хочет что-то скромненькое, жемчужинки пробуешь, ой как красиво, ой как красиво. Ну вот видите, а вы не хотели, говорили, что не нужно вас украшение. Так что, конечно, это очень, мне лично доставляло удовольствие. Причем я любила, как девчонки надо мной смеялись, ты любишь занудных. Я люблю капризных клиентов, я не люблю, когда человек сидит безразличный и ему все равно, бывают и такие, ну как пострижете. Ну вы как хотите, как вам хочется, вам же ходить с этой прической. Да я, как хотите. А я вообще люблю, когда человек что то просит, неординарное, что то такое ему хотелось. А многие мастера не любят это, потому что нужно мне вот это, заморачиваться, что она хочет.
И.С.: Сейчас вообще красят в самые невозможные цвета, дреды плетут, че только не вытворяют.
Р.Л.: Да, да.
И.С.: Это вы не освоили еще?
Р.Л.: Нет, дреды я не плела, я нет, потому что я даже, это уже появилось, когда у меня такой возраст, хороший наступил, осень как говорится и у меня уже проблемы начались с ногам, я не могла поехать, а это надо было поехать учиться в Москву. Нет, это я уже говорю, молодежь, косы плетите, дреды крутите, без меняю. Я уже не хочу, потому что все, ресурс выработан, слишком в молодости не жалел себя, как говорится. Может по-другому относилась, был бы может другой результат, а щас вот, ну все равно как говорится, возраст никуда не денешь, не одно так другое. У меня всегда, я завидовала соседке, она работала в голотвене кассиром, я говорю ей, как я тебе завидую, ты всю смену сидишь. И что? От того что она сидела, она вообще не могла ходить, коленки у нее были в таком состоянии. Казалось бы, сидел человек. Я говорю, ты еще горы можешь свернуть дома, а я уже никакая. Вот пожалуйста, никто ничего не знает, что лучше, где найдешь, где потеряешь. Ну конечно вот это щас вот очень много мужчин парикмахеров, потому что….у нас, заграницей всегда было много. В послевоенное время мама у меня работала кассиром, у них тоже было много мужчин, в послевоенное время. Это была сугубо женская профессия, а заграницей были и мужчины, потому что это не так просто. А потом и женщины многие любят, когда мужчина обслуживает. Считают, что может быть видит он по-другому, лучше сделает, предложит что-нибудь. Все люди разные. Абсолютно, все непредсказуемы. Вот, так что.
И.С.: Спасибо вам. Мы забыли сказать, что сегодня 24 ноября четверг, Роза Леонидовна Робинович. Спасибо, Роза Леонидовна, очень интересно бывает погружаться в совершенно такие глубины. Нет, любая профессия мы берем интервью у разных людей и такое узнаем. Например, нам рассказали про магазин огонек, тонкости, хитрости, как там работали, как бумагу резали, сколько стандартов, кулек на 100 грамм, кулек на 200.
Р.Л.: Я помню это, 24 магазин, где я жила, придешь, они разрезают бумагу эти ножом. Такая толстая, всегда удивлялась, это так тяжело, как это все подготовить.
И.С.:И открываются прям объемные картины мира.
Р.Л.: Да, да. Думаешь, что все не так сложно, оказывается, если ты грузишься в это, то это требует серьезного подхода. Не так просто. В жизни ничего нет простого оказывается. На первый взгляд только кажется.
И.С.: Интересно было бы с вами полистать какие нибудь журналы. Мне кажется вы бы сразу реагировали на какие то.
Р.Л.: Вот я не догадалась взять журналы причесок то, у меня сохранились эти журналы причесок, ну тогда вот, когда я только начинала. Очень много моделей показано, как делать. Это самое.
И.С.: Может вам как уникальному специалисту перейти в музейную сферу работать?
Р.Л.: Так у нас если создавать музей парикмахерского искусства, то это надо очень много такого инструмента достать, которого уже почти не достанешь.
И.С.: Как вы называете вот эти? Лачница.
Р.Л.: Лачница, вот этого вот всего уже не достанешь или такие вот у меня были, когда мы учились, мы вот начали с классики, как говорится. У нас был старый преподаватель парикмахер в училище и он начал нам показывать холодную укладку волос, это когда волнами уложенные. Это вот как щас показывают иногда, 20 е годы, 30 е. У женщины выложено волнами и кажется так просто, а это такой труд. И вот сейчас мода вернулась, многие на телевидении я смотрю, делают, это называется холодная укладка волос. Руками ее укладывают, не умеют делать, я говорю, я же вижу, я же смотрю. Это была настолько классика, настолько мурыжили, а мы еще думали, зачем нам эти щипцы, ну мы что локоны крутить, когда учились. А это классика, от нее никуда не денешься. Если ты будешь уметь это, то все остальное для тебя как говорится как хлеб по маслу.
И.С.: Ну у вас вот здесь помню, процветает город музей, поэтому, вот скажем мы в коммуналке, здесь мода шестидесятые, семидесятые. Ну, может быть, снимают фильмы, кстати. Здесь уже два фильма снималось про те времена.
Р.Л.: Да? И.С.: Да, ну например может быть вы щас глянете, там на мониторе есть фильм, скажите, неет, не подходит эта прическа из того времени, эта прическа такого времени. Это уже тонкости, которые считывает только специалист или вот барышни в кринолинах в музее пастилы, свое должно быть. Своя укладка, свои какие-то хитрости.
Р.Л.: Да, да.
И.С.: Вы уже как специалист экстра-класса, со стажем, могли бы консультировать и показывать хитрости, Р.Л.: Конечно, можно.
И.С.: Поговорите с девчонками. Мне кажется это очень даже. Да, может быть актуально. Будут специально приезжать на вас из других городов. Хочу в тридцатых, пятидесятых, в девяностых.
Р.Л.: Да, да, да интересная мысль. Жаль, шо голова уже не тем забита. Здоровье, которое проявляется с годами, перекрывает все.
И.С.: Ну так, вы же энергию свою будоражите, когда творчество включается.
Р.Л.: Это понятно, конечно. Ты совершенно по-другому начинаешь ощущать.
И.С.: Вы же не из тех людей, которые сядут у подъезда на лавочке.
Р.Л.: Нет, конечно. Хотелось бы, но никогда не знаешь, что жизнь тебе преподнесет. Кто ж знает, что придется сесть на лавочку, потому что я, если я когда то с осуждением смотрела, кстати, щас почти уже никто не сидит.
И.С.: Щас лавочки убирают, чтобы на них не распевали.
Р.Л.: Да и сейчас далеко пойти и не пойдешь. А воздухом подышать хочется, может быть, придется на лавочку у подъезда. Так что жизнь она такая непредсказуемая, что когда-то ты думал: нет нет-нет, со мной этого не будет. Получите.
И.С.: Да, это самостоятельность у бабушки у подъезда. Они все знаю, что происходит.
Р.Л.: Нет, щас уже сложнее. Много квартир сдается, они не успевают за этими событиями. Щас ведь как, сегодня сдают этому, завтра эти уезжают, щас уже тоже. Это раньше знали, что варится в каждой квартире, мясо или картошка пустая, как говорится, кто как живет. Это все знали. Щас это конечно не так. А потом щас, раньше то телевизоров не было, а щас мы можем, бабушки сядут и как начнут эти сериалы. Они утром начинаются про здоровье и до вечера.
И.С.: Теряют квалификацию.
Р.Л.: Да, теряют, это понятно, теряют квалификацию. Ну я не знаю конечно, может быть стоило бы подумать, но если раньше я стоко как сказать старых вещей и инструмента аннулировала просто негде хранить и все это захламляется и все это конечно.
И.С.: Ну может быть начать с того, что ну какую-нибудь встречу тематическую придумать и вы пообщаетесь на предмет причесок шестидесятых. Такая вот лекция с практическим выходом, дочка вам поможет. Потом следующая какая то, мне кажется, очень интересно, народ пойдет с удовольствием.
Р.Л.: Думаете?
И.С.: Да, мы встречаемся с разными людьми, специалистами и конечно такой необычный разворот. Все же это в памяти, я вот это холодную расческу никогда не забуду.
Р.Л.: Да, да,.
И.С.: Как клали доску, как жужжала на ухом машинка, как мурашки шли от этой холодной. Это же навсегда, эти ощущения. Я не любил в детстве стричься, сидишь, все тебя придушили этой и над тобой занесли уже жужжащую машинку.
Р.Л.: Это щас вот такие приспособления в детских парикмахерских, и кресла то сделаны как ежик, например. Ребенок сидит, он под впечатлением. Или на лошадке, даже кресла такие делают необычные для детей, для детского зала. Вот, где уж там ему плакать или что-то такое. Он забыл, он рад до смерти, что…Щас настолько это все продвинулось, даже удивляешься, как хорошо, что это придумали.
И.С.:А вот интересно мода на длинные волосы, когда парни там начали носить в 70-е были какие-нибудь истории с эти связанные?
Р.Л.: Ну конечно были, они приходили стричься и вот они до трясучки ради бога только, чтобы это не коротко, вот, ну и ты ему говоришь, ну давайте облагородим и сделаем это более, как говорится, чтоб это красиво было. Нет, только не уменьшайте. Ну, многие самодеятельностью занимались. Считали, что, если длинные волосы, то можно их подрезать и абсолютно неважно как они легли. Так что, теперь все налысину стригутся. Есть и хорошие волосы, ой говорит, как удобно, это же так удобно. Особенно когда лето начинается, вот это вот убрать, убрать. Налысину. Так что…
И.С.: Наверно вы могли бы еще вывести какую-нибудь закономерность, характер человека, характер волос и ершистые, не уложишь. Есть нежные, тонкие волосы.
Р.Л.: Послушные, да.
И.С.: Как это вообще?
Р.Л.: Да, да, раньше вообще говорят, о характере судили по волосам.
И.С.: Да?
Р.Л.: Да, вот есть такое в народе человека, что о характере человека судят по волосам, потому что, если волос мягкий, значит характер мягкий, податливый. Если жесткий, значит он жесткий, упрямый такой. В народе это ходили.
И.С.: Ну слово ершистый наверно не случайно?
Р.Л.: Наверно, да, от этого, где то что. Вот так.
И.С.: Торчком, не уложишь.
Р.Л.: Да, если вот растут сзади вверх, они будут стоять. Так что много очень нюансов и все люди разные, чем хорошо, что люди разные, тем интереснее профессия А потом уже, когда много лет работаешь, к тебе начинают ходить постоянные клиенты и ты уже знаешь, у кого, что спросить. Ты уже настолько знаешь сын, дочь, там как кто или она садится и сама начинает тебе рассказывать, она знает, что ты в курсе всех событий. Так что, да, интересно, интересно.
И.С.: Интересная с вами получилась беседа. Мне кажется надо продолжать вот эту тему музейную.
Р.Л.: Музейную?
И.С.: Да, парикмахерского дела.
Р.Л.: Ну не знаю, не знаю. Так это…
И.С.: Вчера нам показывали фотографию как раз коллектива магазина.
Р.Л.: Я когда то там знала всех.
И.С.: Я просто вопрос встал, я посмотрел первым делом все таки на моду, на одежду
Р.Л.: Да.
И.С.: Там барышни были в таких вот на резинках у них
Р.Л.: Фонарики.
И.С.: Фонарики, да.
Р.Л.: Рукав фонарик.
И.С.: А вот прически не посмотрел. Вот если бы до этого с вами встретился, я бы может по прическе что то, как там уложено. Вы бы наверно безошибочно сказали бы год.
Р.Л.: Конечно, конечно.
И.С.: Да, пасиба.
Р.Л.: Пожалуйста.
И.С.: Чайку?
Р.Л.: Нет, щас я разойдусь.
Рассказчик
Перов Виктор ВикторовичИ.В.: Сегодня у нас 15, да? Или 16? 16.. Сегодня у нас 16 октября 2015 года, и мы разговариваем с Виктором Викторовичем Перовым, жителем коммуналки.
В.В.: Жителем коммуналки с 56-го года.
И.В.: Да, и года Вашего рождения.
В.В.: Да, я здесь родился.
И.В.: Ну, в роддоме или прямо здесь?
В.В.: Нет, ну естественно, нет, конечно, в роддоме (смеётся). Роддом, кстати, вот находился на улице Комсомольской. Он и сейчас присутствует, вот, напротив Протекса. Как он, «Протекс» называется, да? Не знаю. По-моему, напротив здания это был роддом – вот я там родился, на Комсомольской.
И.В.: И какие у Вас первые впечатления от этой квартиры? Первые восп.. Что вы помните?
В.В.: Ммм, кислоту, конечно. Вы имеете в виду вот эту квартиру прямо? Вы о ней говорите?
И.В.: Ну да, да.
В.В.: Нет, ну как, я тут был уже в более таком возрасте, старшем. А когда я родился, мы жили вшестером, нас там было шестеро: две бабушки, сестра и мама с папой.
И.В.: А где? В каком-то частном доме?
В.В.: Нет, зачем? Вот я же Вам показал, где я проп… где мы жили.
И.В.: Ну, вот, в угловой?
В.В.: Да, в угловой квартире. В самой угловой квартире. Вот там была коммуналка.
И.В.: Ну, тогда, в общем, рассказывайте всё, что помните.
В.В.: Конечно, да. Сюда я только заходил в гости довольно-таки часто, в эту семью, она была такая гостеприимная довольно-таки, вот и всё. Нас угощали, ну короче, было свободно. Раньше замков не было, зам.. вернее они были, но они никак не закрывались, я вот помню, что у нас была защёлочка на дверь, ну на ночь, может быть, мы закрывали, а так в течение дня никогда ничего не закрывалось, так же как и здесь тоже – свободно, заходили, ходили.
И.В.: Ну вообще как была устроена, вот Вы со двора заходили или с улицы?
В.В.: Не, вот центральный вход был, где сейчас вот вход в регистрационную палату , вот эта лестница, гранитная или как там она, каменная..
И.В.: Мраморная
В.В.: Ну мраморная, да, каменная лестница. Вот это был главный вход.
И.В.: Она не изменилась вообще?
В.В.: Не изменилась вообще, да. Ну, перила, я не помню, может быть, а сама лестница как была так и осталась. Вот как раз, мои детские впечатления, когда в магазин в отец однажды послал меня за лимонадом (лимонад тогда был такой напиток, самый такой востребованный), вот, я на радостях бежал с двумя бутылками по этой лестнице и поскользнулся, и упал, вот прям двумя руками вот так на эти бутылки. Вот тут у меня есть воспоминания об этом два шрама (показывает на внутреннюю сторону предплечья). Возили в больницу, зашивали, вот, впечатления об этой лестнице. Крутая, да, тогда это была крутая лестница, а сейчас..
И.В.: Но для ребёнка это вообще крутая.
В.В.: Да, да, да, а радость какая была – две бутылки газировки несли домой, вот так, вот это первое впечатление детства.
И.В.: И если подняться, то Ваша квартира направо, да?
В.В.: Направо, да. Наша квартира направо, и там ещё: раз, два, три, четыре..пять квартир. Там ещё был… Вернее пять комнат, так скажем. Каких квартир? О квартире там понятия не было.
И.В.: Это по Октябрьской революции уже получается ?
В.В: Она угловая: окна выходили и на ту сторону, и на ту, и парк Октябрьской революции сюда. Два окна, я помню, сюда выходили, на площадь, вот, и два..три окна туда, на улицу Октябрьской революции, да.
И.В.: Ну, а Вы нам начертите как инженер-конструктор расположение всех этих?
В.В.: Запросто, я сейчас могу расположение всех этих комнат нарисовать, расположение всех комнат, и даже написать, кто держит. Я помню всех по фамилиям, может по именам не очень, а по фамилиям я всех помню отлично.
И.В.: Ну всё, отлично, тогда сейчас поговорим чуть-чуть, потом дадим Вам в руки карандаш.
В.В.: Да, да, да, я помню во дом, половину, который по Октябрьской революции, потому что там было перегорожено, там был такой закуток такой, был вход закрыт на замок, кстати, он редко открывался, может быть по праздникам.
И.В.: А у них свой вход был?
В.В.: И у них свой вход, вот сейчас тоже там же та же лестница сохранилась, не знаю, там, как там , что-то, какая-то там организация находится наверху, но лестница там то же самое, такая же, как и здесь, она сохранилась, та же самая лестница. Да, у них был отдельный там вход, но был перегорожен, вот именно вот тут вот лестница, тут перегородочка такая, и там уже что-то хранилось, сейчас не помню, но что-то там было тоже под замком стояло. Вот, поэтому я там, я там знаю людей, но меньше намного: Беловы там жили, Александровы жили, ну, по фамилиям, может быть, вспомню, а вот так, подробности уже вряд ли. А здесь да, здесь-то всё время бывали, бегали. Вот коридор, кстати, вот, вот этот, вот он шёл до самого конца туда, вот там наша квартира как раз. Вот мы по нему бегали, играли.
И.В.: А квартира была, получается, если по коридору бежать, направо?
В.В.: В самом конце, в самом конце, да, прям башкой упираешься. Там был закуточек такой ещё, и вот там как раз была наша квартира. Вот. Вот я и говорю, но она, ну может быть, сравним, была, ну вот с эту, только ещё была перегородка, мы там жили вот вшестером: мама, папа, сестра и две бабушки.
И.В.: Две бабушки мамины и папины?
В.В.: Нет, ну как, я их называю бабушками, одну звали Бабуля, а другую Бабуся – Анна Трифоновна и Матрёна Трифоновна, это её сестра, вот так получилось, что они сюда приехали уже вдвоём, а потом уже моя мама вышла замуж, и они стали вместе жить, вот, так. Отсюда меня водили в детский сад, что, кстати, вот если говорить о районе об этом, то вот сейчас где Маринкина башня, и там теннисные корты такие есть, может видели, там был детский сад, там, вот туда ходил в детский сад.
И.В.: Ну и вообще стены-то не было?
В.В: Как? Стена была. Была разрушена, да. Стена-то была всё равно. Была разрушена, да, потом её восстановили.
И.В.: И домов было много.
В.В.: Домов прям… это всё были дома одни. Вот это всё, что идёт к реке, вот всё были вот так сплошные дома слева и справа. Туда мы бегали, вот тоже воспоминание детства, там под мостом стоял плот, где женщины полоскали бельё, вот это было место нашего купания, мы там купались. Потом там уже плотину сделали, туда ходить стали. И Блюдечко, знаете «Блюдечко» название? Вот туда. Приходишь на Блюдечко, переплываешь на ту сторону Москвы-реки, там был шикарный пляж, я отлично помню, такой мелкий отличный песочек, там был пляж, рядом спасалка, вот там, вот это всё место, где мы, так сказать, молодость, юность вся наша прошла.
И.В.: По крепостям лазили?
В.В.: Нет, я не лазил по крепости, я помню всё, что было это мы заходили в пятиглавый собор, мы его так называем, «пятиглавка», сейчас Успенский собор который, и вот этот… ворота, Пятницкие ворота, вот там. Конечно, состояние церкви было просто ужасное, кошмар, всё, сплошное разорение, вообще ужас, и Пятницкая тоже башня… сейчас, конечно, всё по-другому.
И.В.: Клады Вы искали?
В.В.: Нет, кладов не искали (смеётся).
И.В.: В кого играли?
В.В.: Играли мы вот в основном во дворе, тут у нас во дворе, вот я уже Вам рассказывал. Миша Белов был наш предводитель, так скажем, был штаб под его командованием, нам всем выписывались документы, кто кем был: кто там майор, кто капитан, вот. Было много оружия, ну как, вот такого, как Вы показывали, да, самодельного. Миша Белов, Михаил, как его по отчеству-то… Отец у него танкист, воевал войну, обожжённое лицо, худощавый такой. Забыл, как его звать, вот, и вот Михаил, он так был этим увлечён, ну отлично делал вот эти все пистолеты, я говорю, это же было просто заглядение: покрашенный в чёрный цвет, прямо настоящий, не отличишь. «Шмайсер» был, ну как вот эта часть, основная – две ручки было просто приделано. Всё это приносилось с этого самого, вторчермет, вот тут вот, на станции Коломна, туда же после войны свозили вот это всё оружие, вот оттуда, и вот туда мы ходили, и там подороже всё доставалось, так сказать. Ну, бралось.
И.В.: То есть можно было найти в металлоломе?
В.В.: Да, ну вот этот «Шмайсер» вот там был и найден, вот эта вот часть его вся, а к нему уже ручки мы сами приделали, так было. Ну я что-то вот, этот вот ППШ-то: «Что-нибудь-то есть своё, родное», я говорю: «Нет, всё сделано». А мне кажется, что-то было у нас тоже, то ли ствол вот этот сам, к которому мы всё приделывали, что-то такое было. Ну, я говорю, у него было книжка специальная такая, где описывалось всё оружие, он очень любил это, очень. И вот он прям, не отличишь: «Вальтер», «ТТ», «Наган» был, ну всё было (смеётся). Вот бегали, играли. Двор у нас был, вот тут сарай был, очень много, сарай, вот по сараям мы тут носились, да, шарабан стоял, слово «шарабан», да?
И.В.: Что это?
В.В.: Это был такой, ну, как бы железный такой гараж, из железа сделан, и там вот из магазина хранили, ну, разную тару, там, может, какие-то продукты в начале, потом уже одна тара там была. И вот, по нему, по крышам. Вообще вот из ю… из вот из детства очень много разных выражений, не выражений, а названий, которые сейчас, наверно, уже не применяются. Вот у нас, кстати, там, где я жил, был чулан, сейчас, наверное, такого и не услышишь, «чулан», да?
И.В.: Почему?
В.В.: Бывают, да? Потом у нас был прогал, вот это вот, между сараями и вот тут была Котельня, вот, между сараем и вот этой стеной, Котельня, вот, и прогал у нас там, шарабан. Вот такие были достопримечательности.
И.В.: Ну, прогал только для пацанов, наверное?
В.В.: Да, да, это мы пошли в прогал, мы там стреляли, тоже делали оружие такое, своеобразное, стреляли, да.
И.В.: А в чём своеобразие?
В.В.: Оружия? Объяснять?
И.В.: Да.
В.В.: (Смеётся). Ну раньше гильзы было много, вот мы делали такой вот ствол, вот такой ствол, в нём отверстие прям под размер гильзы, вот, брали вот эту, ну делали ручку специальную, ствол такой толстый, отверстие поменьше — вот такого размера где-то. Вот берёшь эту гильзу, наматываешь туда плёнку фотографическую, она горела, поджигаешь, она горит, пока она горит, в этот ствол запихнёшь, так об стенку его придавишь, чтоб она туда поглубже вошла, и ждёшь, когда выстрел произойдёт (газ скапливается там), и эта гильза пробивала железо, вот такие были тоже игры у нас. Очень много было оружия. Сабли были у нас. Ой, чего только не было, у нас здорово, здорово было! Сейчас таких дворов, наверное, уже не осталось.
И.В: Можете перечислить команду Вашу? Отряд?
В.В.: Ой, команду. Ну, вот я говорю, всё это Миша Белов, Михаил Белов возглавлял всё это дело.
И.В.: Он старше был?
В.В.: Да, да, он старше! Ну, я думаю, лет на 5 он меня старше, да, ну, так где-то в среднем. Ну, кто был, Заев Слава был, я был, потом ребята – Анатолий Банов такой вот был с этого дома, чуть-чуть пониже, там, где молочный магазин, вот, ну кто, Володька Смирнов из 7 дома правда уже . Много нас было. Кстати, двор, он объединял как-то все дворы, во-первых, потом вот уже все эти загородки сломали, но он был общим, как сейчас, вот, а до этого сюда вот, вот фотография тоже, где вот они стоят, вот эта бригада, там нас всего три человека, а остальное всех, вот, других, со всей округи здесь были.
И.В.: Это вот про это?
В.В.: Да, да, да. Вот нас там трое, вернее меня там нет, а трое жильцов, которые, вот, Саша Невский, вот кстати Невский, вот, Невский, Заев и вот Смирнов. Ну, много, много, тут было очень много ребят.
И.В.: А фотографией кто увлекался? Чей фотоаппарат?
В.В.: Вот это я не могу сказать, может быть, отец мой фотографировал, у него был фотоаппарат, не знаю, а раньше фотографией все увлекались, у всех были фотоаппараты. Были такие смены..
И.В.: Пленки не осталось?
В.В.: Пленка в смысле? Негативы? Негативы? Может, и осталась, лежат.
И.В.: Посмотрите, вдруг там много чего про двор как раз.
В.В.: Я, вот, в основном, когда шёл к Вам, фотографии просто смотрел, перебирал, а, может быть, у меня вот фотография осталась, мы на крышу туда лазили, загорали всё время, вот, у меня осталась. Там была фотография, вот, Смирнов, я и Славка Заев, мне кажется. Вот, они потерялись, я их чего-то не нашёл. А так вот крыша… Кстати, вот там тоже, где вот идёт демонстрация, посмотрите там на крыше человек стоит, видите?
И.В.: Да, вижу.
В.В.: Так что вот крыша, она была обитаемой там, туда постоянно лазили.
И.В.: Ну а что было, подвал или крыша более такое пацанское место?
В.В.: Подвал, не… Подвал был.. Подвал был… Подвал, вот подвал, кстати, спускаешься с этой лестницы, и дверь эта была вела в подвал. Там всё время было темно. Чтоб туда зайти, нужно было включить выключатель, он был такой весь изломанный, что провода все, значит, наружу вывернуты были, и у нас был такой прикол, можно сказать, «иди там свет включи». Идёшь, там надо пощупать было, и било током в этот момент, ну, так легко, не очень, вот был такой. И в подвал, в подвале хранились продукты, я помню, картошку, вот это всё, капусту, чего там только не было, все банки там были. Нам доступ туда был запрещён, там было темно, я вот сейчас вспоминаю: с фонарём там идти было страшно даже! В те времена-то, конечно! Поэтому в подвал нет. Крыша, да, по крышам бегали. Здесь везде, всё в округе по крышам.
И.В.: А тут можно перебежать с одного дома на другой?
В.В.: А что, тут всё соединяется вот так с самого конца, до 209 дома
И.В.: Понятно, а ту сторону нет?
В.В.: В ту сторону нет. Он кончался вот здесь. Вот за ним было, это самое, ресторан «Маяк». Она же была, называлась Пьяной улицей вот эта Зайцева. Она сейчас, кстати, такая же (смеётся). Тут одни пивные заведения были: пивной бар, ресторан «Маяк», ну и всё было, вот. А туда уже да, не пробежишь.
И.В.: А ресторан «Маяк» стоял точно на месте, где сейчас стоит магазин «Спортмастер» или как-то он подвинулся?
В.В.: Да, «Спортмастер» тоже сделали сначала ресторан «Коломна», а сейчас всё. Нет, то же самое, да, мне кажется. Появился фасад, а так на том же самом месте.
И.В.: Ну, мне кажется, он как-то из красной линии выбивается. То есть во двор задвинут.
В.В.: Ну да, да, да.
И.В.: А арки въездные были?
В.В.: Были.
И.В.: Две или одна?
В.В.: Арки… Одна, мне кажется, одна. Арка была одна.
И.В.: Со стороны…
В.В.: Да со стороны, здесь не было вообще никаких арок.
И.В.: Со стороны Октябрьской революции?
В.В.: Да, со стороны Октябрьской революции были ворота такие. Такая большая арка. Вот через эту арку продукты привозили, я помню, ещё на лошадях. Извозчик привозил продукты вот в «Огонёк». Тут был магазин «Огонёк», тут был посудный магазин, какой-то я помню, соломы очень много от него было во дворе, в неё прыгали с крыш, вот. «Огонёк» магазин, уже «Три поросёнка» я тоже как-то уже не застал, «Огонёк», спортивный вот этот магазин и какая-то галантерея, мне кажется, был ещё магазин, галантерея. Вход на углу как раз – вот на фотографии видно тоже. Вот это была галантерея , вот такой магазин, потом «Синтетика» стала, потом «Энтузиаст» стал, а сейчас уже там что-то серебро, золото, всё меняется.
И.В.: Мне кажется, строительный какой-то.
В.В.: Был, «Энтузиаст», а сейчас уже там другой. Я говорю, меняется прям на глазах всё (смеётся). Вот, да.
И.В.: А «Огонёк» когда стал называться?
В.В.: Ну, вот в мою бытность уже «Огонёк» был, я уже не помню «Три поросёнка».
И.В.: А в витрине не помните этих поросят?
В.В.: Ну что-то как-то может быть с трудом, потому что я говорю, мы уже совсем были, ну, может быть, маленькие, что первое, ну, такое впечатление, ну, три поросёнка таких весёлых стояли. Ну, что-то так. А вот уже досконально я не помню. Уже я магазин «Огонёк» помню, а не «Три поросёнка».
И.В.: Ну это был какой-то особенный магазин или обычный?
В.В.: Ну, для нас он был обычным магазином, ничего особенного там не было: кондитерка, винный отдел. Вот Вы говорите, что винный отдел какой-то достопримечательный был, мне кажется, нет. Обычный винный отдел, «Гастроном» даже был лучше. А самый лучший винный отдел вот это был магазин «Вольники», назывался. Знаете, где «Вольники»?
И.В.: Знаю, это если вниз на Зайцева?
В.В.: Вниз, туда к речке, вот с левой стороны магазинчик такой большой – вот это был магазин «Вольники», он снабжался от Москвы, вот там разнообразие было. Если нам что-то нужно было: ликёры, наливки, там, ром – всё, шли только туда.
И.В.: В каком же возрасте?
В.В.: Ну, это уже попозже, когда я уже учился в школе (смеётся).
И.В.: С какого класса начали?
В.В.: Когда я первый раз выпил, я отлично помню. Это было именно здесь, я прекрасно помню этот момент. А раньше вот здесь в коммуналке дружные люди были-то всё-таки в конце концов, хотя было и так и так, и по-разному, и ругались, и всё, но в конце-то концов дружили: и поминки, свадьбы. Собирались все вместе, так и было. Про свадьбу я помню одно-единственное, когда Володька Ермаков женился, я вот её только помню, а поминок-то было достаточно много. И вот на одних из поминок мы… Сначала взрослые сидели за большим столом, а потом сажали детей, вот, сели, вот тут вот Оля Белова, сестра Миши, она сидела напротив, ну и раз втихаря мне красненького плеснула. Вот это была первая самая выпивка. Я не помню, сколько мне было, но я был довольно-таки маленьким. Ну, было весело.
И.В.: Ну 5 лет, 10?
В.В.: Ну да, наверное, около 10 лет, где-то вот так, но не 5, вот. Было весело. Мы потом ходили по улице, вот это первая была выпивка. А потом мы выпивали и ходили, а, значит, вот Яна Грунта, сейчас да, улица? За ней вот сейчас этот «Золото» магазин, а потом там маленький такой вот магазинчик, вот. Там не магазинчик, а какая-то топография, что-ли, сейчас вот. Он такой немножечко углублён, такой маленький, небольшой. Там разливали вино грузинское, вот, и я даже знаю, кто там разливал. Это был отец моей одноклассницы. Мелкадзе его была фамилия, вот, он там разливал красное вино. Туда вот в 8 классе уже, мне было уже побольше лет, мы туда ходили, он нам наливал всё время. Бутылку грузинского красного винца. Кстати, с Валишевым распивали (смеётся). Потом шли на танцы. А что такое танцы были! Вообще супер! Вот они рядом тут были. Бегом бежали туда.
И.В.: Это что за танцы? Танцплощадка?
В.В.: Ну, да, это был городской такой, да, парк, ну так это можно назвать, и там танцы. Сначала там духовой оркестр, я помню, когда мы были совсем маленькими, а потом ВИА, да кстати, вот этот Невский Александр, ну, он такой любитель музыки, меломан такой, он там играл даже, вот, у него образование было музыкальное, и он играл там в одном из ВИА, потом он в оркестре играл в духовом в этом училище, вот такой был, музыкальный, очень любил музыку. Кстати, он недавно здесь был, в Коломне.
И.В.: А он где живёт, в Москве?
В.В.: Сейчас в Москве, да. Приезжал сюда. Вот они дружат, вот, с Володькой Смирновым, и так они всё время контактируют, но не более, наверное, того. Вот, а схему я могу составить, кто где жил, прям запросто. Отлично, я отлично помню, кто, где жил.
И.В.: Хорошо, сейчас мы ещё прогуляемся по улице чуть-чуть, да, чтобы нам как-то уже, прежде чем внутрь зайти. Вот, Вы помните здесь какие-то особенности вот этой Пьяной улицы? Тут же всё изменилось очень сильно
В.В.: Да, да. Нет, сама улица-то, она не поменялась: как дома были, они такие и есть, они так в очередность такую идут, они даже ничем не поменялись дома, а вот сама площадь, да, поменялась. Тут была такая огромная арка, я помню, вход в этот парк, вот, скамеечки стояли, мы всё время там с бабушкой. У меня фотография даже есть: мы с бабушкой на скамеечке на этой сидим, вот. Тут всегда вечером было очень много народу, все выходили на улицу. Почему-то раньше выходили на улицу, сейчас, мне кажется, вот как-то идёшь по этому району, пустынно как-то – никого нет. А раньше тут было очень много народу, вот. Потом ещё попозже сделали такие два… такие две доски почёта, так можно назвать, с одной стороны и с другой. Там фотографии висели передовиков этих, коммунистов коммунистических времён советских. Да, вот тут берёзка, их было две. Она как была, так и осталась, вот эта береза. Ну, всё.
И.В.: Она была перед аркой или как?
В.В.: Нет, арка была вот с этой стороны…
И.В.: То есть арка была ближе к березе?
В.В.: Арка была вот, вот на этом уровне, наверное, на уровне окна даже, вот так, ну чуть-чуть, может, сюда сдвинута. Вот, на уровне окна была вот эта арка, большая. У меня, кстати, есть и арки фотография, я что-то тоже не нашёл: мы с мамой стоим – я, сестра, мама — и вот, это, на фоне этой арки. Есть, всё есть, надо только поискать.
И.В.: Будем ждать, будем ждать.
В.В.: Может, даже в негативе, где, правда, надо поискать. В негативе было много, ну надо искать. Сейчас, кстати, с негативов очень хорошо делают цифру, я сдавал, вот.
И.В.: Ну, даже лучше, если это будет в электронном виде, не в распечатанном.
В.В.: Угу. Ну а так, ничего тут особого не изменилось. «Гастроном», всё как было, так и осталось.
И.В.: Переход подземный всегда был?
В.В.: Нет, Вы что? Не было никаких переходов. Да раньше машин-то не было. Тут ходили, я не знаю, как хочешь, так и ходили. Даже пешеходных переходов не было. Переходили улицу Октябрьскую, переходили в любом месте. Сейчас как-то стали просто из-за потока, из-за машин. А раньше-то какие-то… проедут две каких-нибудь легковушки, два грузовичка. Такого не было. Кстати, улицу Октябрьскую называли Большухой почему-то всё время.
И.В.: Большуха?
В.В.: Да, «пойдём на Большуху». Да, мы не звали никогда Октябрьской революции.
И.В.: Ну, светофоры же всё-таки были? Вот, у Вас из окна был виден светофор.
В.В.: Да, да, светофор был, да. Светофор, он, наверное, был единственный, больше не было.
И.В.: На всю улицу?
В.В.: Да, а что тут…
И.В.: Потому что рядом милиция или почему?
В.В.: Нет, потому что была центральная улица такая, центральный. Это же был центр, был ГорИсполКом, вот это здание, вот, тут всё время парады устраивались. Делали деревянную трибуну, и парады всё время здесь. И поэтому, вот, наша комната, вот эта угловая, она очень пользовалась популярностью, все к нам приходили, все приходили к нам на 7 ноября, на 1 мая. Все были у нас, все смотрели демонстрацию.
И.В.: Ну то есть как, как в телевизоре?
В.В.: Да, да, да. Прям это было прямо уже закон , что на 1 мая все придут к нам смотреть демонстрацию.
И.В.: Не было желания пройтись, чтоб, ну, быть в гуще событий, чтоб на тебя посмотрели?
В.В.: А как же? Мы же шли. Раньше в демонстрации мы участвовали все, и со школы идёшь, машешь рукой, кто там смотрит, мама, папа, бабушка, там, знакомые постоянно, мы ходили и махали рукой, кричали: «Ура! Да здравствует КПСС! Ура!» Было, было. (смеётся). Да…
И.В.: Про роддом, про детский сад сказали, про школу не рассказали.
В.В.: Школа №26, где сейчас этот Центр социальной…ну, на Номанской улице, сейчас он называется Центр социальной чего-то там… поддержки…чего там, не знаю точно, как он называется. А это вот была 26 школа, мне кажется, одна из самых лучших в Коломне. Вот я там учился.
И.В.: И все 10 лет там?
В.В.: Да, все 10 лет там. Нет, начинали мы, правда, знаете где? Ещё была 5 ещё школа какая-то, она была, вот, где мемориальное кладбище, там было просто кладбище. Вот напротив этого кладбища была школа сначала, но я там прям, я не знаю, наверное, и года не отучился, вот, и потом стал там ГоркомКомсомол в этом здании, здание такое капитальное, каких-то, наверное, времён давних, кирпичное такое. Там ГоркомКомсомол стал, а мы стали вот в школе учиться в 26.
И.В.: А сейчас его нет, что — ли?
В.В.: Нет, там всё же снесли. Там стоит Дом Торговли и гостиница на этом месте. Кладбище какое там шикарное было, такие памятники, всё это снесли, к сожалению. Мы даже наблюдали, как это сносилось, потому что мы ходили туда на перемену гулять, и мы же видели всё это, как это всё сносится. Это очень обидно, конечно. Я не в ущерб этому мемориальному кладбищу говорю, я ничего против так не имею, но такие достопримечательности снести! Нет, мне кажется, просто, не надо было этого делать. Там было очень красиво, очень, такие памятники людям, вот этим самым богатым людям, купцам, надписи были такие. Ну, я сейчас уже не помню, не скажу, там, кому, чему, было очень там здорово, вот.
И.В.: И куда это всё, куда эти надгробия огромные?
В.В.: Я понятия не имею, куда это всё. Чёрный мрамор.
И.В.: Гранит.
В.В.: Ну или гранит. Куда это всё дели, я не знаю, может, просто с землёй сравняли. Там ещё начали котлован какой-то рыть, я помню. Мы там черепа находили, даже один из нас там кидался этими черепами. Хотелось, чтобы получше было бы. История! Историю свою зачеркнули! К сожалению…
И.В.: Это какой год?
В.В.: Ну, какой год, я шёл в 63-м, наверное, поступил в школу, вот в 63-м , 62-й – 63-й, где-то в это время, может, чуть, постарше.
И.В.: Ну да, зачем история, если мы уже в космосе.
В.В.: Ну, космос… Космос это… Вот я сейчас радуюсь, хожу, смотрю на Успенский собор, да. То, что я там видел в своё время и то, что сейчас, вот эта площадь вся. У меня, кстати, вот фотография тоже, я разбирал, но я думал, они не нужны, у меня фотография Успенского собора есть, тех времён, раскрытый весь, купола, один только вот этот посередине, золочёный, а остальные все были… Всё раскрыто, всё загажено. Сейчас душа радуется, замечательно всё.
И.В.: Может, надгробия найдутся?
В.В.: Не знаю, может быть. Не, вряд ли, мне кажется. Мне кажется, там всё под трактор. Это всё ненавистно было никому, всё уничтожалось, много примеров таких. Жалко…
И.В.: А Вы в каком поколении местный житель?
В.В.: Вот именно в этой?
И.В.: Ну вообще.
В.В.: Да, а вообще-то да, я, наверное, тоже во втором, наверное, да. Ой, в третьем.
И.В.: В третьем?
В.В.: Смотрите, была бабушка, да, потом мама и я. Да, в третьем.
И.В.: А родители чем занимались?
В.В.: Ну родители у меня были интеллигенция. Мама преподаватель в 7-й школе, вот тут 7-я школа, преподавала биологию, вот, а отец в МИТИ, инженер.
И.В.: А сюда они как попали?
В.В.: Ну, вот, да. Тоже целая история, наверное. Я думаю, они сюда попали где-то, ну, конец 20-х, начало 30-х годов.
И.В.: Родители?
В.В.: Нет, бабушка, потому что они жили, они родом вернее из деревни, под Малино деревня, блин, забыл, как называется, у меня записано где-то, мы туда даже ездили, вот. А они оттуда родом. И вот, видно, в это время, когда там раскулачивание, там ж есть фотография, где мой прадедушка, да, так что-ли? Или пра-прадедушка он там… Есть фотография: огромный дом, вся эта огромная семья, там человек, наверное, десять семья была, вот как раз три сестры оттуда, из этого дома. И, видно, когда это началось раскулачивание, может, они не были кулаками, но что-то началось там, я так думаю, потому что они все оттуда разъехались почему-то: кто в Москву, кто в Коломну. Ну, вот, одна из сестер сюда, мне кажется, приехала первой – Галина Трифоновна такая, сестра, вот. Вышла она замуж за впоследствии секретаря Текстильмаша , секретарь ПолКома ТекстильМаша, и вот здесь они получили квартиру. И квартира была большая, большая квартира, в ней много комнат было, ну вот, а потом уже приехали две сестры ещё к ним подселились, так скажем, ну, не знаю точно историю, не могу сказать. Но я так понимаю они к ней подселились, вот, потом они переезжают, и началось вот это уплотнение, начали всех уплотнять, вот. Бабушка моя вышла замуж, она стала Лебедева, были они Кочановы, а стала она Лебедева, вышла замуж, вот, родилась моя мама, ну и потом моя мама вышла замуж — сюда приехал мой отец жить. Вот так мы оказались здесь.
И.В.: Отец тоже коломенский, нет?
В.В.: Отец не коломенский, отец родился вообще в Питере, в Ленинграде, вот, потом была там целая… переезды многочисленные у них, потому что у них отец был тоже по партийной линии, Нарком какой-то там, вот.
И.В.: То есть дедушка Ваш?
В.В.: Да, да, да. Дедушка, Перов, вот. Но множество было переездов: в Мичуринске они были, потом, а потом вот в Коломне оказались. Ну вот, отец тоже приезжий. Ну, так, они оказались все здесь. И вот в 56-м году я родился, и в каком году тут расселение произошло, мне кажется, где-то в 80-х годах, наверное, уже.
И.В.: То есть ещё в советское время, да?
В.В.: Да, да, в советское время расселили нас отсюда, к сожалению, да, конечно.
И.В.: Ну, то есть кто-то радовался, а Вы нет?
В.В.: Я не рад, и мама, я помню, не рада была, а потом я получил такую квартиру вообще. Я не женат тогда был, но квартиру мне дали, вот, зелёные такие дома, малогабаритные, 11,6 кв.м. Такая комнатка. Ну, правда туалет, там, ванная, тоже малогабаритное всё, ну ничего хорошего. Нет, никто не рад, вот из моей семьи, мы были не рады оттого, что мы отсюда уезжаем. Тут был мир, цивилизация, тут всё было. Тут было здорово, тут было весело, интересно, просто район сам, он и сейчас остаётся таким, хорошим районом, интересным. Поэтому особо не радовались.
И.В.: А вот кухня, готовили, то есть всё это было как-то регламентировано, был какой-то свой порядок, как убираться, как готовить, или Вы к этому не касались: поел, убежал во двор, да? (смеётся).
В.В.: (Смеётся). Ну, да, да, так и было. Подойдешь к бабушке, да, скажешь, ну самое вку… самое вкусное, что она могла дать, чтобы бежать во двор, это, белый хлеб, намазанный маслом и посыпанный сахарным песком. Вот эо было да… Бутерброд , и на улицу. На улицу прибегаешь, во двор первым делом: «Дай откусить!» Вот такое выражение было: «Дай откусить!» «Ну, на, откуси!» (смеётся) Жили так, особо нехорошо. А кухня я помню, я почему, я отлично помню. Вот, по периметру, сначала даже были какие-то такие они, я не помню, не знаю уж чем, дровами, наверное, топилась, были до самого конца, когда уже газовые появились кухни, ой, плиты, был такой счётчик, я помню, газовый, вот такого размера, во, газовый счётчик висел, вот. Даже они ещё сохранялись, потому что я помню, что в этих печках пекли куличи. Куличи, Пасха — при советской власти всё это было, это никуда не ушло. Постоянно это всё было. Куличи и Пасха, вот.
И.В.: А плита где стояла? Или это прям была конструкция такая из кирпича?
В.В.: Да, да, да, были такие печки такие были, с заслонками даже. Туда надо было ставить, вот заслонку снимаешь, и туда ставишь, такие были печки. Потом это всё снесли, сделали там перегородку, там стала ванна, ванну нам поставили туда, там была ванна, правда никто не мылся там, ну или мылись, там, очень редко там. И вот так вот у дверей простояли эти газовые плиты. Да не было никакого регламента, все заходили и готовили всё, что угодно, туалет общий был, общий туалет, корзинка с газетами. (смеётся) Вот.
И.В.: Не было, как многие рассказывают, круги висели, у каждого свой круг был? Ну, на которые садиться, стульчаки.
В.В.: А, да, были, наверное, были, были, да, круги были, да, было. Ну, не у каждого, но было. Сначала был общий, общий мужской и женский, потом женский отдельно как-то сделали. Ну, в общем, общаг короче.
И.В.: До какого возраста Вы здесь?
В.В.: Ну, до какого возраста… Ну, может лет двадцать пять, наверное, я думаю
И.В.: Ого
В.В.: Да
И.В.: То есть Вы уже и в институте поучились?
В.В.: Да, да, я уже всё.
И.В.: Да, вот про школу, давайте, а то мы никак не дойдём.
В.В.: Ну, школа, да, ну, и чё, чё, отличная школа, отли… Вот у меня, сейчас дружим с выпускниками до сих пор, отличные у меня впечатления, вообще, замечательная школа, преподаватели хорошие, чё ещё сказать про школу. (смеётся)
И.В.: Ну и в общем Вы выбрали путь инженера, да, как… как отец?
В.В.: Ну, да, учился я после армии. Я армию ещё отслужил в 78-м году. Вернулся из армии, поступил в институт, отучился, потом работал, ну.
И.В.: А институт какой?
В.В.: Вот наш Политехнический.
И.В.: Угу.
В.В.: Ну всё, и работа, работа, семья, всё как обычно, ничего особенного. (смеётся) Вот коммуналка была, вот это была особенная, а сейчас всё однообразно, а коммуналка да, даже больше не коммуналка, а двор, двор притягивал, двор – вот где было общение, вот где был центр, вот куда хотелось всё время – во двор, тут были друзья, знакомые, тут было всё, гитары, музыка, там, я не знаю, что, расшибец.
И.В.: Расшибец это что у нас такое?
В.В.: Это такая игра была: сбрасывались – ставили, кидали такую…
И.В.: Биту.
В.В.: Биту, да, расшибали, брали деньги. Расшибец, лопта, я помню вот так.
И.В.: А клали монеты?
В.В.: Монеты, да, ну обычные монеты, складывались там, человек, сколько там, 10, допустим. И бросались, кто ближе кинет, ставили такую горочку на полцы, отходили на определённое расстояние и бросали, кто ближе к монете кинет, там, тот и расшибает.
И.В.: Но при этом нельзя было её задеть?
В.В.: Нет, ну когда наоборот, если задел, если там что-то перевернулось, и на орёл, то уже деньги твои были.
И.В.: Ну это орлянка?
В.В.: Ну или орлянка, мы называли её расшибец, да. Пристеночка там была, яйца катали, лапта была, 12 палочек мы её называли, тоже.
И.В.: Почему?
В.В.: Ну, потому что было почему-то 12 палочек, вот эта доска, представляете, да? Вот, положили бревно, положили палку на одну сторону вот эти 12 палочек, вот, дальше не помню, что происходило. Потом разбивали её, они все врассыпную эти палки, вот, не помню правила, ну, надо было что-то ловить, там, вот, такая была игра. Футбол был…
И.В.: Ну это не лапта, когда летит этот чиж, и ты его бьёшь?
В.В.: Ну, не, нет, это другое было, это немножко другое, вот 12 палочек, эта вот лапта была тоже
И.В.: 12 палочек интересная
В.В.: Да, да, ну, так вот она называлась 12 палочек, я её, правил не помню, я так доска 12 палочек, клали, разбивали, что-то там ловили, вот.
И.В.: А ловить чем нужно было?
В.В.: Руками, конечно.
И.В.: Руками?
В.В.: Да, да, да. Кто-то водил там, что-то такое было
И.В.: Интересно это восстановить, 12 палочек
В.В.: Тут чего только не было, сама коммуналка на втором месте. Двор был на первом, всё здесь происходило: футбол, хоккей площадку постоянно заливали, постоянно, шланг с котельни вытаскивали, вот, котельня была, вот тут в углу, она, может, сейчас есть, там дверь-то есть. Там что-нибудь есть внизу, не сходили? Интересно. Мы там тоже, кстати, выпивать туда ходили с кочегаром. (смеётся)
И.В.: Да? Кочегар кто был?
В.В.: Ну, кочегаров там… Тоже менялись они, ну, кочегаров я не помню. Так что был и футбол, и хоккей, и перекладина стояла, вот Саша Александров крутил тут солнышко на ней.
И.В.: Он гимнаст был?
В.В.: Да, да. Гимнаст, заканчивал пед, потом поступил в пед, спортивный такой был. Тут много кто был, и боксёр был такой, забыл, Вале… Валера его звали, ну, груша висела, боксировал тут по утрам
И.В.: Где, в коридоре?
В.В.: Нет, зачем, во дворе всё, всё во дворе. Ну вот они не с 205-го, а с 207-го, вот.
И.В.: Ага, а груша висела день и ночь?
В.В.: Да, груша висела, здоровая такая, я помню, боксировал. Ну, велосипеды у нас были, произошёл пожар: велосипеды эти сгорели даже, был такой случай.
И.В.: В каком-то сарае?
В.В.: Да, а у каждого был сарай, у каждой квартиры был свой сарайчик, погреб там был у кого-то. Кто-то копал погреб, тут обнаружили, я помню, Солилов, кажется, копал тут погреб, и наткнулись на залежи этого самого, зерна. Зерно было зарыто! То есть оно уже чёрное такое, почернело, и выкапывали это зерно, целая гора зерна было. Вот что-то закопал
И.В.: С какого времени, интересно.
В.В.: Да, да Этому так особого значения не придали, но, я отлично помню, была целая гора зерна, чёрного такого
И.В.: В каком месте?
В.В.: Ну, сейчас уже не объяснишь.
И.В.: Мм.
В.В.: Сейчас уже всё по-другому.
И.В.: Ну это, как Вы думаете, довольно свежее было зерно, там лет 50 пролежало или, может, лет 500 пролежало?
В.В.: Ну нет, не 500, 500 это там оно сгнило, может быть, всё. Довольно-таки свежее, ну, можно было отличить зёрна-то, чёрные они были, вот. Ну а чё тут было время. Тут же вот эта улица, она извозчичья какая-то была что-ли, да? Вот эта вот площадь сама. Может, в те времена…
И.В.: Рынок скорее всего был.
В.В.: Ну, да, да, фотографии тут посмотришь, извозчическая площадь, стояли извозчики, торг шёл какой-то, может те времена Я даже не знаю, когда этот дом построен был, что-то хотел найти в интернете вчера, даже не нашёл.
И.В.: По стилистике где-то середина, вторая половина 19-го века.
В.В.: Да?
И.В.: Ну, да, так. Ну и в общем-то уже по масштабам: окна большие, смотрите
В.В.: Ну, а с какой целью он строился?
И.В.: Ну, внизу магазины, а наверху гостиница.
В.В.: Гостиница была всё-таки изначально, гостиница, изначально да?
И.В.: Да
В.В.: Потом что-то говорили тут был какой-то народный театр, туда-сюда
И.В.: Вот это я ничего не знаю, никто не говорил.
В.В.: Было, было. Вот как раз тут
И.В.: Прямо здесь?
В.В.: Да, да.
И.В.: А где же сцена?
В.В.: Нет, ну всё ж перестраивалось, чё там, долго перегородки, что-ли эти, ну был, был, тут чё-то народный театр какой-то. Вот так вот по экскурсии где-то, если бываешь, то кто-то говорит, что тут был народный театр, потом уже это стало квартирой, на квартиры всё поделили, может быть так.
И.В.: Не знаю, нам никто ещё пока не сказал про народный театр.
В.В.: Говорили. Был, был, был, был здесь, да
И.В.: Но это в детстве всё?
В.В.: Нет, зачем, вот, сейчас уже.
И.В.: Кто-то, может, что-то перепутал.
В.В.: Да, нет, не знаю, может быть, но вряд ли, ну.
И.В.: Мне кажется, настолько естественно из гостиницы сделать квартиру, ну как бы раздать просто людям.
В.В.: Ну а потом народный театр это же не значит, что там какая-то сцена или там огромное помещение. Может, какой-нибудь небольшой комплекс. Собирались они там что-то, репетировали просто там. Ну был такой разговор, что здесь был народный театр, после революции, наверное, сразу, я так понимаю. Раз народный театр, значит это где-то.
И.В.: А может быть, там, где кухня?
В.В.: Может.
И.В.: Было какое-нибудь помещение.
В.В.: Да, потому что комната была большая. Да, да.
И.В.: Где можно устраивать какие-нибудь сборища.
В.В.: Может быть, может быть, да.
И.В.: Там же рассказывали, что одна из квартир это отгородили от этой большой кухни. Вот, та, которая сразу от лестницы окнами во двор.
В.В.: Ермаков.
И.В.: Да.
В.В.: Я это не помню. Я помню эту квартиру, но то что
И.В.: Они, у них сначала было маленькое , а потом они вдвинулись, расширили
В.В.: Нет, таких подробностей я не знаю
И.В.: Наверное, это было где-то в общем после войны, может быть.
В.В.: Да, наверное, может быть.
И.В.: До Вашего рождения.
В.В.: Да, да. Этого я не помню, не знаю, подробностей этого, меня не было. Да… Потом же вот тут тоже напротив была квартира, она рухнула в своё время.
И.В.: А Вы помните, как там, трещина была или что, почему она рухнула?
В.В.: Да, да, была трещина.
И.В.: Трещина?
В.В.: Вот тут, да. Да, её подпирали сначала, чё-то там делали, даже чё-то кладку какую-то, потом всё-таки разрушили.
И.В.: Может, это и послужило выселению, нет? В каком году?
В.В.: Вот, я говорю, где-то в 80-е годы всё это произошло, выселили.
И.В.: Нет, а трещины?
В.В.: А, трещина была, когда рухнуло всё? Нет, раньше, намного раньше.
И.В.: Да?
В.В.: Да, да.
И.В.: А куда делись люди, которые там жили? И кто там жил?
В.В.: Жила там очень весёлая семья такая, у них из окна всё время лилась музыка какая-то. Чёрный кот. Чёрный кот тара-там… (смеётся) Я забыл. Я забыл, как звали. Так вспоминаю… А, Валера, помню, Валера это был…
И.В.: Ровесник?
В.В.: Нет, муж был, её муж и ещё мама была её. Вот такое чё-то было, вот это я помню. А фамилию забыл. Не помню фамилии. Ну был Валера это был муж и ещё мама, вот такая семья была как бы. Ну чё-то было такое. Весёлые такие.
И.В: И пока Вы здесь жили, они уехали, квартиру сломали?
В.В.: Да, квартиру сломали уже, да, уже всё, не стало этой квартиры.
И.В.: Интересно, почему там, с той стороны, может быть, ну как, какая-нибудь вода, отсыревало, может быть, что-то?
В.В.: А, я вспомнил. Там же стали строить ресторан новый. Ну, и вырыли котлован, вот это, наверное, послужило обрушению.
И.В.: А, и это, фундамент пошёл.
В.В.: Да, да, да, точно. Да, там же всё снесли, вырыли котлован, и вот, наверное, вот и послужило поводом для этого разрушения, точно, точно.
И.В.: А тот ресторан предыдущий до «Коломны» «Маяк», он был какого времени постройки?
В.В.: Мы там ещё в карты играли, я помню. (смеётся)
И.В.: Внутри?
В.В.: Да. Было дело. А, ну сейчас скажу, какого года постройки. Ну, да, где-то 60-е вот годы как, раз.
И.В.: Это не то, что старинное дореволюционное здание?
В.В.: Нет.
И.В.: «Маяк»?
В.В.: Нет, «Маяк» это было, его снесли, «Маяк»-то этот.
И.В.: Ну, его снесли, а «Маяк» был в старинном здании или нет?
В.В.: Вот это я не помню. Я помню, такая лестница шикарная вела туда, на второй этаж, потому что мы туда ходили, ну (смеётся). Папа там засиделся как-то в ресторане, и мы туда с мамой пошли, его, это, приглашать назад, домой (смеётся). И вот я помню, вот это вот впечатление, что там была лестница такая, шикарная лестница на второй этаж, ну и всё, больше у меня никаких впечатления нет, больше от этого не осталось.
И.В.: Папа пошёл с вами?
В.В.: Ну, конечно, да. (смеётся) Да там многие туда ходили, в этот ресторан там.
И.В.: Ну то есть он был такой, по карману?
В.В.: По карману, запросто, мне кажется, свободно, да. Свободно можно было там посидеть.
И.В.: А Вы тоже сиживали?
В.В.: Уже в «Коломне».
И.В.: А, уже в «Коломне».
В.В.: Да в «Коломне», да. Только этот ресторан был доступный в наше время, вообще, что советский, что вот этот «Коломна». Мы только сюда и ходили. Запросто, 10 рублей и пожалуйста, иди в ресторан.
И.В.: Ну, 10 рублей это немало.
В.В.: Ну, нормально, я уже работал тогда, после армии. Я учился вечером, вечерний институт заканчивал, так что, кто работает. Да у нас и сейчас, кто работает, вроде можно жить.
И.В.: Ну, зарплата-то тоже была, наверное, рублей там 150?
В.В.: Ну, да. Ну, может 200.
И.В.: 10 рублей, 10 рублей немало…
В.В.: Ну, может 200. Нормально. Посидеть можно было. (смеётся) Да…
И.В.: Ну, что, порисуем?
В.В.: Давайте.
И.В.: Так, тут ручка есть.
В.В.: (Рисует и объясняет расположение предметов в коммуналке)
И. Сегодня 13 сентября 2015 года. Интервью с Лидией Григорьевной Фердинандовой. А интересно, фамилия откуда происходит?
Л. Г. От мужа. Это очень такая редкая фамилия. Настя искала в интернете: очень редкая фамилия. Она пришла из Воронежа: предки моего мужа, его прадед, были в Воронеже. Он был коллежский асессор. Они дворяне все: дворянская грамота, имение свое. Но после революции, естественно, все разлетелись по разным странам: двое или трое остались в России, остальные все поразъехались. Кстати, брат, двоюродный дед моего мужа, был очень известным художником в Венесуэле, Фердинандов Николай Алексеевич. А Борис Алексеевич, дед моего мужа, в Москве работал с Мейерхольдом, он был очень известный художник и постановщик, одиннадцать языков знал, совершенная интеллигенция до мозга костей. Мой муж был слесарем на Тепловозостроительном заводе. Его мама вышла замуж, после войны уехала из Москвы на Дальний Восток, и, после Дальнего Востока, — ее муж был военным, — приехали в Коломну, получили квартиру здесь. Он был начальником парашютно-десантной части.
И. Это Ваш тесть?
Л. Г. Это мой свекор, да. Ну, они потом разошлись. Получилось, что я вышла замуж к ним: он жил со своей женой, а мы со свекровью в двух комнатах — тоже мини-коммуналка.
И. А родились Вы в Коломне?
Л. Г. Да, родилась я в Коломне, я коренная коломчанка. Моя мама осталась вдовой с тремя детьми в войну, она нас поднимала, у нее был малолетний брат. В 48 году бабушка умерла. Ему было 11 лет. Малолетний брат, и отец прикован к постели, парализация ЦНС. И жили мы в 11-метровой комнатке, ну в «семейной коммуне», сестры с семьями и мы с мамой, и в 50-м году мама устала от этой жизни: ни одежды, ни обуви, ни денег, ничего не было. И она завербовалась на север.
И. А сколько ей было лет?
Л. Г. Маме в то время было… Сейчас скажу. Это был 50-й год, она с 18-го. Тридцать два года. И она уехала на север — значит, официально она взяла старшую мою сестру с 40-го, и неофициально сына, а меня оставила с тетушкой, с сестрой, и уехала на три года. Через три года приехала с кучей денег, всех одарила, сняла на обратную дорогу, взяла меня, и мы уехали на север, и еще там прожили три года. Потом вернулись, купили коморочку, — там жить негде было, — на Окском проспекте, в общем, летний мезонин такой. Скажем, вода зимой мерзла. И вот оттуда я вышла замуж.
И. А девичья фамилия ваша?
Л. Г. Моя девичья фамилия – Рытова. Это очень интересная история, это фамилия мужа моей мамы, который погиб, а я была рождена в 44 году от большой любви, от мужчины, который эвакуирован из Питера, якобы семья у него погибла. Мама у меня была очень интересная женщина, он стал за ней ухаживать. В общем, доухаживался. Тогда запрещены были кое-какие операции, ну вот благодаря этому я появилась на свет. Потом его семья вернулась, и, естественно, мама с ним рассталась. Вот она одна нас троих и поднимала, плюс брат, плюс отец, прикованный к постели. Тяжелая жизнь была очень, маме было очень трудно, Царство ей Небесное.
И. Она до какого года дожила?
Л. Г. Ей было бы семьдесят года, 31 мая. Она умерла 1 мая. У нее было очень тяжелое заболевание, вообще была крепкая и никогда ни на что не жаловалась. Начался рак глаза, прооперировали.
И. Это были 90-е?
Л. Г. Да, она в 90-м году умерла, на 72-м году жизни. Но мы были все определены, у нас у всех были семьи. В общем, как я попала в коммунальную квартиру. Я вышла замуж за своего мужа, свекровь была коренная москвичка, ей хотелось вернуться в Москву, и она решила с нами разменяться. Две комнаты в этой квартире, разменяли по комнате в Коломне, вот нам досталась комната на Кутузова, 12. Дом был двухэтажный, эти дома строили немцы пленные, кухня там, например, такая была… Значит, жила еще старушка, но ей наверно еще пятидесяти не было, Клавдия Петровна Борисова, с сыном. Он в КАУ учился. И двое участников войны, Валентин Семенович и Татьяна Ильинична. Валентин Семенович, Царство ему Небесное, умер, а Татьяна Ильинична, ей девяносто четыре года, она еще жива, мы с ней общаемся, встречаемся. Так что у нас связи не утрачены с ними.
И. То есть были очень теплые…
Л. Г. Замечательные люди были. Ну что касается Клавдии Петровны, она была немножко богобоязненная, боговерующая, мы были более современные, более молодые, поэтому, но, тем не менее, все праздники, семейные, 1 мая, как правило, всегда вместе все это отмечалось, вот на кухне, потому что у нас была комната 10,5 метров. У Клавдии Петровны с сыном комната – 13 метров. И 20 метров комната у участников войны. У нас была замечательная коммунальная квартира, ну просто лучше не бывает. Как родные люди жили, помогали во всем, особенно старшие. Я молоденькая была, родила сына, ничего не знала, вот мне все помогали общими усилиями. Всем здоровья, и Царство Небесное — кто ушел.
И. А сын у Вас один?
Л. Г. Сын у меня единственный, ему вот был вчера пятьдесят один год, он живет в Питере с новой семьей, двое мальчиков чужих воспитывает. Я до сих пор работаю, по 5 часов, ну можно сказать за копейки, за 11 тысяч. Для меня это, конечно, спасение, в данной ситуации, я им всем помогаю. Стараюсь, все для них. Муж у меня умер 14 лет назад, тоже тяжелая болезнь у него, и вот 14 лет я живу одна. Отдельную квартиру я получила, я работала в Белом доме, и отдельную квартиру я получила, до этого нам мама, на север уезжала, и построила нам всем кооперативные квартиры. То есть зарабатывала для нас, но, естественно, последние годы она жила с нами.
И. Давайте вернемся к праздникам. Вы сказали, что замечательно отмечали праздники.
Л. Г. Да
И. А сколько вообще праздников в то время, это как раз получается 50-60-е?
Л. Г. 60-е годы.
И. Сколько?
Л. Г. Первомай, День Победы, это непременно. Затем октябрьские и Новый год, вот эти официальные праздники. Дня Конституции тогда не было еще, и праздником как бы даже не отмечали. Ну конечно дни рождения друг другу, какие-то сувениры дают, кто пирожок испечет, кто чего, у нас очень дружно было. Например, если кто-то захотел семечек, покупали, жарили вместе и потом сидели вот на кухне и грызли эти семечки, и на пол. “Давайте на пол кидать”, — соседка Татьяна Ильинична говорит. “Давайте на пол, что мы будем в кулак, давайте на пол, а потом все собирать, убирать”. Очень хорошо, очень здорово, было дружно. Если какие-то неожиданные гости, мы молодые были, приходили к нам в гости друзья, конечно же, все происходило на кухне, в комнате не было места, так вот соседи, участники войны, всегда поделятся всем, что у них есть: “Лид, а может быть ты это возьмешь? А может быть это?”. У меня какие-то теплые остались воспоминания об этом времени, как будто это было вчера. Потом в ДК Ленина, я с сыном ходила гулять, там весьма приличный парк, танцевали на площадке, там я свою молодость провела, очень интересно. Нас на танцплощадках преследовали за то, что мы танцевали твист, рок-н-ролл. В красных повязках юноши ходили и забирали. Для того, чтобы не забрали, девчонки нас всегда в круг брали, и танцевали.
И. А может быть это у парней была форма ухаживания? Забрать?
Л. Г. Нет, нет, преследовалось же всё, в 60-е.
И. Ну а кто включал твист?
Л. Г. Ну я не знаю. Музыка же тогда появилась, Высоцкий «на ребрах» у нас, у нас был первый магнитофон, как же он назывался то?.. «Юность», в красной пластмассовой такой штуке, шикарный, и вот все записи.
И. Магнитофон катушечный?
Л. Г. Да, да, ну это уже считается мини-катушечный, большой катушечный, вот с такими катушками, потом “Регонда” приемнички переносные.
И. “Регонда”?
Л. Г. Да, это был шик, по тем временам был шик. Зарплаты были небольшие, но жили и детей растили, и праздники отмечали, и подарки дарили, всё было здорово. Конечно, сейчас вот все, я была недавно там, в том районе, с правнуком гуляли и Настенькой, я говорю: “Настенька, поедем, я тебе покажу, где мы жили, где появился твой папа на свет в коммунальной квартире’. Вошли во двор, она вся такая сморщилась, говорит: “Как вы тут вообще жили?”. Я говорю: “да что ты, шикарно жили”. За сараем была помойка, общая, за ограждением, и все это сваливалось туда, здесь во дворе столы стояли, мужчины играли в карты, в домино, женщины белье стирали, вешали. Обычная жизнь.
И. А двор вот был таким?
Л. Г. Да, да, пятачок, вот он как бы свой мирок, все друг про друга все знали. Когда мы 3 августа, — сын у меня появился 12 сентября 64 года, — а 3 августа у нас была годовщина женитьбы, ну я, естественно, пирожок испекла, соседей позвали, а Клавдия Петровна, такая наивная, Царство ей Небесное: “Ну как же так, вот, а у тебя еще никто не родился? Ишь, как молодую окрутил!”. Очень интересно жилось. Даже не знаю, что еще вспомнить?… Коломна, конечно, по-другому выглядела, ну сейчас я прохожу по этому парку с мальчиком, гуляю, там не парк, а заросли дикие, где клуб Ленина, так называемая танц-площадка, все в запустении, все заброшено. Вот так вот, там молодость вся прошла.
И. А в этом районе Вы бывали?
Л. Г. Да, конечно, мы по «Большаку» гуляли, называлась так Октябрьская революция, молодежь толпами гуляла, кто на Комсомольской на танц-площадку, кто шел в клуб Ленина, а кто в Бобры. Вот по «Большаку» толпами и гуляли.
И. То есть Бобренев монастырь назывался Бобры?
Л. Г. Бобреневский сад, который сейчас называется Сад Дворца. Вот входите, и там тоже был деревянный клуб и сад, там, на танц-площадке, играл оркестр духовой, танцевал кто-то, тоже такой небольшой парк перед входом в кинотеатр, назывался Бобреневский.
И. Почему?
Л. Г. Ну, наверно, к району Бобреневу относили, потому что ближе сюда. Бобренево ведь где-то здесь, через речку. Назывался Бобреневский.
И. Интересно.
Л. Г. Да, а это Коломенский, который на Комсомольской и Ленина, вот три танц-площадки в городе. Молодежь, конечно, тусовалась.
И. А они между собой как-то различались?
Л. Г. Да, различались. Вот на Комсомольской собирались очень много бандюганов всяких, хулиганов, устраивались вечные потасовки. Мы боялись туда ходить. А в Бобрах более взрослая публика собиралась, потому что играл духовой оркестр, танц-площадка была, и такие зрелые люди танцевали под этот оркестр. А в Ленина вся молодежь собиралась. Было здорово.
И. Там играли под репродукторы?
Л. Г. Да, да
И. А были такие, ну, как бы мастера танцев какие-нибудь особенные? Вы к ним относились, может быть, учились, откуда твист узнали?
Л. Г. Ну, друг от друга, более продвинутая молодежь вот нас таких сереньких обучала, мы были очень обучаемые, нам хотелось. Слушали всякие записи, читали книги, потом я читала Солженицына, которого уже в то время запретили. “Один день Ивана Денисовича” уже был запрещен, уже читали, как говорится, под одеялом.
И. То есть, самиздат выходил?
Л. Г. Да. Слушали Высоцкого. Потом, я помню, муж принес такой толстый самиздат, который на заводе отпечатали, в котором написано всё, что сейчас произошло и происходит, вот там всё написано было. Я читала, смеялась, и не может быть, как так может быть, что Советский Союз распался, что все мы разрознились, что война друг с другом будет, не верилось, потому что мозги то были заточены под то, что у нас лучше всех.
И. А что это было за произведение?
Л. Г. Вы знаете, я даже не знаю, как это называлось, но это как бы политические обозрения, политическая история, что пытается сделать Америка, что будет с Советским Союзом.
И. Это в каком году?
Л. Г. Ну как бы не обмануть Вас, это в … 65-м.
И. Да?
Л. Г. Да.
И. Интересно.
Л. Г. Но это когда мне муж принес и сказал: «Если кто-то у тебя это увидит, нас забреют, и никто никогда не увидит и не услышит». Я читала и говорила: «Какую-то ерунду пишут», а сейчас все это сбылось. И Высоцкого слушали.
И. А вот “Москва — Петушки” хождение имело в Коломне?
Л. Г. Да, читали, смеялись, радовались. Так же, как, в свое время, лет 15 назад, мне первый раз в руки попал Веллер Михаил, и я с восторгом в 60-е годы читала его произведения.
И. А про Ерофеева было что-нибудь в воздухе?
Л. Г. Кроме “Москва — Петушки” и то, что он пьяница, больше вот…
И. Вот то, что он с Коломной связан?
Л. Г. Нет, это я узнала, только когда попала сюда, в коммуналку. Знали, что он такой вот…
И. А где Вы работали?
Л. Г. Я работала в промтоварном магазине, в “Промторге”, работала продавцом в магазине “Дружба”, который находился в Голутвине, и до сей поры там находится. Он весь разделен. Я работала в отделе подарков, я закончила училище на продавца.
И. Вот магазины нас тоже интересуют, это такая отдельная тема.
Л. Г. Сначала я ученицей проходила практику в Голутвине, там был промтоварный магазин, там сейчас все перестроено. А там был такой деревянный, внизу железнодорожный магазин, а наверху был промтоварный магазин. Вот там одежда была, вот там я практику проходила, а потом меня определили в отдел подарков и сувениров, в магазин ‘Дружба’. Мне было семнадцать лет, я помогала маме.
И. И всю жизнь там проработали?
Л. Г. Нет, я не всю жизнь там проработала. Я проработала, пока у меня не родился ребенок. Потом, когда ребенок родился, я два года не работала, потом меня устроила тетушка на Коломзавод, я работала в инструментальном хозяйстве. Потом меня взяли в техническое училище, освобожденным председателем местного комитета, я отвечала за учеников и за взрослых. Вот так я начинала работать. Потом мы уехали в Германию, после Германии я устроилась на 3-го Интернационала в управление бытового обслуживания. Я туда устроилась, работала мастером контролера, и после этого меня взяли в Белый дом. Я работала в комитете по торговле, четырнадцать с половиной лет.
И. Интересно. А еще про Сирию вы говорили?
Л. Г. Да, это с мужем мы ездили. В Германии мы были, в Египте, и последняя наша поездка была в Сирию. Мы вернулись из Сирии в 83 году, это была наша последняя поездка. Считайте, тридцать два года назад.
И. Это связано с Коломзаводом?
Л. Г. Да, это связано с работой мужа. Я как член семьи ездила. Но в Египте я работала, потому что я не могу без этого. В Германии я с ребенком занималась, в школу пошел, я его возила.
И. То есть это не так, 2-3 месяца?
Л. Г. Нет, это три года, а в Германии я пробыла два с половиной, а муж три с половиной. Год он без нас был. Потом в Египте около трех лет были, и в Сирии три года, почти семь лет.
И. Получается десять?
Л. Г. Нет, семь. Два раза по три, и один два с половиной, муж три с половиной. Нет, у меня семь лет получилось.
И. Интересно.
Л. Г. Интересная жизнь, такая очень интересная. Я помню, события были, ну вот когда мы приехали в Египет. Если вам интересно, я вам расскажу. Из аэропорта нас встречала машина военная, военная охрана. Я ничего не знала, не интересовалась, а тогда же только война с Израилем закончилась, и кругом самоходки, и мы выезжали из аэропорта. Военные, самоходки. “Что такое? Что такое?”. “Ну это же аэропорт, надо ведь охранять’’. Он меня всегда успокаивал. Разгул был уже в те времена. Значит 75-й и 77-й я была в Египте, страшно было, несколько раз эвакуировали семьи, и в Сирии в 82-м году, разгул. Когда семью отправляли, я пошла к консулу и сказала, что я остаюсь, у меня сын-студент, я мужа не оставлю, я буду помогать другим мужчинам, которые одни остаются, буду готовить, буду стирать, надо будет, автомат возьму и буду защищать, в общем я там была героиней, муж меня всегда хвалил. Жизнь, конечно, очень интересная была. Когда в Египте мы попали на Гизу, пирамиды, на пирамиду Хеопса… Настил был деревянный, я не знаю, что сейчас там, там был такой настил деревянный, и я, когда поднималась, мне даже с сердцем было плохо, я думаю «Боже, века веков предки наши все изучали», и я: “Боже мой, сфинкс”. Это что-то. Впечатлений, конечно, масса.
И. А когда возвращались в Коломну, три возвращения. Как она менялась?
Л. Г. Коломна менялась. Мы обрастали массой друзей. У нас были масса друзей из Москвы и из Питера, и когда мы откуда-то возвращались, нас в аэропорту, в Шереметьево, встречали целой автоколонной. Все так радовались, и все, кто могли, с нами ехали в Коломну, и мы, в нашей трёшке, 6,5 метров, располагались все, и у нас дружеское было общение — с теми, с кем виделись. Коломна менялась, но так, как сейчас она изменилась, в состоянии, в котором она сейчас — раньше такого не было. Она всегда отличалась пылью, грязью. Сейчас, конечно, надо отдать должное Шувалову, приятно смотреть на все.
И. С одной стороны, вы рассказывали про парк?
Л. Г. Ну, вот что сделать, он уже старый, видимо не хватает средств, там же все старое, все повалено, мне уже 71 год.
И. Еще хочу вернуться к праздникам. Вот для меня неожиданность, что, оказывается, День Победы отмечался не сразу.
Л. Г. Нет, День Победы всегда отмечали, но вот как праздник, как свободный, как воскресенье-выходной, не было такого. Мы вообще работали: в субботу короткий день, а в воскресенье выходной был.
И. Я в 65-м родился. Оказывается, в 65-м впервые двадцать лет Победы отмечали, а до этого слишком малый срок, никто не считал, что это прямо какой-то праздник.
Л. Г. Я думаю, не только праздник. И военных не очень-то почитали, потому что все почти на равных были, у всех потери были в семьях. Не было такого, как сейчас: почитают, пенсии хорошие платят. Их так мало осталось.
И. А когда все-таки день выходной дали?
Л. Г. Сейчас бы вспомнить… Наверное, году в 70-м, а так работали все эти дни: пятница и суббота короткий день.
И. Шестидневка, получается?
Л. Г. Шестидневка. Суббота короткий день. В общем, оставалось воскресенье, когда надо было постирать, убрать, приготовить, и так далее.
И. Получается, в 60-е был дан старт на некую такую более свободную праздную жизнь. То есть, Гагарин в космосе, «мы непобедимы».
Л. Г. Да, восторг. Я стихи писала на эту тему, глупые и патриотические, когда Гагарин полетел. Гордость брала за свою страну. А потом, в 27 лет, минуя комсомол, вступила в партию.
И. Такое было возможно?
Л. Г. Да. Минуя комсомол, меня приняли в партию. Потом все это накрылось.
И. А почему Вы в комсомол не вступали?
Л. Г. Я даже не могу сказать, почему. Не знаю. В школе, наверно, не настаивали, я из 10-го класса ушла в вечернюю школу. Маме очень трудно было, я ушла в школу рабочей молодежи и техническое училище, стипендию получала, помогала маме. Я и училась со стипендией, и в школу вечернюю ходила. Закончила школу, помогала маме.
И. Мне казалось, нельзя: все должны были быть сначала октябрятами, потом пионерами.
Л. Г. Значит, Журавлев был такой. Григорий Григорьевич, по-моему, его звали. Секретарь Горкома партии, он даже не задал такой вопрос. И комиссия была из старичков, и приняли без оговорок.
И. А как происходили демонстрации? Вот два вопроса: про полет в космос, вот как это 12 апреля в Коломне все произошло? И второй вопрос, про эстетику праздника: чем она была особенной, вот коломенской?
Л. Г. Вот демонстрации, прямо за школьной скамьей, я это помню, у нас всегда это был праздник, огромный праздник. Нас не надо было сгонять, мы шли по желанию, лично для меня это был праздник, такое настроение, в то время это был патриотизм настоящий.
И. Ну а маршруты откуда? От Коломзавода?
Л. Г. От Коломзавода. Формировалась в основном вот здесь вот, где Бобры, вот все собирались колонной и шли вот сюда, к центру. Здесь был Красный дом, так называемый Белый дом, все шли сюда, возвращались с транспарантами.
И. И по Октябрьской революции шли к Коломенке, к Кремлю проходили, где Вы все стояли?
Л. Г. Ну, вот здесь, слева.
И. Лицом к Ленину…
Л. Г. Иногда вот здесь, ну за Ленином неловко было, мы стояли лицом к Ленину, по той стороне.
И. То есть нужно было свернуть с Октябрьской революции, пройти между трибунами и Лениным, и идти уже к Кремлю, и там уже оставались?
Л. Г. Да, да, там уже оставались, но очень много народу было, ужасно, на демонстрации. Но мужчины собирались, как известно, чтобы потом погулять душевно, отметить, ну а мы, для нас праздник.
И. Песни, наверно, пели?
Л. Г. Песни пели, танцевали, все было очень здорово. Я, в общем, вспоминаю как самые лучшие годы, сейчас уже этого нет.
И. А была какая-то соревновательность между предприятиями?
Л. Г. Да, у кого лучше оформление, кто больше людей соберет. Всегда очень хорошие Коломзавод и КБМ, всегда на машинах, со спортсменами, очень интересно было, транспаранты всевозможные.
И. Фотографии у Вас не остались? С демонстрации?
Л. Г. Наверное, нет, но у меня есть очень известная фотография, где Брежнев на параде Победы, будучи еще полковником.
И. В Москве или в Коломне?
Л. Г. В Москве. Вот у меня есть эта фотография, черно-белая, от свекрови мне досталась. Потому что ее муж служил на Дальнем Востоке, и у них был начальник аварийной части, генерал, его сын сейчас в правительстве, ну, в общем, неважно, ну вот, они дружили с Брежневым, и там есть фотография.
И. А отличие Первомая от ноябрьских какое-то, кроме погодных условий?
Л. Г. Ну, погодные условия, но народ точно также собирался, точно также, потому что по-другому нельзя было, тогда это было обязательно.
И. Ну то есть Вы сказали, что на Первомае выращивали листочки…
Л. Г. Да-да веточки, чтобы листочки они давали, к ним там цветочки привязывали.
И. А собирали гвоздики?
Л. Г. Да-да, на ноябрьских тоже: цветы бумажные, транспаранты, флажочки красные, обязательно серп и молот, и маленькие и большие несли, и портреты членов правительства.
И. С какого возраста Вы помните демонстрации?
Л. Г. Ну, наверно, лет с шести, с 50-го года.
И. А в войну, как Вы думаете, были демонстрации?
Л. Г. Нет, какие демонстрации, что Вы. Какие демонстрации, когда война. Может быть, были в Москве, на Красной площади, но здесь, в городах, эвакуированы заводы были, какие демонстрации. Коломзавод был же эвакуирован.
И. А куда?
Л. Г. В Киров. Почему я это знаю? Потому что у меня тогда дедушка был эвакуирован. Мама с тремя детьми, с бабушкой и сыном, оставались вот здесь все в Коломне. Здесь госпиталь был военный, привозили раненых.
И. Ну это была прифронтовая зона?
Л. Г. Да, да.
И. То есть немец сюда не зашел…
Л. Г. Не дошел, его где-то под Каширой, что ли, остановили, но он где-то рядом был. Сюда он не дошел, но бомбить – бомбил. Мама рассказывала, вот я помню. Ну конечно, послевоенная жизнь тяжелая была. Я даже помню, когда отменили карточки, это был 48-й, когда очереди были за мукой, я маленькая девочка, мне химическим карандашом ставили цифру, номер в очереди, и я как полноценный человек ходила, в очередях стояла.
И. А где, в каком магазине?
Л. Г. Это было всегда… мы ходили, мы жили, где завод Станкостроителей, стадион, вот там коттеджи такие. Вот у нас, у дедушки, было пол-коттеджа там с садом, и стадион прямо рядом, а магазин был на Окском, “Окский” он назывался, который идет к КБМ, ну, в Голутвин. Ну, вот там магазин, в красном доме.
И. А в этот район в магазины не заходили никогда?
Л. Г. Здесь?
И. Да
Л. Г. Ходили, как же. Здесь “Огонек’’ магазин раньше был, “Три поросенка”. И магазин был “Янтарь”, назывался “Ханзель”.
И. “Ханзель”…
Л. Г. Да, в честь хозяина открыли. Ну, вот так вот говорили: «пойдем в “Ханзель”», промтоварный магазин. А вот здесь был, где красно-белый дом, там был внизу магазин тканей, большой магазин, как я помню.
И. А “Огонек’’ и “Три поросенка” это разве не одно и то же?
Л. Г. Одно и то же. Кто называл “Огонек’’, это уже позже, а сначала он был “Три поросенка”. И помню у Коломзавода магазин “Первый номер”. Как сейчас, с детства своего помню. Когда мы с тетушкой ходили, когда надо было что-то купить, — это достаточно далеко, — мы от ЗТС ходили. И вот я входила в колбасный отдел, висели окорока, запах копчености с ног сшибал. Каких только колбас не было! Продуктов было очень много, достаточно качественные продукты. Если мы покупали в сельхоз-магазинах молоко, то сливки в три пальца были, не было этих заменителей и добавок, все натуральное было. Рынок был огромный на Малышева, где Афганский. Там всё продавали, абсолютно всё: комбикорма, ребра, из частных хозяйств мясо. Развалы целые были, молочная продукция, творог, чего только не было. Все продавалось, даже и коврики с лебедями, машинки вышивательные, челноки. Мне было интересно.
И. А увлечения у вас были детские? Собирали что-то, вышивали?
Л. Г. Фантики собирали. Ну а что вышивать-то, где мама возьмет денег на нитки? Фантики, камушки, «секретики». А когда я уже подросла, я пошла, — я стояла, можно сказать, изначально, — в секцию академической гребли, я занималась коньками, лыжами, всё абсолютно. А потом мы увлеклись, «эллинг» у нас построили, завезли лодки, прямо рядом с КБМ на набережной был у нас, вот занимались академической греблей.
И. Это на Оке?
Л. Г. Да, на Оке. Вот такое увлечение было. А вот потом в семнадцать с половиной лет я познакомилась со своим будущим мужем, и через полтора года я вышла за него замуж. Вот и все мои увлечения. Ребенок, семья, заботы.
И. Все-таки про 12 апреля 61 года…
Л. Г. А, про 12 апреля 61 года… Я в это время в вечерней школе училась, и для меня это было потрясение. Я, помню, даже плакала от восторга, написала какие-то стихи, — дневник я этот сожгла, — писала какие-то стихи, никому не показывала, только маме. Она говорила коряво, но от души, и для нас Юрий Гагарин был кумиром. Мы все были влюблены в него, эта была гордость всей страны. Мы по-настоящему гордились своей страной. Я не знаю, сейчас есть ли это с этой молодежью. Нет, молодежь сейчас хорошая, но она другая, в других условиях живет, в других обстоятельствах, более обеспеченные, мы-то все нищие были.
И. А Гагарин не заезжал в Коломну?
Л. Г. Нет, нет. Я Фиделя Кастро лично видела: когда мы жили в Германии, он приезжал в 72 году с визитом. Мы жили в городе Халле, он по Халле проезжал. Мы жили среди немцов, и вот вдоль дороги пикеты стояли, и я его прямо видела, вживую.
И. А кто из известных людей с Коломной связан, кого вы лично знали? У вас такая все-таки интересная биография.
Л. Г. Да обычная биография. Я даже не знаю, кого назвать из известных. Пожалуй, я никого не могу назвать, чтобы кто-то такой выдающийся. Ну, спортсменов могу. Вот, моя молодость… Конькобежец Муратов, Валера Муратов. Вот наш выходец, знаменитость, Брихцы наши ребята, однокашник мой, бывший. Он умер, правда, уже. Они были, по-моему, чемпионами Европы, в четверке.
И. Вообще спорт в Коломне очень мощно развивался.
Л. Г. Развивался. Вот сейчас стадион отстроенный, огромный, это же заслуга была Шавырина, он же начал первый развивать. Вызвал специалистов, конькобежцев. Лысенко, вот такой был Валентин, мастер спорта, он его вызвал, и у нас вот молодежь тренировали, развивался спорт, мне было лет пятнадцать.
И. Просто на Коломенке?
Л. Г. Да, на Коломенке был стадион, заливался на зиму, потом уже искусственная дорожка стала.
И. Вот давайте вернемся в “Огонек”. Почему “Три поросенка”?
Л. Г. Я не знаю, это еще исстари идет. Давнишние, давние дома. Это старые, купеческие дома. Исстари называли ‘Три поросенка”, почему — не знаю. А потом уже стали “Огонек” называть официально. Он принадлежал Торгу.
И. Когда вы ходили в магазины, у вас было особое знание, гордость: вы же тоже уже закончили, получили специальность продавца?
Л. Г. Да, я была по промышленным товарам продавец.
И. А как-то изнутри это видно: что за продавец, как он…
Л. Г. Конечно.
И. Это, видимо, тайна какая-то.
Л. Г. Конечно. Вы знаете, я была такая правильная, нормальная девочка, воспитанная. Если человек померил вещь, и ему плохо, то я скажу ему об этом, что ему не идет. А сменщица у меня Галя была, она мне говорила: “Ты что, глупая что ли, ты должна продать, впарить”. А я этого делать не могла. Помню, паломничество было, это мне было лет 19, я уже работала в Голутвине, в сувенирах, за подарками мужчины приходили накануне 8 марта. Тогда не было выходным днем, мужчины приходили 8 марта и сносили все подарки, брали все подряд. И после праздников жены шли со слезами на глазах, “вот мой дурак купил, возьмите назад”.
И. А в продуктовых магазинах чувствовалось, где правильные, где неправильные, где обсчитывают?
Л. Г. Обсчеты – это, мне кажется, повсеместно было. Продовольственные продавцы приворовывали всегда. А так, сказать, до каких пор… До 80-х можно было спокойно купить и мясо, колбасы, а с середины 70-х начались перебои, и все это шло по блату с черного крыльца. Для того, чтобы семье купить колбасу, — а за мясом, как вы помните, мы в Москву ездили, — так и назывались — “колбасные” — электрички, — у нас свой Мясокомбинат был, а мы ездили в Москву за колбасой, за мясом. Тащили все сумками, на себе, москвичи на нас смотрели, готовы были разорвать на части. А так — всегда спокойно. Вот мы жили в коммуналке, вот на углу был продовольственный магазин, я ходила, могла спокойно выбрать колбасу, мясо, фарш даже.
И. Это 60-е?
Л. Г. Да, спокойно. Все, конечно, предпочитали на рынок ходить: там парное мясо. Но у меня был маленький ребенок, мне далеко было до рынка ходить, и я пользовалась магазином.
И. А вот здесь вот, в Старом городе… Такое же название было — “Старый город”?
Л. Г. Да, да.
И. Здесь был рынок свой? Или все ездили туда?
Л. Г. Нет, все ездили туда, на Малышева. Был один рынок. Потом уже появился, где Авторынок сейчас. Потом появился там рынок, но он был не такой популярный. В основном на Малышева, был огромный-огромный рынок.
И. Неужели не было никаких базарчиков?
Л. Г. Нет, нет.
И. Вот как сейчас, у перехода?
Л. Г. Нет, только на рынке. Нищих было много, помню, в 50-е. Но потом их милиция заводила. Нищие были, безногие, кто-то еще с военных времен, а вот если стихийные рыночки, то нет, такого не было.
И. А вот Кремль, он же был таким жилым, обустроенным?
Л. Г. Да, да, здесь был монастырь. Жили в основном из Мордовии, татары жили в этих монастырских кельях, жили люди.
И. А как они сюда попали? Почему Мордва, Татарстан?
Л. Г. Ну Коломзавод, рабочая сила
И. То есть им здесь выдавали кельи?
Л. Г. Да, да, выдавали жилье, потому что жилья не хватало.
И. То есть это своего рода тоже были коммуналки?
Л. Г. Да.
И. Интересно. А преобразовали его уже в какие, в 70-е?
Л. Г. Да, где-то начали в 70-е, и больше всего с 90-х. Вот у нас работала начальником кондитерского цеха женщина, вот она здесь жила. Наверное в начале 80-х их расселили. Вот так жили, много-много лет. Печки были, ведь там стены были такие же, как бы ни больше, все жили, по-разному жили, кто как.
И. А вот скажите, Вы работали в отделе сувениров. При вас появилось понятие “Золотое кольцо России”?
Л. Г. Мне кажется, “Золотое кольцо России” появилось в году 75-м…
И. 75-м?
Л. Г. Да, где-то так. Потому что у меня семья-друзья, — он умер, конечно, уже, Царство ему Небесное, — а приятельница, Галя, ей вот 77 лет. Они уже тогда путешествовали, с середины 80-х они начали путешествовать. А почему Коломна не вошла: частично был закрытый город. Сами понимаете: производство было, он частично был закрыт. Да потом средства, бюджет-то какой, средства же нужны.
И. Как я понимаю, “Золотое кольцо” — это искусственное создание, которое создавала Москва?
Л. Г. Естественно.
И. То есть вокруг себя?
Л. Г. Да. Слава Богу, мы уже входим, и город уже не закрытый, сколько туристов к нам ездит.
И. А до какого года он был закрытый?
Л. Г. Да мне кажется года до 85-го, вот так наверно.
И. То есть сюда иностранцу попасть было невозможно?
Л. Г. Невозможно.
И. А какие были меры? Ну сел в электричку и поехал?
Л. Г. Да нет. Для того, чтобы сесть в электричку, надо билет купить, я так думаю, да. Иностранца-то видно. Ну, не знаю я подробности, ну вот как мне было известно, что это был полузакрытый город. Именно из-за КБМ, «Почтовый ящик» называли.
И. Ну он работал на космос, или все-таки…
Л. Г. На вооружение.
И. На вооружение… Ну, наверно все это вместе, да, все вместе, очень серьезное предприятие, конечно. Подводные лодки?
Л. Г. Нет, зачем? В основном стратегическое вооружение.
И. Ракетное?
Л. Г. Да. Насколько мне известно, сейчас там дорогу делают, лес вырубают, поля там. Так, чтобы напрямую возить, как эти ракеты называются , огромные…?
И. «Тополь»?
Л. Г. «Тополь». Сейчас это уже не секрет: сейчас что закрыто, то закрыто, что доступно, то доступно.
И. Вернемся в “Огонек”. Какие были отделы, что продавали, вместе ли был винный отдел с продуктовым?
Л. Г. Нет, был винный отдел всегда отдельно, отдельно в “Огоньке”, и отдельно хлебный отдел, и мясо-молочная продукция, и кондитер, много отделов было.
И. У каждого свой вход был?
Л. Г. Нет, нет, общий. Было два входа, входишь — и вот. Отдельно, как правило, было. Заходишь — и винно-водочный отдел. Ну, можно было обойти весь магазин, и там центральный вход был. Все было. Вот я говорю, когда времена настали уже, 90-е, вот толпы людей были, за колбаской.
И. А вот здесь, получается, на месте “Спортмастера”, старый дом был? Ведь сейчас все перекрыто, можно же было во двор войти.
Л. Г. Да, на месте “Спортмастера’’ всегда ресторан был “Коломна”, внизу столовые были, весьма доступные. Вот я, в свое время…
И. В этом доме?
Л. Г. Да, вот где сейчас “Спортмастер”, вот наверху был ресторан “Коломна”, известный ресторан.
И. Бывали?
Л. Г. Конечно.
И. Какие там особенные, может быть, фирменные, блюда были? Коломенские?
Л. Г. Котлета «по-киевски» там была, помню, вот это для нас чудо было. А так, чтобы чисто коломенские, да нет, все как обычно, ну вот котлета «по-киевски». А так уже певцы пели, оркестр.
И. Да, никто что-то не вспоминает про этот ресторан “Коломна”.
Л. Г. Ну, может, вспомнит сейчас кто-нибудь еще. Был нормальный, большой ресторан: весь второй этаж был ресторан, а внизу столовые.
И. А вот сама площадь? Была организована? На старых фотографиях арка еще какая-то есть.
Л. Г. Нет, арка не здесь, здесь арки никакой не было, нет. Это вы путаете, это у Пятницких ворот арки, а вот здесь я не помню никакой арки.
И. Вот белые колонны.
Л. Г. Не помню никакой арки здесь, ну нет.
И. То есть в 60-е уже…
Л. Г. Нет, никакой арки.
И. А дальше так и шел сквер?
Л. Г. Да, шел сквер. Слева от скверика было Управление общественного питания, справа вот бывшее здание Пединститута. Сначала был Пединститут, потом, когда его перевели в новое здание, была школа.
И. Ну и сейчас там школа?
Л. Г. Да.
И. А вот про Пединститут? Были ли у вас знакомые из Пединститута?
Л. Г. Ну конечно, большинство моих одноклассников, которые закончили дневную школу, они поступали в основном в Пединститут и Машиностроительный институт. У нас был, вечерний.
И. Пединститут ценился?
Л. Г. Ну, больше не было, где учиться. Там был факультет физкультуры, иностранные языки. Вот у меня сын заканчивал иняз. Очень сложно туда было поступить. Исторический факультет, литературный. Дурфак. Это какое-то там инженерное образование.
И. Дурфак называли?
Л. Г. Дурфак.
И. А почему?
Л. Г. Ну, наверное, считали, что туда самые тупые шли, потому что конкурса не было.
И. Получается, он гуманитарный был? Да?
Л. Г. Да. И Машиностроительный, на базе Коломзавода был, и выпускал специалистов для Коломзавода, для машиностроения. И техникумы. Вот техникум торговли, на базе Ногинского был, вот здесь расположен. Гастроном в той стороне. Техникум торговли, техникум машиностроительный, он и до сих пор как колледж сейчас называется, ну вот и все, больше негде было учиться.
И. А в Москву легко было ездить? Много народу училось в Москве?
Л. Г. Конечно, очень много. И сложно было с жильем. Общежитие не давали: за сто километров живут. Коломенцам редко давали. У меня двоюродный брат учился во Втором Медицинском, он всегда снимал комнату. Тетушке было тяжело, надо было учиться. Общежитие вообще невозможно было получить. А я вышла замуж рано и мне не до учебы было. Я самообразовывалась.
И. Ну да. Интересно, как миновал Вас комсомол…
Л. Г. Да, в партию вступила.
И. Да, в партию вступили, самиздат читали, твист танцевали, все как-то переплеталась одно в другое. А движения помните?
Л. Г. Да, продвинутые мы были. Конечно, помню. Когда вышел фильм про молодежь 60-х, как же он назывался-то? Тодаровского, сына Тодаровского, фильм. Как же он назывался-то? Ладно, сейчас вспомню. И вот, когда внучка со мной этот фильм смотрела, спрашивала: “Ба, неужели так было?”. “Да, я тебе сейчас некоторые выражение приведу”. И в фильме эти выражения шли: там девчонок называли, если толстушка, значит «батон», «чувиха». Вот эти юбочки на креналине, вот эта была наша молодость: «причесоны», «бабеты», «начесы».
И. Вот интересно. Расскажите про моду, длину юбок, фасоны, про ткани.
Л. Г. Ну, длина юбок… Так скажем, в мою молодость никаких «мини» не было, никаких «макси» не было. Юбочки были, чтобы закрывались коленочки. Ну, появились и брюки, и бриджики, все это появилось. Ну конечно, очень странно одевались, но старались. Я вот, например, сшила себе из красного вельвета сарафан, белую мужскую рубашку маленького размера купила, и тогда очень были модные туфли, назывались они «хоттабычи», красные кожаные. Сейчас это называется балетки. У них были мысики задраны, назывались «хоттабычи», вот я в таких ходила, худенькая была.
И. А это какие года были?
Л. Г. 62-63-й. Юбочки крахмалили, платьица колокольчиком, как в фильме.
И. Сами шили?
Л. Г. Ну зачем, у портних. Я сама шить не умела, у портнихи на заказ.
И. Но не в магазине?
Л. Г. Нет, в магазине не очень доступно было покупать вещи. Все расхватывалось, очереди были, шили у портних.
И. А выкройки как? Делились? Или из “Работницы” вырезали? Где брали?
Л. Г. Нет, выкройки были. Портниха имела свои выкройки. Они же в размеры шли, например, 44-46-й — одна выкройка, 48-50-й — другая выкройка. Вот такие лекала были.
И. И они следили за модой и быстро делали?
Л. Г. Да. Журнал “Работница” тогда появился, и там много было всяких вещичек современных. А где-то что-то в кино увидишь. К портнихе придешь, расскажешь. Вот у меня была очень удачная портниха.
И. Как ее звали?
Л. Г. Марья Ивановна. Как сейчас помню, была Завенкова Марья Ивановна. Она работала в ателье, и ещё шила дома. Все, как могли, выживали свои трудом, в основном шили. Это потом, уже в 70-х годах, начали появляться импортные товары, доступные, в очереди можно было отстоять, и купить. Английские туфли, великолепные тогда были, 45 рублей стоили. Это при зарплате в 55. 45 рублей туфли. Но покупали: кровь из носа, но купим.
И. Это 70-е уже?
Л. Г. Да.
И. Ну, наверно, из зарубежных поездок привезли что-то, были самой модной?
Л. Г. Из зарубежных даже говорить нечего. Конечно, всех одаривала. Мы везли чемоданы подарков, ну последние два месяца перед отъездом работали на подарки, чтобы всех одарить, никого не обидеть. Естественно, из того, что привозилось, своего уже ничего не оставалось, поскольку я человек не жадный. Нормально.
И. Из законодательниц мод, может быть, были?
Л. Г. Нет, я скромная была. Как и сейчас: очень стеснительная, очень скромная, очень закомплексованная. Сейчас вот дожила до старости, и никак не могу себе внушить, что я уже старуха, и не надо комплексовать, а я все равно.
И. Ну, «старуха» к вам не относится.
Л. Г. Ну, старуха, конечно. Прабабушка.
И. Прабабушка – звание. А старуха — нет, не для вас.
Л. Г. Спасибо. Я стараюсь не быть старухой, потому что это очень обидно, ну никуда не денешься. Четырнадцать лет вдова. Конечно, жизнь у меня резко поменялась, когда у меня умер муж, совсем все по-другому пошло: понимала, что надо бороться, выживать. Ну, я старалась. Он очень переживал, когда умирал, потому что я такая «растощиха». Добрая, всем все раздаю: «тебя оберут, раздерут, вообще под забором где-нибудь умрешь». Ну, не умерла, живу вот. И слава Богу.
И. Ну понятны переживания: он еще видел, что в стране начинается.
Л. Г. Страшно переживательный был.
И. Ведь девяностые — это о-го-го.
Л. Г. Да, но жизнь промчалась незаметно. Говорю же, шестнадцать лет было. Здесь цыганка, на Яна Грунта, промтоварный рынок был, там цыган столько было… Ну, шестнадцать лет, считайте, это 60-й год. Подруге мама дала деньги, купить плащ, и мы пошли. И как-то так получилось, мы потерялась, и я слышу: она кричит. Я поворачиваюсь, а ее толпа цыган окружила. В общем, выманили у нее эти деньги. А я за друзей и в огонь и в воду, влетела в эту толпу, набросилась на цыганку, она у них самая ярая была, вытрясла у нее деньги. Правда, на рубль она меня обманула. Вот Валю привела в чувство, потому что она была в прострации, а цыганка повернулась ко мне и сказала: “А ты в 40 лет умрешь”. Я засмеялась: «это ж я умру? это я старухой буду!». Ну, вот я лежала на смертном одре в Сирии, я ее лицо видела. Я не в теле была: тело отдельно, а я наверху, и наблюдала, как меня оперировали, и я увидела ее лицо. Я когда рассказала все это, когда пришла в себя, они мне не могли поверить, потому что я рассказывала правду. У всех мурашки были: тело мое лежит, а я сверху наблюдаю.
И. А что за чудо произошло?
Л. Г. Вернулась я. Меня ангел остановил. Я сначала летела над садами, апельсиновыми, вот роскошнейшими, как в Греции, апельсиновые аллеи. Потом влетела в трубу, и мне сделалось страшно. А я вообще бесстрашная, а тут стало страшно: “Боже, когда труба эта кончится, когда?”. И вдруг — как рассвет: серебряные крылья раскрылись. Я видела ангела, он меня остановил. Вот сейчас книга вышла, в издательстве… церковная литература, называется “Мои посмертные записки”. Автор, по-моему, Рождественская. Я когда начала читать эту книгу… Все, что со мной происходило, там все и написано. А дальше она прошла все круги, только к Богу не попала, Он ее вернул назад. А я вот только в первый круг попала, и ангел меня достал.
И. Рано, решил?
Л. Г. Ну да, наверно. Мне сорока лет не было.
И. А ребенку сколько было?
Л. Г. Ну, считайте, я в двадцать лет родила. Ну, значит, под двадцать было сыну. Ну он здесь жил, с бабушкой.
И. Решили, наверно, что еще нужно внуков и правнуков.
Л. Г. Наверно. Я была там представителем женсовета, очень активная работа была. Надо было детишек организовывать, женщин, чтобы досуг у них был, чтобы не скучали. Мужья на работе, а женщинам что делать? Ну вот, всякие кружки, вязание, рисование.
И. А эта операция плановая была, или внезапная?
Л. Г. Нет, внезапная. Мы были должны лететь назавтра в отпуск, последние покупки совершить, и я потеряла сознание. Друзья попрощались со мной. Я помню, что я на одной ножке купила сыну жилетик, он студент уже был. И я такая повернулась на одной ножке вокруг своей оси, и все. Дверь раскрылась, и я улетела.
И. Ну цыгане – мистики.
Л. Г. Да, да. Хочешь верь, хочешь не верь. Но это так было. Я даже лицо ее видела, когда она мне злобно сделала это лицо. Вот много интересного. Сказать, что жизнь прошла, и нечего вспомнить… Да есть, чего вспомнить. Да всякое было: и с мужем ссорились, но все равно жизнь была хорошая. Когда он умер, со мной случился инсульт. На втором месяце, через два месяца меня догнал инсульт. В общем, три дня критических были. Думали, не выживу, вся правая сторона парализована была. Сколько дается сил, чтобы выжить. До сих пор работаю.
И. А творчески как-то живете? Настя же талантливая…
Л. Г. Да, Настя талантливая, она в породу Фердинандовых пошла. Я же говорю, какая там ветвь была — знаменитейшая, известнейшая. Там прапрадед, дед моего мужа, есть такая киноэнциклопедия, и он там есть, он работал художником-декоратором, он знал десять языков в совершенстве. Он изучил китайский, какаю-то пьесу ставил, переводил с китайского, но он умер рано, ему было шестьдесят пять. От рака умер, вроде. Жена у него балерина была.
И. Вы с ними не общались?
Л. Г. Нет, там дело такое: у моей свекрови, сын этого известного, Борис Алексеевич, отец моего мужа, погиб на фронте, в 25-м. У него три сына были: Кирилл, Эраст и Иван. Никто не вернулся с войны, жена куда-то пропала, пошла за хлебом, и он женился второй раз на балерине, а свекровь второй раз вышла замуж за отчима мужа. И как бы распались эти связи. И нас разыскали в 70-м году, какая-то газета, какой-то художник, по-моему, позвонили из Москвы, из редакции, спрашивали про Николая Алексеевича Фердинандова, про двоюродного брата. Но, к сожалению, вот только у Насти фотография есть, когда он уехал в Венесуэлу, больше ничего нет. Там сгорел музей в Венесуэле, и они хотели восстановить его, и вот собирали информацию. Он был очень почитаем.
И. А в каком году он уехал, и в связи с чем?
Л. Г. После революции, в связи с этим. У них же было свое дворянское гнездо, дом огромный, под Воронежем имение. Случилась революция.
И. А сама фамилия Фердинандов, я слышал, что что-то европейское.
Л. Г. Говорят, что это идет от какой-то французской актрисы. Якобы предок моего мужа привез из Франции какую-то актрису. И вот оттуда она пошла, Фердинанда она была. А так, вроде испанские короли, немецкие самоходки. Не знаю. Ну, как мне свекровь рассказывала, якобы оттуда идет, вот французские корни. Ну, вы понимаете, в то время страшно было: сталинский период, это же страшное время было.
И. А это чувствовалось?
Л. Г. Конечно. В 50-м году меня мама привезла на север, мне было сколько? Шесть лет. Целый поселок был зэков, уже на воле живущих. Все учителя — бывшие зэки. Вот был барак деревянный, двухэтажный, мороз до 54-х градусов, туалет был на улице, кухня была огромная. Проще говоря, коммуналка. 22 комнаты было, коридор, и огромная кухня, плита огромная. Ну, вот прибавить метров пять, вот столько хозяев командовали на одной кухне. А за ширмочкой жил бывший полковник, Николай Иванович, горький пьяница, вот он был послан в лагерь, он после войны пришел. То ли он в плену был, или же после плена. Всех в лагеря отправляли. То ли что-то он не то сказал, ну вот и был лишен семьи, и жил за этой ширмочкой. Топил печку, следил за порядком в коридоре, нас детишек, баловал. И помню, когда умер Сталин, у клуба всех собрали, гудки гудели.
И. То есть вы были там?
Л. Г. Да, в поселке Устемочки, Магаданской области. У клуба собрали, и, как сейчас помню, впереди мужчина стоял в шляпе, ему сказали, чтобы снял шапку. Он сказал: “Нет, наконец-то подох”. Я девочкой была, лет 10 мне было. “Наконец-то подох”. Хотя когда ездили поездом, десять суток ехали, до Угляра что ли, уже не помню, долго ехали, и вот, где Байкал, там утес, и выдолблена из камня скульптура Сталина. Это, говорят, заключенные выдалбливали. Кто-то кричал, что Сталин ни при чем. Вот такой страшный день был. Я вот, девочкой, на сопки бегала. Сопки – глыбы плоские. И мы на этих глыбах катались. Кругом ледяные реки, драги. Потом этот поселок перекопали, в 80-м году – он, оказывается, на золотой жиле стоял, там же в основном золото.
И. А драги — это…
Л. Г. Промывочные машины.
И. Промывочные машины… или корабли?
Л. Г. Вот стояли огромные здания, промывочные, никаких кораблей, все на земле. За нашим домом было. Мы ходили еще на «деклара», искали песок. В обработанном, в промытых «штыках» искали золотой песок. Вот нам все казалось, что мы найдем золотой песок. Интересно. У меня вообще интересно прошло детство, юность, зрелость. Мне довелось все-таки за границей побывать. Когда мы в Германию приехали, я была потрясена. Мы вошли в огромный магазин, «Консумент» назывался. Например, первый этаж хозяйственный, и там был отдел: «радуга» такая, вот стоит в таком пакете «радуга», я говорю Мише, а он мне: “Тише, это туалетная бумага”. У нас полотенец не было, какая там бумага, газета. Я, когда маме писала, она мне отвечала, у меня даже эти письма сохранились, “Лидочка, не может такого быть, мы победители, у нас ничего нет, а там все есть”. Это ГДР был.
И. А интересно, вот письма, фотографии у Вас сохранились?
Л. Г. Да.
И. А можете с нами поделиться? Как раз нам про время нужно.
Л. Г. Да, конечно.
И. А мама Вам писала? То есть, про коломенскую жизнь.
Л. Г. Да, а раньше другого ничего не было, только почта.
И. А вы не хотите подготовить это к публикации? Это ведь очень интересно, во времени.
Л. Г. Надо подумать. Это надо все поднять. У меня все в чемоданчике: открытки, письма, фотографии. У меня даже есть фронтовые письма, и мамины и свекрови, им мужья писали.
И. А фотооархив большой?
Л. Г. Нет, только черно-белый. Тогда же только черно-белые фотографии были, и, в основном, любительские. Мы фотографировались, у нас был “ФЭТ” фотоаппарат, с друзьями. У нас приятель был, Крейнин Валентин.
И. Крейнин?
Л. Г. Да, Валентин Тимофеевич, а она была Валентина Тимофеевна, и они женились в один и тот же год и месяц, как и мы. Дети у нас вместе ходили в школу, при воинской части, и там мы познакомились.
И. Это вы в Германии?
Л. Г. Да. А он был резидент внешней разведки. Это было доступно. Это было недоступно сначала. Только когда мы очень-очень подружились, и когда они поехали в Киев жить, Миша поехал их проведать в Киеве, он прошел там адовы круги, для того, чтобы их разыскать, даже адреса не давали. Ну а потом получилось, что повезло. Вот такая интересная семья была.
И. Так, и дети ходили вместе в школу?
Л. Г. Да, вместе, мальчишки. Потом у них маленький родился, второй мальчик, я им помогала во всем.
И. Вы сказали про фотоаппарат. Было много снимков в Германии? Вы там купили?
Л. Г. Да, он нас везде возил, у него был Volkswagen. Машина — это же в то время вообще было, недоступная вещь. И он нас по всей Германии почти провез, по всей ГДР, и вот в то время у него были безобразнейшие зубы, и ему вот немцы делали в институте, вот как сейчас вот делают: подсаживают, вытаскивают. Это было в 70-х годах, 71-й год, ему делали голливудскую улыбку. Очень хорошая семья была, нормальные, они сначала скрывались, назвались сначала Крейнинами, а потом, когда уже скорешились, были вместе.
И. А Путин попозже там был? На внешней разведке?
Л. Г. Ну Путин, наверное, был в 90-е годы.
И. А не в 80-е?
Л. Г. Перед 90-ми, наверное. Ну а мы были в 70-х, с года 70-го по 73-й жили.
И. А вот если изменения периодов жизни по политической ситуации разложить. Как бы вы эту кривую построили? Когда были самые счастливые, и когда были застои?
Л. Г. Самые счастливые годы — это когда мы были в неведении, что все неравны. Ведь испокон веков… Но мы были счастливые, потому что ничего этого не знали. А когда в 90-х годах, даже в конце 80-х, начало всё наверх всплывать, подниматься, вот тут с продовольствием… В общем, «прибрежневские» времена. Они настали очень тяжелыми, эти времена. А уж когда начались в 2000-х, конец 90-х, когда мама умерла, то я говорила: “Ой, мама, Царство тебе Небесное, если бы ты сейчас встала, то ты бы не выдержала, ты бы умерла”. Потому что люди, родившиеся в 17-19 году, так же, как моя сестра, брат в 40-м, я в 44-м, мы вот такое поколение, которое знает, как тяжело, как трудно. И чтобы в наше время, столько лет прошло… Как моя мама говорила. Она была наипорядочная, она работала на турбазе “Чайка”, уже будучи пенсионеркой, выдавала матрасы, постели, вот и все такое прочее. Она была настолько порядочным человеком, что она ходила, чтобы, когда комиссия приезжала, она ходила, от разбитых стаканов донышки собирали, вот если двести стаканов разбито, значит надо двести донышек собрать. Над ней комиссия смеялась, трудно было, и с постельным бельем трудно было, она порой скажет: “я вот никогда через себя не переступала, ничего не крала, но вот если, например, рваный пододеяльник поменять на новый, чтобы вот этот был на списание, но чтобы так красть, никогда”. «Ну уж если я на это решаюсь, а в масштабах страны что происходит!». У меня мама была минималисткой, говорила: “а что в масштабах страны происходит”. Очень интересный человек была, а когда в Москву ездили за этим пресловутым мясом, колбасами, все это тухло, она полезет в холодильник, в морозилку, и говорит: “Господи, когда мы уже заживем: пошел на рынок, отрубил себе кусок мяса, пришел и сварил, и до следующего раза, а то эти замороженные гиппопотамы, один вид ужасный, смотреть на это все. Это сейчас: есть деньги — иди и покупай. Это как в 48-50 году, все в магазинах было, а денег не было.
И. А многие говорят, что брежневское время счастливое было.
Л. Г. Не знаю, ничего счастливого я вспомнить не могу, абсолютно. Всегда трудно было -с продукцией. Я от Белого дома ездила на повышение квалификации в Свердловск, в университет, на месяц, месяц или полтора, нам дали талон, и все по талонам было. Мы приходили в универсам, — а я человек коммуникабельный, — я прямо вышла на заведующую секции мясной, и объяснила ситуацию, что мы вот прилетели из Московской области, эта из Уфы, эта из Билибея… Она сказала: “Девушки, вы в следующий раз прямо ко мне приходите, я все, что вам нужно, дам, не мучайтесь с этими талонами”. Так, как и в Москве, магазины с самообслуживанием: были окошки, и люди друг у друга выхватывали всё. Добрым словом Брежнева я не могу вспомнить.
И. Ну да, какое-то время подмен было. И холодильники вроде не пустовали…
Л. Г. Ну да, это все добывалось. Я сама ходила в гастроном, через черный вход. С заведующей созвонюсь: “Зинаида Ивановна, дружочек, помогите, кушать совсем нечего”. ”Ну, в обед приезжайте”. Ну, я приходила, стыдно было конечно, семью надо было кормить, ну вот жили, выкручивались. У всех так было: в магазинах ничего не было, а в холодильниках все битком. Все добывалось, доставалось.
И. Подмена какая-то.
Л. Г. Да. Мясокомбинат был, с мясокомбината воровство шло, с колбасного цеха. Все, кто где работал, тот оттуда и пёр. Молокозавод: сметану трёхлитровыми банками, и творог. Вот выкручивался народ.
И. А при Хрущеве?
Л. Г. При Хрущеве коммунизма ждали, свято верили, что коммунизм будет. Но когда он свято башмак снял, — “Я вам покажу кузькину мать!’’, — это было стыдно, это было так за него стыдно, ужасно. Вот ждали коммунизма, верили, что коммунизм будет, что у всех квартиры будут…
И. А что, это по телевизору показали?
Л. Г. Ну а как же? Это же программа была, а как же?
И. Ну, он же был несдержанным, это же не заготовлено было…
Л. Г. Не заготовлено. Это же он под эмоциями такими, он же глава державы был, он такой: “Я вам покажу кузькину мать’’. Этим башмаком потрепанным…
И. Ну, значит, у идеологов… Они рассматривали как некое такое достоинство?
Л. Г. Достоинство.
И. Не стали скрывать?
Л. Г. Взрыв эмоций.
И. А по какому поводу это произошло?
Л. Г. Ну по какому-то политическому вопросу. Там всегда же: Советский союз всегда зажимали со всех сторон, вот ему там что-то не понравилось, какой-то политический вопрос рассматривался на ассамблее ООН.
И. Эту картинку все запомнили.
Л. Г. Да, да, а по какому это поводу, это уже неинтересно, всё из дебатов. Ну а про теперешнее время я даже говорить не хочу…
И. Ну а какое время самое-самое?
Л. Г. Детство – самое-самое. Когда голодные были, но было здорово, интересно, весело. Интересно. Пасху ждали, яйца катали, давали нам — на те, старые, деньги, на мороженое. Вот это было самое-самое … Детство.
И. А как же Пасху ждали?
Л. Г. Да, храм у нас был один действующий, все остальные почти закрыты были храмы, но верующих много было, Пасху соблюдали все.
И. Богоявление в Гончарах?
Л. Г. Да.
И. И вы в детстве ходили?
Л. Г. Да, ходила. Ну, я с бабушкой ходила, с неродной. Она меня водила за руку. А уже когда школьниками были, нас преследовали, милиция. Вокруг крестный ход, нам очень хотелось посмотреть, очень же интересно было, милиция охраняла. И вот почему у меня сын оказался некрещеным: я же была членом партии. Сын родился, и я не могла его крестить, так он у меня оказался некрещеным.
И. Ну еще не поздно?
Л. Г. Борюсь, он мне обещает. Он живет с верой в Бога, в душе. Он хороший, нормальный человек, но вот превозмочь эту ступень он не может. Я ему постоянно говорю: “Дьявол в тебе сидит, не дает тебе, чтобы ты окрестился”. Хотя себя вспоминаю: меня чужая бабушка крестила в 6 лет, и я услышала, как тетка давала деньги на крестины, там 100 рублей, я уже не помню. А бабушка пришла и сказала, — вот, где свечки, — и сказала: “Сиротку привела к Вам, вы уж бесплатно ее окрестите”. И во мне все возмутилось, я была ребенком маленьким, 6 лет, я этот крестик постоянно выбрасывала, раза три выбрасывала. Как она мне ухо вывернула: “Я тебе брошу”. Так меня окрестили в 6 лет. Батюшка сказал: “Теперь тебя ангел-хранитель будет хранить, все у тебя будет хорошо в твоей жизни”.
И. Какая бабушка была. Можно сказать, бизнес сделала.
Л. Г. Да, она водку пошла-купила, любительница была. Это родная бабка моя, моего брата и сестры. Купила бутылку водки, привела меня к Путевой улице, к себе домой, и вот я смотрела, как она эту водку глушит. И рассказывала мне, вот что теперь я с Боженькой буду жить, что все будет хорошо. Я, конечно, к тете пришла и все рассказала, я говорю: “Понимаешь, Лида, она не заплатила, сказала, что я сиротка”. Она сказала: “Да и бог с ней”. А мне было обидно: какая же я сиротка, у меня мама есть, брат, сестра, почему я сиротка? Вот так вот, вспомнить больше нечего. Ну, разные нюансы, жизненные. Интересно, конечно, было: сборы друзей наших, за границей с которыми знакомились, из разных городов. Приезжали к нам, почему-то все нашу семью любили. Мама говорила: “Вот, ни к кому никто не едет, все к вам, все к вам’’. Мам, радуйся.
И. А до сих пор собираетесь каким-то кругом?
Л. Г. Ну, сейчас вот все наши близкие друзья, коломенские… Один друг умер, жена осталась одна, Галя. У другого друга, Володя Апестин, у него умерла жена, он остался один, три года назад, Царство ей Небесное. Вот когда Миша умер, всё, вот такие связи прекратились. Ну, естественно, я дружу. Из Москвы, в Сирии мы познакомились, это было в 80-м году, в одной квартире жили. Наталья Николаевна, и вот с той поры мы дружим, семьями дружим, вот у меня муж умер, все равно, общаемся. То она ко мне приезжает, то я к ней, то у детей на даче собираемся, на 42-м километре.
И. На 42-м километре? Ох, вот это мне очень интересно. 42-й километр.
Л. Г. Роскошнейший дом, шикарная дача. Ну, жилой дом, они его превратили, сайдингом отделали…
И. Это рядом?
Л. Г. Сейчас скажу…
И. Между Раменским и…
Л. Г. Да, называется это место…
И. Кратово.
Л. Г. Кратово.
И. А это где? Там, где пруд? Или ближе сюда, к Коломне?
Л. Г. Ну это само Кратово, и пруд у них там есть, и лесок. Само Кратово.
И. Сосновый?
Л. Г. Сосновый.
И. А никто…
Л. Г. В общем, этот участок, — они москвичи, у него отец был какой-то там энергетический, — и вот он в каком-то 42-м году получил этот участок, и вот у них до сих пор сохранился старенький домик, родительский, родители умерли. И вот Валера, старший сын, построил этот большой дом, на большом участке. Вот так у них оказался этот участок.
И. Ясно.
Л. Г. Там много известных людей живет. И у них там рядом стадион-база, тренировки «Спартака», по-моему. Раньше мы встречались раза два в месяц, летом, и сейчас они отделили дачу, там они живут, там же жилой дом, там и отопление, и всё.
И. Это получается где? Когда едешь в Москву, это на левой стороне?
Л. Г. Когда едешь в Москву, это на правой. Я могу много юморного рассказать. Но наверно это неинтересно.
И. Юморное – это интересно. Каких-нибудь, кстати, пару анекдотов того времени.
Л. Г. Да, есть анекдоты того времени, хулиганские.
И. Да, пожалуйста.
Л. Г. Значит, собрались англичанин, француз, еврей и русский. Идет симпозиум: чьими предками были Адам и Ева. Одно яблоко. Англичанин говорит: “Вы знаете, иметь одно яблоко и с такой галантностью отдать его женщине может только англичанин”. Еврей говорит: “Господа, вы не правы, может быть, конечно, коллега из Англии прав, но Ева была только француженкой: суметь отдаться только за одно яблоко может только француженка”. Ну, русский сидит, почесывается, все на него, “Господа, Вы знаете, я должен Вас огорчить. И Адам, и Ева были только русские, ходить с голыми попами и кричать, что мы живем в раю, могут только русские’’. Ну, это был анекдот 70-х годов.
И. А веселые истории какие-нибудь?
Л. Г. Ой, их столько было, даже сейчас сложно вспомнить, за этой бедой и горем. Я вообще по жизни была весельчак, хохотушка, всех поднимала всегда на ноги. Как муж умер, карт у меня поубавилось, инсульт с инфарктом. Но, тем не менее, жизнь прекрасна во всем ее повседневном великолепии.
И. Может быть, какие-нибудь забавы, розыгрыши?
Л. Г. Да, мы приезжали к друзьям в Воскресенск, — и он, и она уже умерли, — и мы веселой компанией, — там был пруд, и мы любили купаться, — мальчики в одном месте, а девочки в другом, купальников не было, и голыми ходили. Ну, вот, при свете луны, мальчики угадывали, кто же входит в воду, потому что мы с Галькой были худенькими, а Тамарка -полненькая. “А это, по-моему, Лидуня идет”. “Да нет, это моя Галочка идет”. Весело. Новый год отмечали, в Санино, вот у них дом был. В лес, палатку брали, деревяшки, мясо. Холод собачий, холодно — а мы Новый год отмечаем.
И. Кстати, Новый год… До войны-то елок не было?
Л. Г. Да, я не помню.
И. А когда вообще елки вернулись?
Л. Г. Ну, по крайней мере, вот когда мы жили в коммуналке, мы сыну ставили елочку, это был 65-66-й год.
И. Нет, это раньше.
Л. Г. Раньше, 50-57-й года. Ну, у нас такое детство было, что никаких елок не было, в школе потом.
И. А были какие-то карнавалы?
Л. Г. А как же. Я вот помню, у меня в школе… Мне мама сшила костюм Джульетты, из марли платье, такое прямо — сто слоёв, из проволоки делала шапочку её знаменитую, блестюшками обклеивала. И вот я такая Джульетта бегала, Ромео не было. Кто-то Ночь был, кто что-то.
И. Костюм «Ночь»?
Л. Г. Да, да, такой полумесяц черный. Разные у всех костюмы были, а я была какая-то строгая. Вот однажды даже учительница в 8-м классе даже к маме ходила. Мальчик был один, Саша Шибаев, ныне покойный, вот он вслед за мной пошел академической греблей заниматься. И вот она говорит: “Ваша Лида такая строгая, мальчик такой хороший, хочет с ней дружить, а она его отшивает и отшивает, он учиться стал хуже”. А мама говорит: “А что Вы хотите от нее”. А он такой сю-сю был, мне не нравилось. Мне никто не нравился, я вся занималась спортом. Я только в семнадцать лет узнала, из какого места ребенок появляется.
И. А как же вот это все произошло? Как вы встретились?
Л. Г. Встретились. Приехала моя тетушка из Рязани. Она молодая была, он был в отсидке, в очередной. Хороший был мужик, но в 14-15 лет попал в банду, на стрёме стоял, и попал в тюрьму. Ну так и пошло: в тюрьму, в тюрьму, и так бесконечно пошло. Жена была у него красавица, Рая. Ну, вот она приезжала частенько, дедушка еще жив был, приезжала проведать, приезжала за помощью, ей было очень трудно. Ну и вот, помню, вечером, перед Первым мая, 30 апреля 61-го года, она сказала: «Я видела афишу, у вас в ДК будет вечер предпраздничный, пойдем с тобой на танцы». Я ей говорю, что я не хожу никуда, мне даже надеть было нечего. Она меня во что-то нарядила, локоны накрасила, вот там я и встретила своего мужчину, точнее, он меня увидел. Я стояла в сторонке, Рая там была нарасхват, она была красавицей. Вот и всё: первый и единственный на всю жизнь.
И. То есть, твистовали вы уже вместе?
Л. Г. Да, он работал в машинной сборке по шесть часов, на Коломзаводе. Очень сложный участок, грохот, шум. Где испытываются дизеля. Но когда он работал с семи вечера до часа ночи, естественно, за мной девчонки заходили, и я шла на танцы. Ему кто-то передал, что я хожу на танцы, и он больше в эту смену не работал. Как уж он там договаривался, я не знаю.
И. Но твистовал с вами?
Л. Г. Да, да, первая любовь, и на всю жизнь. Я-то не понимала еще ничего в любви. А он-то уже армию прошел, он был старше меня на шесть лет. Он с 38-го в январе, а я с 44-го в ноябре. Вот и все, он взрослый, из армии. Интересно рассказывал, лапшу на уши вешал.
И. А где он служил?
Л. Г. Он на флоте служил, на Камчатке. В погранвойсках. Три года службы. Вот он рассказывал очень много, как они там японцев с островов снимали, людоедов, попадали в шторм, сбрасывали, никак сообщить нельзя было, и вот они ходили так снимать, поедали друг друга. Ну, не знаю, может, привирал, но рассказывал.
И. Здорово вы нас обогатили.
Л. Г. Раньше было больше анекдотов, а сейчас почти нет.
И. Да.
Л. Г. Раньше были на политические темы, на тему семьи и брака, и так далее. Так же, как частушки.
И. А вот есть коломенские? Какие-то особенности?
Л. Г. Да. Вот, например, табуретка, у нас называется тубаретка. КиломЕтр, а у нас килОметр. Сейчас народ грамотней стал. Я вот обращала внимание, что нигде такого нет, только в Коломне. И еще есть такие интересные, коломенские, выражения. Мне хотелось как-то записывать их.
И. Ну да, очень интересная тема.
Л. Г. У меня сейчас вот жива статуэтка. Я еще работала в сувенирном, нам тогда привезли фарфор, немецкий, ГДР-ская. Вот статуэточка такая, она называется Боброва, там с шарфом, гимнастка или балерина была, она стоила два пятьдесят. Зарплата у меня изначально была тридцать рублей. Ей точно 60 лет. Всё гжельское, давнишнее у меня было. У меня подруга собирает, я ей все отдала. Еще вот с Дальнего Востока, когда свекровь жила на Дальнем Востоке, есть такая статуэтка, где мальчик-япончик, ну непонятная какая-то, там он руку тянет, там зайчик около него.
И. Ну дома вещи и более раннего времени были…
Л. Г. Ну мы как-то не понимали этого. Вот, я вспоминаю детство, у мамы был муж, погибший. Вот отец родной, Рытов, моей сестры и брата, он играл скрипку во дворце, ну, по самодеятельности. Владел скрипкой хорошо, играл в оркестре. И я вот помню, разбирали в детстве, под крыльцо залезли, и там была эта скрипка, и ее выбросили. Конечно, она никому не нужна была, ее просто выбросили. Ну почему, это же память, ну вот почему так… Помню, когда бабушка моя выходила замуж за деда, а он в свое время с бандой Антонова сражался, у Дзержинского служил. И потом его скрючило, полная парализация всей нервной системы, и потом всех на расстрел вели, и его тоже, и он настолько веровал в большевизм, что он у мамы моей, у дочери, вырвал сережки, прямо разорвал мочки, крест сорвал, растоптал и выбросил. А бабушке, как бы в приданое, подарили иконостас старинный, в таком окладе. Вот он его взял, иконостас, и топором разрубил. И бабушка сказала: «Чтобы у тебя руки и ноги отсохли». Это не легенда, это правда. И вскоре он, — после войны, — его скрутило. Маме, конечно, досталось.
И. То есть, это её отец?
Л. Г. Да, ее отец, мой дедушка, которого я звала папой. Он меня очень любил. Он мне говорил: “Верь, что больше хороших людей”.
И.С.: Сегодня 14 октября 2015 года. Покров.
Е.Х.: С праздником! Меня зовут Елена Леонидовна Харитонова по мужу. Девичья фамилия у меня Хренова. Я проживала в старой части Коломны, это пригород считался – Щурово. Мы жили на реке, район Водный назывался. Родители все водные – работали на Водном, это порт Коломна сейчас называется, а раньше и затон, и Водный считались одним. Мы проживали на Набережной, улица так и называется, по сей день она существует, на самом деле она набережная, на берегу Оки находится – под мостом щуровским, как ехать в сторону Рязани с правой стороны, где сейчас «40-й меридиан» отель построили шикарный, там были наши двухэтажные дома.
Проживали там в коммунальной квартире, я с рождения, мама с папой жили давно. До 15 лет мы там проживали, потом получили новую квартиру.
И.С.: Это коммуналка какого времени?
Е.Х.: Послевоенная, в 1950-х была построена. Двухэтажное здание, всего на восемь квартир сама коммуналка была рассчитана. Мы проживали с соседями. У нас комната была 18 метров. У соседей было 14 метров, там бабушка с дедушкой жили. Практически мы сроднились все, одной семьёй жили. У меня самые тёплые воспоминания о коммуналке. Бабушка следила за нами, пока мы были маленькие, помогала по хозяйству, если что-то надо было сделать.
Дед был постарше, она у него третья жена была. Родители рассказывали: как умирала бабушка у него, ему сватовство устраивали, приводили ему подруг из посёлка, плюс-минус его возраста, и он ещё выбирал, какая больше глянется. Дедушка был интересный: в прошлом моряк, с таким голосом жёстким – если крикнет дед Петя, то все знали, кто кричит.
Во дворе семьи с детьми были, много. Воспоминания хорошие, когда с детьми собирались на общие праздники. Всегда стоял перед подъездом большой круглый стол. Напротив подъезда был сарай у каждого. Кто-то делал заготовки держал там, кто-то станок поставил ткацкий, соседка-бабушка плела половички самотканые. В детстве она нас приучила к труду и порядку, заставляла тряпочки резать на мелкие клубочки, мы сидели наматывали разноцветные клубочки. Бабушка называла тряпочки шабалы. Это значит то, что в одежде не носим. Соседи приносят: занавеска старая какая-то осталась, одежда, которую не носят, – она говорила: давай, на шабалы пойдёт. Значит, на эти половички. Мы помогали, как могли, с этим делом.
Другая соседка наша, баба Катя, держала скотину в этих сараях. У неё был поросёночек маленький. Когда время приходило к зиме, летом его растили, к зиме закалывали поросёночка, собирался весь дом. На кухне у неё собирали большие сковородки, помню, когда жарили кровь, когда сало делали.
Практически была одна семья. Когда говорят по фамилиям, кто что. Сейчас разъехались все, дом тоже постигла трагедия ― он сгорел 15 лет назад. Мы уехали в другие квартиры, а люди в одночасье остались без всего, без крова. У меня там от мамы осталась сестра родная, они на втором этаже жили. Во время пожара они вышли в валенках и ночнушке, что называется, потому что это рано утром случилось.
А так самые тёплые воспоминания. Деревянная лестница в доме была. В квартире находился подпол. Очень удобно было, потому что он находился в коридоре, а не в квартире, и если мамка прячет там яблоки, варенье, заготовки. В основном на своё жили, ходили в леса, отец рыбачил часто – у нас всегда солёная рыба в сарае была. В сарае всегда была заготовка: бочка капусты, бочка помидор, бочка огурцов, бочка рыбы солёной. Рыбу солили и ещё делали таранку – я помню эти крестами навешанные верёвки рыбы. Солили речную рыбу: лещи, окушки. Мелкую рыбу как рыбак он не очень признавал. Мастеровой такой мой папа был, он сам лодку сделал, с другом, мотор купили «Вихрь» – новинка в свою пору была. Они ездили на рыбалку, сетями, наверное, ловили. На Водном по-другому жить нельзя, там практически так делали все.
Мама работала сварщицей. Женщина-сварщица в порту Коломны была единственная. Долго она там проработала, ушла на заслуженный отдых, до сих пор в порту её многие знают, Зинаиду Георгиевну Хренову, она почётный работник там, много хорошего сделала. Когда катера, навигация открывается, закрывается, у неё свой отчёт: что она где варила.
Отец механик. Работал вначале в порту, потом ушёл на Вторчермет работать механиком. Простая рабочая семья, но находили возможность праздники какие-то делать. В Новый год всегда шли в лес. Там район Дубовая роща, санаторий, школа 29 находится, от нашего дома пять минут ходьбы. Мы ходили в Дубовую рощу, срубали ель или сосну, она подольше стоит. В маленькой квартире в угол ставили ёлку. Мама всегда находила возможность дарить подарочки – мелочь, хоть тряпочку, хоть зубную щётку, но подарок, по своей возможности.
У меня есть старший брат 1963 года рождения, старше меня на четыре года. Мы с ним сдавали пустые бутылки, чтобы маме на 8 марта что-то купить. Раньше было не очень принято выбрасывать бутылки, так что их не очень было много. Зелёные бутылки назывались «чебурашки», по 12 копеек сдавали. У нас деньги появляются – мы маме какой-нибудь кулончик купим.
И.С.: Бутылки мыть надо было?
Е.Х.: Они тогда были не такие загрязнённые.
В Водниках ещё прелесть района ― магазин «Водник». Снабжение было московское. Когда рассказывают: в голодные времена ездили в Москву… Мы в Москву не ездили никогда, а затаривались там. Кто в Водниках проживал, работал, у них были книжки водные, надо тебе песку, крупы, ещё что-то, по этим книжкам выдавалось в зачёт чего-то. Это своя бухгалтерия, магазин принадлежал порту, а порт к Москве, и снабжение было очень хорошее. А мама была народный контроль, и доступ тоже был к нормальным продуктам. Родственники иногда пользовались этим моментом, заказывали, приезжали, тётка мамина из Рязани, всегда сгущёнку, сыры, головки таскали на электричку до Рязани её грузили.
И.С.: Здесь на улице Зайцева магазин водников?..
Е.Х.: Нет. В Щурове другой. Но система была одна. Диспетчерская старая порта Коломна находилась как раз на улице Посадской, где сейчас плавучая гостиница. Диспетчерская была из дерева сделана полностью, она была на суше. И всегда, когда мероприятия какие-то проходили – демонстрации на 1 мая, на октябрь, – мы ходили всегда в эту диспетчерскую, были там празднества, давали плакаты, цветочки, шарики, конфетки детям работников, сотрудников. И мы выдвигались оттуда на площадь Советскую, потом шли на эту демонстрацию с родителям и детьми. Где «Белый дом» – это считалось центральное, потом по улице Октябрьской Революции, шли практически до Голутвина. На Посадской потом сдавали плакаты. Где Ленин, там была центральная трибуна, напротив гастронома.
И.С.: В том магазине водников могли отовариваться только водники?
Е.Х.: Простым коломенцам там был ограничен доступ по некоторым товарам. Хлеб можно было купить, а дефицитный товар был недоступен. Поэтому мне рассказывают, что в Москву ездили, а мы и не ездили, обходились. Изысков не было. Мама не баловала ничем таким, как сырокопчёной колбаской, мы этого не понимали и не знали. Я в зрелом возрасте поняла, что такое сырокопчёная колбаса, потому что мы её не покупали, для нас это, видимо, было дорого. Сейчас родителей нет, не спросишь, дорого или дешёво это было для семьи.
И.С.: Когда не хватает, выдумывают что-то. Может, вам рецепты какие-то запомнились?
Е.Х.: На кухне у нас стояла керосинка, это я помню. Мы с братом постоянно мучились – язычок вытаскивали, надо было, чтобы он был постоянно намочен керосином. Вечно мы её разбирали по частям, смотрели, хватает ли там этого керосина. Отец приносил бутылочки керосина, они в углу стояли. Помню эксперимент наш один неудачный. Хотели родителей накормить, но не знали, как сварить гречку. Мне было лет шесть, брат постарше, но был далёк совсем от кухни. Он решил её пожарить. Почему-то решил, что она уже готова, и что в сухом виде её пожарить на сковородке – и она будет как гречневая каша, как мама делает. Мы не знали, что её надо отварить. Когда мама пришла, сказала: «Что там сгорело, что есть будем?» Мы радостно сказали, что гречневую кашу. Поставили сковородку с гречневой кашей жареной. Она глубоко удивилась, потом сказала, что её надо отварить в начале. У нас в таком варианте всё проходило в детстве.
Мама любила ходить по грибы, по ягоды. Практически росли на всём своём. Земляники всегда у нас ведра два было наварено. Поскольку родня большая, как презент банку варенья им дать – это норма была. Я представляю, какой это титанический труд! Она нас с собой брала, я понимала, что мы просто идём поесть земляники, а сколько раз надо наклониться к ягоде, чтобы принести, как она приносила, сразу 4-5 литров, – это огромное количество. Я так не умею собирать. Она горстями собирала. Я всё присматривалась, спрашивала: «Мам, как у тебя это получается? Я пока за одной-двумя, а у тебя уже полна горсть этой земляники». Она очень любила лес по природе своей, говорила, что когда ходит в лес, отдыхает. Варили варенье с черникой, земляникой.
Грибов много солили, она приносила грузди, их вымачивали. Поскольку она сварщица, у нас были нержавеющие бочки по 40 литров. Когда отец собирался с мужиками, хочется что-то в выходной, чекушки ― 0,25 литров. Хватало троим взрослым мужчинам… С грибами, с ягодами, с вареньем – вот такое у нас всегда было застолье. А на праздники ещё рыба добавлялась, огурцы, помидоры.
Окрошку делала мама с солёной рыбой. Она отваривала, мясо делалось мягкое. Эту солёную рыбу утрамбовывали, а зимой, осенью доставали, отваривали, шкура отходила сразу, а мякоть оставалась. И вот она разделывала её, рыба была жестковата от соли. Окрошку делали с этой рыбой. Я своей дочке рассказывала, как мы раньше ели, сейчас вы не понимаете даже, что это такое. На тот период нам казалось это нормальным. Я сейчас даже этот вкус помню. Но у меня в семье сейчас не поймут, скажут, что не надо так.
Большие компании собирали, поскольку в Водном районе все друг друга знают, работают в одном месте. Мама и папа были общительными людьми, очень любили к нам приходить компаниями, устраивать творческие вечера. Нам было дозволено всё. Мы могли нарядиться, устроить спектакль маленький, импровизация полная была. Брат на баяне учился играть, когда настроение есть, он может много поиграть. Вот он играл. Мы с девчонками залезали в гардероб, надевали мамины платья, пальто, всё на себя напяливали, шапки меховые, береты – и выходили как Карлсон в мультфильме. Родители сидели за столом, все хохотали. Такое приятное воспоминание из детства.
На Новый год, вспоминаю… Маму выбирали депутатом городского совета нашего, посылали в Москву на учёбу. Из Москвы она первый раз нам привезла пайки. В пайках сырокопчёная колбаса импортная, мороженая клубника и мороженые томаты болгарского производства, мы такого никогда не видели, такая диковинка была для нас. Мы клубнику не растили. Мы долго разбирали клубнику, что с ней делать, куда мороженые томаты девать, давай в супы их попробуем, давай так попробуем…
Для детей была развлечение такое. Мама сварщик, и она сварила нам большие качели во дворе. Почти весь район наш тусовался во дворе. Тогда ЖЭУ не обустраивал, как сейчас, мы сами, как могли, обустраивали дворик. Сделали качели, лавочки, собирались. Естественно, шумно там. Зимой строили горки сами во дворе. В трёх-четырёх метрах от окна строили горку, носили снег, заливали её, вёдрами носили воду. Из удобств в доме были только свет и вода, инициатива была в наших руках. Мы брали вёдра с детворой, по разным квартирам бегали. Каждый к себе домой бежал с этим ведром. Были такие, кому не очень это нравилось. Одна бабулька жила, ей шум-гам не нравился. Она вылила помои зимой на горку. Мы утром вышли, а кататься на ней нельзя: там капуста, шелуха, это вмёрзло, ровности-то нет уже. Мы расстроились. Бабушка нас покорила, что мы шумим под окном, визжим, но потом остыла, к горке не подходила, разрешила, дала добро, можно кататься. Снова залили. Врезался этот момент в воспоминания.
Мы жили рядом с речкой и прокатывали горку до самой речки. От берега метров 100 отъезжали. Сейчас нет такого льда, как раньше был на речке. Сейчас опасно: может лёд провалиться, ещё что-то. А раньше не боялись. Промерзала почти вся река. Сидели рыбаки. Без боязни всё было. С ребятами вспоминаем, друзьями, подругами, ровесниками вспоминаем, как катались на горке. Катались до такой степени, что варежки, штаны колом встают. Пока не подойдешь к батарее, ничего не растает. Катались на фанерках. У отца брали бакелитовую фанеру, он из неё лодку делал, это вещь вечная. Она не сильно деформируется, но и не как оргалит. Мы садились 5-6 человек на этой фанере на большой, и с разгона нас тащило на середину реки. Бесстрашье! Сейчас подумаешь – страшно было бы. Но ничего с нами плохого не случилось на реке.
И.С.: Каток расчищали?
Е.Х.: Да. Наледь на реке. Заливаешь горочку под вечер, то раскатаешь, то зальёшь, а там чуть оттает, чуть замёрзнет, наледь образуется постоянно. Когда знаешь, что в одном месте наледь есть, магнитом туда тянешь, она с каждым разом дальше и дальше становится. В итоге к концу сезона накатывали хорошо, она блестит как надо. В праздники, на Новый год уже и взрослые идут кататься, знают, что там горка всегда есть.
И.С.: На речке жили – умели плавать?
Е.Х.: Умели плавать, учились в речке плавать. Меня никто не учил специально, брата не учил.
И.С.: Ока ― серьёзная река.
Е.Х.: В Водниках рядом с пляжем нашим, магазин рядом, баржи, катер причаливали, приезжали затариться в магазин. Там практически нет волн, течений сильных не было, побережье было ровное. Сейчас там застроили. На тот период песок возили, свежий песок с баржей на лето. Свои же водники работали, там кран, баржа с песком стоит – им ничего не стоит два раза песка насыпать на берег. С них ничего не спросят за это, и людям хорошо, и сам же приедет отдыхать.
И.С.: Братство такое?
Е.Х.: Да. В таком режиме всё проходило. Учились в школе, рядом интернат был. Сейчас он интернат для глухонемых, а тогда там просто здоровые дети учились по неделям. У нас своё тоже разделение было: интернатских и школьных, какое-то притирание своё.
И.С.: Интернатские без родителей?
Е.Х.: Кто-то лишён родителей, поскольку они там неделями жили. Мы считались щуровские, поскольку с посёлка Щурово, у нас трения были постоянные: кто на чью территория заходит, кто что сказал…
И.С.: В порту только грузовой транспорт?
Е.Х.: Нет, и пассажирский.
И.С.: Были капитаны, моряки, которые ходили в плавание, возвращались?
Е.Х.: Поскольку это гражданский судоходный флот, то они песок, гравий в Москву, Астрахань куда-то везут. Катера обычные, у них сообщение от Рязани до Москвы. Раньше ходили катера «Заря», сейчас их запретили. Раньше нам нравилось, что «Заря» проходит – и волна большая после неё. После неё хорошо купаться, у нас ощущение, как на море, когда волна идёт после «Зари». Мой дядька, мамин брат родной, на РТ катере, белый такой, речной транспорт, и «Ока» – баржа самоходная, работал на этих. Меня иногда брал в рейс. Самый дальний рейс у меня был в Астрахань. Возили песок, обратно что-то другое везли. В Касимов ездили, но это Рязань, не так долго. А в Астрахань много дней шли, через шлюза. Момент интересный, нравилось это.
И.С.: Вот вы сказали: шлюза. Может быть, запомнили слова особенные среди водников, поговорки, приметы какие-нибудь?
Е.Х.: Ходить ― мягко оговаривалось, что плавает не то, что думаете. Больше мужского матерного жаргона. Поскольку простые работяги работают.
По поводу Щуровского района. Приезжали к нам тряпичники, мы их так называли, на лошади с телегой. Он собирал тряпки, старые пальто – и давал детям взамен игрушки, на венгерских резиночках шарики прыгают. По посёлку говорят, когда тряпичник приедет, детвора сразу шуршит, у кого можно стащить тряпку, чтобы получить игрушку. Он был инвалид дедушка, без ноги, после войны. Он игрушки сам мастерил, делал свистульки, на резинках штучки. Ни о чём игрушки, но на тот период нам казалось, что это волшебство, что он там делает, казалось красивым.
И.С.: Это было распространено везде. Система была, организация сбора вторсырья.
Е.Х.: Возможно.
И.С.: Куда они это всё сдавали? Многие вспоминают. Я помню в детстве в Саратове. Даже хорошие вещи утаскивали, чтобы получить…
Е.Х.: Я тоже задумывалась, куда он это всё девает, что он с этим делает. Ответа не находилось. Щурово, наш край, такой богатый в то время был. Писался в почтовом адресе: «город Коломна, пригород Щурово». Я помню, на конвертах, на поздравительных открытках…
И.С.: Изначально это было село?
Е.Х.: Что-то типа села.
И.С.: Храм есть?
Е.Х.: Храм щуровский есть. Мост идёт на Рязань через Оку. Раньше разделялось Щурово-Водный и Щурово-Цемзавод. Это Щурово объединено, но разделялось ровно дорогой. Слева ближе к речки ― Водный, от речки в сторону ― Цемзавод. Говорили, что Щурово, но не Водники.
И.С.: Среди детей разграничение было?
Е.Х.: Особо не было, но поскольку районы разные, школы разные, мало кто пересекался. На дороге встречались.
И.С.: Через границу переходили?
Е.Х.: В Щурове есть стена, на ней было написано, мы когда ещё в школе учились, нас туда водили, что граница Рязанской губернии и Коломенской проходит по Щурову, по километру выверено. Но это чисто такое сделали, может быть, построили кирпичную стену небольшую, на ней сделали табличку, просто разграничение территориальное.
И.С.: Само слово Щурово древнее?
Е.Х.: Да.
И.С.: В детстве объясняли?
Е.Х.: Мама всегда смеялась, рассказывала, что, наверное, щурились все, поэтому Щурово. У меня такое объяснение было, наверное, что-то другое там было.
И.С.: Щур ― это ещё птичка береговая.
Е.Х.: Может быть, отсылка тоже. Нигде не видела, как объяснить, откуда пошло.
И.С.: С другой стороны, пращур.
Е.Х.: На отвлечённую тему. У меня у друзей дача, в деревне называет ВарИще, Озерский район. Мы тоже говорили, как это ВАрище, как сделать ударение, или вари щи. От кого вообще? Так же со Щуровым, история умалчивает.
Сейчас бы первоисточников послушать. Жалко, что в своё время мало брали от своих родителей такого.
И.С.: Про бабушек и дедушек.
Е.Х.: Они не с нами жили. Хотя у меня вся семья ― водники, работали и бабушки-дедушки тоже. Раньше не было жилья постоянного, они жили, зимовали на баржах. Куда причалит. Мама моя училась в семи-восьми школах нашего города: причалит на Москве-реке – вот она идёт в школу, которая рядом с Москвой-рекой, там первая школа находилась, причалит в Щурове – ходила сюда, в интернате училась. Если не было жилья постоянного, снимали квартиры на зиму, зимовали. Зимой плохо на барже, металлическое всё, холодно, буржуйка стояла, но всё-то не протопишь, если сильный мороз, носили уголь. В основном снимали жильё у частников, символические деньги какие-то платили, проживали. Бабушка с детьми на квартирах. Дед сторожил баржу.
Поэтому мама хорошо Коломну всю знает – училась, проживала рядом, особенно побережье, от Посадской.
И.С.: В районе, где Коломенка протекает, Блюдечко, затон, место такое.
Е.Х.: Это место, где ремонтируют эти баржи все, это тоже порт Коломна. У нас один, на Москве-реке, на Оке ― это всё порт Коломна. Протяжённость большая. Большой размах. В Пирочах ещё есть затон, в Коломне есть затон.
И.С.: Сегодня действующий?
Е.Х.: Да. ОАО «Порт Коломна», Алексеев начальник сейчас. Раньше они работали на Москву. Дороги строят ― песок весь коломенский, гравий весь коломенский. Мама говорила: навигация рано начинается. Навигация сейчас пассажирская закончилась в Москве, но грузоперевозки ещё не закончили. Пока можно ходить, река не замерзла, не убавилась, не прибавилось воды. Они пока ещё возят песок, гравий в Москву, на стройки. Она работала ещё на земснаряде, когда ушла на пенсию, пошла работать на земснаряд поваром. Они качают со дна песок, гравий, разные трубы в разные направления, она всегда говорила: золотой песок. В том плане, что Москва большие деньги платит за то. Если бы круглогодично работали, они бы до декабря месяца всё возили да возили. Так что практически Москва строится на коломенских песках и камнях.
И.С.: Каменоломни здесь тоже в старинные времена были… Водники, затон― предприятие так широко раскинуто на Оке и Москве…
Е.Х.: Сейчас они расстроились, построили гостиницу плавучую. Сейчас это всё частное стало. А изначально были интересные вещи: на Посадской улице мастерские были, диспетчерская. Диспетчерская сейчас более технично оборудована лучше, а раньше примитивно: обычная рация. И они должны были обязательно сообщить: стоять на приколе или двигаться туда, сюда.
И.С.: Там была и пристань?
Е.Х.: Пристань была – как причал, дебаркадер. Сама диспетчерская находилась на берегу. Одна в Щурове, а другая здесь, поскольку кому идти на Рязань, кому по Москве-реке, это разные направления, и диспетчера сидели и там и там, чтобы команды раздавать. Сейчас старую диспетчерскую снесли, там частный дом строят, землю продают частникам. В Щурове на этом месте поставили гостиницу, отель этот, огородили всё. Там сделали небольшой затон. Раньше всё было по-другому, детство-то я на речке провела, знала, как там что. В Щурове отель гостиничного типа, четыре звезды, он пользуется популярностью. Это принадлежит одним рукам ― начальнику порта Коломна и его семье, частный бизнес. Сподвигли его на это красивые места. Но нашёл средства, построил – тоже неплохо. Обидно, что не сможешь скоро к реке подойти, если всё там частным образом загородится.
Игорь Сорокин: 16 сентября 2015 года. Мы берем интервью у… представьтесь, пожалуйста.
Тамара Чермашенцева: Тамара Анатольевна
И.С.: Ага, а фамилия ваша?
Т.Ч.: Чермашенцева
И.С.: Чермашенцева Тамара Анатольевна. Вот. Тамара Анатольевна, нас интересуют 60-е годы. Нас интересует этот дом. И нас интересуют окрестности, то есть вот как выглядел в 60-е годы, а.. там кремль, это место, площадь… а… сквер там, ну в общем, ближайшие какие-то окрестности, двор. Вот. Может быть вы знаете людей, которые, а…, здесь жили. Может быть знаете людей, которые приходили там в магазин. Какие-то особенные, может быть, интересные люди. Вот расскажите нам пожалуйста.
Т.Ч.: Ну, есть конечно. Я работала здесь с 59 года, в «Огоньке» …
И.С.: Да? А он тогда уже Огонек был или он еще тогда…
Т.Ч.: Он… Я работала, когда был уже «Огонек», а раньше он был «Три поросенка». Вот. Потом их убрали и сделали «Огонек». И вот я с 59 года работала в этом магазине. В «Огоньке».
И.С.: И сколько лет вы проработали?
Т.Ч.: Я здесь проработала 36 лет.
И.С.: Ого!
Т.Ч.: В «Огоньке». Так. Потом, значит… Здесь жили, вот, здесь жили жильцы, здесь жили… Ну, конечно, по-фамильно, конечно, я их не знаю. Здесь вот Рая жила, она была парикмахерша. Она нас подстригала. Вот мы к ней поднимались сюда наверх, ходили. Сын у нее Володя был. В общем… Потом, значит, тут был художник. Я как по фамилии не знаю, так знаю я их, в магазин все ходили… Это… Потом там одна работала… В поликлинике работала, зубной. Они тоже к нам ходили в магазин. И вот этот во тот, вот эти все дома, вот внизу которые, вот там, по ней все, все они тоже у нас были, ходили и все также у нас там (неразборчиво) жила… Умерла потом. Она там тоже парикмахершей работала. Она сейчас умерла. Потом вот… Нина там, она, по-моему, и сейчас жива. У ней дочь Лида. Все они ходили к нам в магазин. Но это вот окрестности. И вот эти вот дома все, которые, здесь вот первый подъезд, ну там они одноэтажные. И они все, конечно, к нам ходили. А потом там был магазин. Обувной был магазин. И был магазин «Подарки». Назывался, шестнадцатый магазин был… Вот. Потом вот поработала, сколько вот я уже тут проработала вот в этом магазине… Раньше, конечно, были талоны были. Вас это интересует?
И.С.: Да, нас все интересует, если вы… а…
Т.Ч.: Были талоны. Мы обслуживали по талонам. Давали муку, колбасу, макаронные изделия, песок, в общем…всю… молочку. Колбасу, конечно, все эти продукты, сыр. И все обслуживали по талонам.
И.С.: Это до какого года?
Т.Ч.: Ну, когда вот ввели талоны… Где-нибудь уже… Сейчас я скажу в каком…, наверное, уже восьмидесятый, наверное, год вот уже был… восемьдесят второй…
И.С.: Ага…
Т.Ч.: Были талоны еще. Так вот мукой мы весной торговали. Там вот палатка была у нас посудная, вот там, где остановка, и там мы торговали мукой. Мука была в мешках, чтоб пыли в магазине не было такой, очередь была, конечно, там стояли на улице. Обслуживали по талонам, мукой, по талонам в палатке работали. Ну, сквер — вот здесь, как был он, так и есть. Что-то я не (неразборчиво) Ленин стоит?
И.С.: Ленин Стоит.
Т.Ч.: Вот Ленин стоял. Когда торговали колбасой, вот так вот, когда, после того, когда талоны стали, то очередь стояла до… до Ленина. И водка, когда водкой, когда торговали тоже… а водка, нам тогда сделали… Значит, нам вот тут была, внизу, у нас, рядом с нами был магазин «Посудный». Посудно-хозяйственный магазин был. Потом нам его отдали. И мы там сделали вино-водочный… отдел сделали.
И.С.: Это в каком году?
Т.Ч.: Это был уже, наверно, в 92 вот так 93 году. Потом значит… и очередь стояла вдоль Ленина. Когда торговали водкой.
И.С.: Шутки, наверное, были какие-нибудь, по любому?
Т.Ч.: Шутки там были… Разные шутки были. Ленин стоит… стоит Ленин последний с поднятой рукой… Это все это было уже… Это он последний вот стоит. За ним очередь занимайте. Вот. Так. Ну еще что сказать вам? Потом, значит это, «Огонек» продали. Наш магазин. Его продали. Нас перевели в этот вот в шестнадцатый магазин, вот, где «Подарки» были.
И.С.: Это ближе к углу туда?
Т.Ч.: Вот угловой вот был. Вот. Мы там работали. Мы там проработали… Это было в каком году… Сейчас скажу в каком году было… 2002… это вареное в две тысячи, наверное, было… в двухтысячном году, наверное, было или даже раньше было… не в двухтысячном… Сейчас скажу точно в каком году было… Потому что нас перевели уже оттуда… Там три года проработали, нас перевели в 14й магазин. Там тоже продали… И в 14м магазине я отработала еще 4 года. В 2002 году я рассчиталась. Здесь 14й магазин… Но я сломала шейку бедра и, в общем, рассчиталась. Так, а что вам еще сказать про это?
И.С.: А вот расскажите, как вы… м… пришли вот в этот магазин, вообще это ваше первое было место работы?
Т.Ч.: Нет, я работала до этого, я работала в восьмом магазине. Это восьмой вот по той улице где вот напротив был мебельный магазин… Там прям по той улице и угловой магазин, где сберкасса. Сберкасса на втором этаже вот, Сбербанк. Ну как вот едете поэтому, по улице по той, по Гражданской, ни Гражданская, она называется, как… Сейчас скажу, как она называется… Нет она называется не гражданская, сейчас скажу, не Убанская. Убанская там наверху… Красногвардейская. Вот. И вот угловой был. Восьмой был магазин. И я в этом магазине проработала. Потом я ушла в декрет. В декрет я ушла, а после декрета я вот в 59 году я пришла вот сюда. В «Огонек» работать. Сначала я работала на лотке. На лотке… на улице я работала.
И.С.: А что продавали?
Т.Ч.: А… Продавали мы на лотке, ну все продукты, которые были у нас в магазине. Давали там, ну и сахар там и фасованные все, фасованные мука там и в общем все это пряники и печенье… Все фасованное было. Вот. А потом уже торговали… уже когда вот овощи, фрукты были… Торговали овощами, фруктами… торговали виноградом, капустой, помидорами, яблоками… В общем, всем всем всем, до самых, до самых морозов торговали. А так еще лоток один ставили – молочные продукты. Потому что на молочные продукты было народу очень много. Рабочие… Текстильмаш работал, завод. Все шли и вот… В общем, когда молоко привозили, сразу на улице ставили кефир, молоко, сметану, сливки, творог, масса творожная… И все торговали на улице, чтобы в кассу народ не собирать. Вот. Этим и торговали. Капусту выгружали в подвал. Поскольку у нас совхозы же были и нас обязали, чтобы мы по несколько тонн капусты выгружали. Вот тут был у нас сарай у нас вот…
И.С.: А… это…
Т.Ч.: Арка была. Вот тут сейчас вот машины стали…
И.С.: Во дворе…
Т.Ч.: Во дворе. Этот вот… вот сейчас там кто-нибудь что-нибудь будет вот сейчас вот (неразборчиво). Это наша была. Это была арка, потом там заделали, заложили и это наш вот как склад. У нас там масло подсолнечное стояло в бочках, по две с лишним…. Потом у нас там были бочки с селедкой, с килькой, с тюлькой, с хамсой… Все вот было в этом…
И.С.: То есть здесь тоже была арка, которая на площадь выходила получается?
Т.Ч.: Да. Ее потом заложили. Потому что машины грузовые здесь не проезжали. Мы выгружали товар… Вот колбасу нам привозили, и мы вот там вон стояла машина, на этом (неразборчиво)
И.С.: (неразборчиво)
Т.Ч.: На улице, по Октябрьской стояла машинка, и мы через эту вот арку носили ящики с колбасой… В общем все это… потому что машина, крытая была… она все, это, не проходила здесь. Она мешала. И потом вот заложили и потом машины стали ездить здесь. Грузовые, конечно, должны всегда выезжать сюда. И вот наш вот там был склад.
И.С.: Так, нет, я не понял, склад был… а… вот прям здесь, под нами?
Т.Ч.: И здесь был склад и под вами был склад и там был склад. Магазин был большой. Наш магазин был дежурный. Мы работали, до 12 часов ночи мы работали. Вот был гастроном и наш. Вот два магазина здесь вот были. Дежурные были магазины. У нас товара было… У нас в подвале все было. Курочку (неразборчиво) было негде.
И.С.: Чего курочку?
Т.Ч.: Клюнуть негде. Мест не было даже, места было негде. Потому что у нас было три секции было, отдел был. Вот бакалейно-кондитерский, рыбный и гастрономический и вот у каждого был этот… товар. Ни поставишь… вот сейчас вот торгуют… И порошок и это… Раньше даже вот рядом… нельзя положить было товар. Предположим там вот, положить колбасу и положить там овощи какие-то, нельзя было делать. У нас (неразборчиво) так же был. У нас было все разделено так вот клеткой, там была… Эта стоит кондитерские товары, стоят там у нас, ну там конфеты и все. Там, две камеры было у нас холодильных в подвале, большие две камеры. В одной была рыба, в другой было, там сыры были, и колбаса была. А здесь в общем все это свободное место, это были у нас овощи и фрукты: яблоки, капуста, картошка, свекла, морковь – все вот было вот здесь вот. В этом помещении. А там еще у нас был такой вот сделан отдельный такой вот он закрывался на ключ, там у нас были вот эти, коньяки стояли…
И.С.: Это которые…в подвале вашем?
Т.Ч.: Коньяки стояли которыми мы обслуживали белый дом. Вот сейчас красный вот этот дом. Мы обслуживали начальство. Ездили в Жуковск, заведующий ездил в Жуковск и к праздникам привозил: икру, крабы, коньяк, кофе растворимый. И вот мы к празднику их обслуживали.
И.С.: А говорят, что икра была…
Т.Ч.: Это раньше была икра…
И.С.: В 50е года.
Т.Ч.: В 50е годы была икра. Правильно, она была икра. Даже это. Даже она и позже она была, когда вот я еще работала. Икра стояла в подвале. Бочки такие были, небольшие бочки. Была красная икра и была черная икра. Вот мы каждый раз ходили, в соли марлечку мочили и прикрывали икру, чтобы она не высыхала. Так, брали немножко. А кто брал икру то? Колбаса висела на вешалах и окорока висели, а брали… по сто грамм, «порежьте сто грамм…» Это вот сейчас покупают… И топом после покупали килограммами это… а раньше брали только, конечно, у кого были денюжки. Колбасу копченую очень мало брали. Вот я говорю, дорогую там колбасу варено-копченую, сырокопченую, мало брали. Потом брали к празднику, когда там… и то не все брали. Так она у нас лежала, висела, в общем сохла. А такую брали, такую народ брал, конечно, подешевле все брал, колбасу там… а так икра была… И потом вот… стал дефицит икры… только обслуживание вот белого, красного дома…
И.С.: А скажите, а как располагались отделы? Они менялись местами или всегда были на своем месте?
Т.Ч.: На своем месте.
И.С.: Всегда?
Т.Ч.: Мы не менялись. Мы не менялись. Вот я как работала. Я была зав. секцией кондитерского отдела. Ну, кондитерский бакалея, где конфеты-пряники, макароны мука там, крупа. И так назывался отдел. Рыбный отдел… у нас вот кондитерский вот так отдел стоял, рыбный вот так, гастрономический вот так вот.
И.С.: То есть, ближе к Октябрьской революции был гастрономический?
Т.Ч.: Гастрономический вот так вот отдел был. В середине был рыбный. А это здесь потом наш бакалея-кондитерский был. А вино-водочный вот там вот совсем отдельно.
И.С.: А в 50е годы не было вино-водочного?
Т.Ч.: Почему были.
И.С.: Был тоже?
Т.Ч.: Был. Но они были все в этом отделе. Они в гастрономическом отделе были.
И.С.: То есть ближе к Октябрьской революции.
Т.Ч.: Все. Ну, там они были где колбаса, где сыр и там все было… Здесь вот, считай колбаса, сыр, а тут вот прям закуток… Ну, раньше столько не брали, в те годы… Четвертинки брали. Если продашь в день четвертинку, ящик четвертинок, это было…
И.С.: Да?
Т.Ч.: Да.
И.С.: Вроде говорят, что хорошо выпивали.
Т.Ч.: А потом стали в каком-то рефрижераторе выгружать. Мы выгружали вино-водочных изделий в руки по 800 ящиков… в рефрижераторе… привозили нам. Как вот ставит рефрижератор во всю… и 800 ящиков. Где потом вот были бутылки такие тяжелые, называемые «колтуны» …
И.С.: Колтуны?
Т.Ч.: Да. Ну, сама бутылка такая тяжелая была, стеклянная. Она такая была… форма то у нее 800 граммовая, они были тяжелые сами по себе. Сейчас вот бутылки то они облегченные, а раньше такие были бутылки-то, ящик не поднимешь… В соломе принесут, так там по 9 штук этих бутылок-то вдвоем еле поднимали. У нас вот транспортер лента была, вот мы все спускали по этой ленте. И был у нас всего, за смену был один грузчик. И мы все помогали. Все погружали. А овощи, мы продавали, когда овощи, мы овощей привозили, вот с базы… Я сама сколько раз ходила на базу, когда вагоны там были… у нас база была овощная, (неразборчиво) и вот когда вагоны приходили и мы туда, значит, я уходила, ну я там еще там заместитель там или старший продавец и мы уходили туда и, значит, и ждали пока… там машины были… И вагон, когда выгружали с помидорами, все, мы помидор привозили, вот этих болгарских… мы по пять машин брали помидор. И все вот на улицу выгружали и все продавали.
И.С.: Даже на склад не заносили?
Т.Ч.: Нет, а куда там на склад-то? Народ, очередь за ними за помидорами. Ставим три лотка, и все, пока рабочие идут с завода, все, вот все помидоры, они болгарские, ящички такие маленькие были и не выгружали. И яблоки, когда были импортные яблоки, мы яблоки прям на улице выгружали и продавали. Ну много… у нас выручка была хорошая. Мы там работали… Ну, это платили, конечно, маленькие деньги. Что я отработала считай 48 лет в торговле отработала. У меня пенсия 9 тысяч. Зарплата была маленькая, 62 рубля была зарплата. Потом повысили 100 рублей 80, 90. А я как была зав. секцией у меня было 115 рублей оклад. Так что работали, очень тяжело работали. Тяжелый магазин был… Очень…
И.С.: Ясно. А можете нарисовать нам схему, как располагались вот эти все отделы в магазине? Можно мы вам дадим листочек…
Т.Ч.: Ну, давайте, я вам прям так вот начерчу, так вот и все.
И.С.: Ну да. Чтобы нам не перепутать.
Т.Ч.: У меня прям сейчас все в глазах. Я же отработала здесь 36 лет.
И.С.: А не знаете, а куда подевались эти вот поросята?
Т.Ч.: Ну их сняли, но куда они делись я не знаю.
И.С.: Нам чтобы не перепутать где Октябрьская революция, где что.
Т.Ч.: Вот кондитерский. И тут рыба. Это гастрономический.
И.С.: А где вход?
Т.Ч.: Вот вход.
И.С.: То есть, если войдешь, то…
Т.Ч.: Вход, вход, вот как войдете, и идете вот…
И.С.: Впереди будет рыба…
Т.Ч.: Вот будет прям рыба. Вы упретесь в рыбу.
И.С.: Ага. А там все и свежее и…
Т.Ч.: И свежее и копченое и в этом рыбном отделе были овощи и… овощи были: морковь, свекла, картошка, капуста – все было в рыбном отделе.
И.С.: А свежая рыба… не торговали?
Т.Ч.: Торговали. Ну, свежая рыба, я имею ввиду…
И.С.: Прям в аквариуме, стояли…
Т.Ч.: Аквариум у нас, вот где был аквариум. Но потом его украли.
И.С.: А где был?
Т.Ч.: Вот, прям вот у входа здесь на улице стоял.
И.С.: На улице стоял?
Т.Ч.: Да, да.
И.С.: А как же… А зимой?
Т.Ч.: А зимой мы не торговали. Рыбу мы, значит это… Стоял аквариум здесь, воду, была подведена вода, то есть специально надо было делать и брали мы рыбу из «Осетра». Это вот там в этом… «Осетр» вы знаете где? Вот как на Москву ехать, там совхоз «Борец», в общем, это в ту сторону. И там рыбхоз «Осетр». Я сама ездила сколько раз за рыбой… Утром рано, в пять утра. Машина приезжала за мной, я ездила за рыбой. И там вот прям ловили ее, взвешивали и привозили. И прям в этот вот… туда ссыпали ее из этого… из машины… Ну, так, как молоко возят, так из этого, ковшом… И продавец уже стоял ждал там, предположим, она в магазине была, шла и там торговала… С ковшом в бачок и продавала эту рыбу. Карп, толстолобик был, амур. Вот торговали мы рыбой. Всю осень торговали, пока уже рыба не кончится. А потом мы торговали еще, пирожками здесь мы торговали с мясом. С мясокомбината. Пирожки были очень вкусные. Такие были пирожки и стоили 5 копеек в то время.
И.С.: Я вот вспоминаю…
Т.Ч.: Пять копеек. Да. И торговала у нас Галя. Не знаю вот, жива она не жива. Я ее… Вот… Только вот девочку я иногда вижу, вот Нину там, как-то вот встречались, а вот Галю, не знаю… Она здесь вот недалеко жила. Она утром приходила, привозили с мясокомбината, там ну к 10 часам предположим или к 9 там. Они привозили пирожки прям горячие. Вот она выходила и здесь торговала. Час и пирожков нету. Каждый день она приходила, торговала этими пирожками.
И.С.: А один завоз в день был или…
Т.Ч.: Пирожками один в день. Раз только было в день.
И.С.: То есть у нее короткий рабочий день был?
Т.Ч.: Короткий рабочий день был да. Она еще там работала, а тут немножко она подрабатывала. Пирожки продаст и все значит это, и… Потом у нас раньше были, палатки — вот здесь вот стояли, палатки здесь были.
И.С.: На этой стороне или на той? Где сейчас вот стоят палатки.
Т.Ч.: Ну вот… Это там, а это прям вот здесь. Напротив, вот были палаточки маленькие стояли. Прям вот здесь вот, рядом, вот.
И.С.: Ну, то есть рядом с Лениным?
Т.Ч.: Ну, нет не рядом с Лениным, чуть поближе. Ленин то вон где стоит, а это прям вот сюда. Сейчас здесь все благоустроили. Ну прям вот здесь вот, где сейчас дорога и прям на этой дороге стояли палатки. Небольшие такие. И там торговали, ну вот этими, ну всеми продуктами: мукой, крупой, в общем все здесь, палаточка такая была, торговали сахаром там, в этой палаточке торговали. Потом, торговали, у нас одна торговала квасом. Из бочки. Квас… Напротив гастронома торговала. Торговая точка. Квас. Лена. Ну, она, конечно, царствие небесное, умерла. Она торговала квасом. Она много лет торговала квасом. Ну там, здесь вот был, завод у нас, вот, там воду делали, в общем газированную и там, значит, делали квас. Она получала квас. Потом у нас вот здесь было… коровка делалась с помадкой.
И.С.: Во дворе?
Т.Ч.: Во дворе. Ну, она… ну, как… ну, во дворе считай, да. Ну, вот мы там ходили, брали. Там, карандаши вот эти были, помадка была, коровка была театральная, и вот эти карандаши потом стали, потом помадку такую стали делать, фруктовую делали помадку.
И.С.: А значит карандаши?
Т.Ч.: А карандаши – это сосалки такие вот, только они это… вот такие вот, как карандаш, и в такой бумажке красивой, в обертке. Ну, это были карандаши. На новый год там особенно брали, да и так дети брали карандаши, называются они карандаши. Вот мы ходили. Мы ходили на тележке. Пойдем там, нагрузим, там, сколько что нам надо…
И.С.: То есть они были самостоятельные и не один не вашего производства был?
Т.Ч.: Нет, нет, нет. Это они самостоятельные были все. Потом тут все сломали. Потом там, они открыли там. Там они стали выпускать макароны и помадку и это… Макароны отдельно там они… и сейчас они выпускают и помадку, все там они сейчас делают. А здесь все закрыли.
И.С.: А это где?
Т.Ч.: А это на Гражданской. На Гражданской, где краеведческий музей, и там почти недалеко на той стороне музей краеведческий, ну сейчас там церковь. Вот. А это там почти напротив здесь вот.
И.С.: Где вот тюрьма…
Т.Ч.: Да, да, да, да. Вот там большие цеха. Там макароны у них, вермишель, там у них все и там они делают коровку. Там все там делают. Здесь у них маленький был, здесь они вручную делали, а там у них машины делают. А тут они сидели вот, закручивали вручную.
И.С.: Ну и ну.
Т.Ч.: Да. Так. Еще что вам рассказать…
И.С.: А, вот вы сказали про газировку… Просто многие вспоминают, что здесь у нас еще газированная вода стояла…
Т.Ч.: А газировку у нас… Нет, сначала торговали газировкой так, стояла женщина торговала газировкой из колбы. С сиропом, без сиропа. Это было. Потом после этого все убрали, поставили автоматы. Автоматы. Витя обслуживал. Но Витя, вот, умер тоже, царствие ему небесное. Недавно умер. Мы с ним на дачу вместе, у нас там дача в Кудрявцеве, и мы с ним все время ездили, там все время встречались. А видишь, умер. Вот он обслуживал автоматы. Сломается – Витя, звонят, приходи автомат сломался. Вот автоматы были с газированной водой. Прям, вот здесь вот напротив стояли.
И.С.: Вдоль… а…
Т.Ч.: Вот так, вот так, все стояло. Вот так все было. Все стояло. Тут не одна палатка была, тут наша была, потом там столовая…
И.С.: А нарисуйте, как на площади это выглядело, где что стояло. Ну, то есть вот, магазин, Ленин…
Т.Ч.: Так. Ну вот, допустим вот так вот стоял. Вот предположим вот… Вот стоял здесь, писать, что? Палатка да?
И.С.: Ну, а где вход в магазин?
Т.Ч.: Ну в магазин вход…
И.С.: Не, не, не… вот нарисуйте на той стороне. Где вход в магазин. Чтобы по отношению к магазину…
Т.Ч.: Вот так вот будет вход в магазин, вот.
И.С.: Ага.
Т.Ч.: Вот Вход в магазин. И здесь будут палатки. Палатка стояла, вот, ну ладно вот здесь, здесь вот была бочка, написать рыба здесь чтоль была…
И.С.: Ну, давайте, да.
Т.Ч.: Вот, рыба. Бочка. Так бочка. Потом, тут стояла палатка. Так палатка была здесь. Так, здесь вот вода. Ну все это считай рядом почти. Вода была… газированная. Здесь были пирожки, торговала. Пирожки. Так, ну что еще. Квас, там торговала. Так, ну что вас еще интересует?
И.С.: Так, а где здесь… Здесь Октябрьской революции?
Т.Ч.: Октябрьской революции — вот она. Вот так она делается.
И.С.: То есть аквариум с рыбой стоял ближе туда к Октябрьской революции?
Т.Ч.: Да, вот сюда с этой стороны. Там стояла палатка с (неразборчиво) стояла, тут она стояла, пирожками торговала, и здесь стояли почти рядом вот эти… газированная вода автоматы, по этой… рыба и тут вода, газированная стояла. Это был магазин. Октябрьская вот считай по этой она стороне. Вот здесь вот.
И.С.: Ясно. А скажите про то, как выглядели эти три поросенка? Что они из себя представляли?
Т.Ч.: Ну какие-то такие вот… Ну такие большие… Ну они, наверное, сделаны были….
И.С.: Ну как в человеческий рост? Или маленькие…
Т.Ч.: Нет они не как человеческий рост. Они как… ну примерно они… Они наверху стояли… Ну примерно они…
И.С.: В витрине или снаружи?
Т.Ч.: Нет, они стояли снаружи. Ну, там, как вот типа вот выступа, был вот выступ, сделан такой… Ну типа окна, не окна, в общем наверху там был вот этот. Были стояли… Ну примерно вот такой величины были.
И.С.: А, небольшие.
Т.Ч.: Не, не большие. Ну не в рост, конечно, нет.
И.С.: Ну где-то полметра?
Т.Ч.: Полметра, да. Потому что они там наверху, и они там стояли вот три поросенка. В общем там они стояли.
И.С.: Они объемные были да?
Т.Ч.: Ну как обычно, ну форму та их какая там, ну не такие прям чтоб очень объемные, ну такие они были…
И.С.: Ну, не нарисованные?
Т.Ч.: Нет, нет, нет, не нарисованные, а они были вот сделаны ну как вот, не керамика, конечно, этот, ну из глины, из чего там делают, ну прям поросята.
И.С.: Ну они… а… разукрашенные были?
Т.Ч.: Ну, поросята какие бывают?
И.С.: Розовые…
Т.Ч.: Они не розовые, они белые, а там конечно сделали эти пипки все как положено, там они, как поросята бывают, красные эти носы, там все это.
И.С.: Ага. А они не были как в мультфильме одеты там как-то?
Т.Ч.: Не, не, не, не, не, нет. Они были не одеты, ничего не одеты.
И.С.: Просто три голеньких поросенка?
Т.Ч.: Три голеньких поросенка. И все.
И.С.: Ну, они танцевали, улыбались или просто….
Т.Ч.: Да, нет. Ну они просто как поставили там, сделали, так там и стоят ничего не плясали, не танцевали, все. Как стояли три поросенка, так три поросенка и стояли.
И.С.: Никаких там ни колпаков там…
Т.Ч.: Никаких. Ничего не было. Нет, нет. А потом их убрали, когда эти… потом их сняли.
И.С.: А можете нарисовать трех поросят?
Т.Ч.: Я не могу нарисовать, не умею.
И.С.: Но поросята обычно на четырех ногах стоят…
Т.Ч.: Да, они вот так… Они не так стояли, ну, чтоб вот так… Ну, они понимаешь, вот так стояли, как если три поросенка, предположим, три… Один вот так стоит, рядом стоит, и третий вот так стоит вот. Все они одного формата.
И.С.: Ясно. А на магазине что было написано? Просто продукты?
Т.Ч.: Продукты. Да, да. А вот когда стояли поросята вот эти, тогда назвали магазин «Три поросенка». И когда после сделали «Огонек», вот, сделали, сняли, сделали «Огонек», так и называли, пойдем к «трем поросятам». И он и сейчас вот так вот «Три поросенка». Ни говорят вот там сейчас «Огонек». «А вот у трех поросят мы брали…»
И.С.: Ясно. А можно расписать, вот что относится… Ну, рыба, понятно, вы рассказали, а вот в вашем отделе в кондитерском, что там было? Ну, вот, вы говорите там пирожные пряники там, да?
Т.Ч.: Да. Пряники, пирожные, конфеты разных сортов, карамель – все это было…
И.С.: Все сладости.
Т.Ч.: Все сладости, да. Все. Как вот сейчас в магазинах…
И.С.: Щербет, халва…
Т.Ч.: Халва, щербет, все… Зефир, пастила, все было. Все, вот как сейчас есть в магазине, так вот все здесь и было у нас. Мы потом обслуживали… Мы делали подарки на Новый год. Заказы принимали. Детям на новый год подарки. Мы заказывали им. Мы ездили в Москву за кондитерскими изделиями, брали. Там привозили: «Мишку», «Красную шапочку», в общем все такие дорогие конфеты брали. Шоколада разного, все. Ездили на Красную фабрику. Потом ездили, значит, этот… на Ударницу. А Ударница – это там: пастила, зефир, мармелад, это на Ударнице в Москве. Вот. Потом мы ездили в Подольск. В Подольске брали. В Подольск. Мы там брали тоже, значит, и коровку брали, и помадку брали, и брали ириски брали всевозможные, там в Подольске. Вот. Ну, что там они выпускали, мы все брали. И фасованный ирис был и развесной был ирис. И был такой вот, этот… брикетами был. В общем, все мы там брали. И мы делали подарки. У нас был… Заказывали предприятия. Мы подарков делали очень много. Вот заказы были по 500 по 600 подарков. И вот мы специально вот становились, там вот, смена у нас кончалась в два часа, положим до полчетвертого мы должны работать. Другая смена приходила в два часа, в два часа за прилавок, а мы идем делать подарки. Вот на следующий день вначале они, этот… мы приходим, а они идут делать подарки. Вот заказы по сколько… «Текстильмашу» делали, да многим предприятиям мы делали вот эти подарки. Ну вот, наготовим все, они к нам приходят оплачивают, нам оплачивали в кассу деньги и забирали… товар.
И.С.: А хлебный отдел у вас же был?
Т.Ч.: У нас хлеба не было.
И.С.: Не было.
Т.Ч.: Нет. Хлебный был магазин, специальный там был хлебный магазин. У нас хлеба не было.
И.С.: Это у Мороза, да?
Т.Ч.: У Мороза, да. У нас не было в магазине, хлеба не было у нас. Вот.
И.С.: А вот в гастрономии что же было?
Т.Ч.: А в гастрономии было как обычно: колбаса, сыр, все колбасные изделия.
И.С.: Сыр, масло, молоко.
Т.Ч.: Масло, молоко. Вот все как есть вот, вот, торгуют вот сейчас вот в магазинах, такие вот и также было молоко, сыр, колбаса.
И.С.: А вот бакалея всякая?
Т.Ч.: А бакалея, там вот макаронные изделия и мука, крупа.
И.С.: Это у вас?
Т.Ч.: Это у нас все. Вот кондитерский и бакалея, вот здесь бакалея. Написать бакалея. Это у нас один был отдел. Все вместе было кондитерская и бакалея. Все было у нас.
И.С.: А винный значит получается… там, где гастроном?
Т.Ч.: А винный у нас был отдельно.
И.С.: В той стороне где гастроном, да? Или там, где…
Т.Ч.: Винный отдел, он отдельно считай был. Давайте вот здесь мы напишем винный отдел. Потому что вот эти палатки. Вот тут рядом стояли.
И.С.: То есть не рядом с Октябрьской революции он был, а…?
Т.Ч.: Вот сюда. Вот сюда, да.
И.С.: А вот сюда, ближе. Угу.
Т.Ч.: Его же магазин этот, мы считай, его это соединили с хозяйственным магазином-то.
И.С.: А в пятидесятые не было вина? Вообще не продавали его?
Т.Ч.: Почему? Продавали. В гастрономическом отделе торговали.
И.С.: У Вас, в Вашем отделе?
Т.Ч.: Нет, не в Вашем, а в гастрономическом, где колбаса и сыр, там было вино.
И.С.: То есть ближе…
Т.Ч.: Да, ближе в Октябрьской революции. Вот здесь вот было вино, вот. Считаем, что здесь вот было вино.
И.С.: А какие там особенности… Ну, то есть, а… менялись же там, вкусы… а… производители и так далее. Какое вино в 50е…?
Т.Ч.: Ой, вино было раньше, какого только вина не было, каких не было коньяков в то время. Вино было и мускат был и этот был, раньше мало пили в те года, это потом стали пить то. Потом стали пить то и солнца дар и все на свете… три семерки, хутуны(?). Вино ящиками, что там брали, самые дешевые вина. Столовое вино, в общем, виноградное, вот эти вот та столовые то были, дешевые вина, вот они-то «Солнца Дар» вот оно было, «Три семерки» было вино, в это все алкаши то все брали…
И.С.: Это при Брежневе?
Т.Ч.: Да. Да.
И.С.: А вот…а…
Т.Ч.: А в то-то время, конечно было… вина были болгарские, были вина. Привозили хорошие вина, сухие были вина. Марочные были вина. Их, конечно, их мало брали. Их мало покупали. Потом, денег в то время люди мало зарабатывали. И ни брали. Люди не покупали. Брали только когда к празднику, когда кто купит хорошее вино там. А так все полки были заставлены… У нас вот окорочка висели, колбаса висела на вешалах, люди брали сто грамм, двести грамм… в то время…
И.С.: Ну а водка была одна, да? 3,62, да и все. Потом 4,12 появилась.
Т.Ч.: Ну, как ну была 3,62 и была «Московская» водка, «Столичная» водка была.
И.С.: А она сколько стоила? 4,12?
Т.Ч.: 4,12 да. 4,12
И.С.: И «Пшеничная» тоже?
Т.Ч.: «Пшеничная». «Пшеничная» позже. Появилась позже «Пшеничная» водка. А так была «Столичная», «Московская», с медалями была водка 4,12.
И.С.: То есть получается обычна «Русская» 3,62, а все остальные по 4,12?
Т.Ч.: Да, по 4,12. По 4,12 была, да.
И.С.: А сигаретами не торговали или торговали?
Т.Ч.: Торговали в этом, в вино-водочном отделе.
И.С.: Угу.
Т.Ч.: Сигаретами. Вот когда этот, когда так, здесь вот был отдел, вот, вино-водочный, тут были сигареты. Вот сигареты. А потом в основном сигаретам у нас были, торговали. Потом, когда вино-водочный стал, они стали торговать, а в основном, когда палатка то у нас была по крайней мере, туда давали сигареты. Она три раза торговала сигаретами. У нее там все было такое, бакалея там, от колбасы ничего там не было, там, крупа, это, мука, и она там торговала сигаретами. У нее были сигареты. У нее еще было пшено, гречка она была, конечно, считай дефицит, перловка, манка, вот, ячневая крупа, мука там была у нее, значит, вот сахар был, песок. И она вот торговала еще сигаретами, да.
И.С.: А вы, наверное, и цены все помните? Сколько что стоило… Сколько селедка, сколько колбаса.
Т.Ч.: Все… Конечно. И колбаса была дешевая 3,63… Колбаса была 2,90 «Русская». «Любительская» была колбаса. 2,30 была колбаса «Докторская». Колбаса была «Новая» рублевая.
И.С.: «Новая»?
Т.Ч.: Да. Потом, значит, это «Ливерная» колбаса была. «Печеночная» была 64 копейки. А такая была, а такая была 58 копеек.
И.С.: «Ливерная»?
Т.Ч.: Да, «Ливерная». 2,20 колбаса была. Чайная была рубль семьдесят колбаса.
И.С.: А 2,20 какая?
Т.Ч.: «Отдельная»
И.С.: Отдельная? Так и называлась?
Т.Ч.: Отдельная называлась, да. А эта чайная колбаса. 3,70 был окорок «Тамбовский» назывался. Сыр был 3 рубля «Российский», «Пошехонский» — 2,60. «Костромской» — 2,60. Молоко покупали за 16 копеек.
И.С.: Такой треугольник?
Т.Ч.: Да.
И.С.: Треугольником назывался?
Т.Ч.: Ага.
И.С.: А бутылки?
Т.Ч.: Бутылки стоили сливки 5,50, а 3 рубля стоило молоко. Пол литра.
И.С.: Не может быть. Вы уже перескочили на другие цены.
Т.Ч.: Какие?
И.С.: 30 копеек, наверное, стоило.
Т.Ч.: Ой, 30 копеек, ага, 30 копеек.
И.С.: 30 копеек молоко.
Т.Ч.: Да, да, да, 30 копеек. 16 копеек пакет был. Кефир был 30 копеек. 55 копеек сливки стоили.
И.С.: А у сливок было такое… белое с желтым…
Т.Ч.: Нет сливки были… сливки были в бутылках
И.С.: В бутылках, да. Так, но вот, а какого цвета? То есть снежок был сиреневый… или это ряженка сиреневая?
Т.Ч.: Ряженка, это ряженка, да ряженка.
И.С.: А «Снежок»? Зеленый да?
Т.Ч.: А мы «Снежок» не торговали.
И.С.: Нет?
Т.Ч.: Нет. Так мы получали с молокозавода с нашего, вот мы брали только вот… Ряженку брали мы и вот кефир и молоко. В бутылках. И сливки. И творог.
И.С.: А сливки полосатенькая бутылка была крышечка?
Т.Ч.: Да. Желтая с этим, да, да, да, да. И творог брали в этом. Творог был рублевым, считай. 18% жирности.
И.С.: Весовой или в брикетах?
Т.Ч.: Весовой, да, весовой. Сметана стоила рубль семьдесят. Ложка стояла. Нет ковш. (неразборчиво) Такая густая была за рубль семьдесят.
И.С.: Не приходилось разбавлять?
Т.Ч.: Нет. У нас такая была заведующая, царствие ей небесное, Галина Ивановна, что Виктор Мартынович был до этого, что Галина Ивановна. Они такие были строгие и сказали, чтобы все, никаких этих, никто ничем не занимался вот этим.
И.С.: А расскажите, как их звали… Значит Виктор Мартынович…
Т.Ч.: Виктор Мартынович – это был до этого заведующий. И Галина Ивановна.
И.С.: А фамилии не помните?
Т.Ч.: Галина Ивановна Барыкова, а этот Семенов. Виктор Мартынович Семенов. Барыкова Галина Ивановна. Вот. И они строгие были очень. Очень строгие. А что Галина Ивановна была вообще, она была очень строгая. У нас такой порядок был в магазине… В общем это… А вот это вот нам отдали помещение. Это ж было, жилой дом-то был, вот. Нам потом его отдали. Магазину. Это вот, мы значит это… Вот здесь переделали немножко.
И.С.: Ну, наверное, да.
Т.Ч.: Перестроили так где-то что-то. Ну а комната там сначала… А то у нас тут… там вот за угол… Ну не знаю… Нам отдали, помещение вот это вот когда отдали, и мы здесь хранили этот… табачный… сигареты, все здесь хранили. Они ж в коробках такие легкие все. И все и здесь мы и все хранили. Тут были стеллажи. В части помещения были. Стеллажи там стояли. И на стеллажах лежали у нас сигареты. И там еще в одной комнате мы хранили чай. Чаи были в этом, в коробках. И потом в коробках таких были, картонных и причем это ящики были такие большие. В ящиках. Мы все поднимали сюда. Здесь они у нас хранились. Вот там места было мало. И вот мы этот товар весь сюда… Который не портится… В общем здесь вот у нас, хранились вот в помещении. И тут вот как столовая здесь вот была. Мы здесь могли покушать, в общем.
И.С.: А чии-то дефицит был, да? Или это в разное время по-разному?
Т.Ч.: Это в разное время. В свое время был дефицит, как чай индийский был дефицит, а потом чая было завались, сколько хочешь. А то был дефицит. Сначала был дефицит.
И.С.: В какие годы он был дефицит, вообще?
Т.Ч.: В какие годы он был… Не знаю, как вам сказать в какие годы… Это, наверное, в общем, даже может быть и 50х годах он был… 58 вот в таких… Дефицит был… нет, наверное, позже. Позже был. Потому, что ведь я же когда работала чай был дефицит. Тогда может в 62ом, в 60х годах, наверное, был дефицит чай. А потом этого чая было…
И.С.: И развесной, и упакованный, и в металлических…
Т.Ч.: Ну развесной, мы развесным не торговали чаем… У нас были разные упаковки. Были металлические, были и в общем и такие были упаковки, и коробочки были, разные были чаи. Потом появились. Ну, конечно, чай больше славился индийский. Со слоном.
И.С.: А со слоном уже тоже разный да? Есть там…
Т.Ч.: Разные. Есть первый сорт. Высший сорт и второй сорт у нас был чай.
И.С.: А так, грузинский, да краснодарский да, в основном?
Т.Ч.: Грузинский, краснодарский, да, да.
И.С.: Цены не помните?
Т.Ч.: 48 копеек был второй сорт чая.
И.С.: Это индийский?
Т.Ч.: Индийский. нет, или высший сорт. А этот стоит 37 копеек. Индийский.
И.С.: Первый да?
Т.Ч.: Первый, да. Этот 48. А вот второй сорт стоял, по-моему, 32 чтоль, нет не 32… что-то 30 с чем-то копеек он стоял.
И.С.: Угу.
Т.Ч.: Вот так вот.
И.С.: А, фрукты всякие…ну вот эти где лимоны там, апельсины, это вот рядом с рыбой получается, да?
Т.Ч.: Да, это в рыбном отделе мы торговали. Нет, вот так, конечно, зимой торговали в рыбном отделе. А так торговали на улице.
И.С.: Угу.
Т.Ч.: На улице торговали. Вот до самых холодов виноградом, всем вот этим, всем, капустой, этим всем торговали на улице.
И.С.: И арбузы, и дыни, все торговали….
Т.Ч.: Арбузы, дыни – все торговали на улице.
И.С.: А ночью сторожить приходилось?
Т.Ч.: Нет, ну мы выносили, не все выносили. Мы выгружали вот в эту подсобку, а потом выносили на лоток, продавали, все. Вечером убирали все. Лоток брали, отчитывали, все взвешивали, все это, и она отчитывалась и уходила домой. Все. Отчитается и уходит, все. Через весы, через это. Все.
И.С.: А двор задействован у вас? Двор.
Т.Ч.: Как задействован?
И.С.: Ну, там ящики хранили, тару… Во дворе.
Т.Ч.: Вот мы вот во дворе сначала, во дворе хранили. А потом, когда нам разрешили тут арку то закрыть, там загородить, когда ее. Арка то сейчас все загорожено. Там сейчас что есть вот, в этой арке, кто там, кто ей пользуется?
И.С.: Это вот рядом с нашим входом, да?
Т.Ч.: Да, да.
И.С.: Ну, не знаю кто там.
Т.Ч.: Ну она вот не будет прям здесь вот, а вот там. Рядом. Она же была на Октябрьской революции был вход.
И.С.: А той арки не знаю. Я думал еще…
Т.Ч.: Она наша была арка вот эта. Это наша была арка. Вот у нас сейчас здесь хранили ящики. А есть же жильцы живут тут. Завтра они подошли, здесь вот девочка живет в третьем доме на Пионерской, девочка сгорела в этих ящиках…
И.С.: Это в это дворе?
Т.Ч.: Нет, там на следующем дворе. На Пионерской улице. Тоже там магазин есть на Пионерской, и они точно так же хранили на улице вот как мы тут хранили, вот здесь вот ящики все. А ящиков сколько было и яблочных, и вино-водочных и разных было ящиков, много. И там дети ходили, играли на Пионерской вот в этих ящиках. А какой-то был фильм и бабушки все смотрели кино. Вот. И там они подожгли. И девочка там в ящиках осталась и все ящики упали на нее. Только одни ноги остались. Она должна была идти в школу. А это было летом. И потом вот пожарные все это запретили, ящики хранить на улице. Чтобы ящики на улице не были, надо убирать. И потом вот нам арку закрыли, заделали ее. И мы всю тару хранили там. Там большое помещение. Вон какое там, там вообще. Мы там всю тару хранили, а тут вот с краюшку тут ставили селедку, масло подсолнечное в бочках ставили, потому что сначала… Это потом стали машины, а то вот масло подсолнечное возили на лошади. Бочки. Пустые бочки погрузим, три бочки и едем туда за маслом на склад, туда к хлебозаводу.
И.С.: А как же жители попадали во двор, если арку закрыли Вы?
Т.Ч.: А там, оттуда ход. Оттуда ход.
И.С.: С Яна Брота? То есть тогда убрали забор?
Т.Ч.: Там они, там они в общем это. А там забора не было. Там забора не было.
И.С.: Говорят, он вроде был.
Т.Ч.: Кто? Никакого забора там не было. А как тогда машины проезжали? Товары привозили во двор? Мы же колбасу там принимали, а не с улицы. Рыбу, колбасу — мы все принимали. Вот рыбу мы здесь принимали, потому что здесь юг. А колбасу, мы принимали там. Кондитерку, все там. Со двора машины приезжали.
И.С.: И какой ваш ход? Как попадали со двора в магазин? Со двора в магазин был прямой проход?
Т.Ч.: Нет.
И.С.: Не было?
Т.Ч.: Нет. К нам никто со двора не проходил.
И.С.: Нет, нет. Вы, там, грузчики могли пройти? Со двора попасть в магазин, сразу?
Т.Ч.: Нет. Грузчики приходили… Когда на работу?
И.С.: Нет. Чтобы разгрузить.
Т.Ч.: А, ну, грузчики у нас в магазине, а не во дворе. Пожалуйста, во дворе там.
И.С.: Тогда я не пойму, как попадали во двор ящики?
Т.Ч.: Ну, мы из магазина носили ящики во двор.
И.С.: То есть был выход из магазина во двор.
Т.Ч.: А как же. Ну нас… Ну, как бы я сейчас к вам пришла. У нас там вход. Так же как вам.
И.С.: То есть там, где сейчас вот как гараж…
Т.Ч.: Ну, как гараж. Но у нас то там вход же был. Там же был вход.
И.С.: Угу.
Т.Ч.: У нас вход… Ворота у нас большие там были. Закрывались, открывались вот там во дворе. Мы со двора, пожалуйста, мы товар поднимали. И там вход у нас, конечно, был. Как к вам я пришла, вот. Так я могу и сейчас, вот туда пойти и пройти, предположим, сюда в этот магазин.
И.С.: Мне кажется там теперь нет такого вот…
Т.Ч.: Ну, может там сейчас сделали, а так у нас же был вход. Ступеньки, ступеньки были все там у нас было. Две двери у нас там было.
И.С.: Угу. Ступеньки вниз?
Т.Ч.: Да. Ступеньки вниз, а как же? Мы товар поднимали же там все.
И.С.: В подвал…
Т.Ч.: В подвал то… У нас уже в той стороне подвал-то. Через магазин подвал-то у нас. Когда здесь вот со ступенек спускаемся вот. Вот, предположим, пришли вот… я пришла вот со ступенек спустилась, у нас значит… У нас здесь туалет был, это каптерка была, начальство там сидело, там у нас газовая плита, там разогревали варили кушать себе там, предположим… а потом тут у нас была дверь. Здесь была дверь в кондитерский отдел, туда проходишь… тут у нас товар лежал в подсобке. В подсобке все здесь у нас было… там… мешки с крупой, с мукой там лежали все. Вот тут вот проходишь, идешь, тут гастрономический отдел, туда рыбный отдел. Как вот какие подсобки, все там… Здесь у нас подъемник стоял. Значит… из подвала поднимали товар. Не на себе носили. А там в подвале… Спускались в подвал, лесенка у нас там. У нас там двери старинные эти, как раньше были на засовах такие были тяжелые такие небольшие. Там низкие потолки-то. Там не были?
И.С.: Нет.
Т.Ч.: Мм… Сейчас там, что сделали не знаю. Ну там они вот низкие такие потолки… Как зайдешь, так и дверь такая уууу… открывается. Такой металлический… (неразборчиво) такая. Ну, старинное все это было. Дом-то сто лет в обед. Не так уж у нас там… У нас все время там было открыто. У нас сетка, лето – у нас сетка была. Мы открывали чтоб это… ну, там, когда жарко, лето… На сетку повесим замок там и сетка открыта у нас. И две двери у нас. Одна дверь, вторая дверь…
И.С.: А сколько всего сотрудников было?
Т.Ч.: У нас много было сотрудников сначала в магазине…
И.С.: Ну, в 50е годы много было?
Т.Ч.: Много, много…
И.С.: Две смены да?
Т.Ч.: Да, две смены у нас было. А потом у нас же были лотки… Еще был… Считай был на лотках были вот… торговали и в магазине. Даже вот у нас в отделе вот в гастрономическом там… два продавца в одну смену. Еще два… Четыре. Ну… ну много… Тридцать нас с лишним было.
И.С.: Ну, вот праздник, когда отмечали за одним столом могли поместиться?
Т.Ч.: А мы никогда праздники не отмечали.
И.С.: Не отмечали?
Т.Ч.: Нет.
И.С.: В праздники самая работа у вас была?
Т.Ч.: Самая работа у нас была, и такая была заведующая строгая, никаких праздников мы не отмечали. Нет. Так вот она… Когда праздник, предположим, вот там праздник… она поздравит она. Я ничего не скажу, она нас поздравит, все. Но, вот так вот, чтобы застолье собирали – нет. А у нас не получалось. Когда-застолье-то? Новый год мы… нам часы продляли. Под новый год там тоже так же. Все праздники. У нас самая работа. У нас то подарки делают, то в общем это, то народу сколько к празднику. Это вот сейчас как-то… а вот раньше-то… Мы рыбы выгружали по сто коробок одного минтая. Вот минтай сто коробок привезут. Мы на горбушке перетаскаем его в подвал, в холодильник положить. Потом там треска, потом значит, хек, камбала… рыба… скумбрия, салака… Еще там всех возможных это… То этот был… тунец, навага, килька каспийская свежемороженая, килька балтийская свежемороженая. Вот, это все привозили и все разбирали, все продавали. Минтай брали пластами. 58 копеек минтай стоил.
И.С.: Тогда все это в пакеты, ой, в эти в кульки заворачивали…
Т.Ч.: В кульки заворачивали. Да.
И.С.: А кульки-то бумага нужно было рвать.
Т.Ч.: Бумага. Не рвать. Вот мы на смену, смену, когда…
И.С.: Резали?
Т.Ч.: Резали, да. И бумагу нам давали с… с этого… на выдачу бумагу давали. На вес, по разнарядке. Вот положено нашему магазину «Огоньку» значит, значит «Огонек». Ну у нас магазин назывался. Какой еще магазин назывался…
И.С.: «40»
Т.Ч.: «40» да. Я сама ездила за бумагой на склад. Сказали, надо поехать, на лошади, значит, привезти бумагу по разнарядке. Вот там дадут пергаменту там, сколько там… 50 килограмм пергамента.
И.С.: Пергамент это для масла…
Т.Ч.: Для масла. Только для масла. Масло, маргарин был единственное. Вот. И такую бумагу нам давали. Вот бумагу привезем. А привезем бумагу вот это вот…
И.С.: Бабину?
Т.Ч.: Бабину. Катушку. Вот мы ее пилой во дворе пилим. Все по очереди. И рабочие и мы там по очереди все хором распилили, и мы ее всю на три части поделили. На вес. Бакалее, кондитерскому и рыбному отделу. Эту всю бумагу поделили. И вот когда, смена, когда приходила, и, значит, мы вот между этими сменами, значит, они работают, а мы идем в подвал и эту бумагу там режем. Режешь там… ну на десять грамм режешь. Знаешь, какой формат. Там на 300 грамм, на полкило, на килограмм. Ну, на макаронные изделия режут упаковщики там. И все это там…
И.С.: И сколько всего форматов было?
Т.Ч.: Ну, сколько надо было… Считай вот на сто грамм, конечно, мы не делали, а вот на 200 грамм, на полкило, ну самое на килограмм, а на макаронные изделия уже делали чуть побольше. Уже на этот…
И.С.: Ну, потому что они легкие.
Т.Ч.: Ну, они легкие и нужен побольше, чтоб этот объем макарон, значит. Вот все нарезали, этот вот, бумагу готовили на смену. А потом нам…
И.С.: Четыре вида было да получатся?
Т.Ч.: Да. А потом нам еще давали пакеты. Пакеты нам давали.
И.С.: Бумажные?
Т.Ч.: Да, бумажные пакеты давали. Ну, бумажные пакеты нам давали, значит, на полкило, на килограмм и на два килограмма. Могли муки завесить два килограмма. Крупы можно насыпать, там, два килограмма. И на килограмм там, песок, там. Ну, крупы килограмм. Все нам давали.
И.С.: А как система была… а… сначала завешиваешь, пишешь на бумажке идут в кассу оплачивают, возвращаются с чеком?
Т.Ч.: Нет, нет, нет. Ну, так и так иногда было. Там скажем, мне завесили, та, посчитаешь, пойдет заплатит в кассу. А то, прям пробивали, ну Цена то была же, каждый раз. Ну, там на две килограмм макарон, она подошла уже с чеком: «Мне завесить килограмм макарон». Я завешу. Ну, конечно, когда конфет там набирали, конфеты, то, конечно там, берут там, предположим, этих сто грамм, этих там, сто грамм, этих набирают. Ну, вот там, завесишь и напишешь, дашь бумажку там, на 30 рублей себе оставить бумажку и отдаешь покупателю бумажку. Она идет в кассу, пробивает и дает мне чек с этой бумажкой. Я ей возвращаю ей ее товар. Так же рыбу. Рыбу они знаете сколько там рыба весит. Так же рыбу делали. Рыбу надо… завесишь там и эту бумажку положишь на рыбу на эту, предположим, и… а колбасу, вот там вешали… Это уже они… Подходит покупатель: «Мне колбаски завесьте». Сколько там колбаски, ну полкило там, сто грамм. Ну, там, сделает, завесит. Ведь раньше ведь довески давали. А сейчас, чуть… Скажешь 200 грамм, она тебе отфигачит полкило, да мне не надо полкило-то… Ну, как-то раньше делали там… Пусть она возьмет, там без довесков, пусть она не хочет. А то вот хочет, там, сделай так как мне надо. Вот так скажет. Полкило мне завесьте. Довесок положишь там, кусочек, чтобы было полкило как раз ей.
И.С.: Ясно.
Т.Ч.: Вот так мы работали.
И.С.: Что-то еще хочется спросить.
Т.Ч.: Давайте, давайте.
И.С.: А, другие магазины. В чем отличие было? Зачем два магазина рядом? А…. Вот через площадь «Универмаг» … ой… «Гастроном»? «Гастроном» он назывался?
Т.Ч.: Ну, народу-то сколько. Чего ты… В окрестности ведь два магазина таких было.
И.С.: А еще же говорят вот там молочный был если идти…
Т.Ч.: Молочный вон где там был то, молочный. Молочный он работал, во-первых, … там Госснаб был. Там в этом молочном брали на больницу, на детские сады брали: молоко, творог, там они обслуживали… Сменату. Там все брали. И они работали до шести часов вечера. А мы-то работали до 11 до 12.
И.С.: В разное время до 11 и до 12? Или как-то это регламентировано было? Там, в праздники до 12?
Т.Ч.: Ну, мы… Если мы работаем, это… Вот сначала мы… Вот раньше мы работали до 12 часов. Потом у нас сделали до 11 часов, работать. А потом уже стали мы до десяти работать. А уж когда, это, праздник, то мы работаем уже до одиннадцати.
И.С.: А вот в…
Т.Ч.: А так продуктовый магазин здесь, практически, вот «Гастроном» и мы, а так, один наш магазин, что-то…, здесь вообще было бы смятение. Так здесь… Тридцатый магазин (неразборчиво) был. Здесь только хлебный магазин был. И потом вот открыли здесь вот «Подарки». А «Подарки» там что купи можно было? Там одни были конфеты, торты, пирожные – все. Что еще было. А так-то не колбасы, не рыбы. Вот «Восьмой» магазин был, он вон где был магазин «Восьмой». Он был колбасный магазин. Он московский был магазин. Вот от Москвы.
И.С.: От Москвы?
Т.Ч.: Да. Он московский товар получал, но не здесь. Это потом они стали вот немного брать… Им стали давать. Наших коломенских. А то, они все с Москвы получали.
И.С.: Так он дороже получается был или нет?
Т.Ч.: Нет. А Цены у нас были одинаковые. Раньше как, цена была одинаковая.
И.С.: Но все-таки вести нужно…
Т.Ч.: Это потом… Это потом вот стали вести вот это все. А раньше как-то было… Вот колбаса была по 2.20. И у них была 2.20 и у нас была такая колбаса. Цена была одинаковая, колбаса.
И.С.: То есть. У одних одно закончилось, у других другое. Туда зайдут, сюда зайдут?
Т.Ч.: Да, да, да. Это потом вот сейчас стали. Вот сейчас вот магазины. В одном такая цена, в другом такая цена. А раньше все было… Что песок был 90 копеек там, то и был здесь он 90 копеек. Сахар был рубль, так он и был рубль.
И.С.: Сахар, в смысле, а… растворимый?
Т.Ч.: Да, ну такой вот…
И.С.: В коробочке?
Т.Ч.: Ну, в коробочке он был по рубль четыре.
И.С.: Мм…
Т.Ч.: А этот был рубль. Развесной, в мешках. Рафинад, да. А, так… А «Десятый» магазин, «Десятый» был уже у пруда. Так он вон как далеко.
И.С.: Угу…
Т.Ч.: А раньше, когда… Это вот сейчас ходит транспорт. А раньше как? У нас вот тогда не работала сигнализация, мы работали допоздна. И автобус уже ушел в Калычево. Я живу в Калычеве. На чем ехать-то? Берешь четвертинку в магазине, и милиционер дежурит… Ну, что ж, отвезут за четвертинку. Отвезут в Калычево. А тут еще на чем добираться? Пешком не пойдешь туда.
И.С.: А как милиционер дежурит? В смысле?
Т.Ч.: Ну, раньше, ну, раньше есть тут ходил. Это сейчас милиции не найдешь днем с огнем. Раньше они вот ходили здесь вот по площади, здесь ходят, дежурят.
И.С.: Так…
Т.Ч.: Вот выйдешь, закроешь… А вот стоишь и не… Это сейчас вот «Автолайн» ходит, можно уехать, на чем хочешь можно уехать. И такси. А раньше такси было только… (неразборчиво) такси было… А такси то оно это… И телефонов таких не было сотовых.
И.С.: Четвертинка кому доставалась милиционеру или водителю?
Т.Ч.: Ну, а кому же? А милиционер-то водитель.
И.С.: А… В смысле он….
Т.Ч.: Он на машине… дежурят-то они. На казенке обычно всегда это… И вот, попросишь это… довезут. Иногда возьмут, иногда не возьмут они четвертинку. Скажут: «Ладно, давай довезем.» А потом стали, когда, вот сигнализация не стала у нас срабатывать, нас стали домой развозить. Приедут, подремонтируют и нас домой уже.
И.С.: А сигнализация, это когда уже началось? Еще в пятидесятые была сигнализация? Или не было тогда ее?
Т.Ч.: Нет, не было. Тогда не было сигнализации. Это уж когда было. А то ее не было сигнализации. Так, лампочку. Лампочку включали там, свет дежурная и все. Больше ничего не было. Это потом уж сделали сигнализацию-то. А так не было.
И.С.: А вот еще магазины были, вспоминают, а… рядом с мостом, под ним…
Т.Ч.: Это был этот… Там был магазин, да… Ну, они были как от Сельпо. Не Сельпо… Сельпо – это вот был (неразборчиво) был. А, там они были…
И.С.: Магазин водников?
Т.Ч.: Водники, да. Водники магазин. Но они были от этого. От порта чтоль вот там этих, от них был. Они там получали товар. Они вот здесь у нас не брали товар. Они свое, свой завозили, продукты, свои.
И.С.: Ну, бывают (неразборчиво) Водников.
Т.Ч.: Ну, вроде. Ну, они так, как, вот эти… Ну, не порт, раньше порта ведь не было… А оттуда они это… Они оттуда товар привозили…
И.С.: Речпорт может быть?
Т.Ч.: Ну, Речпорт был да… Вот они оттуда товар брали, поставляли, в общем это, и они здесь у нас ничего не брали. У них свое там все было. Там даже иногда, что-то было, дешевле у них было, и этот…. Был товар, который привозили… потом подешевле тут стал. А так им привозили… Мы иногда, вот здесь вот нету, а нужно, то тушенка, то это, в общем… Потом были, перепадали у них там. Ну, как продавали. Они привозили. Многие туда ходили в тот магазинчик.
И.С.: А рынок не соперник был магазинам?
Т.Ч.: А что там на рынке было-то? Рынок какой там был то? Овощи, да это… там торговали…фрукты. Там частники продавали. Приходили бабули там и продавали на этом рынке.
И.С.: Ну, сметану, молоко там…
Т.Ч.: А там не торговали ни сметаной, ни молоком. Не торговали. На этом рынке только были вот эти овощи, вот там продавали, вот там бабули, яблоки там, это, в общем, груши там приносили.
И.С.: А у колхозника помните там…
Т.Ч.: Да, да. Дом приезжих.
И.С.: Дом приезжих он был?
Т.Ч.: Да.
И.С.: То есть это вот то что на рынок привозили, они там могли остановится?
Т.Ч.: Да, они там останавливались.
И.С.: Ну, там и кафе было какое-то?
Т.Ч.: Да. Там было, типа столовая там была.
И.С.: Вино разливали?
Т.Ч.: Ну, а что ж, все разливали. И у нас разливали.
И.С.: В магазине у вас разливали?
Т.Ч.: Это потом уже разливали.
И.С.: В какие годы?
Т.Ч.: Да вот в 2002 году.
И.С.: А… Я думал в советской время.
Т.Ч.: Нет, это было в 2002 году. Разливали. Было вино в разлив. Там торговали, когда, тоже у нас был один, разливали. Тут магазинчик маленький был. А вино разливали. Водку, вино. В «Четырнадцатом», когда я работала, там тоже разливали. Ну, там отдельно было, закуток.
И.С.: А вообще, большой был отдел для вино-водочных здесь у вас?
Т.Ч.: Большой. Да.
И.С.: Ну, там…м…
Т.Ч.: Ну, водку давали по талонам.
И.С.: Нет, это в советское время.
Т.Ч.: Это в советское время, да. А так, этот, в общем, большой был этот, и шампанское и коньяки, и вино и разных сортов и водка, и пиво и вода – все там было.
И.С.: А у каждого отдела свой….
Т.Ч.: Соки были…
И.С.: А, и соки были? Конусы были вот эти?
Т.Ч.: Нет, этого не было.
И.С.: На разлив нет?
Т.Ч.: Нет, нет. Это, когда у нас вот в бакалейном отделе, у нас вот тогда были, вот, колбы, соками торговали, а потом сняли. Не стали торговать.
И.С.: Почему?
Т.Ч.: Ну, чего-то запретили, не стали торговать. А было, конечно, хорошо было. Сок и томатный, и персики, и абрикосы, и виноградный, в общем, торговали соком. Были трех литровые банки, привозили соки. Наливали в колбу и это сливали, в общем, потом запретили. Не разрешили торговать.
И.С.: А скажите у каждого отдела свой был…а… грузчик, или один грузчик на все?
Т.Ч.: Нее… У нас вот в магазине было… Ну, у нас было там два грузчика, у нас было. И грузчики были женщины в основном. Женщины. Вот не знаю, вот там у нас это… Одна там у нас конечно умерла грузчица. Вот Вера не знаю жива не жива. Пять операций сделали, рак груди был. Вот. Она работала. Такие грузчики были. Один был, да у нас мужчина грузчик. Вот. В основном, конечно, женщины грузчики были. И мы все грузчики были. Помогали. Потом у нас еще были вот эти… Мы брали, ну, подрабатывали у нас студенты. Они учились в институте, и они у нас подрабатывали. Вот, Коля, я знаю, в общем, Коля вот жив. Борис, вот я на даче вижу. Он это тоже ездит. Ну, сейчас уже он на пенсии…
И.С.: Они подрабатывали, когда студентами были?
Т.Ч.: Да.
И.С.: Или и потом еще?
Т.Ч.: Нет. Они учились, когда вот в институте учились они и они подрабатывали у нас. Время было – подрабатывали. А потом у нас, это вот после работали некоторые, работали на Чермете, работали. Туда, Чермет, сейчас закрыли его. Работали они посменно работали в Чермете. И после работы приходили там на три, на сколько часов, подрабатывали. Тоже ребята.
И.С.: А много можно было подработать? Сколько платили? За ящик или как?
Т.Ч.: Ну, там… Не за ящик там, как, платила там как за часы там она, потом оплачивали им, но не за ящик платила. Это все было оформлено в торге и им платили уже как зарплату. Там оформляли. Они как тут временно, давала Галина Ивановна сведения — вот там, что принимала их на работу и давала сведения. Ну, они конечно не оформлялись они там. Чего грузчикам там, пишешь заявление и это, она отнесет, там оформит и они получали как зарплату у нас там. (неразборчиво) часов она им ставила рабочих, за это они и получали зарплату. Вот они приходили и, конечно, нам помогали. Там, кто мог прийти с утра, предположим, на работу, а кто придет во вторую на работу, а то приходилось с первой смены отрабатывать, во вторую приходил. И вот мы вот этими рабочими то и … Нам они помогали, конечно хорошо.
И.С.: А у нас вот есть, ну такое предание, что Бенедикт Ерофеев тоже тут подрабатывал, когда был студентом?
Т.Ч.: Да.
И.С.: Вы помните?
Т.Ч.: Да.
И.С.: Что за персонаж был?
Т.Ч.: Ну, я так просто его, хорошо так, конечно не знаю его. Так, ну, знаю, что он подрабатывал. А так, общения то с ним…. У нас много было вот этих ребят. Я не знаю. Вот и Коля у нас и Витя был, и Борис был. И потом еще этот был у нас, и Сережа у нас был… У нас кто тут только не был из этих грузчиков и уборщиц. И всех не запомнишь, наверное.
И.С.: Ну, он не долго был. Может вы его запомнили. Он такой был вроде видный парень.
Т.Ч.: А у нас все были видные. Особенно студенты, которые были у нас – это вообще ребята были…
И.С.: Ну, они не выпивали?
Т.Ч.: Нет, нет. Что нет, то нет. (неразборчиво) Вот, я Колю как-то видела… Ну, я в город-то редко езжу. Они там живут-то на этом на Кировской живет вот Коля, а Борис, вот мы с ним часто встречаемся. На Качуре… У нас в Кудрявцеве участок, вот мы с ним встречаемся. Ну, я спрашиваю: «Борис, ну как там Николай? Как там этот…Витя, как там этот…» Ну, спросишь там…. Все нормально, все… Ну, сейчас они все женаты, все… У них там и дети и все в общем.
И.С.: А в 60-е не помните, они уже были эти ребята? Подрабатывали?
Т.Ч.: Да.
И.С.: Да?
Т.Ч.: Да, да.
И.С.: А, может быть, можно их спросить? Может вы уже… К вам…
Т.Ч.: Ну, где там они живут-то…
И.С.: Нет, ну вот встретите вы… Поедите на дачу…
Т.Ч.: Надо спросить вот этого Бориса. Бориса встретить там…
И.С.: Да. Спросите его. Телефон возьмите у него, чтобы мы могли позвонить. Вот. Скажите, что вот нам интересно. Вдруг он вместе с этим нашим героем Бенедиктом… Ну и вообще есть ли какие-нибудь особенности этого труда грузчика? Как правильно взять на плечо…
Т.Ч.: Да ну, как взять на плечо, да, да… Ну, какие там особенности?
И.С.: Ну, не знаю…чтоб грыжу не заработать, не надорваться…
Т.Ч.: Ой, да ладно, они работали как… все заработали грыжу, все ноги, какие у нас в венах, да в этих рышаках. Рышаки. Ворочили, вообще за свою жизнь не. Дураки, неверное были. Работали так. Сейчас вспоминаю и говорю, что так ишачили. Все в первых рядах. Зато получила ветерана труда. Ударником мученического труда. Всегда на первом месте, а где благодарность у меня? На хорошем счету все время работала. Ну, конечно поездила я много, поездила.
И.С.: Куда?
Т.Ч.: Я была… И в Болгарии я была…
И.С.: Это вы вина закупали или отдыхали там?
Т.Ч.: Отдыхать ездили. Путевки давали бесплатные. В Болгарии была. В Ленинграде два раза была. В Сухуми была. Ну, вот. Потом еще была… На теплоходе была Москва-Астрахань.
И.С.: То есть это все награды были?
Т.Ч.: Это все награды были. Да. Это все были награды.
И.С.: Ну, так что, оплачивали ваш труд.
Т.Ч.: Да, да. Труд мне, конечно, оплачивали, ничего не скажу. Все оплачивали. Потом я была еще… Путевку мне давали… этот, вот здесь место… В Кашире я была, в санатории в Кашире я была. Тоже путевку давали. Потом в санатории Мисхор. Там была в санатории. Так что. Ну, в Ташкент, я сама ездила. У меня там брат жил. Сейчас в Электростали живет продал все. Здесь сыну купил квартиру. Сейчас в Электростали живет. А так вот, конечно, путевки давали, ничего не скажу. За хорошую работу.
И.С.: А вот еще про праздники мы начали говорить… А, когда демонстрация, ваш магазин работал или закрывался?
Т.Ч.: Закрывался.
И.С.: Закрывался, да?
Т.Ч.: Но, закрывался не навсегда. Пока здесь была демонстрация, мы приходили на работу. Мы с утра приходили на работу, ну там мы свои дела делали, там… Под праздник там шуром-буром все не поймёшь, чего… Порядка-то не было. Народу много, лето, все… и в общем, все…и начинали убираться. Все привести в порядок там, все разложить, положить, там товар принести, все… И там, когда кончалась демонстрация, мы открывали и работали. А, пока кончится, а здесь это, толпа уже стоит на улице. Чуть ли дверь не… Ломились, это я не знаю… И стекла разбивали и, в общем, все на свете было… За вино.
И.С.: Ну, это какие-годы-то? 60-е тоже?
Т.Ч.: Так вот конечно, когда пили, когда. Праздник. Потом торговали. Раньше водкой торговали с 11 до это…
И.С.: И до скольки?
Т.Ч.: До семи. Это сейчас с восьми утра начали опять торговать. То вроде, с 11 торговали, а сейчас вот с (неразборчиво) торгуют. А что ж они… И все ломились за вином.
И.С.: Ну, да…
Т.Ч.: На парад. До этого все закрыты магазины были. И они, в общем, после этого, и…
И.С.: То есть, на демонстрацию вы сами не ходили?
Т.Ч.: Нет, кто выходной был, давали кому выходной… Давали выходной кому обязывали, что называется и сама заведующая там была, всегда на демонстрации. Всегда отмечала. Но, мы все..
И.С.: Было… Была прям колонна…
Т.Ч.: Да, да, да. И мы приходили. И вот она скажем там: «Я ходила». Когда она выходной-то давала. И я ходила на демонстрацию. Обязательно. А как не пойдешь-то? Пойдешь. Ходили. Интересно было. У меня даже фотография есть как мы на этой демонстрации стояли… Цела или не цела…
И.С.: Ну, было бы интересно… Солоницына это кто?
Т.Ч.: А?
И.С.: Вы говорите Солоницына?
Т.Ч.: Нет. Я говорю, это на демонстрацию ходили, я говорю, это… Галина Ивановна, наша заведующая. Мы ходили на демонстрацию, у меня там фотография есть. Там все это… с кем я работала вместе. Ну, сейчас уже этой Веры нет, она умерла… Этой Веры тоже нету, умерла. А вторая вот у меня есть (неразборчиво) на демонстрации были…
И.С.: А еще фотографии такие вот, в магазине, не делали, нет?
Т.Ч.: Есть, вот я на фотографии есть вот капусту мою стою, свеклу мою. Я хотела сегодня взять, что-то я не взяла, я не знаю.
И.С.: А вы принесете нам?
Т.Ч.: А вам надо?
И.С.: Надо. Мы перефотографируем. Вам вернем.
Т.Ч.: Да, могу принести.
И.С.: Да. Надо, надо, надо.
Т.Ч.: Вот надо Лене сказать. Лена, может возьмет это, как передаст. У меня там есть вотография-то магазина и это все. Я там в халате черном мою. Это… в колпаке. Потом, Галина Ивановна, заведующая, нам читает эту… газету. Там нам читает она… Есть. И вот на демонстрации мы были там… У меня там есть фотографии там, где-то…
И.С.: Да, обязательно. Еще может расскажите, кто там изображен.
Т.Ч.: Да.
И.С.: Чтоб нам подписать. Чтобы знать. Ладно, хорошо, договорились.
Т.Ч.: Да. Надо мне это. Я посмотрю. Ну, у меня есть, есть. Я в тот раз даже хотела, когда было Торгу 55 лет, мы ходили вот в (неразборчиво), нас приглашали. Праздник был. Вот. И до этого собирали там все эти фотографии. Еще говорит (неразборчиво) Анатольевна, нет там у тебя это… фотографий то… А я и нашла, я потом это, ну ладно, нашли. Там я капусту укладываю на лотке на улице. Потом там мою свеклу, мою для витрины.
И.С.: А витрины-то выкладывали всякие разные?
Т.Ч.: А как же. Крутили, вертели. Все фантики с конфет… Вот это вот сейчас… Чтоб вазу наложить, это надо было сколько простоять-то?
И.С.: Вот так должна быть, да?
Т.Ч.: Вот всю вазу надо уложить вот так вот все, чтоб эти фантики, вот так все стояло. А вазы такие высокие были, вазы то эти… и вот все конфеты — вот так вот мы укладывали в вазу. Это сколько надо крутить-то? Сейчас руки уже не такие, а раньше-то по моложе были, жик-жик, накрутишь, все наставишь на витрину. Все каждый раз, все что-то умудрялись, чтобы красиво было. Что-то надо поставить хорошо. Витрину-то уложить, чтобы вид был.
И.С.: Витрины и внутри украшались? И еще витринные окна снаружи к празднику?
Т.Ч.: И снаружи украшались. Вот витрина, которая у нас за стеклом, есть вот витрина, тут, вот, мы там, вазы… Конфет раньше сколько было… Много конфет, все сладости ставишь. Какие, ставили, какие подороже мы их вниз ставили вазы, какие подешевле, так вот второй ряд этот… Карамель… Карамель мы в пакет насыпали. Потому что там вазам мест не было. Пакет насыпали и ставили сзади тут карамель. А потом там надо чаи поставить. Там надо и кофе поставить. Там надо и какао поставить. Все надо поставить вот… Все это в одной витрине. А в бакалеи, там были раньше и супы, и каши – концентраты. Это были все вот пакетики-то. Надо тоже уставить. (неразборчиво)
И.С.: Еще многие все вспоминают брикеты кофе, (неразборчиво) какао…
Т.Ч.: Я про то и говорю. Кофе. Семь копеек было. Да. Кисели. В общем, разные там были… Вот кофе, какао… Маленькие были (неразборчиво). В общем вот так.
И.С.: Сколько они стоят?
Т.Ч.: Семь копеек стояли, да.
И.С.: У вас память потрясающая. То есть, можете, наверное, все написать, сколько стоило, да?
Т.Ч.: Ну, отработай столько лет. 48 лет отработать. Ну, может я что и забыла, но так. Вот.
Игорь Сорокин: Ну, Наталья Николаевна, дорогая, здравствуйте! Мы сделаем вид, что мы с вами практически, ну, не знакомы, можете нам, ну, как бы вот вводную такую дать часть. Просто, ну, немножко рассказать о себе, о семье, о том, как вы помните Коломну в разное время. Вот.
Наталья Николаевна Кучерова: А я думаю, что непосредственно надо сразу о квартире о коммунальной… Рассказать…
И.С.: Да?
Н.К.: Нет?
И.С.: Ну, хорошо — нет. Ну, я думал… Может вы как-то разговоритесь. Хорошо!
Н.К.: Давайте попробуем.
И.С.: 13 сентября 2015го года. Наталья Николавна. Назовите, пожалуйста, как ваша фамилия?
Н.К.: Наталья Николавна Кучер?ва.
И.С.: Наталья Николавна Кучер?ва.
Н.К.: В коммунальной квартире я жила 6 лет.
И.С.: А по какому адресу?
Н.К.: Это… Да. Это… Находится…
И.С.: Давайте не будете заученный текст. Давайте просто беседовать.
Н.К.: Нет, это не заученный текст. Нет! Я просто хотела сказать про адрес: это на улице Комсомольская, дом 2, квартира была 13. На первом этаже. Так как дом был угловой. Дом четырехэтажный. Он был угловой. Поэтому двор этого дома был очень уютный. Он такой был изолированный. Находился как бы в серединке. Не проходной. И поэтому в этом дворе собирались почти все жители нашего дома.
Все друг друга знали. Знали и детей, и взрослых, и пенсионеров. Со всеми здоровались, со всеми общались.
Пенсионеры… У нас там были стол лавочки клумбы… Пенсионеры играли: кто в шашки, кто в домино. В основном, в такие игры.
Тут же ребята бегали, играли в какие то казаки-разбойники, кто в хоронички, кто в догонячки. В то время детей было очень много.
И.С.: Можно вопрос сразу? Хоронички это что?
Н.К.:А это значит прятались. Допустим, один ведущий. Он говорит: «Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать».
И.С.: То есть это прятки?
Н.К.:Ну, прятки, а мы называли хоронички. Да, новое слово — хоронички. Вот так называлось. И все прятались, кто где. И вот искали. Детей. Друг друга искали.
И.С.: А вторую игру вы назвали бегалки или догонялки.
Н.К.: Догонячки. Догонячки? Догонялки!
И.С.: Или догонячки?
Н.К.: Нет, почему… Это я… Так… Подождите: хоронички и догонялки.
И.С.: Догонялки.
Н.К.: Да! Догоняли друг друга. Вот бежишь, тебя догоняют. Раз! – Дотронулись! – Все! Значит, ты уже… Ты теперь будешь бегать и ловить кого-то. В общем, интересно, конечно. Лапта!.. В лапту играли. Но тут я уже была… Это дети играли. Я-то уже была не ребенок. Я вышла замуж. У меня муж жил в коммунальной квартире, и я приехала к нему жить. Переехала. Двор еще славился тем, что…
Там, ну, немножко так подальше, не около самого дома, были сарайчики, где люди хранили свои припасы. И… Да, в сарайчиках были погреба, где даже были какие-то кадушечки с огурчиками, с грибочками, варенье, картошка на зиму хранилась. Ничего не замерзало, потому что все сделано было с большой хитростью, умом и… Умением даже. Не умом, а умением. А вот сзади этих сараев мы развешивали веревки и сушили белье. Но в основном, конечно, летом. Белье необыкновенно душистое, солнышком и ветром овеваемое, солнышком прогреваемое. И поэтому, когда приносишь это белье домой, то аромат чувствуется свежевыстиранного белья. А зимой мы, когда стирали белье… У нас был большой коридор. Тоже были веревки. И мы вешали уже в коридоре это белье. Оно сушилось в коридоре.
Ну, а теперь о самой квартире. Дом с таких, наверное, каких-то сороковых годов построен. Поэтому там очень большие потолки. Высокие потолки. Наверное, 3.5 метра. Просторные. Входишь в коридор…
Да… На лестничной площадке было только две квартиры. В одной квартире три комнаты. Жили три семьи. И в другой квартире, с другой стороны, три комнаты, тоже жили три семьи.
И.С.: То есть это была сталинка? Да?
Н.К.: Да. Получается, скорее всего, сталинка
И.С.: А не вот эти послевоенные бараки?
Н.К.: Нет, нет. Нет-нет-нет. Это большой красивый дом. Был. Ну, я точно знаю, когда он был построен.
Вот. Входишь в коридор. Коридор как холл такой. Приличный. И вот все двери выходят в этот коридор. Конечно, окон в коридоре не было, только двери. Одна квартира, вторая квартира, третья квартира. Затем… Дверь. В туалет и ванную.
Хотя они и были раздельные, но всё-таки, дверь была к ним одна. И дверь в кухню. Кухня была небольшая. Такая удлинённая. И в ней стояло три стола. Но все, конечно, в кухне собираться не могли. Потому что места, конечно, мало. У каждой семьи был свой стол. Своя полочка для посуды. Свой стул. Ну, а раковина, плита была одна для всех. Но у нас такой ссоры из-за плиты там, из-за чего-то… У нас не было. Был установлен график дежурства — сколько человек в семье, столько недель должны были дежурить вот эти семьи. Туда входили мытье полов, плиты, раковин… Ну, соответственно, ванна и туалет. Вот это всё надо было мыть. Два человека – две недели мыли, три человека – три недели мыли.
Ну, а на генеральной уборке мы собирались все. Это мыли двери… Окна… Уже капитально. Стены квартиры. Это мы собирались два раза в год. Весной. И осенью. Ну, вот…
И.С.: Какой отлаженный механизм.
Н.К.: Отлаженный механизм… Да. Отлаженный был механизм.
И.С.: И кто руководил, кто следил за очередностью, там… Назначал числа для уборки?
Н.К.: Ну, как-то у нас не назначали. У нас как-то вот всё кончается… вторая неделя. Значит, я уже знаю, что я следующая. Там… Мы с мужем сначала жили. Потом появился Максим — старший мой сын. Значит, хоть он и маленький был, грудной, все равно неделю мне прибавили
И.С.: Вместо, чтобы освободить молодую мать…
Н.К.: Да! Вот… Значит… Вот интересный ещё такой эпизод. В ванной комнате было окно. Но так как первый этаж, можно было подглядеть в это окно… Когда кто-то моется. Вот так оно и получилось. Потому что я, например, даже и не предполагала, что кто-то тут… Ну, там были маленькие шторки. Не предполагала, что может там кто-то… И вдруг я моюсь, так спокойно, в окно смотрю, а там чьё-то лицо. Это, конечно, было так как-то неожиданно. И неприятно, и даже как-то страшно, что я, конечно, сразу закричала. Ко мне прибежал муж: «Что случилось?» Я говорю: «ОКНОООО!» Потом сделали длинные шторы, которые закрывались наглухо. И уже никто никуда не подглядывал.
Потом еще один очень интересный эпизод. Одни соседи были очень хорошие: я сейчас про них расскажу. А вторые соседи были не очень хорошие: такие были у нас холодное отношения. Но соревнования были… В то время… Я не знаю… Может быть об этом говорить, наверное, неудобно… В то время… Было в дефиците немецкие, они тогда назывались, комбинации (это женское нижнее белье). Они были такие красивые, с необыкновенными кружевами. Необыкновенный цвет!. У нас в продаже такого не было. И голубые. И розовые. И фиолетовые. Ну, в общем красотой неописуемой. Ну, вот… Это соседи, вот… С которыми мы не в очень хороших отношениях были, вывешивают… В ванной была веревочка. И вот она вывешивает сушить три немецкие, вот эти вот красивые, комбинации… Ну, хорошо: все на них, конечно, смотрят… Все приходят умываться… Все смотрят. На следующий день я вывешиваю свои немецкие комбинации. Уже все смотрят на мои. И мне соседка говорит, с которой у меня хорошие отношения: «У вас что, соревнования что ли, кто лучше?» Ну, в общем, мы так несколько раз проэкспериментировали. Потом, конечно, это прекратили. Ну, это в общем вот такой смешной эпизод
Вот соседи, которые хорошие, это Иван Данилыч и Марья Фёдоровна Кольцовы
Иван Данилыч – чуваш, познакомились они сразу после фронта… С Марией Фёдоровной. И вот он приехал в Коломну жить… Где я не помню они познакомились. Но ее все звали не Марья Федоровна, а тетя Маруся. Мы все её звали тётя Маруся. И они оба работали на Текстильмаше. Тетя Маруся ушла раньше на пенсию, а Иван Данилыч все работает. Она каждый день варила для него суп. Каждый день. Свежий суп. И он приходил на обед, потому что наш дом был недалеко от завода Текстильмаш. Каждый день кушал этот суп, немножко отдыхал, и уходил опять на работу
У них детей не было. И когда у меня родился Максим, то Иван Данилыч, я так поняла, что он очень любил детей. Он помогал мне мыть моего Максима. Потому что мыли в кухне. Включали все конфорки, чтобы было тепло. Потому что в кухне очень высокий потолок. Было прохладно. И он приходил. И вот мы с ним вместе. Потому что иногда у меня муж во вторую смену работал. И одной, конечно, это очень тяжело, а вот с ним вместе мы с ним мыли маленького грудного ребенка. Так что, вот так вот было у нас.
И вот интересно, что у него все родственники этого Ивана Даниловича жили: кто в Волгограде, кто там еще где — в Астрахани, и они иногда приезжали в Коломну. К нему. Погостить. Но! Самая большая комната была у нас с мужем. Ну, так получилось. У Ивана Данилыча поменьше. А вот у третьих соседях совсем маленькая. Может поэтому такие отношения были: «Как же так нам досталась самая большая комната». И вот когда приезжали к соседям гости, всегда столы ставили в нашей комнате. Вот так дружно мы жили. Накрывали столы. Народу было много — человек по 10, по 12. И все время у нас праздновали встречу. Да так почти каждый вечер собирались, это ещё когда Максима не было. Потому что переехали в 69-м году. Туда. В эту комнату. А в 73-м появился Максим. Поэтому вот эти четыре года мы встречали гостей в своей комнате. Потом мы только начали жить. А в то время было очень дефицитно всё. И холодильники, и там какие то гардеробы и прочее… Поэтому у нас стояла только софа, на которой мы спали, и стол. Больше у нас ничего в комнате не было. Поэтому для гостей был полностью простор: можно было и танцевать. А! Потом мы очень быстро купили пианино. У нас там ещё стояло и пианино. На котором я играла. А Иван Данилыч очень любил танцевать вальс-бабочка. Вальс-б… Нет, не бостон, а именно вот бабочка. И он меня просил… А я даже не понимаю как. Как это… Я вальс умею играть. Но ведь не этот… Я вальс другой умею… Нет, не этот… А потом мы какой-нибудь подходящий… Из моего выступления. И вот такие интересные движения… Он как вот ногу назад отводил… И танцевал он очень красиво
И.С.: Может быть он какие то движения танго? Нет?
Н.К.: Да нет, он как-то так выходил. Он вот так вот делал… (показывает). Раз ногу. Как это опять ногу. Раз… Туда-назад. Так интересно… И там должна была быть особая музыка. Ну, вот никак не попадало к нему на это… Ну вот… И вот так вот в общих чертах. Ну, вот… Вроде бы все.
И.С.: Но давайте все равно с вами сейчас еще поговорим
Н.К.: Ну, давайте. Но главное, что соседи до сих пор ещё там… Есть люди, остались. Которые жили в то время, когда я там жила. Ну, они приблизительно в возрасте…
И.С.: В других подъездах?
Н.К.: В других квартирах. В других подъездах…
И.С.: И также в коммуналке?
Н.К.: Ну, вот это я как-то и не… Ну… Может быть и нет… Вообще-то люди куда-то выезжают… И занимают… Кто остался. Те комнаты… Когда-то, раньше, это было очень просто… Когда мы выезжали из этой квартиры. Мы с моей мамой съехались и стали жить в отдельной двухкомнатной квартире… И вот, когда мы уезжали… Вот, Марья Фёдоровна говорит: «Наташ…» Мы менялись. И вот в мою комнату должны были въехать муж с женой, молодые. Она говорит: «Наташ! Какая разница, где им жить: в моей комнате или в твоей комнате. Давай мы переедем в твою комнату. А эти, молодёжь, приедет к нам пусть». А я говорю: «Да мне никакая разница». То есть! В то время даже документы не надо было оформлять никаких. Они просто переехали в нашу комнату. И потом, наверное… Ну… Долго они жили, вот… В нашей комнате. И мы несколько раз туда приходили, навещали их… Разговаривали с ними… И мы как-то не забросили их. Потому что действительно люди очень мне помогли… И очень такие добрые и радушные люди. Были. Ну, и они, конечно, умерли в таком в преклонном возрасте.
И.С.: А вы, в каком возрасте там жили?
Н.К.: Мне было… Ну, почти 20. Вообще замуж я вышла в декабре. Мне было 19. А в апреле мне уже исполнилось 20. То есть через, буквально, три месяца. Ну, вот… И вот 6 лет.. 7 даже может быть… Мы жили там.
И.С.: А до этого, вы жили где?
Н.К.: А до этого — на Посадской, 31.
И.С.: Все понятно.
Н.К.: Все детство и всё юность я прожила там.
И.С: То есть вы замуж вышли оттуда?
Н.К.: Да. Да. Оттуда. Оттуда. И вот мы и дружили-то. Потому что дом-то близко… От нашего дома. Поэтому бегать-то можно легко друг к другу. Ну, в смысле не к друг другу. А вот на свидания. Не надо было ни на трамвае ехать… Ни на автобусе… А вот рядышком всё.
И.С.: А где этот дом, в котором вы замуж вышли?
Н.К.: Ну, а вот, если идти от трамвая по улице Комсомольской… От трамвая… Вы идёте до самого конца… И там два дома: один с правой стороны, другой с левой стороны. Четырёхэтажные… Вот наш, который справа. Они сейчас покрашены… Этот дом. В желтую краску…
И.С. Комсомольская, это где?
Н.К.: Комсомольская? Пушкина, не Комсомольская… Вот. Если идти вот сюда, то будет Молочная площадь. От этого дома. От дома Комсомольской, если идти вот сюда вот, вправо, это будет Молочная площадь, на которой фабрика. То есть дом это один вот такой вот. С окнами. Четырехэтажный. Он чуть ли не девятиэтажный.
И.С. Где Катя сейчас живет, недалеко? Ну, она живет, где на Уманской и Комсомольской.
Н.К.: Нет. Это подальше. Это туда вниз. Ну, как же объяснить? Вот… Напротив была раньше седьмая школа, сейчас там Медучилище. Медучилище. Знаете где здание?
И.С.: На Пушкинской.
Н.К.: Ну, вот на Пушкина… Напротив… Не напротив — В торце вот…
И.С.: Всё! Понял!
Н.К.: Вот, училище, а напротив там дом Комсомольской 2. Желтый. Его сейчас покрасили. Он красивый такой дом. Вот я там жила… Воспоминания, конечно, хорошие остались. Добрые. И народ хороший. Даже вот когда…
И.С.: А во дворах, наверно, уж никто не сидит? Да?
Н.К.: Я там давно уже не была. Когда у меня Максим уже был… Наверное, годик уже был ему… А я же уже работала… И муж работал. Вот так получалось, что я ухожу на работу, а муж приходит с работы. И вот какой-то буквальный час нам не с кем было оставить ребенка. И там у нас… Не эта соседка, а в другой квартире… Соседка такая, тетя Луша. Почему-то её звали. Я уж не знаю, как её звали.
И.С.: Лукерья.
Н.К.: Лукерья. Тётя Луша. И я: «Тётя Луш, На часик – два…» А она: «Пожалуйста!» Потом, бесплатно. Никаких денег. Никаких… Вот люди были такие бескорыстные. И она вот с ним часик так… Там понянчится. Ну, гулять она не выходила. Мы к ней его приносили. И… Мы были спокойны, что ребенок у нас всё-таки под присмотром. Так что вот так вот…
И.С.: Про праздники расскажите. То есть, вот, например, были такие праздники, когда все во дворе, например, собирались. Не было такого?
Н.К.: Нет.
И.С.: То есть только в своих квартирах?
Н.К.: Нет. Во дворе не было…
И.С.: Кино, например?
Н.К.: Нет-нет. Нет. Во дворе не было. Даже мы как-то в квартирах мы так особенное вместе не праздновали. Всё время куда-то уходили. В гости. Ну, там, на Новый год. Или ещё. Как-то… Мы уходили. Вместе мало праздновали. Ну, что. Квартира, допустим, – три семьи. Мы вместе не праздновали… Только когда приезжали гости к Иван Данилычу. Его родственники. А их приезжало…
И даже потом мы ездили… Мы с мужем ездили как раз в Волгоград. По-моему, даже в Волжский… Да, да, да. В Волгоград ездили на экскурсию. И я там первый раз в жизни ела севрюгу. Они ловили… В то время как-то… Или работали. И я там в первый раз в жизни и, наверное, последний… Свежую такую… Это что-то… Необыкновенное…
И.С.: Наталья Николаевна, еще про этот район расскажите: как менялся кремль, все ситуации вокруг коммуналки, в которой мы сейчас находимся.
Н.К.: Ну, тут всегда раньше были демонстрации. Всегда люди собирались в своих организациях. Кто во Дворце культуры, кто… Мы собирались у музыкальной школы. У больницы люди собирались. И колоннами шли по улице Октябрьской революции к этому месту. Здесь, не со стороны памятника, а по-моему со стороны вот… У нас вот горисполком был… Вот этот дом красный был Горисполком. И вот здесь и стояли трибуны. И вот когда проходили, все… Демонстрация шла, и весь народ приветствовали эти трибуны. Потому что с этой стороны была необыкновенная… Необыкновенная такая вот ворота–арка. Круглая. Кирпичная… Такие вот.
И.С.: За спиной у Ленина? Да?
Н.К.: Нет. Наверное всё-таки перед. Перед.
И.С.: Значит перед?
Н.К.: Здесь еще был парк. Сквер. Огромные ворота. Калитки. Всё кованное. Было. И вот такое – аркой. Полукругом. Две стойки. Как… Ну, не колонны, а квадратные стойки были. И вот здесь вся молодежь любила гулять. И всегда говорили: «Куда идете-то?» — «На стометровку!» То есть мы гуляли вот здесь, вот по этой улице. Вот здесь.
И.С.: Это какие годы?
Н.К.: Это… 62-64. Еще до моего замужества.
И.С.: То есть, вот, от площади Двух революций?
Н.К.: От площади Двух революций. Да.
И.С.: Она уже так называлась? Да?
Н.К.: Да, Октябрьской революции. Вот эта… Октябрьской же революции?..
И.С.: Ну, это улица Октябрьской революции. А площадь-то Двух революций… Почему-то…
Н.К.: Ну, в общем, мы ходили от кинотеатра «Восток». От кинотеатра «Восток». Там был кинотеатр «Восток». Сейчас там… За рестораном «София».
И.С.: Угу! Ну, прям на углу…
Н.К.: И вот от него, мы шли вот по этой улице. Потому что когда была демонстрация. Уже вечером, никаких машин, движение было закрыто. И по этой улице мы шли сюда. Потом поворачивали туда. Потом обратно туда. И… К кинотеатру «Восток». Вот такой был у молодежи тут променаж. Девчонки отдельно, ребята отдельно. Некоторые вместе шли. Мы друг на друга смотрим, конечно. Интересно. Ну, так все наряжались… Шли. Никаких… Никакого хулиганства не было. Все чинно мирно. Все смеялись, улыбались. Было очень как то д?бро. По-доброму.
И.С.: А вот он вообще весь этот ряд… Магазины… Там… И так далее… Что из себя представляли? Наверно, «Спортмастер» был…
Н.К.: Ну, здесь…
И.С.: На месте «Спортмастера» теперь же?
Н.К.: На месте «Спортмастера» был ресторан. «Коломна». Тут был ресторан… А внизу «Кулинария»… Дальше… А до ресторана здесь была просто столовая. Хорошая столовая. Как раньше были в советское время столовые. Вот. Была столовая. Дальше был магазин молочный. Баловали всё время молоком. И мы с бидончиком. Приходили. Разливное молоко. С бидончиком приходили. Я сама тоже ходила. Ещё была девочкой. Ещё была на Посадской. Приходила за молоком.
И.С: Далеко идти-то.
Н.К.: Да! А ближе не было у нас. Да. Вот, ходили сюда. И больше, по-моему, и магазинов не было. Дальше были уже жилые дома.
И.С.: То есть вот этих забегаловок? Которые сейчас… Ничего этого не было?
Н.К.: Нет. Нет. Нет-нет-нет! Здесь были жилые дома. И потом уже сделали магазин «Вымпел» — мужская обувь. Где сейчас «Добрый торт». Здесь была мужская обувь. «Вымпел». Назывался магазин … Всё, больше тут ничего такого не было.
И.С.: А вот «Огонек» когда появился?
Н.К.: Ой, я не помню.
И.С.: Ну, вот прям с детства он был всегда?
Н.К.: «Огонек» он раньше назывался «Три поросенка». А почему так назывался… Потому что в витрине стояли три… Ну, искусственных, конечно, поросенка. Поэтому называли: «Ты куда пошел? – К «Трём поросятам». Так… Говорили всё время… К «Трём поросятам» пошёл…
И.С.: Ну, это что реклама была или как?
Н.К.: Ну, да. Ну, в витрине просто стояло… Украшение витрины.
И.С.: Ну, это из сказки «Три поросенка». Веселых… Или это были поросята, как реклама мяса. Разделанного?
Н.К.: Нет, это были прям настоящие. Розовые. Хорошие. С пятачками. С глазками. Поросятки. Я думаю, не как из сказки. А именно, что здесь продавали мясо.
И.С.: И они как? Танцевали? Или стояли в ряд?
Н.К.: Ну, да они так трое стояли в ряд…
И.С.: На задних ножках?
Н.К.: Ну, да. На задних ножках. Лапки у них такие свешивались. Да,, да да! Мордочки такие веселые были. Три поросёнка. Так и говорили всё время: «Куда пошел? – К «Трём поросятам»
И.С.: Странно, что никто еще фотографии нам не принесет.
Н.К.: Нет, фотографии, наверное, не сохранились. А потом назвали «Огонек» почему-то. Тоже непонятно почему: «Огонёк». Здесь уже мясо не стали продавать. Здесь продавали колбасные изделия. По-моему фрукты. И ко<нсервы> … И… И бакалея… Уже тут мяса не было.
И.С.: А винный отдел?
Н.К.: А, винный! Винный!. Ну, винный обязательно. Ну, как же. Винный обязательно. Винный, по-моему, в каждом магазине был… Отдел… Да. Винный был, был. Отдел… Угу…
И.С.: А они, в какой последовательности были, эти отделы?
Н.К.: Вот я очень хорошо помню. Что прям. Прямо. Чё так и видно, прямо… Были фрукты и овощи. Это очень хорошо помню. Слева, наверное, бакалея. Вот здесь, с этой стороны, была колбаса. Колбасы. Вот так вот.
И.С.: Вход один был?
Н.К.: Да. Вход один был Один.
И.С. В винный не было отдельного?
Н.К.: Нет. Нет. А вот, наверное, справа было как раз вино. Где колбаса вот так, а вино – вот так. Мне так запомнилось. Да. Да. Мне так запомнилось… Вот, никаких не было… Сейчас дробление: какие-то игрушки там, еще… Там, парикмахерская какая-то. Нет, был один магазин.
И.С.: Ясно. А достаток в 60 годы был или, наоборот: дефицит, нехватка? Как позже?
Н.К.: Во-первых, вот как мы жили — у нас даже холодильника не было. Мы жили, когда на Посадской улице, у нас холодильника не было. Конечно, был дефицит. Мы… Колбаса, сыр, какие-то деликатесы. Мы это ели только по великим праздникам. На тарелочке. Что было? Бабушка наша покупала… Ну, на рынке было мясо. По доступной цене. Вот бабушка покупала мясо. Ну, допустим, вот там на полкило купит… Она варила суп на один день. Потому что уже больше нельзя было нигде держать. Ну, и какую-нибудь поджарочку там, с картошкой. Вот она каждый день ходила и вот так полкило, семьсот грамм, там, восемьсот, покупала. Ну, а когда праздники большие, то тут, конечно, она холодец… Обязательно… Она называла его «стюдень». Стюдень. Стюдень. Рыба под маринадом. Пироги. Пироги, конечно, пеклись, допустим, накануне. Стюдень делался за 2 – за 3 дня. И клали его в подпол. В подпол. У нас был огромный под домом подпол. Там он лежал великолепно. Там холодно. Даже летом холодно. Ну… Он там лежал великолепно… Без холодильника. Несколько дней. Ну, на праздничном столе была селёдочка обязательно… Винегрет… Никаких салатов оливье не было в то время.
И.С.: Не было? Когда появился оливье?
Н.К.: Не помню. Не помню. Не в то время. Ну, вот замуж вышла, наверное, уже был оливье, в 69-м.
И.С.: А вы в 69 вышли замуж?
Н.К.: Да, в 69-м. А так не помню никаких оливье. Все очень простое. И такое вот… В погребе у нас. Вернее, в подвале… Кадушки… Большие… Вот такие кадушки были. С огурцами, помидорами и с капустой. Вот это я очень хорошо помню: три большущие кадушки. И почему я помню огурцы? — Потому что, когда мы с ребятами играли в какие-нибудь, там, охраннички… Мы играли… Я пряталась в подвале. Тут, стояла бочка с огурцами. И я обязательно лезла, брала огурец и там же и ела его. Вот это я очень хорошо запомнила, такой вот эпизод детства.
И.С.: А как то перекладывали когда солили это или нет?
Н.К.: Конечно. Да… У нас особенно…
И.С.: Чем?
Н.К.: Ну, чем? Укроп, хреновые листы, вишневые листы, смородиновый лист. Хороший плотный такой слой был вот это… И конечно, чеснок…
И.С.: А потом еще слой.
Н.К.: Слой огурцов. А потом опять… Вот это… И потом все очень душистое вкусное… И зимой питались этим… Картошка была своя. Вот эти вот солености свои. Никаких банок не было, чтобы там какие-то делать в банках. Консервировать. Ничего этого тогда не было. Только вот такое.
У нас даже телевизор появился, наверное, где-то в шестьдесят, может быть, втором или третьем… Потому что, когда полетел Гагарин в космос – это было 61-й год… Я помню, мне нужно было идти в школу. И вдруг передают! И я бегала к соседям. И по телевиз<ору>. У них был телевизор. И вот я смотрела, как Гагарин шел по площади. По этой ковровой дорожке. Шел Гагарин. Мы смотрели. Все. Все. Собрались и смотрели.
И.С.: В школу не пошли?
Н.К.: Не, не пошли. Все смотрели вот на Гагарина.
И.С.: А было какое-нибудь на улице ликование? Как вот показывают в Москве? Выбежали люди на улицу?..
Н.К.: Нет, такого не было. Но была такая гордость! Такой какой-то прилив вот такой радости. Даже вот у реб… У нас, у детей, была такая гордость… За страну. За то, что вот мы были вот такие… Великие. Что мы такие… Была… Очень… Патриотизм, конечно, был в то время у людей на высоком уровне. Я это вот помню… Вот это состояние я помню до сих пор. Правда, это очень трогательно. Да… Даже в то время мы смотрели телевизор – и мы плакали! Оттого, что дети. От того, что вот… Наша страна какая великая, мощная, какая первая. Мы были очень горды.
И.С.: Сына Юрой не поэтому назвали, не в честь Гагарина?
Н.К.: Нет, не в честь Гагарина. Мы ждали девочку. Все нам говорили, что будет девочка. И когда родился Юра, я его не знаю как назвать… А у меня был брат двоюродный Юра. И мама: «Да, вроде Ярослав». И я: «Да, ну! Не нравится». И потом уже она говорит: «А давайте назовем его Юрой?!» И я: «Да, я не против». Ну, и назвали Юрой. Ну,и я сказала, что очень хорошо. Георгий Победоносец у нас! Крестили его как Георгия. Он же у нас… Ведь Юра… Ведь имя не церковное. Церковное – это Георгий. Юра! У тебя столько имен: Жора, Георгий, Юрий, — можно назвать, как хочешь. А что? Как у вас «В Москва слезам не верит»… Гога. Он же Гоша. Жора, он же. Георгий. Также и у нас в семье… Получилось.
И.С.: А, скажите. Много вообще-то в Коломне коммуналок было? Или не очень?
Н.К.: Много.
И.С.: Много, да?
Н.К.: Много. Особенно много было… Это в районе Голутвина. И там ещё есть… Я не знаю, как она наз<ывается>… Около городской больницы. До сих пор там дом тоже. Огромный. Коммунальные там до сих пор квартиры ещё. Люди живут с соседями. Рабочий поселок его почему-то называли. Я не знаю почему. Может быть, потому что люди оттуда на Коломзаводе работали. Вот, Рабочий поселок. Коммунальный поселок. И очень много… Такой есть у нас… В районе ЗТС… Тоже. Барачного типа дом?. Шлако… Шлачные какие-то засыпные. Там тоже были коммунальные квартиры. Окский проспект, по-моему, сейчас он вроде называется там. Есть и четырехэтажные. И двухэтажные были дома. Они коммунальные… В Коломне очень много коммунальных квартир. Все-таки у нас три завода… Было. И поэтому было очень… Приезжало… Людей. Новых. И всех селили… В коммунальных квартиры. По комнате… Давали семьям… Тут… Потом комнаты небольшие. В основном, в комнате по 3 семьи. Больше я не встречала.
И.С.: То есть не было таких гигантских, как в Питере: 15 и 20 семей
Н.К.: Нет-нет-нет! Нет. Таких больших у нас нету. В основном, трёхкомнатные… Трёхкомнатные были квартиры И вот у нас в подъезде… Да и не только. Вообще, во всем доме… Я же говорю… Сейчас в подъезде четыре двери. Четыре квартиры. Тут только по две. Во всех этажах только по две квартиры. А получается, 6 семей живет на одном этаже, в одном подъезде. Люди разные. И преподаватели. И директор машиностроительного техникума, работал Колтиевский такой. Тоже очень интеллигентный. Жена у него учительница биологии. Преподавала. Очень интеллигентные люди. Ещё семья… Лебедевы. Учительница русского и литературы. Она была в 26 школе. Необыкновенный педагог! Которая учит… Учила детей правильно писать сочинение. И вот те дети, которые у нее учились… У них и слог, и… Она их учила говорить… Писать. И… Ну, знать литературу как следует. Строгая была. Очень строгая учительница. Но она давала знания. Вот все жили в этих коммунальных квартирах. Все с соседями жили. То есть разнообразные люди были. Ну, очень много было людей, которые работали на заводе Текстильмаш. Потому что он совсем рядышком там. Поэтому и люди, кто рабочий, кто мастером работал, кто кем.
И.С.: А кремль как менялся? Ведь он же раньше был такой заброшенный… В 60 годы?
Н.К.: А мы как-то вот сюда не ходили. Мы всегда жили… Нас вообще как-то даже не пускали сюда… Далеко… И мы никогда здесь не бывали: ни на Блюдечке, нигде… На Блюдечке я стала появляться, только когда у меня родился Максим. Я с коляской гуляла. И приезжала на Блюдечко. А там был такой… Типа кафе… Или забегаловка. Что-то. Там все одни мужчины… Ну, и лавочки… Я там себе постоянно что-то покупала, сидела и кушала. И у меня тут ребенок в колясочке. На Блюдечке это было. Очень много там было деревьев. Очень большие толстые стволы. Огромные. Их попилили все почему то. Хорошее место было. И вот было какое-то… Открытое при том кафе… Летнее кафе. Но… Чо-то там готовили: яичницу с луком, с зелененьким… Посыпали. Вот это я запомнила. Глазунья-яичница, очень вкусно. Но может потому, что КТО-ТО это приготовил, поэтому это вкусно. Ну, а мужчины там приходили, рюмочку выпивали… Выпивали… Пиво… Пиво продавалось… Вот.
И.С.: А как же сюда за молоком вас посылали?
Н.К.: Ну, это уже… Это нужно было за молоком. А потом вот здесь через Октябрьскую революцию, где сейчас магазин… Через Октябрьскую — «Золото», а напротив — угловой, где сейчас часы швейцарские, там. «Часы» магазин знаете? Да? Ну…
И.С.: На Яна Грунта??
Н.К.: От «Арткоммуналки» вых?дите на Яна Грунта. И потом поворачиваете. Тут магазин «Золото». А вот напротив, по той стороне, был такой магазин Морозов. Хлебный магазин. Чисто хлебный магазин. Вот в этот мы ходили за хлебом.
И.С.: А Морозов почему назывался?
Н.К.: Потому что был… Владел раньше этим магазином Морозов. И поэтому…
И.С.: В народе так и осталось…
Н.К.: Он уже и не владел. А всё равно: «Куда пошёл?» — «К Морозову». За хлебом И даже прекрасно помню, когда был страшный дефицит с хлебом
И.С.: Это в какие годы?
Н.К.: Да я еще не замужем была. Это, наверное, где-то были может быть, 65-66-е. П?лки — совершенно пустые. Люди стояли. Ждали, когда привезут хлеб, чтобы можно купить хлеб. Не было хлеба. Мне кажется. Вот мне почему-то кажется, что это было где то в этих годах. Потому что я была девочкой. Я помню это. Мы приходили… И мы… Ну, я, конечно, не одна была. С бабушкой мы ходили.
Ну, вот. Хлеба не было, и муки не было. Я даже помню, когда… Бабушка у меня как-то отмечала все вот эти церковные праздники. Масленица. Пасха. Хотя это все было запрещено. И вот Масленица. Нужно печь блины. А муки нет. Ну, и вот что она делала… Вот, говорят, русские люди. Она! Покупала вермишель, на ночь её замачивала в воде, и утром получалось тесто. Жидкое тесто. Но она уже знала сколько это нужно замачивать Ну, я не знаю, я не помню, добавляла ли она дрожжи. Но, во всяком случае, она пекла из этого блины. Ну, наверное, она там песочек добавляла. Его размачивала. И пекла из этого блины. Вермишель размачивала – пекла блины! Потому что нельзя было. Как это так! Масленица. Ну, у нас там, конечно, на Посадской, всегда были гости. И много было по всем праздникам. Огромный стол, он до сих пор в кухне стоит, который раздвигается с двух сторон. Наподобие даже вот этого. Стола.
Да-да-да! Вот. Ну, у нас дубовый. Не знаю, а это дубовый? Вот, человек… Ну, 10-12-15 обязательно было. Полный стол, конечно. Блины, если бабушка пекла – то это гора. Куличи — так это полный стол. Куличей. Был. Ну, и вот гости. Селедочка, соляночка. Обязательно… Картошечка пюре. Котлеты. Так вот мясо отбивное раньше не делали. Это было всё-таки дороговато. Котлеты. Пышные Помню у бабушки котлеты необыкновенные были. Ну, вот. Такая вот была еда. Такие вот праздники. Больше никаких там колбас, сыры какие-то… Копченые… Полукопчёной… Мы вообще это не знали. Может быть и лучше. Всё-таки это вредно. Все было сделано своим руками. И вот… Особенно, конечно, пироги.
И.С.: А уже газ был или в печи?
Н.К.: Нет! Все в печке. У нас была духовка в печке. И вот бабушка знала, когда это нужно было, когда не так жарко… Чтобы эти пироги… Пироги, конечно у неё… необыкновенные были.
И.С.: Это вот та печка которая?..
Н.К.: Не! В кухне которая была. В кухне. Та печка была для обогрева помещения. А еще в кухне специальная была печка для приготовления пищи, бельё там кипятили на ней. А сзади печки протягивалась веревочка. И когда мы все мокрые приходили зимой, как снежный ком. С улицы. То мы всё это снимали. На эту веревочку вешалось. И все это высыхало. Потому что печка тёплая.
И.С.: Она была русская или не русская
Н.К.: Нет! Не русская. Нет-нет. Просто… Как она называлась-то?.. Типа… Ну, не лежанка… А как? Ну… Я не знаю. Голландская? Нет. Не знаю.
Ну, просто две конфорки было, вот чтобы приготавливать пищу. Две конфорки. Можно было И так высокие вот это вот… Где… Самый… Вот… Ну, где самый жар. Потому что бак ставился. С бельем. То ли значит это довольно высоко было. Воды не было. Ничего не было. Ходили на басейку. Басейка там же.
И.С.: То есть, вот, колонки рядом не было?
Н.К.: Вот сейчас которая там колонка — эта колонка. Басейка. Больше воды нигде не было. А полоскала бабушка… Ездила на речку. Даже зимой.
И.С.: Ездила?
Н.К.: На санках. Клала корзинку и к Бобреневу мосту, где сейчас «Калачная». Там внизу… была полынья. Мостик такой. Не мостик, а плот. Типа плота. Вот вытаскивали… Одевались перчатки: сначала теплые, а на них резиновые. И вот полоскали, отполаскивали это белье зимой. От него пар идет. И такое же, не отжимая, бросали его в корзинку. Не отжимая. Потом привозили домой… Сначала заносили в дом, чтобы оно немного оттаяло. А потом вешали на улице. И оно вымерзало. И… Вот так вот было тяжело. Так вот стирали
И.С.: Зато, наверное, сны какие-то. Особенные снились. Морозные. Легкие.
Н.К.: Белье это было, конечно: душистое такое. Прям, вот аромат такой… Морозца. Очень хорошее было бельё. И раньше не было цветного белья. Раньше всё ведь было белое бельё. Но всё время было белоснежное. Гладила у нас бабушка. У нас утюга было. У нас был рубель. И… Такая, как скалка. Палка. И вот на неё она простынь намотает. И рубелем: тук-тук, тук — тук! На сундуке. Вот я даже помню: это было на сундуке. Что-то стелила. И вот этим рубелем проведет несколько раз. Вытаскивает. Глаженая простынь. Так же и наволочку, полотенце. Ну, конечно, блузку так не отгладишь. Или там платье. А вот постельное белье, полотенца все гладилось только так. Вот это я помню. Ну а потом появился утюг. Появился утюг… Угольки туда. Вот такой утюг… Ну, это для чего… Допустим там платье погладить какое-то. Вот так…
И.С.: А вот про рынок я не спросил. Куда за мясом каждый день бабушка ходила.
Н.К.: А вот был рынок, где сейчас авторынок. Вот это был рынок. На Яна Грунта. Великолепный был рынок. И овощи, и яблоки, и ягоды. И фрукты все. И крыжовник. Бабушка возила туда крыжовник. У нас очень было много крыжовника в саду. И вот она возила… Продавала… Сначала по 5 копеек стакан. А потом уже… Никто и не… Плохо брали уже… Уже по 3 копейки – лишь только возьмите. Ну, и вот, что она там продает, тут же пошла, что-то купила. Ну. Всё… Принесла, там, масла. Масла покупали мы кусочек… Допустим, 100 – 150 грамм. Не больше. Потому что не было холодильника. Клали в масленочку. На два на три дня… Всё. И шли опять покупать. Новый кусочек масла. Так что вот так.
И.С.: Ясно. А про что бы еще вам хотелось бы рассказать?
Н.К.: Ну, а про что еще-то? Ну, про детство?
И.С.: Конечно, самая лучшая пора.
Н.К.: Ну, про детство, что могу рассказать? Интересные были вот эти игры. И мы играли. И родители нас отпускали и не боялись, что с нами что-то случится. Нас было человек, ну, около десяти. С нашей… От одного переулка до другого. Значит, переулок был — Гончарная и Островская. Вот этот кусок — Посадской. Тут довольно-таки много домов. Вот мы все собирались. Ребята и девчонки. И играли. В стукалочку. Что это такое? Люди притом разные… Некоторые люди очень на нас ругались за это. А некоторые как-то спокойно… Вот этим спокойным… Вот тем и делали. Значит, берется… Привязывается маленький камешек. К нитке или к веревке. И длинная — длинная веревка. Далеко тянется. Куда-нибудь за дом. Вот мы стоим за домом. И мы этот камешек перышком, которым раньше писали, прицепляли к раме. И вот дергали за эту веревку. И камешек стучит в окно. Люди выходят: никого нет. Уходят. Тишина. Мы опять: тук-тук-тук… Ну, вот так мы баловались. Ну, а так играли в эти игры. Очень интересные. Потом вот… Не помню, как эта игра называлась… Значит, между двух столбов, как раз около нашего дома… И около следующего дома… Значит, середина у нас была… С одной стороны, допустим, пять человек — ребят и девчонок. И с другой стороны пять человек. На столб вешался какой-то кустик или ветка. И на другой столб ветка. И вот должна была команда, кто-то, прорваться и взять эту ветку. И вот так интересно, так это захватывающе. Ребята… Кто-то прорывался, а его ловили. Все., значит ты выбываешь из игры. Тут бегут – мы ловим. Выбывает из игры. А всё-таки как-то ухитрялись: пробегали, брали эту ветку. И такая радость: «Мы победили!» Ну, такие были игры. Долго в эту игру играли.
И.С.: Как она называлась?
Н.К.: Как-то называлась. Типа… Чуть ли не как-то… Не «черные-белые». Или что-то в этом роде. Ну, не помню я как. Ну, вот играли. А еще у нас… А! Сейчас ещё расскажу. Около дома была горка. Ну, она и сейчас есть. Но она сейчас кажется такой маленькой. А когда мы были маленькие, она казалась такой большой. Мы с этой горки и на лыжах, и на санках. Катались с этой вот горки. И она нам казалась очень большая. А еще… Вот, где сейчас фабрика, там же был огромный стадион. И был зимой каток. Заливали каток. Ну, это вообще было. Что-то! Мы коньки надевали еще дома, потому что на прокат брать коньки — это дорого. И переодевать… Теплушки… Куда девать эти… обувь? Некуда было девать… Поэтому мы из дома шли уже на коньках. Приходили туда. Билет стоил 10 копеек. Мы искали дырку в заборе, чтобы пройти без билета. И вот, значит, ныряли в эту дырку и уже выходили на каток. На катке свет необыкновенный, музыка необыкновенная… И вот мы по кругу катаемся. Замерзли. Шли в теплушку. Была специальная… Такое здание было, которое называлось теплушка. Комната. В которой были лавки. Стояли лавки. И вот там можно было сесть, погреться. Тут трещал какой то, значит, точильный аппарат. Коньки точили. Дядька какой то стоял. Ну, за деньги. По-моему, нужно было что-то заплатить. Ну, это были такие, которые точили. Ну, главное было весело. И тепло, самое главное. Нагрелись. Опять идем кататься. Девчонки – ребята, народу много.
И.С.: Музыка?
Н.К.: Музыка! Все время музыка. Ну, и накатались – обратно. Хоть на четвереньках ползи. Ноги уже не стоят… А надо дойти до дома. И вот по сугробам. Мы шли по сугробам. Чтоб нам только… Мы уже не ехали на коньках. А мы шли. Так было легче. И вот домой придем, скинем эти коньки. И такое блаженство — ноги без коньков. Вот так вот.
И.С.: А на Москва-реке не катались?
Н.К.: Неет! На Москва-реке мы катались на лыжах. На лыжах. Переезжали Москва-реку. Поднимались вверх. Ииии!.. До 113 километра… Иногда даже до Хорошова доезжали. Там лыжня уже была. А потом Москва-река перестала замерзать. И мы уже не могли… Очень давно она уже не замерзает.
И.С.: Ну это, наверное, с воскресенской химией?..
Н.К.: Ну, вот не знаю. Не замерзает и все. Но! Это я еще училась музыкальном училище. Это значит, было мне лет 15. Что я делала. Приходила с учебы, брала лыжи — на электричку. Это было уже где то час, может быть, это время, или двенадцать. Ну, нет, скорее всего, час. Там было, может, немножко занятий. Доезжала до Конева Бора. И каталась в лесу. Одна. Солнце! Снег! И не боялась. Не страшно было. Как-то не было таких вот случаев каких-то, как сейчас. Что творится-то… Никто никого не отпустит. Тем более, одного. Вот я накатаюсь часик-два. Опять на электричку. И домой. Вот такие вот несколько раз. Было. Я помню это. Очень хорошо. Как раз погода такая: не очень сильный мороз. И! Электричка. Солнце. Всё близко. Электричка у нас близко. Лыжи на плечо — и вперед. Там одевали. Накатаемся в лесу. Накатаюсь. Одна! Вот я говорю, я поражалась на себя: как это я могла одна. Вот мне даже сейчас страшно. А иногда бывает… Ах, да! Еще был случай, но это тоже страшный случай. Москва река, когда разливалась вода, всегда подходила к нашему дому. Тут все время стояла какая-нибудь лодка. Ребята катались. И вот один раз мне ребята и говорят… Ребята чуть постарше меня: «Поедем с нами кататься туда». А я плавать не умела. Я говорю: «Поедем!». Это родители не знали. Вот они меня посадили в лодку… Нас было трое: значит, два парня и я. Ну, соседи. Мы поехали. Доехали до середины. Это так страшно! Кругом вода. Притом она такая серо-черная, вода. Течение очень сильное. И вот эта лодка. И мне так стало страшно! Я как подумала… Плавать я не умею. Вода ледяная. Куда меня понесло? Но, слава Богу! Мы обратно приехали, родители мои ничего не знали. Но я на всю жизнь это запомнила. И больше никогда, хотя речка разливалась каждый год, я никогда больше на лодке вот в это время, никогда, не ездила, не каталась. Ну а еще тоже был случай, это я маленькая была, Может быть, мне было лет 7-8. У нас был за линией Вторчермет. А туда привозили — всё. И детские такие раньше были кроватки для кукол. Металлические. Весь металл туда скидывали. Вот мы с ребятами ходили туда… Интересно посмотреть. И вот один раз меня туда взяли. Мои двоюродные братья. Два брата. Они постарше меня были. «Пошли!», — они говорят. «Пошли!» И вот мы по насыпи туда, через железнодорожную… И потом. Смотрим — мать этих ребят с крапивой ходит по насыпи. Ну, думаю — все! Ну, мне-то, конечно, не попало. Попало им. Что они меня потащили через линию, куда-то там какие-то вот эти кроватки смотреть. Детские. Ну, в общем, такие вот приключения были.
И.С.:А плавать научились?
Н.К.: Плавать научилась, только когда стала ездить на море. Это… Хотя рядом Москва-река у нас. И мы купались, но я никогда не плавала. Я вот купалась… Просто так чуть-чуть окунёшься. Ну, так чуть-чуть поболтаешься в воде, и назад. Плавать я здесь не могла научиться. Ну, там течение было сильное. И оно несет. Несет. И я боялась, что просто не смогу справится. Я нет… Я просто не хотела учиться… А вот когда я стала ездить на море. Это было где то как раз, может, в 73 году – в 74. Да, наверное, в это время. И я научилась на море. И плаваю. Ну, сейчас в реках я, конечно не купаюсь. Но в каком-то озере я плыву нормально. В Оке очень сильное течение и в Москва-реке. Ну, в Москва-реке уже вообще никто не купается.
И.С.: А в Коломенке?
Н.К.: В Коломенке купалась, когда была молодая. Сейчас нет. Хотя купаться обожаю. Очень люблю купаться, но возможности нет.
И.С.: А вот еще про Пединститут. Он сейчас там где школа, рядом с Пятницкими воротами.
Н.К.: Да, там был пединститут, где я училась.
И.С.: С какого времени?
Н.К.: Я даже не знаю. Это вот… Там училась моя мама. Она закончила сначала учительский институт. Какой-то… Учительский…
И.С.: В Коломне?
Н.К.: В Коломне! Могла преподавать… Был учительский институт… Могла преподавать только начальные классы. Или там до седьмого класса, раньше было. Потом закончила Пединститут. Заочно, физмат. Вот как раз в том Пединституте. Ну, я так думаю, я уже была, она училась, пятьдесят третий, наверно,… пятый… Такие вот годы. И закончила. И уже преподавать могла 9-10 классы
И.С.: Ну, а вообще жизнь активная была студенческая здесь?
Н.К.: Вот это я не знаю.
И.С.: Вы не наблюдали?
Н.К.: Нет.
И.С.: Ну вы же ходили
Н.К.: Ходила?.. Ну мы только до 7 школы ходили. Учились все в 7 школе, где сейчас медучилище. Вот это была 7 школа. Вот мы ходили туда. Учиться — туда и назад. Больше мы никуда. Единственное, иногда я ходила, где сейчас Музей Деньги. Монеты. Там была керосиновая… Там до сих пор керосином пахнет. Там была керосиновая лавка. А мне почему-то очень нравился запах керосина. Я вот не знаю почему. Хотя мы и готовили… У нас на Посадской летом готовили на керосинках. В коридоре стояли две керосинки. Вот готовили на керосинках. Меня даже иногда посылали с бидончиком покупать керосин. Я ходила туда в эту лавку. А иногда со школы забежишь туда — постоишь немножко. И всё. И бежишь домой. Ну, не знаю, нравился мне запах керосина. Он какой-то такой голубоватый… керосин. Такие огромные… Черные такие… Я помню… Чан, такой, с этим керосином. Вот такой, как молоко раньше. С большой ручкой… Такая ёмкость… Литр, допустим, там, или пол-литра… Вот они наливали… Этот керосин литрами. Литр, там, тридцать шесть копеек, или сколько там… Восемнадцать копеек стоили. И вот наливали и шли домой… С этим бидончиком… Специально для керосина…
И.С.: Даа! Чтобы еще такого спросить?
Н.К.: Ну, летом когда… Очень часто… Гости приходили. Мы… Вот… Там, где сейчас у нас… Вот этот… Между жасмином и грушовкой – эта яблоня была. А сейчас остался уже один сучок. Ну, яблоня эта… Я родилась в 50-м году. И там яблоня УЖЕ эта была. То есть яблоня очень старая. Она была такая развесистая. Там стоял металлический стол — во дворе у нас сейчас стоит. Вот на этом столе собирались гости.. И пили чай. Ну, в основном чай. Вина я не помню, чтобы пили вино. Чай… У нас приезжала… Моя… Бабушкина сестра. Она пекла все время пирог, который назывался «блондинка». Типа как бисквитный пирог, промазанный в середине повидлом. А почему «блондинка»… он был такой светлый. Почему-то его называли «блондинка». А пекся он в печке «чудо». Такая «чудо-печка» … На керосин…
Это была такая кастрюля… Плоская кастрюля… В которой в середине было вот такое вот отверстие… Вот так оно шло… Дальше. В крышке… кастрюли. И в самой вот этой кастрюле… Она была плоская такая. Эта кастрюля… Дырочки были. И ещё была такая подставка. Которая ставилась на керосинку. И сверху вот эта кастрюля, уже, допустим там, с тестом. И дырочки эти закрывались. Полностью. Вот они как-то сходились эти дырочки. Допустим, полчаса с закрытыми дырочками. Потом эти дырочки открывали. Уже было… Ну, вы понимаете? Да? Нет? Там… Дос<туп>… Воздух туда проходил. И пирог румянился. Он не был бледным, от того что вот открывались вот эти отверстия, эти дырочки. Несколько штук. У меня эта печка сохранилась. Она у меня сохранилась. Я все мечтаю на ней как-нибудь что-нибудь испечь.
И.С.: А это было в какие годы: в 60 или 50-е?
Н.К.: В шестидесятые-шестидесятые. Да. Это был как раз 58, 60, 62… Вот она приезжала… И всегда пекла нам такой пирог. И мы… Варенье. Пирог. Конфет никогда никаких не было. Это было очень дорого. Мы конфеты не покупали. Варенье и пирог. Вот такой чай. Приходили гости. Вот мы сидели, беседовали, о чем-то разговаривали и пили такой чай. Ну, дети немножко там попьют и убегали. А взрослые оставались. По-моему, разговаривали. Я не помню, чтобы там у них бутылки какие-то были, закуски… пить там… вино пили. Не было такого.
И.С.: Ну, что — к чаю!? Выпьете? Нет? Сколько уже?
Н.К. Пятнадцать минут девятого…
И.С.: Ну, что? Получилось у нас все?
Оператор.: Да-да-да-да! Всё здорово прям.
Н.К.: Ну может быть что-то действительно будет интересно. Ну, конечно, раньше сугробы были. Снимаете ещё? Да?! Такие были сугробы! И вот когда мы зимой с ребятами гуляли, они нас брали на руки и кидали в этот сугроб. Вот полностью! Мы утопали в этом сугробе. Вот такие напротив нашего дома были сугробы. А сейчас снега практически нет. Ну, и конечно, когда морозы были очень сильные. Дома мы ходили всегда в валенках, потому что пол холодный был. И печку… Печку топили два раза: утром и вечером. Но все равно было холодно. За ночь это вымерзало. Я помню… Окна, даже вот со стороны дома, были все-все-все во льду. Во льду. Прохладно.
И.С.: Ну это в самые трескучие морозы?
Н.К.: Да. Дом был худой. Дом очень старый. Ну, вот сейчас, щели, всё мы законопачиваем. Теперь дом будет очень теплый. А в то время… В то время, когда мы начали снимать все эти доски и обшивки… Там насквозь… Дыры! Насквозь были!. Вообще не знаю, как раньше жили. Отопить было практически невозможно.
И.С.: Ну, он просто провалился…
Н.К.: Да. И провалилось. И тут, наверное, прогрызли. Грызуны! А сейчас, конечно, стараемся, заделываем. Наверное, многое оставляем… Все заделываем… Все эти дыры.
И.С.: Да. С вас пример надо всем брать!
Н.К.: Всегда у нас цветы были какие-то. И росли у нас помидоры, без всяких теплиц. И огурцы. Вот просто плантация огурцов. И так ещё лазили дети. И бабушка: «Только на плетья не наступайте, не наступайте на плетья!» И на какой-нибудь промежуточек ножкой наступишь. И срывали огурец прямо с грядок. А почему-то другие овощи мы как-то и не сажали. Потому что все было дешево: лук, морковь, свёкла – мы вообще такие не сажали овощи. Потому что они были 10 копеек в магазине килограмм. Это было очень дешево. А вот сад, конечно, был большой. Яблонь много. Крыжовника много. Вот такой вот был сад… И помидоры, и огурцы. Помидоры даже бабушка возила… Возила… В Москву продавать. Корзинки. Это, конечно, все очень тяжело. А еще, забыла сказать, огород мы поливали тележкой, которая сейчас стоит под сливой. Вот здесь. Металлическая. Которая еле едет. Она… Её еще саму-то надо тащить. Вот на нее ставилась бочка. Тетя моя впереди, я сзади доезжали до басейки. Ведрами наливали эту бочку. Никаких шлангов, ни чего не было. Ничего не присоединяли. Вёдрами. Ведро нальётся – выльем. И там еще немного в горочку вот эту бочку привозили. И уже вечером этой бочкой поливали огород. Бочка огромная. Большая бочка очень. И на следующий день опять за водой, если конечно, не было ни дождей, ни чего. Ну, лета были такие хорошие, не было таких засух, как вот сейчас бывают. Или, наоборот, чтобы заливало. Была такая умеренная температура 23-25. Уже самое большое. Поэтому иногда и не каждый день за водой. Я ездили… Я помню. Я ездила туда. За водой. С бочкой вот в эту басейку… Но речка рядом была. Москва-река. Разутая ходить не любила я, не знаю почему, но всегда ходила в обуви. А все ребята ходили разутые. Потому что какие-то камешки попадались, какие то вот там стекляшки. Я всегда этого очень боялась. И когда нужно было пройти… Когда шли… У нас островки были… Прям почти под мостом. Это чугунный мост, когда был. Там были островки. Вот мы всегда ходили на эти островки купаться. Ну, чтоб пройти на эти островки, нужно было пройти какую-то немножко часть по воде. А там был ил. Для меня это было ужасно. Я не могла идти по этому илу. Ну, думаю, хоть какое-нибудь… Хоть галоши… Какие-нибудь. Но тогда не принято было никаких ни тапочек, ничего Ни резиновых… Не было… И вот с трудом по этому илу… И потом уже на островки. На островке — песочек. Двухэтажные пароходы ехали… С таким: «Чух-чух-чух-чух!» И волны… Мы на волнах прыгали. Потому что волны: вода уходит-уходит-уходит… Потом пребывааает! Это так здорово! Нам всем это так нравится. А ребята куда-то плавали на другую сторону и приносили нам лилии. То ли пруд там какой-то был, то ли что-то… Откуда-то они рвали и приносили нам эти лилии. Ну, конечно, они сразу же вяли. И их жалко было, конечно. Сейчас они вообще в Красной книге, по-моему. Эти лилии… Такие лилии. Водяные. Ну, вот они нам приносили всё время. И нам так хотелось туда сплавать. Вот прям… Хотелось! Но нет! Это страшно!
И.С.: Ну, это знак чистой воды. То есть это кувшинки?
Н.К.: Ну, да. Да. Но там сейчас, по-моему, там уж и нет ничего Это давно было. Давно это было-то. Я говорю, может быть, 58-й, 59-й. Мне было лет 8 -9-10.
И.С.: Ну, на этой прекрасной ноте спасибо, Наталья Николаевна
Н.К.: Пожалуйста, пожалуйста.
ИСТОРИЯ ПРО ГОСБАНК
Всей семьей они жили в прекрасном доме: бабушка, мамина мама, двое девочек (мама и сестра ее), и мамин папа. И такая жизнь продолжалась до 1932 года.
А летом этого года дедушка уехал на военные сборы под Тулу. А в наш дом, в большую комнату, вселили семью из деревни. Они стали бабушке и маме угрожать, что займут все остальное помещение, вместе с садом, и предлагали бабушке продать. А на полученные деньги купить домик. Бабушка испугалась, что все отберут, как случилось у ее братьев, согласилась на продажу, и сделка состоялась.
(Н.Н. начинает читать странички дневника своей мамы):
«Так мы остались без крыши над головой. Когда узнал об этом папа, было уже поздно. А денег от продаже не хватало даже на сарай. Но в это время было построено новое здание на площади Двух революций, напротив церкви Иоанна Богослова – здание Госбанка, с жилым корпусом в три этажа, на каждом по три квартиры, с общей кухней и санузлом.
Папа в это время работал в Госбанке и был членом ВКП(б). Управляющим Госбанка был Кузьмин, который с семьей жил в здании Госбанка на третьем этаже. Папа обратился к нему, все рассказал, и ему повезло. На первом этаже жилого корпуса еще была свободна двухкомнатная квартира, и ее предоставили семье Мурина Михаила Ивановича (дедушка Натальи Кучеровой, примечание редактора). В другой двухкомнатной квартире жила семья из трех человек: Пискунова Анастасия Степановна, Артемьев Михаил Ефимович, и их сын Валентин (на один год старше меня). А в однокомнатной квартире жила семья Котовских из трех человек: Павел Николаевич, его жена, и дочь Надя (с 1922 года рождения). А на третьем этаже жила моя первая учительница, Серафима Михайловна Панина – строгая, но добрая. Её дочь Надя моложе Веры, но была ее подругой.
У дома был большой сад, который принадлежал Госбанку. Землю сада разделили на участки для проживающих. Они эти участи превратили в огороды. У нас тоже был огород, на котором работали мы все. На огороде росли чудные, сахарные – красные и желтые, — помидоры, огурцы, редиска, лук и многое другое.
Папа организовал всех проживающих, имевших участки, для работы в саду после рабочего дня, и в выходные дни. Так образовалась строительная бригада, которая в саду построила большой стол, и с обеих сторон скамейки. А потом построили шестиугольную красивую беседку с потолком под крышей, и, когда летом ночью было жарко в доме, то некоторые взрослые и их дети приходили спать в беседку.
А утром петухи будили на работу. Тут же был водопровод, и те, кто просыпался, бегали по дорожкам, а потом умывались и обливались водой – перед тем, как попасть в дом.
Жили дружно, и помогали друг другу. Конец лета, поспели яблоки, а яблонь было много, и поэтому яблок тоже. В выходной день все взрослые и их дети приходили в сад снимать яблоки особым приспособлением, и класть их в корзины, а затем аккуратно раскладывать в куче в беседке. Сняв все яблоки (кроме антоновских), делили их между всеми поровну. А потом было чаепитие. Приносили пирожки, пряники, кусковой сахар, варенье. Было шумно, весело, а, когда начинало темнеть, расходились. Всему этому я быда очевидцем, так как папа часто брал меня с собой…»
Наталья Николаевна (завершив чтение дневника):
И, после того, как резиденты «Арткоммуналки» рассказали про конструктивизм, мы, на следующий день, с мужем пошли в Госбанк. Нам хотелось посмотреть, как жили мои мама, дедушка, бабушка. И мы, конечно, были так расстроены! Такое здание, такое огромное, отделанное, крепкое здание полностью пришло в упадок. Все разбито!
Что интересно: из Госбанка была лестница, прямо вход в дом, где жили работники. То есть, не нужно были идти через улицу. Прямо из этого дома, по лестнице, люди приходили сразу на работу.
Когда я была маленькой, я один раз только ходила в этот Госбанк. На меня произвел впечатление очень красивый пол. Потом лестницы, которые поднимались на второй этаж. И там были кабинки, где сидели, наверное, кассиры, и делали какие-то операции.
Вопрос: Вы сказали, что особое впечатление на вас произвел пол в Госбанке. А какой он был?
Н.Н.: Это была мозаика, мне кажется. Может быть, плиточная. Деревянная вряд ли, наверное. И это было очень красиво сделано. Это же была редкость для нас – плитки. В основном везде были деревянные полы. А плиточные, да с каким-то рисунком, узором, специально как-то уложенные – это сразу, конечно, для нас было очень интересно, красиво, и сразу на это обращали внимание. Вот я до сих пор помню этот пол! Красивый пол…
А окна моей мамы и бабушки выходили прямо на Стометровку — крайние окна, три окна.
Вопрос: А когда ваш дедушка начал работать в Госбанке?
Н.Н.: Сразу, как только Госбанк открылся. 1932 год.
Вопрос: И до какого времени он был старшим кассиром?
Н.Н.: Думаю, что до войны. А потом, после войны, его сразу отправили в Рузу, где он стал уже управляющим Рузским Госбанком.
Вопрос: Вы могли бы вспомнить что-то еще о Госбанке?
Н.Н.: О Госбанке, наверное, нет, зато могу вспомнить про бани, Банно-прачечный комбинат.
Мы жили на улице Посадской, и, вместе с мамой – я, моя сестра и мама, — отправлялись каждую субботу в баню, потому что в частном доме удобств не было никаких. И каждую субботу мы шли в баню: и зимой, и летом.
Вопрос: Это было целое событие, наверное?
Н.Н.: Конечно! Мы собирали белье чистое, мыло, какие-то мочалки или губки. А позже, глядя на людей, стали брать еще и тазик, эмалированный. Потому что в бане были алюминиевые тазы, с ручками.
Билет стоил десять копеек, чтобы войти в баню. Женское отделение было на втором этаже. Великолепная лестница! Парадная лестница, чтобы подняться на второй этаж, которая с двух сторон по бокам расходилась – и еще выше поднималась. Как войдешь на второй этаж, слева – маленький ларечек, в котором продавали мыло, расчесочки, какие-то мочалочки, одеколон. Мелочи, банные мелочи. Даже был витамин С! В круглых упаковочках. И стоил шесть копеек. И мы любили очень покупать эти таблеточки.
Прямо, как войдешь с лестницы, была раздевалка. Если зимой, то, конечно, все раздевались. И дальше проходили в «холл». Это еще не бани, и не предбанник, а «холл». И все время в женском отделении была очередь! Люди сидели на стульчиках и ждали своей очереди. Могли сидеть полчаса, сорок минут. Потому что женщины очень долго одеваются, собираются! У мужчин никогда не было очереди.
Входим в предбанник. Стоят деревянные лавки, каждая лавка – на три семьи (было три крючочка, на которые можно было вешать одежду, возле каждой лавки). И никогда никакого не было воровства! Хотя все оставляли там. Никогда никто не воровал.
Дальше шли в само помывочное отделение. Стояли мраморные лавки, мощные, и полы тоже были шикарные. Медные краны, один холодный, второй горячий. Тазы с двумя ручками. Сначала ошпариваем этот таз. Потом ошпариваем эту скамейку. И — встаем, начинаем уже процесс.
Душ никогда не закрывался. Там было три кабинки, примерно, и он был все время занят. Вода лилась постоянно. И очень трудно было попасть в душ. Но, если попадешь, и откроешь попрохладнее воду, то – такое блаженство! Это что-то необыкновенное.
И – выходили обратно в предбанник, вытирались, одевались, и выходили обратно в «холл», а там – в уголочке – продавали газированную воду: в конусах таких был сироп. Газированная вода с сиропом. И иногда выходили поздно, когда уже закрыт этот киоск. Но если открыт! И если после бани пили газированную воду – для нас это было лучшее лакомство, для детей. После бани – выпить газированную воду с сиропом.
Екатерина Ойнас: Когда Вы узнали, что в Вашей коммунальной квартире организовали музей?
Вячеслав Викторович Заев: Об этом мне сестра сказала. Да. (сильные помехи). Сейчас многие-то знают. Я вот этому, вот со мной рядом живет в первом подъезде, я ему говорил. Он мне говорит: «Ну, можно в принципе сходить» Я сегодня пытался, он приболел. Можно вытащить. Вот этого можно вытащить. Вот этого надо найти – этот в Москве.
Е.О.: То есть в принципе можно разыскать жильцов?
В.З: В принципе можно, да. Реально.
Е.О.: У нас сейчас такая история: мы брали интервью перед тем как музей организовался у Юрия Шилова. Вы его знаете?
В.З: Ну а как же! Да, конечно.
Е.О.: Вы в одно время тут жили?
В.З: Да, но он постарше и на много в общем-то. Жили-то в одно время.
Е.О.: Пересеклись?
В.З: Ну а как же!
Е.О.: Вячеслав Викторович, вы представьтесь и расскажите, в какое время вы здесь жили в этой коммунальной квартире, и начните, может про семью рассказывать. То есть с кем вы жили? Про маму, папу, про семью.
В.З: Родился я здесь, в г. Коломна в 1957 г. в роддоме на ул. Комсомольской.
Е.О.: Он единственный был в то время?
В.З: Да-да, тогда он был. Ну, как говорили.
Е.О.: И привезли вас сюда?
В.З: Привезли сюда в квартиру № 7. Я прожил здесь с 57 по 73 год. Все так сказать свое детство, юношество, потом когда уже начали распределять квартиры, нам предложили, и мы съехали уже в другое место. Квартира была, в общем – то по тем меркам, можно сказать, и большая и, в то же время, она тоже была коммунальной. То есть там жили 3 семьи.
Е.О.: В этой части или в той?
В.З: Вот в той. В той части, где была наша квартира, там же общий коридор, общая кухня и потом шли комнаты. В этих комнатах жили по несколько семей порой, т.е. не одна семья, а еще несколько семей. Нас можно сказать жило 3 семьи.
Е.О.: В одной комнате?
В.З: Там было три. Т.е. в одной комнате жил я, папа и мама. В другой комнате жила тетушка, потом такой закуточек был с занавесками, там жила моя бабуля.
Е.О.: А тетушка ваша?
В.З: Тетушка моя, да.
Е.О.: Т.е. не чужой человек все-таки?
В.З: Нет. Это все наши.
Е.О.: А из соседей кто был?
В.З: Соседей-то было много.
Е.О.: Рассказывайте про всех. К кому в гости ходили? Ко всем, да?
В.З: Да, на то она и коммунальная. Дом был… Ну там чего… Коридор… Может тогда казалось, тогда были маленькие, и мне казалось, что большой, длинный коридор. На трехколесных велосипедах гоняли, бегали, в хоронички играли. В каждой семье практически были дети. Там и ребята, и девчата. Довольно-таки интересно нам жилось.
Е.О.: Сколько все-таки семей жило в этом большом коридоре?
В.З: Вот если посчитать, значит, по номерам: восьмая – это Китина Анна.
Е.О.: Что за семья? Чем занимались люди?
В.З: Она была уже на пенсии. Она шила. Тогда же шили. Обшивала. Тогда же купить было трудно. И вот, кстати, она научила мою тетушку шить. Тяжело было ей с деньгами. У моей мамы было еще три сестры. Она самая младшая. Моя тетка Александра Константиновна. Вот она научила ее шить. И уже соответственно с дочерью они как-то обходились. Она и работала, по ночам обшивала.
Е.О.: Обшивала только семью?
В.З: Нет. Всех. Ну как говориться пошло-поехало.
Е.О.: А что шила? И женское, и мужское, детское?
В.З: Нет. В основном женское. Тогда приносили интересные журналы. Там смотрели. И неплохо в общем-то у нее получалось.
Е.О.: Так, это вот Китина?
В.З: Это Китина, да. Тетя Нюра мы ее звали. Она жила с дочерью и внучкой Эльвирой. Эльвира где-то здесь живет. Если она не уехала никуда. Вот здесь на Зайцева живет, в пятидесяти метрах отсюда.
Е.О.: Примерно вашего возраста?
В.З: Да, может на пару-тройку помладше меня.
Е.О.: Т.е. компания была, детская?
В.З: Да. Потом…вот это они. Потом наша была квартира. Потом жили Пехтеревы. Он был сначала старший мастер в модельном цехе (это Коломзавод). Да, тётя Тамара тоже Коломзавод ведь. Да, тоже на Коломзаводе она работала. У них дочь была Татьяна. И Алексей. Татьяны сейчас нет. Она умерла. Дядя Леша тоже умер. А тетя Тамара…они тоже уехали. Вот она старенькая женщина. Слепая. Всё. Потом после них Невские жили. Тётя Лёля, баба Сима – это его бабушка, и периодически появляющийся дядя Женя. И тетя Лёлин брат, который периодически выходил из мест не столь отдаленных. У него было любимое занятие – рыбалка. Без рыбы он никогда не приходил. Это человек удача какой-то. Никто не поймает, а он всегда был с рыбой. Всегда. И на тетю Симу всегда посмотришь, она: «Женя, Женя наловил».
Е.О.: Т.е. когда Женя появлялся, он всегда был с рыбой?
В.З: Да. Ну потом видать где-то ему чё-то надоедало. Он шел, брал и опять туда… Ну, такой он беззлобный был. Просто такой мелкий вор, хулиган, воровал и уходил опять туда. Ненадолго. Опять придёт, опять рыбалка и так вот постоянно.
Е.О.: Т.е. у него работы – то и не было?
В.З: Да, не было. Никогда он не работал. Или вот баба Сима рыбки продаст, вот ему там на курево, там это все..
Е.О.: А где рыбачил?
В.З: Рыбачил на Коломенке, Москва-реке, в Озерах, какие-нибудь там озерца. Нет… Ока была для нас далеко. У нас вот: Блюдечко, Коломенка. Здесь мы и купались, и в Москве реке, и Коломенке. В Коломенке теплее вода была, помельче. Это Пехтеревы. Дальше Шиловы – Валентина Семеновна, Гурий Алексеевич, сын Юрий Гурьевич и Валентина Гуриевна, дочка. Проживает сейчас в Москве. Такая была пышная девица. Закончила она Рязанский художественный институт, чуть-чуть она рисовала.
Е.О.: Они были старше? Они подростками были?
В.З: Да, они были постарше. Юра-то он вообще наверное с 47-48-49 г. Они были как моя старшая сестра двоюродная Света, того возраста, моя Света с 50-го, а они чуть постарше.
Е.О.: Расскажите про них немножко.
В.З: Гурий Алексеевич… Он так… Был художником. Свободным художником.
Е.О.: Настоящим?
В.З: Нет, ну… Он в основном плакаты там написать, афишу какую-нибудь сделать, оформить магазин.
Е.О.: Т.е. дизайнер?
В.З: Ну… можно так сказать. Но попроще. Такой интересный человек. Холёный! Всегда в белой рубахе, с отличнейшим настроением, иногда позволял себе. Любил готовить. Придет, мне почему-то запомнилось. В белой рубахе придет, рукава засучит и готовит (В.В. напевает). Валентина Семеновна… Она была врач. Стоматолог. Постоянно ее приглашали на медкомиссии в военкомат. Оба воевали. И у них часто собирались интересные компании ветеранов войны. К ним приезжал вот такой небезызвестный генерал Малофеев. Было постоянно 9 мая… Он постоянно был здесь. В своей генеральской форме. Не помню, как его зовут. Но был такой генерал. А она была военный врач. Они с Гурием Алексеевичем, я так понимаю, где-то на войне познакомились. А потом они расписались уже ближе туда, т.к. ребята появились в 40-50-е гг.
Е.О.: А компании собирались в комнатах или на кухне?
В.З: В комнатах. К ним частенько на эти мероприятия приезжал есть такой… Как его… Диктор телевидения и радио Виктор Балашов. Знаменитый. У него тоже волосы интересные такие. Я так понял, он жив до сих пор. Он тоже постоянно к ним приезжал, был в гостях. А потом когда они познакомились с Семеном Ильичом, он и к ним приезжал. Такие интересные люди-то.
Е.О.: Это именно на День Победы?
В.З: Да. В основном на День Победы они собирались. Вообще сами по себе праздники довольно интересно отмечали. Эти подоконники огромные, зимние рамы вытаскивали, открывали окна. Сначала 1 мая, потом 9 мая…
Е.О.: Прямо рамы вытаскивали?
В.З: Ну, эта рама зимняя – первая рама, и ее вытаскивали. Там у нас был чулан такой большой. Подписывали, чьи они, чтобы не ошибиться, вставляли их туда аккуратненько. Окна открывали и все 1 мая здесь демонстрации, трибуны. Здесь сквер-то он был большой.
Е.О.: А трибуны были у памятника?
В.З: Нет, вот здесь прямо напротив памятника Ленину, вот здесь вот, прям вдоль дороги. Трибуны сколачивали, красным красили.
Е.О.: А вот здесь вдоль нашего дома могли быть трибуны какое-то время?
В.З: Нет. Я помню только там. Они ж как…из горисполкома выходили, через дорогу и сразу на трибуну и руководить демонстрацией.
Е.О.: И вы соответственно по окнам?
В.З: Мы по окнам. Но мы ребята как? Мы когда учились, сами приходили на демонстрации 1 мая, 7 ноября. Интересно было. Всегда на мороженое дадут.
Е.О.: Сколько давали?
В.З: Кто сколько! Кто 15 коп., кто рубль.
Е.О.: Какое покупали, помните?
В.З: Самое конечно считалось у нас Ленинградское за 25 коп. Ну а так 15 коп., 13 коп. сливочное, 15 – с изюмом.
Е.О.: В каком месте покупали?
В.З: У нас здесь, под окнами Огонек-магазин. И вот здесь вход сюда, где сейчас все эти конторы, там сидела женщина-мороженица. И у нее всегда мороженое любое. Такой вот ларь у нее, любое мороженое, надо только спросить какое именно мороженое у нее есть. Тогда же было не принято ценники писать. Все прекрасно знали, и годами не менялись цены. Например, 9 коп. без вафель мороженое – просто брикет, 11 коп., 13 коп. , 15 коп. мороженое, 19 пломбир был.
Е.О.: А ягодное было?
В.З: Было фруктово-ягодное, в стаканчике 7 коп. 7-9 коп. щербет, потом он стал.
Е.О.: Расскажите тогда про «Огонек», про магазин. Что там еще покупали?
В.З: Про Трех поросят.
Е.О.: Это в народе?
В.З: В народе. Помню вот эту заставку – три поросенка и они там играют, пляшут.
Е.О.: Играют, пляшут?
В.З: Нет, ну там нарисовано это было. Кто-то на дудочке. Вот они там играют-пляшут и вот за это так и называют.
Е.О.: Нам сказали, что они на своих лапках держали окорочка. Было такое?
В.З: Может и было, но я не припоминаю в памяти это. Может быть, и держали, может быть и нет. Помню. Это было давно конечно.
Е.О.: Так. И в магазин-то ходили зачем? Был там винный отдел?
В.З: Был винный отдел. Потом его разделили. Стал отдельно вообще, стало типа рюмочной.
Е.О.: Т.е. прямо в этом помещении?
В.З: Да, отдельно сделали. Но это потом. В начале ничего этого не было. Просто всё продавалось, и вино, и все-все-все.
Е.О.: И бакалея?
В.З: Все, все. Как сейчас бы назвали это – типа минимаркет. Туда зайдешь, там запах был в одной стороне колбасой, мясом.
Е.О.: Но в шестидесятые действительно можно было это все купить?
В.З: Конечно. Все было натуральное.
Е.О.: А дефицитный был какой-то товар? За которым охотились и его выбрасывали?
В.З: Был. Нет. Дело в том, что лежали крабы спокойно, но они были по тем временам не по карману. Многие не понимали вкуса этих крабов. Т.е. они были все засиженные мухами, но никто не покупал. Не нужны они были. Если по тем временам взять креветки, они стоили такие копейки – рубль пятьдесят килограмм что ли был. Т.е. многие вообще это все не покупали. Это хорошо, я потом учился в Москве, там все знают, что такое креветки. А теперь-то они стоят 450-600 р. Тогда-то это вообще… Те же кальмары… В принципе всё было. Это потом всё начало пропадать – колбаса…
Е.О.: А когда это? Это ближе к 70-м?
В.З: Да, за 70-е годы, ближе к 70-ым. В 60-е всё было. Единственное – это начало 60-х плохо вообще было с продовольствием. Даже за мукой приходилось в очереди отстаивать. Мама поставит, куда-нибудь отошла, а мы стоим с ребятами. Потом они приходили или менялись. Были времена. Но потом опять же трудоустроиться было не так просто. И платили. Еще тогда говорили по облигации-то были в 50-е годы, обязательно какую-то сумму надо было. Т.е. когда выдают зарплату, часть зарплаты выдают облигацией. Все эти облигации хранили, потом начали выбрасывать. Дети играли в них. Потом в 90-х годах объявили: «Такой-то год будет гаситься». У нас что-то осталось, сохранилось.
Е.О.: Поменяли?
В.З: Поменяли, но тоже что там поменяли? (смеется) Брали по тем временам прилично, где-то четвертую часть зарплаты забирали.
Е.О.: Про маму и папу не сказали. Чем они занимались?
В.З: У меня мама закончила Коломенское медучилище. По распределению уехала на станцию Луговая. Это где-то в Московской области. Недалеко. После приехала сюда, тут трудоустроиться было тяжеловато. Хорошо вот Розалия Осифовна помогла. Пассман. Она была санврачом. В ее подчинении были ясли, детские сады, пионерские лагеря. Вот она устроила ее в ясли, меня туда водили в свое время. Ясли были в районе остановки Сад Дворца ближе сюда к Гагарина. А ближе не было яслей. Ее туда устроили, ну и заодно меня, чтобы я под присмотром был. Поэтому она и на работу, и в то же время меня в ясли. Рано уходили из дома. Где-то часов в шесть-семь. А папа всю жизнь проработал на Коломзаводе. Был бригадиром у слесарéй-ремонтников. Заработал горячий стаж. С 55 пошел на пенсию. Ему не повезло, у него инсульт случился. Долгое время, 16 лет. Но, главное, что на ногах. Был жив, мог передвигаться, с палкой правда, но главное сам себя обслуживал. Мама еще долгое время работала. Она работала порядка до 72 лет. Она работала в нашем тубдиспансере, который на Посадской. Мы его называли в «Пятилетке». Он имени пятилетия Октября. У нас же всегда такие названия были. Она из яслей перешла сразу туда. Нашлось место. И всю жизнь медсестрой отработала там. И на пенсии работала. Недавно я ее хоронил 11 февраля в этом году. До последнего она держалась, все сама делала. Она очень хорошо готовила, была очень чистоплотной женщиной, и соответственно папа у нас ходил как министр (смеется). На самом деле если посмотреть его фотографии, то не скажешь, что он рабочий. Как-то скажешь, что он или инженер, или даже бабуля моя (его мама): «О, инженер пришел». Он всегда так одевался хорошо.
Е.О.: А как они комнату получили здесь?
В.З: Получили мои дед и бабушка. Они сами из Рязанской области. Мой дед – Константин Аланыч и бабуля Татьяна Петровна. Дед умер рано, прошел всю войну от начала и до конца, до Берлина дошел. Но он пожил здесь. Он умер в 61 году. Конычев Константин Аламыч. У них был в Рязанской области, свой хутор, свое хозяйство. Все было свое натуральное. Потом по тем временам начались вот эти вот гонения. Их приравняли к середнякам каким-то… К кулакам — середнякам. Им пришлось всё это хозяйство: часть продать, часть оставить и уйти с этого хутора. Они уехали в деревню Столбцы Старожиловский район Рязанской области. В основном там… Две сестры старшие родились на хуторе, а две уже помладше, они родились в д. Столбцы, в том числе моя мама. Мама родилась в 1931 г. Там они немного пожили и приехали в Коломну.
Е.О.: Почему в Коломну?
В.З: Нет. Ну тут жила его старшая сестра. Моего деда. Константин Иваныча<это не ошибка, у осетин два имени: народное, здесь Алан, и крестильное – здесь Иван>. Ну, и она посмотрела тут… Вышла замуж, как говориться огляделась и говорит: «Приезжай, можно что-нибудь придумать». Они приехали, и им здесь выделили вот это жилье. Ну не знаю. Я в подробности, в общем-то, особо не вдавался. К кому обращались, чтобы получить квартиру в коммуналке. Тогда ни газа не было… Печки… Да и печки были до последних времен. Их сломали-то в 50-х гг. Вот была кухня. И там была печка.
Е.О.: А кухня вот, ближе к углу?
В.З: Кухня была по той стороне, посередине. Там была печь. Такая русская печка. Все там готовили. Ну, а потом со временем всё это, конечно, сделали реконструкцию, плиты поставили.
Плит было 4, потом вроде как пятую поставили. Потому что уже не хватало.
Е.О.: И плита принадлежала семье?
В.З: Нет. Плита принадлежала…. Вот, например, на этой плите готовили. Например вот, мы готовили, Пехтеревы готовили и Невские готовили. То есть вот три семьи. Она вроде как за нами была закреплена
Е.О.: А сколько конфорок?
В.З: 4 конфорки. Ну, как-то вот договаривались как-то. Успевали там. Нет, нет. Особо таких вроде бы передряг не было.
Е.О.: А что готовили? В будний день, например? Как завтракали?
В.З: Я помню, яичница была. Да. Самое такое блюдо. Да я сам… Я во второй смене в школу и сам мог. Да Невская-то учила меня… Бабулька всё время сидела: «Так Славик сначала разбиваешь»… Потом глазунью она всегда меня учила делать, — «Так ножичком, чтобы прожарилась». Она сидела…
Е.О.: Она сидела на кухне и приговаривала?
В.З: Ага. У неё даже, это… Интересное было… У нас: «Зимой и летом одним цветом. Это кто?» – Это тётя Сима. -Правильно! Пятая. Потому что в квартире номер пять. А еще у нас была тётя Сима-девятая. Которая вообще была в том. Крыле. В том. У неё было одно и то же пальто. Она что летом, что зимой. В одном и том же пальто. Везде. И у парадного сидит она в этом пальто. И на кухне сидит она в этом пальто. Поэтому мы так её звали «Зимой и летом одним цветом. Кто?» – Тётя Сима пятая. Вот… Учила…
Е.О.: А вечером что готовили?
В.З: Ну, а вечером? Тогда скромно в общем-то жили. Что там говорить. Выручали что? Выручали соления. Все эти огурцы, помидоры у нас…
Е.О.: Хозяйства были?
В.З: Да. Ну, не то, что хозяйства… Сады вот эти начали мирова давать… Участки. Ну и соответственно там… Сажали. Сажали всё это…
Е.О.: Там без домиков? Просто огороды?
В.З: Нет, были домики, небольшие. Чтобы можно было пересидеть, если дождь там, ненастье, ещё что… А так… Ну по тем временам урожаи очень хорошие были. Ничего не могу сказать. Может это так казалось? Но на самом деле. Тогда же было, ещё раз скажу, все было натуральное. Все пёрло. Земля, видать, отдохнула до такой степени, что я не знаю… Например, мы никогда не солили огурцы в июне, в июле, они у нас поспевали в августе. Еще никаких ни пленок не было, ничего. Все это на корню: и помидоры, и огурцы. Всё солили. И в бочки солили, и в банки солили. Погреба здесь… Сараи были у нас здесь…
Е.О.: Во дворе?
В.З: Да, вот где сейчас гаражи. Там были сараи. В сараях были погреба.
Е.О.: А сараи все деревянные были?
В.З: Да-да-да. Вот. Там всё это хранили. А внизу — вот здесь вот, под нами, был большой подвал. Тоже за каждым было распределено. Там хранили картошку в основном. Вот. То есть, там не так вот было прохладно как, например, в погребе. Но там для картошки было комфортно. Вот картошка, свекла, моркошка. Вот такие вот… Дела…
Е.О.: И у каждой семьи все было свое?
В.З: У каждой семьи. Да, всё было. Чуть вот, как вниз спускаешься… Здесь вот было подмостки такие интересные. Здесь вот всё, например… Рубили капусту. Вот. Скажем, бочки стояли.
Е.О.: Ну, то есть тоже во дворе…
В.З: Да_да. Не во дво<ре>… Ну, вот, где сейчас у вас закрыто. Туда спускаешься… И были подмостки. Потом там уже, чуть сворачиваешь – туда, вниз, в подвал. Спускаешься там — лестница была деревянная. Вот. А здесь вот, я говорю, рубили капусту. И у всех стояли эти бочки. И никто ни у кого, ничего и никогда… Чтобы кто-то пошёл там… Где… Не было вообще такого. Да и… Прям в квартире они – тоже… Особо и не запирались.
Е.О.: Квартиры, в смысле комнаты?
В.З: Ну, в смысле, комнаты. Наши. Да. Вот эти вот особо они не…
Е.О.: Ну, то есть, на ручечку, а не на ключ?
В.З: Ну, не… Какие там ключи? Так! Просто: закрыл и всё. А… Ну, конечно, если совсем там кто уходит. Конечно, там на ключ взял, да и всё. Дома если кто, никто никогда этих. Ключей не было. Никто не запирался. Никогда.
Е.О.: А погребá глубокие были? И каменные что ли?
В.З: Нет, ну… Тут тоже поветрие пошло. Один выкопал погреб, и все начали копать.
Е.О.: А в какие это… Примерно, в какие годы?
В.З: Сейчас скажу… Где-то, наверное, 68 год… Где-то там 68 – 69 -70. Вот, самые такие… Ну, интересные здесь. Здесь, когда копали погреба, Много всякого интересного выкапывали. Всякие здесь интересные…
Е.О.: Расскажите.
В.З: И бутылки, и пузырьки всевозможные, и части черепков посуды. Вот эти. Красивой очень. Большие, вот одно время, мы даже хранили. Большие части вот эти здесь у нас. Да-да-да-да. Это ж купеческий город. Один копал сосед – раз, у него лопата проваливается. Начали копать, а там гречка пошла. Но гречка – она такая черная уже вся. Ведрами доставали эту гречку. Много! Оказывается, там хранили мешки с этой крупой, там.
Е.О.: И что потом? С этим. Ну с гречкой понятно…
В.З: Да. Выкопали и всё там. А с находками? Так они. Чё-то остались. Часть они, может… Вроде как в Краеведческий музей отдавали. Ну, интересные такие, вот. Все эти формы бутылок, пузырьков.
Е.О.: Были легенды по поводу находок?
В.З: Ну как… Опять же… Купеческий город. Здесь много таких зажиточных людей жило. Почему здесь и церквей столько много. Здесь же у нас очень много отреставрировано. Да? А много – вообще снесено. Которых… Коломна из городов… Коломна считается один из городов, один из самых таких, где строилось много церквей и монастырей. Ну, а про кухню ещё что могу сказать? Тоже. Поветрие. Один начал чё-то делать, понравилось. Попробовал там вот эти… Особенно из картошки терли там. Эти «тируны», как мы их называли.
Е.О.: Тируны?
В.З: Ага. Кто-то подошел, попробовать угоститься. Пожалуйста, угостились. Во! Смотришь, второй начал. Через полчаса смотришь, вся кухня трет. Так у нас и делалось. Также вот варенье. Летом.
Е.О.: А из каких ягод?
В.З: Малина, черная смородина, вишня…
Е.О.: Садовые ягоды?
В.З: Садовые. Да. У всех… Практически у всех здесь были участки.
Е.О.: А где, в каком месте, у вас участки были?
В.З: Вот у нас в Сандырях.
Е.О.: Это где?
В.З: Это вот не доезжая посёлка Радужный. Поворот на Радужный, а там есть Сандыри. Называется.
Е.О.: Как вы дотуда добирались?
В.З: Как? Автобус ходил. 4 номер Как и был, так он и остался.
Е.О.: А ещё у кого? В каких местах?
В.З: У Шиловых рядом был с нами. Там же. А тогда было два места всего. Это вот щас, как на Озеры ехать – это основное там, Коломзаводские были участки. Отдавали. А это вот городские – которые Сандыри. Вот. У всех были. Вот Савеловы тоже жили. Здесь. Рядом с нами.
Е.О.: Это в том крыле?
В.З: Это в том. Крыле. Были. В том. Надо было фотографию вот сейчас взять. Тоже, мы с ней сейчас. Ну как мы? Дружим. Она тоже Елена. Тоже в принципе она знает. В курсе. Можно, да, пригласить. Интересная тоже. Дама. Вот. Ну, и в продолжение дальше?..
Е.О.: Расскажите про кухню? Какие любимые блюда были? На праздник или в будни?
В.З: Если мясо – то это щи, борщ. Какой-то. Первое варили обязательно. Потому что у всех мужчины, все работали. Много очень вот, кто на заводе работал, и на Текстильмаше работали, и на Коломзаводе, на ЗТСе,. Кто мужчины — обязательно первое надо есть.
Е.О.: Вечером кушали?
В.З: Да, у меня, например, папа приходил… Где-то… В пять часов.
Е.О.: А мама когда готовила?
В.З: А мама… У неё был такой день. У медработников, вот у них. Они вот, если первая смена, то они где-то часов до двух они работали. То есть у них… Ну знаете, как вот сейчас – врачи медсестры… С врачом обязательно медсестра сидит. Ну, они вот где-то с 8 там до 2 часов. Вот у них смена была. Ну, после двух она свободная там…
Е.О.: Приходила домой?
В.З: Да, приходила домой, готовила. Да. Ну, тогда традиционно – картошка. Чё там говорить…
Е.О.: А что готовили из картошки?
В.З: Жареную, пюре. Это сейчас картошка не пойми какая там. Ее не помнешь, ничего! А тогда она пухóвая была. Уж пюре, так пюре. Там — с молоком, с маслом. Особо разносолов не было. Как? Ну, не голодные совсем. Но! Есть хотелось, чего-нибудь такого… «Таковского» не было. Никогда вот у нас. Не баловали нас особо. Из «таковского» был, ну чё… Белый хлеб. С маслом. С песочком. Ну, если во двор выйдешь, извините, то может достаться только один укус. Остальные все: «Дай откусить. Дай откусить». Вот эта гурьба подбежит. Если не дашь – всё. Извиняйте! Ты уже там. Неприятель.
Е.О.: А со сливочным маслом?
В.З: Ну, со сливочным. Холодильников не было. Масло держали в холодной воде. В кастрюльке. Холодильник был только у Пассмана. У него.
Е.О.: И стоял в комнате.
В.З: Да. Вот там как раз место есть. Там стоял у него холодильник.
Е.О.: А что он хранил в холодильнике кроме масла?
В.З: Ну, он вообще-то любил такое… Деликатесы всевозможные. Он понимал дело в крабах там. В этом отношении…
Е.О.: А чем он занимался?
В.З: А он… Он же в свое время закончил МГУ. Факультет журналистики. Вот. В 50-е годы. Тогда евреев особо не жаловали. Вот. Ему пришлось закончить второй институт. Уже машиностроительный. Вот. И он работал. В последнее время он работал дизайнером. На ЗТСе. Очень умный мужчина. У него богатая библиотека была. Очень интересная. Он устраивал лекции интересные.
Е.О.: А где устраивал?
В.З: В основном вот… Т.к. он на ЗТСе работал. Был такой Дом культуры. Он и сейчас остался там у них на Окском. Это Большой-то построили потом. А маленький – вот там, где у них сейчас всевозможные кружки там, вот это вот. Там был Дом культуры. Вот он устраивал лекции интересные, например о поэтах. Не раз он нас брал с собой. По тем временам о Есенине. Были такие лекции у него! Во первых… Он знал наизусть очень много стихотворений всех этих.
Е.О.: А сколько вам было лет тогда? Вы были младшим школьником?
В.З: Да. Да. Вот у них уже тогда была «Волга». Сначала был вот «Москвич», вот этот вот. Потом «Победа». Потом «Газ-21». «Волга». С оленем.
Е.О.: И стояла она где?
В.З: А здесь. Во дворе. Был гараж у него. И вот, да. Сейчас на этом месте яма. Ну не яма – облом. Гараж свой построил. У него там стояла машина, всё. И вот он нас соберёт. Он и сына брал. Ну, и нас пацанов. А чё мы? Ну, мелкота там. Рассядемся в машине. Да! И туда, на лекцию. Интересно. Нам-то, млжет было не очень интересно. Это вот сейчас. Потому что он столько знал. Стихов! Ох, он так их читал! Так рекламировал это. Вот я вспоминаю. Это что-то.
Е.О.: А кто собирался на эти лекции?
В.З: А. Ну, просто. Люди. Там. Печатали объявления. Все, кому интересно было.
Е.О.: А большой зал набирался?
В.З: Большой, да.
Е.О.: Сколько человек там примерно?
В.З: Человек 70. Собиралось. Так. Не изменяет память? Да, да было. Частенько он. Вот. И Пушкиным. Особенно когда он читал, вот это самое, Есенина. Потому что Есенин, он был по тем временам… Не особо его. И в школе мы его так проходили, там несколько всего стихотворений каких-нибудь. Да. Во. А он досконально знал эту поэзию. То есть очень… С ним общаться было одно удовольствие. Очень такой разносторонний товарищ. Ну, вот А отец — папа его – адвокат, Илья Семенович, тоже очень был интересный дед. Тоже он много всяких историй знал, анекдотов знал. Если они едут куда-нибудь… Это они тогда ездили. Мы-то могли себе позволить только до сада и огорода и обратно. Ну, в Москву. Вот. А они ездили… И в Крым ездили. И… Кавказ – Сочи, там. Вот И рассказывали: собирали там компании целые. Как начнет анекдоты рассказывать, от него не уйдешь. Очень интересный такой дед был. Ну, может тогда еще не дед. Сколько ему там было? Шестьдесят, под семьдесят?
Е.О.: Он был на пенсии?
В.З: Да, да! Он был на пенсии.
Е.О.: И из кого семья-то у них состояла?
В.З: Ну, вот Илья Семенович. С женой. Розалией Иосифовной. Сын у них – Семен Ильич. Вот. Жена его. Так… Зинаида Павловна. И двое детей — Сергей вот, мой приятель. Сергей Семенович. И Татьяна. Татьяна Семеновна. Татьяна в здесь живет. В Коломне. Но работает у Сергея Семеновича. Сергей Семенович большой бизнесмен. Крутой. Строительной фирмы. Президент строительной фирмы. Заслуженный строитель.
Е.О.: В Коломне?
В.З: Нет, в Раменскому. Вот. Ну, мы с ним не так часто общаемся: он постоянно занят, постоянно в разъездах. Ну, вот надо тоже попробовать как-нибудь его сюда. Тем более, в его же квартире всё это устроено. Может быть, и расскажет что-то такое, что, может быть, даже и я не знаю. Татьяна, она маленькая совсем была, когда отсюда съехала. А мы с ним здесь выросли. Он на год меня помладше. Можно сказать самый близкий мне. Мы с ним в школе вместе учились. Потом в институте Московском Станкоинструментальном. СТАНКИН. Ну… Впоследствии жизнь нас разбросала, все поженились, детей заимели. Вот. Он уже в Раменском сейчас.
Е.О.: Как делилось общее коммунальное пространство? Где были границы, что было своим, что чужим. Как уборка осуществлялась?
В.З: Ну, уборка обычно по графику. Составлялся типа графика. Ну, то есть по комнатам. Ну, то есть… Да, вот. Это пятая, сегодня там. Шестая квартира потом.
Е.О.: Ежедневная была уборка? Или там по неделям?
В.З: Да, по неделям в основном. Ну, и потом как в зависимости всё это, замусорят. Вот. Также кухня всё это убиралась. Не было там. Сами все. Опять: ни приходящих… Всё сами делали. Лестницу сами мыли. Парадную и вот эту вот. Мыли. Тоже.
Е.О.: Откуда был вход?
В.З: Оттуда, с той стороны был вход. Этот вход во двор у нас был.
Е.О.: Тоже всегда был открытым?
В.З: Да. Да. Там никогда чего не закрывалось. Потому что во дворе… И бельё сушили… Верёвки висели. С палками. Ну, с этими… Представляешь, да?. Бельё развесили. Палку подставит. Бельё сушили.
Е.О.: А стирали где?
В.З: Стирали в кухне. Было такое отделеньице. Там ванну поставили. Вот. А так у каждого был свой бак. Свои маленькие ванночки, где там детей купали. Маленьких. Да? А так в большой ванне там всё это… Стиральных машин-то особо не было. Это потом стали появляться.
Е.О.: А появляться стали когда?
В.З: Ну, тоже, в 70-е. Вот эти вот. Круглые. Которые с волками, туда. А она же не подогревалась. Нужно еще это всё погреть было. Залить. Жжжим! А полоскали вот это – ванна была. Ну а так чтобы помыться-то… Это. В баню вон ходили. Все.
Е.О.: А баня где была на улице Полянской?
В.З:, Да. Да. Вот, где сейчас Пастила, ходили в баню.
Е.О.: По субботам?
В.З: Ну, как правило. Да. То есть, после работы там.
Е.О.: Получается, что ванной-то комнаты не было?
В.З: Не было. Не было. Не было.
Е.О.: И потом она не появлялась?
В.З: Нет!
Е.О.: А туалет?
В.З: Ну, туалет тоже общественный.
Е.О.: Сколько?
В.З: Э-э-э! Так. Там была раковина. В пред. И два унитаза. Это – мужской. Ну и видимо женский то же самое.
Е.О.: В разных частях?
В.З: Да. В разных частях. Илья Семёныч ходил со своим кругом, как сейчас помню. Вот напевает идёт, там: « на, на, на….». И с кругом идёт. Со своим собственным.
Е.О.: А там не было?
В.З: Ну, был, но он со своим собственным ходил.
Е.О.: И снимал?!
В.З: Да.
Е.О.: С деревянным?
В.З: С деревянным. Свой собственный круг у него был. Такая интеллигентная еврейская семья, довольно-таки интересная. Интересно с ними было общаться.
Е.О.: Ну, проблем с туалетом не было? Или всё-таки очередь по утрам?
В.З: Да, нет. Я бы сказал, что нет. Особо нет.
Е.О.: А умывались тоже в туалете?
В.З: Да. В туалете. Нет. Ну, там и в туалете, и вот, где стирали.
Е.О.: На кухне?
В.З: На кухне, да. Там тоже было два крана. Но везде холодная вода. Горячей же не было. Горячая, если нужна, пожалуйста: ковшик, кипяти там, иль чего. Но все тогда холодной. Никому некогда — чего греть, подогревать. По-быстрому мылись. По-быстрому пом-пом.
Е.О.: Про детские игры расскажите.
В.З: Ну, основная… Основная игра это в войну. Потому что прошло, ну чего? Тогда 20 лет прошло. То есть вот нам было по 7 лет, по-10 лет. В войну: немцы, красные. В Чапаева. Здесь мы тоже.
Е.О.: Как делились? На красных-белых? Немцев-русских?
В.З: Ну, да. Выбирали, кто кем будет. Делились на немцев
Е.О.: А какое оружие было?
В.З: Ну, оружие вот я говорил, у нас было… Интересное. Вот со Вторчермета приносили мы.
Е.О.: А что это такое?
В.З: Это вот в районе станции Коломенская там Вторчермет находится. По тем временам, ещё кое-чё там оставалось. Через забор лазили там. Но, как говорится, скелет оружия. То есть там внутренностей практически… Ну, не было! То есть, вот у нас было там автомат ППШ, у нас были. Потом, шмассеры были немецкие. Там ещё даже был этот пулемёт Дегтярёва. С таким вот, с кругом. Патроны. Для патронов. Где патроны вставляются. Патронные ленты. Пустые, правда. Ну, и гильзы. Были. Этих гильз вообще было не меряно. Вот. А один товарищ у нас один вообще делал. Оружие сам. Выпиливал, выстругивал там. То есть…
Е.О.: Деревянное?
В.З: Деревянное, да. Красил он.
Е.О.: Но вот это ценилось, или всё-таки то?
В.З: Ну, и это, и это. Это вроде как настоящее. Считалось. Да? Значит, именно которое было. А это игрушка. Своими руками. Мы тоже сами делали там. Но он доводил всё это до совершенства. То есть до такой степени, что было не отличить. От настоящего. Вот.
Е.О.: А гильзы как использовали?
В.З: Дааа… Делали мы интересные такие. Ну как? Типа «пугач». Пистолет там. В общем. Отве<рстие>. Заготовочка такая металлическая. В ней отверстие. Где-то под гильзу. Чуть чуть-то она на конус идёт, чтобы можно эту гильзу вогнать. Гильзу берёшь. Тогда ленты фотографические, они очень здорово горели. Она – вжжжу! Прям сжигается вся это. Теперь кусок ленты. И туда. Вот. Вставляешь в эту гильзу. Ну, и потом… Поджигаешь. Она начинает гореть. Вставляешь её в этот отверстие. Сильно забиваешь его. И там, когда набираются вот это, сгорает вот это, пары набираются, она и стреляет. Очень каждому интересно. То есть у нас варило! Вот в этом отношении варило хорошо. А потом тряпичники же ездили ещё. Эти собирали. Тряпки. Ну, за тряпки давали нам свистульки там всякие. А за большое количество давали «пугачи». То есть, это пистолет такой. Он из свинца был сделанный. И пробки серные. Вставляешь туда. Ту, уж типа там пружина с курочком вот таким. Курок. Отжимаешь. И он: «Бум-от!» Стреляет. То есть было.
Е.О.: Не было плохих историй с этим со всем?
В.З: Да, нет. Не было. У нас. Бог миловал, конечно.
Неизвестный: Пленку возле кинотеатра искали?
В.З: Да, нет. Она и фотографическая горела хорошо. Тогда целлулоид вот этот был.
Неизвестный: Я знаю, в Германии запрет был. Нельзя было с пленкой в трамвай входить.
В.З: Ну, да. Она хорошо горела. Прямо: «Вжжжииить!» Ракеты всякие пускали…
Неизвестный: А в какой кинотеатр ходили?
В.З: А вот «Восток». Потом вот «Юность».
Неизвестный: Уже тогда был?
Е.О.: Ходили?
В.З: Конечно. В основном в «Юность» ходили.
Неизвестный: Билеты подделывали?
В.З: Было дело. Ну, а чего? Тогда билеты стоили 10 копеек. На эти… На детские сеансы. А фильмов было мало. Особенно детских. Ну, чего там. «Про Мальчиша Кибальчиша». Это вот основной наш фильм. Да, «Тимур и его команда», вот эти вот. Ну а взрослые пошли все эти «Фантомасы», вот эти вот.
Неизвестный: «Тарзан»?
В.З: После войны «Тарзан» был. Но это мои родители застали. Но потом его чо-то перестали показывать.
Е.О.: Какой кинотеатр лучшим считался?
В.З: «Восток» считался.
Е.О.: Там ещё «Зимний» какой-то был?
В.З: Был «Зимний». Вот, где «Юность». Он тогда был «Зимним» назывался. Потом он, типа сгорел что ли. Я не помню. Короче, его не стало. И вот на его месте… Да, скорей всего… Вот этот «Юность» кинотеатр. Ну, в основном, детский. Там детские кинофильмы. Это днём. А по вечерам уже там демонстрировали взрослые фильмы. А основной вот этот был. «Восток».
Е.О.: Вы в кино в выходные бегали? Да?
В.З: Да. Да, выходные. Красный зал и синий зал. Два зала было. Днём по 25 копеек билеты были. А вечером от тридцати и до полтинника, уж там. В зависимости от этого… От рядности.
Е.О.: А красный-синий, чем отличались?
В.З: Нет, просто там разные. Например, в десять часов… На 10 часов, на 12 часов, на 14 часов. Четные часы, там, к примеру, синий зал. Работает. А начиная там с 11-13- 15-ти. Там нечетные. Красный зал. И разные фильмы демонстрируют. Ну, а чё, фильмы они шли… По полмесяца, по месяцу.
Е.О.: То есть приходилось ходить на один фильм по нескольку раз?
В.З: Да. Ну, а чё тогда делать было особо так? Конечно по много раз одно и то же смотрели. Фильмов-то снимали…
Неизвестный: Телевизоров не было?
В.З.: Были. Телевизоры. Но тоже они появились в 60-х
Е.О.: И у кого появился первый?
В.З: У первого, как всегда, у Пассмана. Вот «Рубин».
Е.О.: Он соседей приглашал?
В.З: Приглашал! Не, он никогда не отказывал. Никогда. Если какой-нибудь там интересный фильм.
Е.О.: Что было классикой в эти годы?
В.З: Ну, это 60-е. Где-то 65-й, наверное. Да. Наверное. Да. Да. 66-й.
Е.О.: Было такое, что полкоммуналки собиралось?
В.З: Не, ну если фильм… Да.
Неизвестный: Новый год какой, да? Футбол там?
В.З: Футбол? Тогда реально мы смотрели футбол. На стадионы ходили. Это…
Неизвестный: Шавырина?
В.З.: Нет! Шавырина еще не было. Шавырина не было. Был «Авангард». Стадион коломзаводской. Туда мы на каток в основном ходили. И «Старт» вот. Там. Там каток заливали
Неизвестный: А художественная школа уже тогда была? Или после построили? Вот где памятник Ленину-то стоял в парке. Не доходя до этого, до станции Коломна. Вот через парк идти сверху. Там художественная школа. Она старая-старая.
В.З. и Е.О.: Там был Дом пионеров!
Неизвестный: Там еще статýи были?
В.З.: Да, были. Там был Дом пионеров.
Е.О.: Ходили в него?
В.З: А как же. Нас заставляли. Работать от школы там. Да.
Е.О.: А что заставляли?
В.З: Ну, это. Копать. Там эти…
Е.О.: Ходить за садом?
В.З: Да. Там и сад был. Во-первых. Росли там и яблоки. И груши. Ну, и соответственно там цветники, и всё. Ну, и нас… Заставляли. Была отработка, называлась летняя. Вот нужно было ходить. Всё это копать. Рыхлить. Всё это делать.
Е.О.: А в какие-нибудь кружки ходили?
В.З: Я-то не ходил. Ходил там в один кружок. Авиамодельный. Вот. А так кружков там было много. Вот и художественный. И танцевальный. Каких только и не… И рукодельные там всякие.
И ребята ходили?
Конечно. Конечно ходили все. Мне вот нравился вот этот авиамодельный. Вот этот вот. Интересно. Все эти ракеты, самолёты. То, что недоделывали там – домой разрешали приносить. Ходил я. То есть, постоянно чем-нибудь занимались.
Е.О.: Ну, а вот про игры-то. Кроме «войнушки» еще было что? Это на улице. А в какие игры играли дома? Может какие настольные игры?
В.З: Ну, дома, конечно, у всех были всевозможные настольные игры. Бывало там собирались на кухне.
Е.О.: А что было?
В.З: Эти ходилки, как теперь их называют. В основном. Вот.
Е.О.: По вечерам собирались, у кого-то?
В.З: Ну, да. Или у кого-то дома. Сергей он был вообще в этой квартире. Он был безотказный. У него много народу всегда собиралось. Всегда вечером
Е.О.: А до какого считалось… Ну, там всё-таки…
В.З: Ну, где-то до восьми.
Е.О.: До восьми. А потом ужин?
В.З: Да. Мы уже… Всех звали. Пошли. За всеми заходили родители. И пошли-пошли-пошли-пошли-пошли!
Е.О.: Ели-то все-таки на кухне?
В.З: Нет, дома. Себе. Всё готовили. Всё у себя.
Е.О.: Столы стояли? Да?
В.З: Да. Отдельные. Да. Ну, а посуду уже шли на кухню мыть. Посуду хранили в столах (вот как здесь стол ) То есть там поели дома…
Е.О.: А хранили?
В.З: Тоже вот такие столы были.
Е.О.: На кухнях? Или в комнатах?
В.З: В комнатах. А на кухне были чуланы. Тоже за каждой квартирой был чуланчик. Ну, вот там вот хранили такие…
Е.О.: С запором?
В.З: Ну, они вроде бы как бы были, все эти запоры. Мы ими никогда не пользовались. Например ключ, если кто-то ушёл, мы его… В чулан вон. Кладёшь. С собой его даже не носили.
Е.О.: То есть там крупы хранили?
В.З: Крупы, сковородки всевозможные, тазики там все эти. Вот такая там утварь. Кýхонная, Бытовая чтобы не заставлять комнату. Чулан был под замком, но никто в чужой не лазил.
Е.О.: А как дни рождения отмечали?
В.З: Каждый к себе звал. Пекли что-то, или покупали в магазине торт «Сказку», или пирожные, или конфеты. И у каждого было много варенья. Конфеты мы очень любили, они были в виде батончиков без обёртки, соевые, назывались «Кавказские», по 1р. 50к. за килограмм. Была ещё театральная помадка. После коммуналки был ресторан « ОКА» (сейчас там магазин «Спортмастер»), а потом ресторан назывался «Коломна». За ним был кондитерский цех, где делали театральную помадку, запах стоял потрясающий. Помадку делали из сгущенного молока. Сгущенка была в консервных банках по 3-4 литра. Один наш товарищ сказал, что можно залезть на чердак, туда работники цеха относят пустые консервные банки. Сгущенка стекала по стенкам на дно банки и поэтому на дне были остатки. Мы набрали, хлеба залезли на чердак, и вылизывали хлебом сгущенку. А однажды нам повезло, мы нашли целую банку сгущенки. Принесли домой, купили лимонада и ели все вместе.
А дальше был лимонадный завод, там разливали «Буратино». Бутылки были зелёные или чёрные, они были похожи на водочные бутылки.
Е.О.: Какие школы были?
В.З: Я учился в 4-й школе. Это сейчас, как поворачивать на женский монастырь, бывший Трест столовых. Там была начальная школа до 4-го класса. Потом перевели нас на улицу Пушкина, там была школа № 7, сейчас там Медучилище. Эта была средняя школа. А потом как построили Пединститут, на ул. Зелёной, то это здание отдали под школу № 7 . Я учился там с 7-10 класс.
Е.О.: А школа № 6 работала?
В.З: Да. У нас там труды были. Школа имени Александра Фонягина на улице Савелича. Сейчас там колледж. Фонягин – Герой Советского Союза. Лёша Ильковский: « В школе в каждом классе парты были подписаны Е.О.: здесь сидел герой советского союза Александр Фонягин» (Не расслышала). Там у нас были мастерские – слесарные и столярные у мальчиков. У девочек было – домоводство, их учили шить, готовить. Мы бегали из школы через колхозный рынок, сейчас авторынок на ул. Яна Грунта. За продуктами все туда ходили. В крытых павильонах были мясо и молочные продукты. Ещё там продавали овощи и фрукты. У входа на рынок сидели бабульки, видно приезжие с Кубани, или ростовской области, торговали семечками. А мы бежали, у них по горсти семечек зацепляли. Они ругались на нас: «такие сякие». Мы пробегали через рынок , перелазили через забор и были в школе на трудах с семечками. Чем ходить в обход, огибать рынок, мы напрямую , через забор лезли. Вот так ходили в 6-ю школу.
Очень жалко артиллерийское училище. У меня много приятелей кто его закончил, кто прошёл Афган, Чечню. Там ведь были не просто артиллеристы, но и десантники. Десантники не простые, их же сбрасывали с самолёта с оружием. Там ведь было два КАУ и десантники. Когда заканчивали учебу, выходили десантники-артиллеристы. (Плохо слышно) Михайловское училище 18..года, а потом всё взяли и закрыли. Когда начали укрупнять, то несколько училищ влились в Рязанское десантное училище. А артиллеристы, я не помню, вроде на Урал куда-то отошли. А раньше как было – напротив КАУ Медучилище, тут ребята, девчата. Ой! Сколько свадеб было, очень красиво Е.О.: парни в форме, девчата в белых халатах. Когда давали увольнительные ходили на танцы в Шавырина. Там ведь не только каток был, но и дом культуры. Там основные танцы были, дискотек не было, а танцы. Я сам туда ходил, когда был в классе 8, 9, 10.
Е.О.: А когда вы переехали отсюда?
В.З: Я учился тогда в 10 классе. Переехали сначала на улицу Кирова д. 56 «а», а потом в Колычево. Жалко было переезжать, но всё равно сюда возвращался, ездил каждый день, основные приятели были здесь. Даже другие кто переезжал, тоже сюда возвращались. Не было такого, чтобы всех сразу переселили. Вселялись сюда какие-то не понятные люди, но они жили здесь не долго. Собирались мы все здесь, нас ведь 3 двора было. Наш двор – д.205, двор Е.О.: д.207, дворЕ.О.: д.209. Дворы были перегорожены деревянными заборами, чтобы попасть в другой двор, нужно было пройти через арку. Это сейчас арок нет, их заложили, а раньше были.
Е.О.: А чем отличались дворы?
В.З: Ничем. Разные люди жили. В доме 207 и доме 209 жили ребята, с которыми я учился в одном классе. А со временем вообще заборов не стало, сломали, и получился один большой двор. Это где-то в начале 70-х годов было.
Е.О.: А там где у нас на улице столик и лавочки, что было?
В.З: Ничего. Двор был завален ящиками. У нас же здесь было 4 магазина и им нужно было где-то ящики складировать, вот они и выставляли их во двор. Один магазин посудо-хозяйственный, у них были стружка и картонные ящики. А был он между нашим домом и «Спортмастером», прохода не было. Продавали в магазине посуду, стаканы, вилки, ложки. Второй магазин «Огонёк». Работал тогда и гастроном, там можно было купить всё тоже самое, что и в « Огоньке» и по той же цене. Больше ходили в «Огонёк». По улице Октябрьской революции был книжный, он и сейчас находится на том же месте, как и раньше. Дальше был детский мир (сразу за книжным) и ещё один магазин какой-то. Да весь первый этаж был в магазинах, ведь раньше Старая Коломна была центром города. Четыре магазина. А с угла был вход в дом. Поэтому деревянных ящиков было много. Мы из них строили крепости, штабы.
Е.О.: Поджигали их?
В.З: Я один раз поджёг помойку. Пожарные приезжали. Здесь была жестяная еще, стена, и были сараи. Между стеной и этими сараями было место, куда стаскивали все это и из магазинов, и мы тоже. Интересно было. Я был маленький, спички нашел. Загорелось, я решил прикрыть. А прикрывать было нечем, прикрыл соломой, которая из посудо-хозяйственного, и убежал. Убежал на кухню, и оттуда смотрел, как все это горит. Мне тогда было шесть-семь лет. Пожарных вызвали, благо рядом они тут, быстро приехали. Пожарная часть сейчас находится на том же месте.
Е.О.: Расскажите, про подвалы, чердаки.
В.З: В то время у магазинов подвалов не было. У них свои подсобки были. В то время был гужевой транспорт, ящики вывозились на повозках, на лошадях. В то время приезжал извозчик. Ящики уложит, веревками перетянет, чтобы они не упали, и повез их. Мы подсаживались прокатиться. Возил куда-то недалеко ящики, здесь же склады какие-то были. Мы, детвора, туда не добирались. По Яна Грунта чуть-чуть спустимся и обратно. Нам было по шесть-семь лет.
Е.О.: В Кремль лазили?
В.З: Мы там всё облазили. Все эти башни. Сейчас туда не залезешь, а тогда можно было. В то время стена была не такая, как сейчас. Ее восстанавливали, реставрировали в 80-е. Все башни какие можно было мы облазили. Ничего там особенного и не было. Битый кирпич, захламлено всё, голуби. Потом появились деревянные крыши у них, до этого крыш не было. Мы просто бегали там, играли. Площадь, где находиться Пятиглавый собор, там колокольня белая. Тогда можно было туда тоже заходить. Мы туда полезли, т.к. нам сказали, что там есть подземный ход в Бобреневский монастырь. Свечи с собой взяли, т.к. в то время фонариков не было. Пошли туда, но потом испугались, т.к. подземный ход находится под двумя руслами подземных вод. Туда спускались, проход был, но испугались, что-то там зашуршало.
Ильковский на заднем плане: «Были слухи, что подземный ход там был, и двух парней там завалило».
В.З: Больше мы туда не возвращались. Потом кто-то лазил, и что-то там обвалилось. И мы туда идти больше не рискнули. Я слышал, что там кого-то завалило, человека спасали. И видать после этого, пошли по этим следам, и эти хозяйства заложили и засыпали. В Пятиглавом соборе мы все тоже облазили. Там есть ходы вдоль стен. Т.е. там есть лестницы. Если, например, по периметру смотреть, то в каждом есть лестницы, куда можно подняться наверх к куполам. Вдоль каждой стены есть ходы – лестницы. Мы лазили по ним. Я сейчас вспоминаю это, и понимаю, как было опасно! Все ведь могло обрушиться. На Блюдечко мы ходили купаться, это было купальное место, типа пляжа, но не оборудованного. Там было чуть-чуть песочка.
Е.О.: Какую музыку слушали?
В.З: Патефоны были практически у всех, потому что завод был. Патефоны слушали. Русланову, например, когда маленькие были. Потом уже другая музыка пошла. Был «Журнал Кругозор», в нем можно было вырезать пластинку. Там были пластинки с популярными артистами. Мы выписывали этот журнал. Еще выписывали журнал «Работницу», газету «Коломенская правда». А что касается музыки, то мы на танцы ходили в сад, летний, вот здесь – у милиции. Перелазили через забор в основном, вход был платный – 10 коп. Тогда там играли ВИА местные. Они сами учились, гитары сами делали. Тут летний сад был, а зимой ходили в Шавыринский. Там тоже ВИА выступали, но они более профессиональными были. Тогда в общем то профессионалов не было, тогда учились, у всех голоса были неплохие. И пели, и музыку играли. Поначалу нашу, потом уже пошла западная. Из коммуналки инструмент был у Саши Невского и Юрия Гурьевича Шилова. Он на трубе играл. Саша тоже на трубе играл, потом на саксофоне. Они учились в музыкальной школе, а дома занимались. Соседям не очень нравилось. Сашка, например, джаз обожал, покупал пластинки с джазовыми композициями, сам старался так играть, и получалось у него. Саша даже на трубе в КАУ играл в оркестре. Потом он оттуда ушел, шофером стал. Но он до сих пор джаз обожает! Милиция не приходила, времена, когда притесняли джаз прошли. Пианино было у наших соседей – Пехтеревых, у Татьяны. Она упражнялась долго. Играла не очень. Интересные здесь соседи были – Шкарины. Их часть, квартира, здесь у вас, чем-то занята. Окна их выходили во двор. Т. Рая была интересная женщина, дородная, всегда был маникюр, она занималась химией и маникюром, будучи на пенсии. Мне кажется, что она никогда и не работала. А муж у нее был таксистом. Эта семья во дворе держала поросят. Иногда сорвется большой поросенок и начинает за нами гоняться. Мы орем, поросенок тоже орет. Т. Рая всегда красилась, рыжая, завитая шевелюра, к ней часто приходили, и т. Рая делала химию женщинам. Этим она зарабатывала, был свой контингент. Это считалось нормально, что к ней ходили краситься. К ней приходили делать еще маникюр. Моя мама не ходила. К Рае ходили те, кто был посвободнее, получше жил, не соседи, городские жители. И запахи шли оттуда интересные, парфюмом. Тогда были популярны «Красная Москва» и «Шипр». Принимала не только по выходным, но и в течение дня в будни. Тогда не считалось чем-то плохим то, что женщина не работала. Вот если мужчина не работал – всё, значит ты тунеядец, статья была! А женщина могла и не работать, была домохозяйкой. Ее никто и не мог заставить, если она не хочет работать. Отношения были в основном ровными и спокойными между соседями. Иногда ссорились из-за детей: «твой…, а твой…», ведь все было. И дрались, и мирились, и плакали, соответственно мамаши иногда орали: «Твой чего! А твой чего?» В основном были только мелкие разборки. Их даже разборками не назовешь. Дети же если подрались, то через полчаса они уже в обнимку идут.
Игорь Сорокин: Сегодня 14 сентября 2015 года. Мы беседуем с Еленой, дальше имя, отчество там, фамилия. Ну, чтобы мы знали.
Елена Еремеева: Надо?
И.С.: Ну, чтобы знать нам.
Е. Е.: Еремеева Елена Борисовна.
И.С.: Елена! Нас интересуют коммуналки, житье-бытье, нас интересуют 60-е годы, нас интересуют (ну, потому что в 60-е годы коммуналки это было очень распространенные явления, ну и поскольку арткоммуналка связана со временем вот Ерофеева). И нас еще интересует это место, вот. Ну, и в общем та эпоха. Насколько вы, может быть, по рассказам знаете… В общем, начните с того, что вам ближе, что хочется рассказать.
Е.Е.: Детские воспоминания о коммуналке, да… Они, вообще детские воспоминания… Они довольно-таки светлые и радостные. Вот. Я… Бабушка жила в коммуналке, Я в принципе очень любила туда почему-то ездить. Вот. В воспоминаниях — огромная кухня. У каждой комнаты (в квартире вообще жило пять семей). Вот. У каждой семьи была своя плита, свой стол и шкафчик. Ну, вот… И всегда, когда заходили в квартиру, то сразу… Вот… Это… Женщины возятся на кухне, кашеварят. Висит белье стиранное. Пар идет. И потом… Идёшь по длинному, темному коридору. Почему-то он у нас всегда был длинный… Ой, темный… Потому что вечно были вывернуты лампочки. И у каждой квартиры… Вот это корыто висит, велосипеды… Какие-то… Вот-вот-вот… Все наставлено. Сундуки. У нас комната была самая последняя. Вот. В общем, приходилось проходить по всему коридору. И, ну… Взрослые, ну, наверное, они, конечно, ругались. Потому что были какие то бытовые проблемы. Нам было весело ребятам. Потому что… Вот… Можно было в прятки… Вот… Очень здорово поиграть. Было где спрятаться. Вот… Еще помню, что привозили… фильмы… показывали. Я… У меня была маленькая табуреточка… Я спускалась с пятого этажа. Там вешали простынь. И вот… Не помню сколько это стоило… Несколько копеек… Нам показывали детские фильмы по вечерам.
И.С.: То-есть у них была какая-то кинопередвижка настоящая.
Е.Е.: Да, да, да, да! И так очень весело справлялись праздники. Потому что сдвигались столы на кухне, собирались все семьи. И ноябрьские праздники, День Победы, Новый год, восьмое марта, всё как-бы сообща неслось. Всё… В комнате… У нас была огромная комната. В комнате жило… Ну, вот жила бабушка, ее дочь (моя крестная), бабушкин брат с женой. В общем, каждая кроватка была отделена там или ширмочкой, или гардеробчиком. Посередине стоял большой круглый стол. И вот все собирались, пили чай. Бабушка всегда с сахаром. У нее щипчики такие были. И вот она ломала сахар всегда. Так это нравилось так всегда. Я просила, чтобы она мне надкусила его. Вот. Что еще. Вот знаете, у меня в памяти огромная-огромная ванна. Я тут даже крестного спросила, говорю: «Крестный! А ванна была вот правда настолько огромной, или я была маленькая, и мне она казалась?» Он говорит: «Лен, правда! Ванна была, правда, очень большая. Вот. Еще с тех царских времен. Такая большая, чугунная ванна».
И.С.: Что это за дом был? Почему там были такие пространства?
Е.Е.: Дом был построен в 1907-м – 1906-й год, кажется, для инженеров немецких, которые работали на Коломзаводе. Как-бы квартиры были шикарные. Конечно же. Я всегда, вот, когда мне бабушка, крестный говорили, что раньше в этой квартире там жил один инженер. Я всегда думала: «Господи, вот зачем же ему нужно было вот столько пространства, когда мы очень даже хорошо умещаемся в одной комнате. Да… И столько нас семей здесь живет. И всем хватает места».
И.С.: А! Так он и продолжал принадлежать Коломзаводу? Ну, этот дом. Да?
Е.Е.: Ну, он до сих пор наверно даже и принадлежит. Потому что… Вы знаете? У меня… Ну, как-бы часто… Ну, сниться начал мне этот дом. Вот. И мы поехали с мужем туда, там до сих пор… Ну, живут люди, хотя там уже многих расселили, всё. Я еще помню, дом был… Знаете, парадный вход был и черный вход был. И был вот старый такой лифт, в который заходил. Вот так вот двери закрывались. Вот такие вот они… Он… Кабинка такая… Видно вот как ты поднимаешься… Вот как в старых фильмах, вот, показывают. И мы, когда зашли, я мужу говорю: «Вот в общем был такой вот лифт у нас». Зашли — ни лифта, ничего нет уже. Он говорит: «Тебе, наверно, это показалось. Там… Ты, наверно, придумала себе это все». И я спросила у крестного: «Крестный! Был ли там лифт?» Он говорит:-«Да, был. Был старый лифт. Но потом, как-бы, он пришел в негодность. И… Убрали». И вот эти вот, знаете, очень производят впечатление… Лестницы. Вот это вот парадное. Настолько она широкая, красивая. Ну, конечно, дом… Такой пафосный, наверно, был.
И.С.: А вот вы про праздники начали говорить. А можете припомнить какие-нибудь эпизоды, может быть там, ну, случаи. Отличались ли эти праздники, менялись ли? Или всегда была какая-то, может быть, традиция?
Е.Е.: Вы знаете… Наверно, для меня они не особо отличались… Как-бы… Ну… Весело… Ну, все несли семья, наверно… У кого что есть… Все несли. Накрывали на стол. Ну, традиционно картошка… Селедка… Ну, такие простые довольно-таки столы, соленья. Вот. Ну, обязательно водочка. Для взрослых. Для нас — компотики. Мы особо не сидели, наверно, со взрослыми. Мы чуть-чуть посидели — и дальше… Мы… Гонялись по коридору.
И.С. То-есть был какой-то порядок? Сначала накорми ребенка, а потом пой песни? Да?
Е.Е.: Да. А потом нас в сторону.
И.С.: Ну а вы все равно, видимо, проникали. Как-то, наверно, под столом?
Е.Е.: Обязательно. Лазили. Под столом, конечно, надо было полазить. Без этого никуда.
И.С.: Какие-то может быть шутки, игры.
Е.Е.: Наверно… Вот как-то уже нет… Вот… Конкретики в памяти. Просто, вот, какие-то, вот, я говорю, доброта вот эта вот осталась. Ну, все равно были и ругались они иногда между собой… Но ругались, я говорю, в основном… Вот, были очереди, вот, эти мыть коридоры, удобства. Кто- то не помыл, кто-то не так помыл. Вот эти вот воспоминания. Мне кажется, больше между собой выясняли отношения женщины. Мужчинам было очень весело жить, потому что домино у них обязательно, сигареты.
И.С.: А во дворе?
Е.Б Ну, зимой на кухне. Зимой на кухне
И.С.: А детские игры какие-то? Прям в квартире, например. Кроме пряток.
Е.Е.: Нет. Наверно, у меня как-то… Я сидела, может быть больше в комнате… Со мной… Мне бабушка читала. Ну, дядька вот приезжал, он научил меня в домино играть. С детства уже козла забивать.
И.С.: А это какие годы вы сейчас вспоминаете?
Е.Е.: Начало 70-х.
И.С.: Начало 70-х. Да?
Е.Е.: Угу.
И.С.: А вот старый город вам известен был в то время? В детстве.
Е.Е.: Старый город? Ну… Площадь…Тут, естественно, все известно.
И.С.: Сильно поменялось, вот?
Е.Е.: Да.
И.С.: Да? Как было? Что вы помните?
Е.Е.: Знаете? Я помню, например, если Блюдечко вот ту историческую часть, где церкви, да… Ту часть… То там была разруха и мы лазали с ребятами по этим церквям. У меня просто старший брат. И получалось, что мама меня всегда оставляла на него. Мне приходилось всегда таскаться за ребятами. Вот. Лазили по этим церквям, по Маринкиной башне, все было в такой непригодности. Ну, щас… Ну, а тут… Вот эта площадь… Мне кажется… Она особо не изменилась.
И.С.: Ну а вот демонстрацию.
Е.Е.: Да. Демонстрации помню.
И.С.: Помните? Они уже сюда приходили…
Е.Е.: Да, демонстрации помню, потому что дедушка у меня работал в то время, как назывался тогда Сельскохозяйственный техникум, плотником И он всегда украшал машину. Вот. Орголитом. Они так обивались. Да? Там это… И я помню, что дедушка всегда меня сажал на машину. И меня распирала гордость, что я еду на такой украшенной, такой красивой машине. Разрисовывалось там… И вот насколько я помню, предприятие… От каждого предприятия… Шла вот… Ехала машина. Да? Ну, крашеная… Под что то расписанная там.
И.С.: Она была, ну, как-бы в авангарде, да?
Е.Е.: Да, Да! А сзади уже шли… Шел народ. Ну, как правило, детей сажали на машины. Было очень здóрово. Ну вот как-бы… Не знаю… Мне кажется, настроение от этих демонстраций… Как-то народ весь ликовал, радовался. Все равно, вот это такое чувство… Не знаю… Сейчас его нету.
И.С.: А было отличие ноябрьской демонстрации от майской? По настроению? Ну, ясно что, наверно, больше революционных лозунгов было на ноябрьской демонстрации?
Е.Е.: Ну, майская отличалась лишь тем, что был парад всегда. Демонстрация. Потом проходил парад. И было интересно очень смотреть, как ребята маршируют.
И.С.: На первое мая? Парад был?
Е.Е.: А-а-а, нет! Это на Девятое. Майские? Ну не знаю, тут я наверно уже не смогу сказать.
И.С.: Вместе <все праздники — С.П.> кажется да?
Е.Е.: Ну, да. Во мне да. Вот. Просто, наверно, май уже все расцветает. Тут уже такое… Как бы… Весеннее настроение еще добавляется. А ноябрьские всё-таки, да… Может омрачаться… Погода, наверное, уже… Слякоть уже… Вот эта осенняя. Ну, хотя мне, кажется, она никогда никого не пугала, все равно все шли, потому что все равно после демонстрации опять же сабантуй, надо на него бежать.
И.С.: А вот маршрут каков?
Е.Е.: Насколько я помню, мы шли… Ну… Потом мы жили в Городищах… Вот дальше там… Да? Все равно выдвигались… Собирались, наверно, где-то около горбольницы, за Мемориальным парком и оттуда шли. Если мне не изменяет память. Или наоборот? Нет. Да.
И.С.: То-есть вам нужно было утром попасть в новый город?
Е.Е.: Да,да,да. В центр города. Чтобы потом уже расставляли все колонны. И шли.
И.С.: А где распадалось это все? Где заканчивалось? Возле Кремля где то или возле..?
Е.Е.: А вот проходили, наверно, как раз до «Гастронома», а там можно и разбежаться.
И.С.: А здесь вы помните какие-то гастрономы? Магазины вот?
Е.Е.: Магазины… «Огонек» был и «Гастроном». Да. Помню, что когда покупали… Да? Какие-то макароны, сахар, что это вот заворачивалось в такие вот кулечки из бумаги, и туда вот они ссыпали. Даже те же самые конфеты, какие-то которые без обертки продавались. Что… Кулечки из бумаги, в общем, помню. Потом вот тут недалеко стояли аппараты с газировкой. Которые за копейку или за три копейки… Что… Мужички подбегали, брали стаканчики, шли в сквер, выпивали и потом возвращали обязательно эти стаканчики на место. Магазин?.. Магазин помню, ну отделы вот эти помню. Что касса стояла. Вначале очередь по отделу. Потом в кассу. Потом в кассе берешь чек. Идешь в отдел. Забираешь товар. Соки очень помню. Вот, продавались в таких… Я не знаю… Ёмкостях, они продавались… И… Очень любила тоже сок. Он стоил десять копеек тогда, томатный с пироженными. Я помню, мама водила меня в садик. И обязательно мы потом шли. Обязательно заходили в «Гастроном», или вот в «Огонек», чтобы купить сок.
И.С.: В конусах таких да?
Е.Е.: Да-да-да! Да-да!
И.С.: А именно томатный или любой сок?
Е.Е.: Нет, вот я почему-то любила всегда томатный. Ну, мне кажется, что все соки были настолько вкусные, настолько густые. Персиковый тоже мне нравился очень. Такой он прям оранжевый-оранжевый был.
И.С.: А какие отделы вот в «Огоньке» были? Ну, и в «Гастрономе»… И почему вообще различие было?
Е.Е.: Мясной отдел, рыбный отдел. Рыбный отдел очень любила, потому что там вечно пахло вот этой вот рыбой. Молочный. И самый любимый, наверное, наш отдел — бакалея. Где конфеты все вот это вот. Винно-водочный обязательно.
И.С.: А последовательность не помните вот?
Е.Е.: Вот, насколько я помню, как заходили вот, мне кажется, прямо сразу продавали рыбу. Потом слева чай… Да, чай… Крупы… Конфеты там были. А справа, если мне не изменяет память, там, наверно, алкоголь. Потому что как-то особо туда мы и не шли. «Гастроном»? «Гастроном». Он вообще, тоже был большой магазин. Там вот если, сюда мы заходили. У нас тоже получался мясной отдел, рыба, колбаса, а уже дальше туда уходила, ну там тоже бакалея была и вот там, мне кажется, как раз соки продавали. Насколько я помню. А еще недалеко, чуть подальше туда, было кафе-мороженое. Там коктейли молочные делали, ну тоже.
И.С.: Это на Октябрьской революции?
Е.Е.: Да,да,да. «Буратино» кафе называлось.
И.С.: А вот этот сквер, он что из себя представлял? Вот стояли, значит, вы говорите газированные аппараты, были лавочки, растительность густая, в которой можно было спрятаться?
Е.Е.: Да-да-да-да. Ну, мне кажется, он такой сквер был не особо… Какой-то… В основном, там всегда лавочки были забиты. Народ сидел, выпивал. Ну, в принципе и так. Помню, что тут был ресторан… «Коломна»… Потом дальше столовая… Ну, и потом магазинчики шли какие-то. Особо уже не помню. Дальше вот как сквер продолжался, парк Зайцева… Да? Я помню, что там был фонтан. И там вот я помню, что мы гуляли. Просто даже помню: один раз я упала в этот фонтан. Маленькая. Ну да, совсем маленькая. Вот мне это запомнилось, потому что мама ругалась сильно, а папа обернул наверно в кофту или в джемпер свой и пошли на автобус. Везли они меня вот такую закутанную домой. Вот это вот запомнилось мне.
И.С.: То есть, это было уже прохладное какое-то…?
Е.Е.: Нет, это было, ну может быть, да… — Конец лета… Ну, да все равно… Просто, наверно, холодная вода… И как-то под вечер все… Это было. Родители не усмотрели за мной. Вот этот запомнился момент, потому что мама очень ругалась.
И.С.: А вот про магазин «Огонек» вы говорите, что кто то из вашей семьи там работал?
Е.Е.: Да. Продавцом.
И.С.: Кто?
Е.Е.: Ну это уже вторая жена моего папы.
И.С.: Она что-то рассказывала? Или вы к ней там приходили? Когда она работала, в какие годы? Если можно, то…
Е.Е.: Ну, она, получается, сама из Тамбова. Сюда приехала… Тут они работали вначале на стройке. А потом вот, наверно, с момента открытия, ну я не знаю как. Ну 60-ые, может конец 50-ых годов. Она вот устроилась сюда в магазин продавцом и отработала… Ну, наверное, до последнего, пока не распался… В то время Продторг тогда назывался, организация. Ну, как она говорит, был довольно-таки тяжелый труд. Потому что привозили все машинами… Время дефицита. Народ все разбирал, Они, говорит, как бы… Как правило, вечерами, машина за машиной привозила. Всё это разгружали. Сами на себе. Ну, честно говоря, у нее все равно какие-то светлые воспоминания, о том времени, о той работе. Ну, я думаю, она сама подойдет к вам, все более подробно расскажет вам.
И.С.: Она была в одном каком-то отделе или там менялись они?
Е.Е.: Мне кажется, она всегда работала в бакалее, потому что вот когда мы заходили я… Как бы, в детстве я, наверно, ее очень ревновала. И я старалась не идти в этом отдел. Разворачиваться и уходить. Ну, потом вот, наверно, вот это детское все прошло.
И.С.: Ясно. Ну, то есть вы нам поможете ее найти?
Е.Е.: Обязательно. Да.
И.С.: У вас уже хорошие отношения?
Е.Е.: Ну, да. Уже все это прошло и мы довольно таки хорошо общаемся.
И.С.: А как ее зовут, что бы мы…?
Е.Е.: Тамара Анатольевна Чермошенцева.
И.С.: Угу. Хорошо. Будем ждать. Скажите, а дальше вы вот ходили туда, в сторону Пятницких ворот? Пединститута? Туда.
Е.Е.: Да, конечно, мы там гуляли. На рынке торговали. Выращивали. У нас был свой огород. Выращивали помидоры. Так как мама работала преподавателем, то ей было очень стыдно, наверно, стоять на рынке. Мы всегда, вот, приезжали вместе. Она всегда с нами стояла. А если шли какие-то знакомые, она убегала, а мы с братом стояли и продавали помидоры. Я очень любила ходить на этот рынок, потому что, если мы все хорошо там продадим, то нам сразу что-то покупалось. Петушки вот эти вот на палочках я помню, очень хорошо.
И.С.: Что они были какие-то особенные по вкусу, по цвету? Почему? Или неожиданно, что на палочке?
Е.Е.: Нет. Мне казалось, что они необыкновенно вкусные и цветá были разные, всегда хотелось попробовать.
И.С.: Какие?
Е.Е.: Вот ярко ярко-ярко красные помню. Желтые. И знаете, если мне не изменяет память, мне кажется, были даже какие то синие… Они не то что прям синие… Но вот такое вот… В синеву отдавали.
И.С.: А именно петушки или другие фигуры тоже были?
Е.Е.: Рыбки были еще, пистолетики были. Ну, вот почему-то больше всего петушки запомнились. Ну, наверное… Кому чего… Хотелось.
И.С.: А я вот помню еще звездочки.
Е.Е.: Ммм. Вот звездочки не помню. Рыбки помню. Такие…
И.С.: А пединститут вас никак не коснулся?
Е.Е.: Пединститут? Мама училась в пединституте, заканчивала. Вот. Ну, как бы здесь еще ходили иногда. Гуляли. Потому что мама жила вот как раз по Яна Грунту… Улица. Этот дом уже снесли. Там был маленький-маленький такой домик. Беленький. Окошки были, я не знаю как, наверное, на таком вот уровне. И мне всегда, как бы, нравилось подходить. Мама рассказывала про этот дом. Ну, наверное, ей нравился, нравилось туда приходить, быть может какие-то детские воспоминания. Потому что мама рассказывает: «Когда были снежные зимы, — говорит, — дверь заносило снегом так, что нам приходилось из окна вылезать, чтобы откопать дверь и выходить». Вот. А потом им дали квартиру. Дед работал в Сельскохозяйственном техникуме. И мы переехали в Городищи. И как-бы все равно ходили, гуляли. На Блюдечко ходили-гуляли. Там на Блюдечке, наверно, у мамы свои воспоминания какие то были. Помню, как раз она мне рассказывала, как они первый раз… Она закончила школу. Поступила в институт. И получила первую стипендию. Они купили бутылку вина. И втроем пошли на Коломенку обмыть это дело.
И.С.: Три барышни?
Е.Е.: Три барышни. Да, с бутылкой вина. Вот. И одной барышне стало плохо. И вот мама рассказывала, как они ее подымали, как они ее тащили. И мне эта история всегда очень нравилась. И я всегда просила, чтобы она мне её несколько раз рассказала. Потому что мама всегда рассказывала ее в лицах. Все это так было смешно. Забавляло меня. Потому что в принципе мама… Она у меня человек непьющий была. И вот это вот, что они попробовали, как вот мне казалось, довольно-таки рано все это… Вот потом мама закончила пед… И она говорит: «Во мне взыграл патриотизм. И я попросилась на север». Она работала на севере.
И.С.: Это в какие годы? Еще до вашего рождения, да?
Е.Е.: Да. Наверное, в 67 она закончила и поехала на север. Но она там не долго проработала. Ну, тоже довольно-таки она интересно рассказывала, как они жили. Потому что так же жили в домике маленьком. Вот, говорит: «Мы втроем. Три преподавателя в одной комнате. Там еще, — говорит, — ребята. Тоже учителя молодые. Говорит, — ходили за снегом, — говорит, — привозили огромные глыбы. Вот мы, — говорит, — отбивали снег, кипятили воду, стирали». Очень уважительные там люди, — говорит, — были. Потому что, — говорит, — если мы шли по деревне, то, — говорит, — местные жители нам чуть ли не в ноги кланялись. Для них учитель был как бы первый человек.
И.С.: А где это? Что за место?
Е.Е.: В Якутии она была. Поселок, даже сейчас не помню, остались те фотографии.
И.С.: А сколько? Пять лет учились в институте ведь?
Е.Е.: Пять, мне кажется. Да. Пять.
И.С.: То есть получается, что она поступила в 62м-63м, если она в 67м закончила?
Е.Е. Ну где то так. Да.
И.С.: То есть это как раз годы, когда учился Ерофеев?
Е.Е.: Ну, мамы нет сейчас, как бы. Я уже… Да..
И.С.: То есть, возможно, что она как-то вспомнила бы, он такой примечательный был — высокий, блондин.
Е.Е.: Ну, я говорю, наверно, Тамара Анатольевна его помнит хорошо. Она что-то о нем расскажет.
И.С.: А скажите. На каком факультете училась мама?
Е.Е.: Физмат.
И.С.: Ну, поскольку в одном здании, хотя Ерофеев в общем-то был за непосещение отчислен, поэтому может быть они и не встречались. А друзья, может быть, какие-нибудь ее… Вы знаете? Может быть, можно с ними поговорить?
Е.Е.: Нет. Вот все кого я знала, мамины подруги, кто как бы учился с ней. Уже никого нет. Ну, потом она была такая… Довольно-таки скромная… Забитым человеком… Она всегда очень стеснялась своей внешности… Там вот… Никуда не высовывалась. Не была активной… Ну, как бы, серой мышкой была.
И.С.: Это ее собственные ощущения или..?
Е.Е.: Да. Ну, насколько я вспоминаю, она правда такая очень скромная у нас была. Наверно, с кучей комплексов. Которые ее мучали. Боялась куда-то… Вот. Ну, вот Тамара Анатольевна… Она у нас такая более активная. Она везде у нас… Такая. Ну, я так думаю, что мама была учительницей все-таки. Она такая, знаете, ближе к интеллигенции. Книжечки почитать, вот как бы. А Тамара Анатольевна… Она как бы там ни было… Они так же собирались коллективно на какие то праздники. Она спеть могла. И потанцевать. Гулять… Как бы более раскрепощенная. Веселая.
И.С.: А вот двор видимо был задействован в жизни магазина? Разгружали то наверное со двора?
Е.Е.: Первое время, насколько вот она я помню мне рассказывала, что даже здесь у них был какой-то склад. Или потом склад сделали, вот на втором этаже они хранили продукты в каких-то комнатах.
И.С.: Вот где мы сейчас с вами стоим?
Е.Е.: Да. А вот со двора наверно как раз машины приезжали, разгружали, потому что здесь был, хотя здесь тоже был подвал здесь тоже по-моему подъезжали машины.
И.С.: Ну ладно это мы ее расспросим.
Е.Е.: Да.
И.С.: Что бы еще такое хотелось бы вспомнить? Может быть… Ну, просто чисто ощущения.., Как-то… Ощущение времени. Может быть, это связать с политическими, не знаю там, событиями? Хотя детям вряд ли это было важно.
Е.Е.: Ну нет. Нам да, для нас , ну вот знаете, для нас мне кажется вот, ну как у меня какое-то оно доброе воспоминание и доброе время, потому что все ходили к друг другу. Да? Соседи, там, никогда не стесняясь приходили там стакан сахара взять, стакан муки, яйца, масло. Вот и все как-то шли мне кажется все радости горести все были вместе. Вот насколько я вспоминая да. Вот у кого-то свадьба, гуляли все обязательно вместе всем двором да? Похороны опять же всем двором. Просто у меня у мамы как раз я не знаю в каких годах 56, 60 какой- то… Первый? Год… Уутонули две сестры, сразу они утонули. Мама рассказывала, что где Коломенка впадает в Оку, в то время там добывали песок. И… Они пошли купаться не на пляж, потому что они стеснялись то, что полноваты… И пошли немного в другое место… Как раз вот к этим карьерам, наверное. И одна провалилась. Провалилась, а вот вторую… Ну… Сразу… Со страху… Сердечный приступ случился… И вот как бы вдвоем, одной было 16, а другой 18 лет. Вот когда их хоронили, остались фотографии эти. Вот, вначале по Яна Грунта шли. И потом по Октябрьской улице шла вот эта церемония… Вся улица. Машинам даже проехать негде было, но может в то время не так много машин было но вот знаете, как демонстрация. Такое впечатление что все вышли проводить их в последний путь.
И.С.: Ну это еще такая неожиданность. В самом начале. Внезапно. Две девушки. Две сестры.-Это, конечно, огромное потрясение.
Е.Е.: Да. Еще одна была отличницей, на нее всегда были такие надежды, она училась очень хорошо, вышивала даже. Долгое время у нас лежали, ну видно после того как Валентина погибла, все ее вышивки сделали в рамочки. Даже у нас долго весели. На стенах. как бы, довольно таки картины такие интересные. Даже сюжеты какие-то из сказок вышиты были, цветы красивые.
И.С.: Ну вот вы упоминали о фотографиях. У вас есть какой-то фотоальбом или…?
Е.Е.: Да. Мамин фотоальбом. Да. Я его иногда даже пересматриваю, потому что интересно.
И.С.: А наверно, там есть же фотографии 50-ых вот 60-ых как раз годов.
Е.Е.: Есть. Ну как бы 50-ые мама наверно молодая была, в основном такие портреты вот, фотостудии. А потом уже наверно ближе к 60-ым вот это студенческое время, уже появляются фотографии, где они где-то гуляют. Там уже дома заседают. В садах… Ну, на природе отдыхают, мне кажется и демонстрации есть какие-то фотографии.
И.С.: Можете поделиться? Потому что это вот как раз то самое, такой интересный материал, из которого можно много получить.
Е.Е.: Конечно. Конечно. Может быть даже завтра, сегодня вечерком поднесу.
И.С.: Здорово. И может быть, даже ну еще что-то вспомнится, ну посмотрим….
Е.Е.: По этим фотографиям, да вполне возможно, потому что все равно как бы я говорю мы очень любили, мама тоже доставала эти фотографии, смотрели, она нам всегда что-то рассказывала.
И.С.: Просто у многих хранятся фотографии так, у кого в пакете, у кого в ящике, а есть вот именно составленные со смыслом альбомы.
Е.Е.: Нет. Они скажем тоже больше был мешочек они там были в мешочке, альбомы уже делали гораздо позднее и не так мы может его уберегли, потому что потом росли уже наши дети с братом и они тоже смотрели этот альбом. Может и не так нежно как мы. Ну, все равно как-то фотографии все хранили.
И.С.: А вот этот дом на Яна Грунта он в каком месте был? На каком отрезке?
Е.Е.: Вот где сейчас находится аптека. И, мне кажется, за ним двухэтажный дом. И потом вот он стоял. Сейчас уже его снесли. Вот как раз сейчас там новые дома стоят. Был маленький домик, потом в нем сделали пункт приема стеклотары.
И.С.: Это вот прям здесь вот напротив получается? Да?
Е.Е.: Да.
И.С.: На этой стороне или на той?
Е.Е.: На той. А на этой как раз где сейчас мото-вело спорт да? Там был комиссионный магазин. Вот туда мы приходили, мама сдавала какие-то вещи, вот я помню ей выписывали такую квитанцию, там через месяц, например надо было приходить и вот очередь с этими квитанциями, народ узнавал продана вещь или не продана. Если не продана то там цену снижали, вот это у меня тоже в памяти осталось, потому что ходили вот там, смотрели. Казалось что там только нет, начиная с вещей и кончая там конкретными вещами и мебель была.
И.С.: Вот интересно, вот давно там, традиционно был эта комиссионка была?
Е.Е.: Ну конечно я не могу сказать, это конечно же Тамара Анатольевна там вспомнит это.
И.С.: А наискосок вот Дом Озерова, он был каким-то ну общественным местом или там люди жили?
Е.Е.: Вот этого я не помню. Мне кажется он был такой неприметный, не помню что бы там что-то было.
И.С.: А не помните ли что вот еще ну вот рассказывают что где общежитие, там недалеко с одной стороны был дом колхозника, тут угловой вот сейчас, где качели там стоят.
Е.Е.: Угу. Угу.
И.С.: Вот, а красное здание на углу, а если вниз спуститься по Зайцевой к мосту через переправу, там еще был магазин Водник.
Е.Е.: Водник. Помню. Там самый дефицитный товар продавался, мы туда всегда ходили.
И.С.: А почему? Что там такого?
Е.Е.: Не знаю. Может быть, у них был немножко другое снабжение и не тóрговское. А… Вот всегда, когда мама хотела какой-то дефицит купить, мы вот всегда шли в Водник. Магазин я помню.
И.С.: Ну он же маленький, сколько там может уместиться, или он был больше чем сейчас?
Е.Е.: Нет он, да он был таким же маленьким, но сейчас поделилась. Да! Там одна часть там магазин, вторая часть — там сувениры продаются. А раньше вот там просто такой маленький магазинчик был, ну почему-то там как всегда всем можно было купить.
И.С.: Ну, он был именно продуктовым или там тоже…
Е.Е.: Только продуктовый.
И.С.: И там был винный отдел тоже?
Е.Е.: Вот винного отдела не помню. Меня интересовали в то время другие отделы.
И.С.: Ясно. Ну, по-моему, у нас хороший разговор такой идет. Давайте если вот просто что-то еще забыли, скажите.
Е.Е.: Нет, наверно, даже вот и сказать больше ничего не знаю.
И.С.: Давайте тогда договоримся, что вы еще полистаете альбом. Ну и раз мы вот так разбудили вашу память, вдруг сейчас что-то вспомнится, вы тогда… Ну, как-то нам сигнализируйте.
Е.Е.: Обязательно.
И.С.: Можно даже записи какие-нибудь вести, может быть, вы книгу напишите про свою семью, про свое детство.
Е.Е.: Нет. Если только ребенок. Она уже начинала писать про свое детство, в первом классе. Пока что забросила, может быть, потом у нее это будет.
И.С.: Ну, пусть она пишет, а вы ей рассказывайте, а мы потом проведем презентацию.
Е.Е.: Да. Обязательно. Очень бы хотелось, чтобы в ней открылись вот такие данные
И.С.: Хорошо. Спасибо большое.
Е.Е.: Надеюсь что, что-то интересное рассказала.
И.С.: Да. Ну, вот так всегда мы… Из мозаики складывается картина.
Е.Е.: Ну…
И.С.: Один помнит одно, другой другое.
Е.Е.: Потом, более сейчас взрослые… Скажем, старички. Они… У них более точные воспоминания, потому что… Конечно, это прошла их вся молодость… Ну… Я говорю, всё равно… Они детские воспоминания и…
И.С.: С другой стороны у детей такая цепкая память. И они запомнят иногда там такие вещи, которые взрослый никогда в жизни… Внимания не обращает… Ну, я не знаю, как вы запомнили, например, вот эти аппараты, из которых взрослые тягали стаканы?
Е.Е.: Да. Потому что…
И.С.: А взрослые и не вспомнят об этом.
Е.Е.: Потому что… Когда стоишь в очереди. Да? И подходит какой-то дядечка… И под носом у тебя забирает этот освободившийся стаканчик. Наверное, чувства тобой овладевают такие. Ну… Я тут стою-стою… А ты?!
И.С.: А вода-то, наверно, была какая-нибудь прекрасная? Сладкая? Да?
Е.Е.: Мне казалось — она необыкновенная. Даже вот за эту копейку… За три копейки – с сиропом – это совсем уже было чудо! А даже вот эта за копейку вода, настолько было вкусная.
И.С.: Любимый аппарат, где больше сиропа наливали… Да? Не помните такого?
Е.Е.: Не помню!
И.С.: Вот, в каком-то аппарате, например, слаще. Больше сиропа проливается.
Е.Е.: Нет. Я не помню. Я помню, что ребята делали такие «три копеечки». Какие-то… Ну, не настоящие денежки. И видно, вырезали на Коломзаводе. Их выкидывали. Или на этой. На веревочке монетка. С дырочкой. Чтоб потом вытащить её
И.С.: У вас была такая?
Е.Е.: Нет. Я не была. У меня была… Дядька работал на Коломзаводе. Он мне сделал биточку. Мы в биточки прыгали…
И.С.: Из свинца? Или…
Е.Е.: Вот, я не помню, из чего она была. Но она была… Прям… Такой необыкновенной. Потому что всё равно. Там под биточки приспосабливали всё, что возможно. Да? Баночки там из-под гуталина. Они раньше…
И.С.: Песком набивали?
Е.Е.: Да, да, да! У меня она была. Такая Я помню серебристенькая. Гордость моя была…
И.С.: Это в классики играли? Да?
Е.Е.: Да, да, да, да!
И.С.: То есть это может быть, выточенная даже?
Е.Е.: Да. Да. Да.
И.С.: Тогда, может, какой-нибудь полегче металл.
Е.Е.: Ну, это я вам не скажу. Просто мама просила. Он делал… Играли мы…
И.С.: Просто была ещё такая, по-моему, тоже битой называлась, когда клали там пробки или монеты.
Е.Е.: А! И кидали. Да, да! Да, играли с ребятами.
И.С.: Тоже битами назывались. Да?
Е.Е.: Не знаю… Кажется… Не могу сказать… Но то, что играли, это вот… Было.
И.С.: Всякие там веревочки?
Е.Е.: Резиночки.
И.С.: Резиночки.
Е.Е.: Да.
И.С.: Девчачьи игры… Я просто не очень помню. Так… Пробовали… Ну… Пусть девчонки этим занимаются…
Е.Е.: Играли ведь долго. И в казаки-разбойники играли… Я имею в виду, долго по времени. До вечера. И родители как-то не загоняли нас домой. Всегда выйдут, посмотрят. Во дворе мы. Бегаем. Зимой, я помню, что во дворе всегда заливался каток. И просто я помню, что меня ребята ставили в ворота… Так… Я должна была…
И.С.: В хоккей?
Е.Е.: Да-да. В хоккей. Даже клюшка у меня была своя. Но единственно, что я не умела – сто<ять>… кататься на коньках. В валенках. Оденешься… С клюшкой стоишь. Всегда промазываешь. Они ругаются. Но, видно из-за того, что не хватало пацанов, вот, ставили меня.
И.С.: А играли в одни ворота? Или в двое.
Е.Е.: Нет. Команда на команду.
И.С.: Да? А кто там стоял? Тоже какая-нибудь девчонка?
Е.Е.: Ну, нет. Не обязательно. Потому что были ребята постарше, они, наверно, всегда играли против мелюзги, как бы. Брат был младше тех всё равно ребят. И вот… Я всегда в команде брата была.
И.С.: Может есть какой-нибудь интересный рассказчик из команды брата. Или из тех, кто постарше? Тоже. Повспоминайте, пожалуйста
Е.Е.: Ладно.
И.С.: Вдруг есть такие люди, которые могут нам много пацанских секретов открыть?
Е.Е.: Хорошо.
И.С.: Ладно, спасибо вам огромное.
Е.Ш.: В 55-м году я приехала в Коломну. Коломна совершенно была… небо и земля, по сравнению с нынешней Коломной. Жила я в коммунальной квартире. Трое соседей… Ну, да. Мы, и ещё двое соседей. Я должна сказать, что мы жили мирно, никаких конфликтов у нас не было. А потом, значит, нам уже отдельно, собственно, ещё разочек нам пришлось переехать, в другую коммунальную квартиру. То есть… Ну, вы не записываете? Вот, и там еще прожили, а уже потом получили квартиру двухкомнатную. Ну вот. А потом эту двухкомнатную поменяли на трехкомнатную, в которой я сейчас и живу. И с 55-го года при заводе ЗТС открылась поликлиника – «ЗТС» называлась — и я, в общем-то, в ней проработала сорок семь лет, да.
И.С.: То есть вы ветеран труда?
Е.Ш.: Я ветеран труда, да. Вот, не выходя из этого кабинета.
И.С.: А скажите, это было очень распространено? Коммуналки, коммунальное житьё?
Е.Ш.: Ну конечно. Тогда вообще отдельные квартиры, ну я не знаю, это, наверное, ну, редко кто имел в те времена, в 55-м году. В основном люди жили в коммунальных квартирах. Потом стало строиться, даже бараки были здесь, так что… Недавно последний барак снесли, наверное. То есть его разрушали, и этот разрушенный барак по улице Суворова стоял несколько лет. Все на трамвае проезжали и удивлялись, и говорили: да что ж это такое, да почему же эти развалины не снесут? И теперь на этом месте построили два замечательных дома. Вернее, один, сначала один, потом продолжение второго. Трехэтажный, по-моему. Трехэтажный, да.
Женский голос: Ну, ты расскажи про коммуналку.
Е.Ш.: Да, ну теперь про коммуналку. Ну что в коммуналке… А вы знаете, там же неплохо было. Каждый вечер на кухне женщины собирались, о чем-то говорили, что-то вспоминали, кого-то подругивали, как говорится. Каждая что-то готовила, у каждого свой стол был, так что есть о чем вспомнить, но не плохо, не плохо, о плохом я не вспоминаю.
И.С.: Но все-таки это непросто — жить на одной кухне, с одним туалетом, с одной ванной.
Е.Ш.:: Вы знаете, как ни странно, ведь газа не было в 55-м году, газа не было. Готовили на керосинках, и кипятили бельё, и кушать готовили, и всё, и горячей воды, конечно, не было. Ну и, вы знаете, ничего не останавливало никогда никого, все всё успевали, и как-то жили, и как-то жили, да, вот так.
И.С.: А вот ну какая-то особенность, ну, про питерские коммуналки много известно, как там жили, а вот про коломенские… Какая-то, может быть, особенность была? Что это за явление такое – коломенская коммуналка?
Е.Ш.: Вы знаете, я должна сказать, что, когда я приехала, практически строительства не было в 55-м году. Чуть-чуть попозже, в 60-м году там, рядом с нами завод, «почтовый ящик». Я с глупого ума считала — почтовый ящик. Думаю, что за почтовый ящик? Господи, как там помещаются? Он, вы знаете… Когда тебе двадцать с маленьким хвостиком… Думаю: «Что за почтовый ящик?». А потом мне объяснили: это засекреченный завод, вот они и стали строить. Вот улица Ленина… Как раз в начале улицы Ленина эти дома КБМ-овские, вот они как раз и начали чуть ли не первые расселять своих людей по квартирам.
Женский голос: У тебя спрашивают, что такое коммуналка. Как вот, что особенного?
Е.Ш.: Ну, а я не могу сказать. Ну, что я могу еще сказать о коммуналке? Вот дважды жила я в коммуналке.
И.С.: А давайте начнем сначала. Вы откуда приехали?
Е.Ш.: А, сейчас я вам скажу. Вообще, я кончала техникум в Ярославле, а после окончания я стала работать на Украине. Такой город Жмеринка есть. Недалеко от Жмеринки костно-туберкулёзный санаторий, вот там я работала три года. Была сначала палатной сестрой, а потом операционной сестрой, вот. А потом я вышла замуж и приехала в Коломну.
И.С.: То есть ваш муж из Коломны?
Е.Ш.: Да, он коломенский, он коломенский. Это уже после войны его семья переехала в Коломну, после войны, а до войны они, по-моему, в Саратове жили.
И.С.: Вот это интересно для меня. Это отдельная тема, потому что я из Саратова.
Е.Ш.: Да, Саратов. В Саратове, ну, у моей свекрови… Свекровь именно из Саратова, и там, значит, вот и муж мой жил, и его братья там жили.
И.С.: А как свекрови имя, отчество, фамилия?
Е.Ш.: Свекрови имя, отчество: Марья Исаевна Шклярман.
И.С.: А чем она занималась?
Е.Ш.: Она была секретарем директора от станкозавода.
И.С.:: А в Саратове?
Е.Ш.: Вы знаете, я так подробно не могу сказать, кем она там работала, знаете. Особенно я, так сказать, не вникала. Там ее семья была, там она работала. Что такое?
Женский голос: В детстве стригла.
Е.Ш.: А, стригла! Возможно. Её отец был частный парикмахер, а она ему помогала, ну так. Ну, она еще там работала, конечно, ну, так я точно не могу вам сказать. Потом она вышла замуж, вот родились дети, муж был военный, а после войны он был военпред. Так? Правильно? Нет, как это называется? Военный человек на заводе. Забыла, как это называется, как название.
И.С.: Ну, может быть военпред, да.
Е.Ш.: Военпред, да? Может быть. Он здесь… Ну, и потом, значит, так у них не сложилось, он уехал, а она с детьми осталась. Вот они здесь в Коломне и выросли. Жили в коммуналке с соседями, и свекровь мне, нам с мужем, выделила смежные квартиры, две комнаты. В одной мы жили, а она в проходной, будем говорить. А уже потом ей по работе дали две комнаты: одну комнату нам, другую комнату ей, и опять же с соседями, вот так получилось.
И.С.: Свадьба была в коммуналке?
Е.Ш.: Ну и второй раз получилась тоже коммуналка.
И.С.: А свадьба ваша была там, в коммуналке? Праздновали? Были праздники?
Е.Ш.: Да, да. Ну, свадьба такая очень скромная, тогда таких не устраивали. Пришли приятели моей свекрови, друзья. Ну, и нас было, может быть, человек десять-двенадцать, не больше, вот. А свадьба… Ко мне приехал на Украину за мной мой муж из Коломны. Дело в том, что в Ярославле он учился в арт-училище, а я в медтехникуме. Вот там мы и познакомились. А потом, значит, вот приехал за мной, и я приехала в Коломну. И вот с 55-го года я живу в Коломне. Причем, вы знаете, сейчас очень много… Только вы не записывайте, ладно? Очень много военных в отставке. Сейчас семьи, всем нравится Коломна. Тут очень много встречаешь людей, и как-то чувствуешь: это не коломенцы. Но, что интересно, они отмечают… Они отмечают, что коломенский народ, он немножко… Ну, не совсем мягкий, будем говорить, не совсем добрые, или, так выразиться,.. Но я прожила… Я, так сказать, ничего этого сказать не могу. Как-то на моём пути встречались хорошие, добрые люди, честное слово! Как-то так получилось. Так, что вам ещё рассказать? Вот! Ну, можно о 60-х годах.
И.С.: Пожалуйста.
Е.Ш.: Ну, сейчас, вот вы знаете, я уже старый человек, вот, на следующий год в библиотеке Королёва будут отмечать пятнадцать лет, как существует «Клуб интересных встреч» при библиотеке Королёва. Это напротив депо Коломна. Знаете депо наше где находится? Вы совсем Коломну не знаете?
И.С.: Ну, я только вот старую часть более-менее знаю.
Е.Ш.: О, вы прогуляйтесь по новой. Ну и вот: там раз в месяц устраивают встречи, приходят пенсионеры разных специальностей. В основном это уже, так сказать, в преклонном возрасте люди. Для нас они готовят какие-то темы интересные, иногда музыкальные, литературные, в общем, бывает интересно! Потом они нас чаем угощают.
И.С.: У нас тоже готов чай, кстати.
Е.Ш.: Нет, нет, спасибо… Спасибо большое, это очень приятно. Вот, знаете, там две конфетки обыкновенные с чашечкой чая, пара конфеток… Дело в том, что это так приятно: посидеть, пообщаться, ещё, так сказать, за чаем. Это вот поимейте в виду, может быть, когда-нибудь это пригодится вам. И ещё библиотека Лажечникова — знаете, я так думаю?
И.С.: Да.
Е.Ш.: Вот, раз в месяц они тоже устраивают нам встречи, там тоже клуб, я туда тоже хожу. Но там уже не пятнадцать лет, а там побольше, наверно, уже. Так что я стараюсь, стараюсь!
И.С.: Вести светскую жизнь.
Е.Ш.: Ну, конечно! Конечно, потому что уже на пенсии, не работаешь. Ну что же, приходится, а так — одичаешь! А так среди людей. Хоть раз в месяц. Вот теперь у нас напротив «Белого Дома» вот этот вот «Глобус». Знаете вот, магазин?
И.С.: Этот я знаю.
Е.Ш.: На последнем этаже там выставочный зал.
И.С.: Прекрасный зал.
Е.Ш.: Ну вот, а теперь там они у белого рояля устроили тоже литературно-музыкальные встречи. Ну, я туда тоже пошла… Так что вот так вот.
И.С.: Наверное, когда приехали, там в 50-е, в 60-е, тоже были свои какие-то места встреч?
Е.Ш.: Вы знаете, я вам хочу сказать, когда я приехала, как раз только отстроилась вот эта поликлиника. И мне удалось, с трудом, но удалось, устроиться на работу в поликлинику. Врачам легче устроиться, среднему медперсоналу тяжелее, тем паче свой медтехникум здесь. Ну, в общем, я устроилась на работу, сразу в хирургический кабинет как раз. Ну, и вот, вы знаете, пришел молодой коллектив, будем говорить. И как же мы прекрасно жили! И работали, и время проводили… У нас были и огоньки, мы устраивали, и выезды в Москву в театры, в основном в Большой театр, Театр сатиры и этот… театр… господи боже мой… Оперетты. Как-то выскочило из головы. В музеи, в общем. А для детей мы были молодые, энергичные, дети у нас были маленькие, мы их не забывали. На май, на майские праздники, на октябрьские, на Новый год мы для них устраивали: на Новый год ёлку, на майски праздники, и на этот… У каждого какой-то был талант. Мы с ними устраивали прекрасные вечера для детей, утренники были, будем говорить, с подарками, дети выступали, взрослые были довольны, приходили и папы, и мамы… Ну, я имею в виду медики, вот. Очень часто мы устраивали просто и такие вечера, вы знаете, как сказать… производственные. То есть, ну, как-то одни отвечали за свою работу, то есть, ну, как это правильно выразиться, тематические, что ли… То есть, ну, предположим, врачи отвечали на свои вопросы, предположим, узкие специалисты – им задавались другие вопросы. В общем, пока вот эти вот шли соревнования, кто лучше ответит, другая часть готовила столы, и потом у нас был праздник. Вот, даже нас сфотографировали. Вы видели, я вам показывала?
И.С.: Да, три стола.
Е.Ш.: За это был приз! Поэтому все старались. В общем, одни за одно отвечали, другие за другое отвечали. Ну, такие вот праздники. Встречали и Новый год. В общем, жили очень хорошо! Сейчас этого нет… Ну, вот я прихожу, сейчас совсем другое время, я прихожу в поликлинику сейчас, её отремонтировали, она, так сказать, как новая стала, хорошо отремонтировали. Старых уже работников практически не осталось, практически не осталось. Потому что возраст уже приличный. Вот, и вы знаете… Я у них спросила как-то: «Ну, вы что-нибудь?». Нет, никто ничего! Нет, абсолютно. Это только покурить, о тряпках поговорить, и на всех обижаются больные. Вот сейчас встречают иногда, здороваются, а уже и не узнаешь людей. А так-то, видимо, узнают уже и жалуются, жалуются: не то, что было. И не то обращение, не то внимание, да.
И.С.: А можно вот про эти три стола, и нам хочется сфотографировать эти три стола, можно?
Е.Ш.: Пожалуйста, пожалуйста. Я ещё… Пожалуйста, сфотографируйте. Вот, между прочим, вот этот букет сделан из овощей.
И.С.: Как из овощей?!
Е.Ш.: Да! И розы, всё-всё это сделано из овощей.
И.С.: Ну, наверно он получил первый приз.
Е.Ш.: Вы знаете, я не помню! Я не помню… Это была бутылка шампанского. Возможно, я и не помню. В общем, вы знаете, они были тронуты все, и, по-моему, что-то такое, по-моему. Всем по бутылке выдали, первого места не было. Первое место для всех трёх столов. Потому что действительно было, а вот здесь вот, сейчас я покажу, вот здесь вот. Вот это блюдо, да-да, сейчас, одну минуточку. Вот здесь вот, да-да, вот это вот здесь вот блюдо было, огромное блюдо, и на нем были испечены грибы. Вот знаете, шляпка и с ножкой. И вот такая целая гора: побольше, поменьше, вот таких грибочков. Это что-то необыкновенное было!
И.С.: Скажите, откуда же продукты, если многие вспоминают, что ездили в Москву за колбасой, и вообще с продуктами было всё тяжело?
Е.Ш.: Вы знаете, я вам хочу сказать, что в основном, наверное, ездили не в 60-м году, а ездили, наверно, уже ближе к 90-м годам. Вот тогда, наверно, ездили действительно в Москву, чтобы купить… Вот на рынке даже мясо нельзя было купить, не было ничего, надо было все с Москвы везти. Но это были годы… Разруха началась с Горбачева, конечно. Все это чувствуют, все это знают. Всё это началось, всё это началось… Почему… Когда кто у нас до Горбачева-то был? У нас, подождите, Брежнев, да?
И.С.: Ну, там ещё между Брежневым и Горбачевым был Черненко, помните?
Е.Ш.: А, это после Брежнева…
И.С.: Да.
Е.Ш.: После Брежнева был Андропов, после Андропова Черненко, а после Черненко Горбачев.
И.С.: А Устинов?
Е.Ш.: А?
И.С.: Устинов ещё был.
Е.Ш.: Вот я и говорю: Устинов. Но там ещё, по-моему, кто-то был, я уже забыла даже. Вы знаете, ездили! Ездили! Но это… я вспоминаю, вы знаете, какой год? Я вспоминаю 55-й год, вот когда я вышла замуж, в Москве, в Елисеевском магазине… нет, ну, не только в Елисеевском. Всё, пожалуйста: и колбаска, и рыбка, и икра – всё доступно, приходи, покупай. Ну, наверное, чтоб были деньги, конечно. Вот, всё это было, и мясо, всё-всё. Но, вы знаете, каждый этап нашей жизни… Вот мне зять недавно задал вопрос, он и говорит вот: «Евгения Сергеевна, как вы считаете, вот сейчас лучше живете, или как раньше?». Я говорю, что вот каждый период жизни, вот он был по-своему… и плюсы, и минусы, и плюсы, и минусы. Но, вы знаете, мы же близко к Москве, поэтому мы не ощущали этого. Не хватало продуктов – в Москву ехали. Хоть в очереди отстоишь, но купишь. Вот в глубинках, конечно, может быть, люди хуже жили, бесспорно. Так же как и сейчас, так же как и сейчас… Ну и вот, а я ему сказала, что я сейчас хорошо живу: на трамвае бесплатно езжу, на работу утром не надо спешить, вот. В магазин зайдешь – всё купишь, правда, качество немножко похуже стало, но зато не надо волноваться, и более выгодно. Почему? Потому что мне не надо много закупать, понимаете? Я пришла, я взяла себе немножко, я это съела, я пошла, опять купила. Я знаю, что это есть, я приду и куплю. Поэтому сейчас мне нравится, как я живу. Но опять, видите, так сказать, я, например, довольна. Моя знакомая хорошая, мы вместе работали всю жизнь. Она старше меня, ей уже 92 года в этом году исполнилось, она и говорит: «Вот сейчас бы жить, вот и пенсия вполне устраивает, и все можно купить, а уж годы ушли… А годы ушли уже…». Вот. Что вас ещё интересует?
И.С.: Полёт Гагарина.
Е.Ш.: А?
И.С.: Полёт Гагарина.
Е.Ш.: Я не поняла.
И.С.: 12 апреля 1961 года. Где вы встретили?
Е.Ш.: Ой, ну, вот это надо полегче спросить. Вы знаете, что я вам хочу сказать, что все праздники… У моего мужа был старший брат. Они все работали на заводе. Младший брат был врач, он работал в Москве, а старший брат, мы всегда все праздники встречали у него, это было заведено. Даже если праздник там, или октябрьский, или Новый год… нет, Новый год мы старались у нас встретить, мы отвоевали свой праздник. Этот Новый год у нас, в нашей семье, вот. А октябрьские… это уже после демонстрации шли к нему вот, встречали.
И.С.: А демонстрации? Вот про демонстрации вы можете нам рассказать? Как это всё было?
Е.Ш.: Хотите, расскажу один эпизод?
И.С.: Да.
Е.Ш.: Только не 60-е годы. У нас смена главных врачей была, и стала главным врачом женщина, врач-гинеколог, очень умненькая, но от кроликов… от карликов ушла, а к нормальным людям не пришла. Я забыла название этого заболевания. Она здоровая, умная женщина, но она была вот такого вот росточка. Но, вы знаете, абсолютно миниатюрный человек, как говорится, и большая умница, большая умница! Она сначала, когда к нам приехала с Дальнего Востока, она была парторгом, и её насильно заставили быть главным врачом, она не хотела. Но она очень много сделала для нашей поликлиники, пока она у нас работала, потом она перебралась в Москву работать. Так вот, на демонстрацию на Первое мая она обошла всех сотрудников и сказала: «Всем прийти на демонстрацию!». А многие говорят: «А мы ходим с мужьями!». Я первая сказала: «Я всегда иду с мужем, примыкаю, так сказать, к их колонне». Она говорит: «Ничего не знаю, мы пойдем поликлиникой, нашим коллективом». Ну ладно, причем интересно: нарезали веточек заранее, поставили в воду, и они дали маленькие листочки. Специально ездили, по-моему, березку даже нарезали, теперь из туалетной бумаги сделали. Ну, она научила делать цветочки, и получилась такая красотища! Вы знаете, по три, каждый держал по три таких прутика и вот в этих цветочках. И вот, наша колонна. Нашли гармониста, и вот мы шли — всеобщие внимание. Ну, здесь мы шли нормально. А когда мы пошли мимо трибуны, а там был директор, и он увидел, что идет поликлиника, он нас поздравил — как мы гаркнули, как говорится! Как затянули какой-то марш, я не помню, этот нам подыгрывал, это что-то было! Это было на всю жизнь! Мы всегда это вспоминали, всегда вспоминали! Нам потом и говорили: «Ну вы молодцы, ну и вы! Самая лучшая колонна – это поликлиника завода тяжелого станкостроения!»
И.С.: Ну, только один раз, или с тех пор вы ходили всегда?
Е.Ш.: Ходили с мужем. Всегда ходила с ним.
И.С.: А был какой-то порядок, вот, когда кто за кем идет? Когда дети, когда заводы, когда… Вы помните?
Е.Ш.: Обязательно! Шли первые школьники. Обязательно! Шли школьники, все школы, а после школ уже обязательно завод, какой по городу имел первенство, так что ли, вот всё это было обговорено, это, как говорится, у них это все было отработано, у администрации города.
И.С.: А кто же завершал? Кульминация — кто?
Е.Ш.: Ну, шли с транспарантами, с флагами, на трибунах поздравляли всех, все кричали: «Ура! Ура! Ура!». Вот.
И.С.: Ну кто самые-самые, кто в конце шел?
Е.Ш.: А в самом конце, ну, я не могу вам сказать, потому что все проходили, где-то останавливались, там стояли машины, на которые грузили вот эти вот транспаранты, и всё-всё, и люди расходились, люди расходились по домам праздновать. Было очень хорошо! Было замечательно!
И.С.: А вот когда начали отмечать Девятое мая? Ведь вот первые годы после войны не было такого праздника, Девятое мая, ну ни парада, в общем, по-моему, это в 60-е…
Е.Ш.: Ну, слушайте, вы знаете, дело в том, что я, когда училась в Ярославле, я не могу вам сказать, там я ни на какие демонстрации не ходила. Кстати, я жила на той улице, где стояла школа, в которой училась Терешкова. Красный Перекоп, я там жила. Лесная улица, в конце стояла 11-я школа, в которой она училась. Вот, там нет, а вот в селе, конечно, отмечали. Конечно, был митинг всегда. Вы знаете, я не могу сказать, было ли это празднованием или Девятого мая, или Первого мая, так я не могу вам точно, я не помню. Но то, что в мае был митинг – это обязательно. И то, что в этом, как его, Седьмого ноября тоже. Причём я три года там прожила. Между прочим, там тоже очень хорошо было. У нас был свой, между прочим, — огромное Украинское село, — в котором вот этот сам санаторий республиканского значения, прекрасный… Прекрасное здание какого-то пана. Ну, такое панское здание, прекрасное здание! Вот, кирпичный завод, плодоягодный техникум, и прекрасный совхоз. Не колхоз, а совхоз. И, вы знаете, у нас и своя самодеятельность была при санатории. Причём больные, они же там долго лежали, многие годами лежали, а среди них были талантливые люди, они тоже устраивали концерты. Их собирали, на носилках стаскивали, и они играли на инструментах, для них инструменты были куплены, многие пели, многие читали. Мы тоже вмести с ними, так сказать. И отдельно у нас клуб был. И в совхозе прекрасный клуб был, и на кирпичном в воскресенье… Да в воскресенье, тогда в субботу работали еще. В воскресенье вечером играл духовой оркестр, и со всех… и из санатория, и техникума, железнодорожники… Все в этот клуб на кирпичном заводе. А там колоссальная – колоссальная! — территория, то есть большой зал. И под этот духовой оркестр мы танцевали. Вот вам и жизнь была в селе. Я долго не могла привыкнуть к Коломне. Хотя… Я и говорю, что я вспоминала все время свое село. Это говорю, потому что это молодые годы. Я не знаю, я долго не могла отвыкнуть, привыкнуть вернее. А потом все вошло в свое, как говорится, русло.
И.С.: А муж у вас чем занимался?
Е.Ш.: Вы знаете, мой муж, когда мы поженились, он был технологом, он… Ему удалось как-то, так сказать, уйти в гражданку. Как там это удалось, я думаю, что там это благодаря моей свекрови. Она что-то там, она не совсем здоровый человек была, может быть поэтому как-то ей удалось. А он не очень даже и стремился остаться на военной службе, как говорится.
И.С.: То есть он вот после училища ушел в отставку?
Е.Ш.: Да, да. Пошел, в общем, да, пошел в отставку. Вот, и в этот же год, в 55-м году, при нашем институте здесь, тут машиностроительный институт, у них открылось вечернее отделение. И, значит, он пошел вместе со старшим братом. В основном там пошли производственники, в основном там такой вот, знаете, преимущество было для производственников, вот с Коломзавода, с КБМ, так сказать, вот со станкозавода. Ну и вот, учился он в вечернем институте шесть лет, потом он после института стал работать старшим, его повысили, стал работать старшим мастером. А после старшего мастера его повысили, он стал замначальника цеха. Потом стал начальником цеха, начальником сборки. Большие станки строили там у них на заводе, а потом, в общем, без всякого желания, но под натиском директора завода ему… Он сменил, так сказать, свою работу. Стал работать, ну… Ему пришлось поучиться два года, поездил в Москву, закончил экономический и стал главным экономистом завода, вот. Так что вот так.
И.С.: Ну, красивая биография.
Е.Ш.: Да, да. И муж был у меня замечательный человек, и очень хороший, и очень уважаемый на заводе.
И.С.: Как его фамилия, имя, отчество?
Е.Ш.: Шклярман.
И.С.: А имя, отчество?
Е.Ш.: Борис Самуилович.
И.С.: А скажите, пожалуйста, все-таки вот про космонавтов.
Е.Ш.: А, космонавт, да. Его пригласили сюда, и он приехал. Знаете, здесь этому цеху сборному, сборный четвертый цех, им присвоили звание цеха коммунистического труда, что ли, как-то вот так вот, и был приглашен, и его пригласили, я не знаю, как, Маресьева. И он приехал сюда. Значит, ну, ему такую прекрасную встречу, по заводу он прогулялся, потом во дворце было большое торжественное собрание, на котором он присутствовал. Я его даже близко видела: он среднего роста, вразвалочку он так, без всяких палочек там, вот у него развалочка… Ну, а потом был хороший концерт.
И.С.: Это вот фотография у вас есть?
Е.Ш.: Вы знаете, у нас здесь есть очень хороший человек. Краевед Кузовкин, вы слышали о нем?
И.С.: Анатолий Иванович.
Е.Ш.: Да, этот замечательный человек, его бесконечно можно слушать, это влюбленный в свое дело. Он столько выискал героев Советского союза, будем говорить, о которых даже не знали. Они были герои, но почему-то вот о них не знали, и вот он их очень много нашел, человек одиннадцать даже, по-моему, а потом, он когда рассказывает, его заслушаешься, его заслушаешься! Так он мне позвонил и попросил, он сказал: мне сказали, у вас есть фотографии. И действительно, была статья, он написал статью. Фотографии ему пригодились, как говорится, ну, и он мне их вернул, но у меня там завалина в одном месте, я их пока не могу разобрать. Там лежат вещи, не мои, внучкины, и разобрать тяжело. Большие ящики, два больших ящика, вот, и я… Ну вы же ещё здесь будете?
И.С.: Мы еще приедем, да.
Е.Ш.: Вот! В случае чего, она, так сказать, вам завезет, и я вам подарю их, пускай здесь они останутся, вот так. Что вас ещё интересует?
И.С.: Ещё раз задам вопрос. Помните ли вы, как Гагарин полетел в космос? Этот день?
Е.Ш.: Конечно, я была в Москве, когда он полетел, я… Ну, мы все этого ждали, но когда он прилетел, и была в Москве его встреча, я была в Москве, и я вам могу рассказать. Вы знаете, улицы были пустые, даже трамваев не было, все были там, в центре. Собран народ, причём мне надо было купить одну вещь, и даже на улице, на улице мало народу было. А, по-моему, все были прикованы к телевизорам, это кто был дома, а остальная масса, он же там где-то проезжал, и все прочее, я только помню, что я в этот день была в Москве, и мне надо было найти одну вещь. И я шла по улице, по которой ещё можно было там пройти, меня пропустили, и всё прочее. Я заходила в магазины — были пустые, то есть народ не в магазинах был, а народ где-то там на улице был, вот это я помню, это я помню. Ну а когда он летел, летал, вот это конечно как не помнить? Конечно, все ждали, что как вернётся, когда сообщили, что он, так сказать… И мне очень понравилось, мне очень понравилась и симпатична его жена. Посмотрите, как она скромно себя вела. Вот она ехала в машине, да? Он стоял, она так при этом… А после него летал, полетел, я забыла фамилию…
И.С.: Титов. Герман Титов.
Е.Ш.: Титов? А, да, может быть и Титов. Ну, первый космонавт это, конечно… Всё это очень приятно конечно, всё… Там даже и на него смотрели, и на жену смотрели. Вот, наверное, обыкновенно. Очень скромная женщина.
И.С.: А скажите, вот в этом районе вы бывали в молодости? Здесь был какой-то интерес у вас? Или вся основная жизнь…
Е.Ш.: Вы знаете, нет. Весь интерес был в моем районе, вот в районе, где я живу. Это, ну, вы не знаете, где новая скорая помощь?
И.С.: Нет.
Е.Ш.: Не знаете… Вот, ну вот в этом районе, улица Чкалова. Я как раз жила рядом с поликлиникой, мне рядом было на работу ходить, недалеко завод. Там прекрасная набережная, ну, вот в этом районе всё время, но здесь я была в гостях, а в гостях я была… Вот улица Гражданская, тоже не знаете? Это вот как раз остановка Двух революций, и здесь стояли частные дома, сейчас их нет. Так вот, в одном частном доме жил брат моего мужа, вот в этом доме как раз… Ну, дом такой, знаете, как вам сказать, ну, он в городском стиле, типа городского, как будто хорошая городская квартира, будем говорить. Так он был деревянный, но не сельский был, а именно городской он был. И там мы встречали всегда праздники, а так как мой деверь был очень общительный человек, а он был замначальника производства завода, так что династия там Шклярманов, как говорится, была. Всегда за столом… Жена и его эта, так сказать, две её сестры. Это всё учителя, к ним приходили друзья-учительницы, к нему с завода друзья приходили с женами. И вот такой колоссальный стол, огромный абажур, большая-большая такая вот гостиная, ну, не большая, ну, вот так вот, наверно, такая вот наверно вот так. И вот человек двенадцать всегда за столом сидело. Ну, в основном, вы знаете, народ был не певчий, не пели, одни разговоры были. И смех, и шутки там, и анекдоты, и все прочее, не пели. Да, ну и что ещё я вам сейчас расскажу. Так как я посещаю одну библиотеку, другую. Уже образовался такой круг моих приятелей, которые мне больше приятны, и нас таких собралось восемь человек, и вот мы, так сказать, устраивали чаи у себя, приглашали, ну, в основном на День рождения, а сейчас осталось всего пять человек. Так вот, когда, ну, вот мы по очереди друг друга приглашаем, как говорится, приходим, так сказать, стараемся что-то вкусненькое приготовить. Пришли к единому мнению, что нам теперь нужно понемножку коньячка, и мы теперь не вино покупаем, а коньячок. И, ну, господи, понемножечку – все старушки. Он бодрит, мы песни распеваем, разговариваем, вспоминаем свою молодость. Вот так, всё я вам рассказала теперь.
И.С.: А вот вы упомянули: собирались, разговаривали, анекдоты рассказывали. Может быть, помните какие-нибудь анекдоты? Такие вот…
Е.Ш.: Вы знаете, я-то вообще нет. Ну я как-то, знаете, я не увлекалась анекдотами, честно.
И.С.: То есть не запоминали?
Е.Ш.: Нет, я их и не запоминала, и не увлекалась. Я любила слушать, потому что не все умеют рассказывать. Вы понимаете, одного будешь слушать и он даже, так сказать, немножко и буйные анекдоты, но он так преподносит, что слушать будешь. А другой начнет говорить — господи, обплюешься, и даже чувствуешь себя неловко. Нет, ну, так вот мы собираемся, там у нас вот сейчас компания: у нас две учительницы, ну, я вот медсестра, два врача, теперь одна экономист, а другая, как она себя называет, финансист. Но она простой бухгалтер. Но она говорит: «Я финансист». Но действительно финансы, финансист, теперь иначе всё называют, вот. И вот мы прекрасно проводим время, что-то каждый рассказывает, интересно! Один одно, другой другое, какие-то новинки, чего-то как-то, и просиживаем. Собираемся к часу, а в шесть уходим, разъезжаемся, благо нас теперь развозят, развозят потому, что уже, так сказать, далеко не уйдешь, вот. Можно я возьму, да? А вы сфотографировали?
И.С.: Нет ещё. Мы сфотографируем обязательно. Ну вообще такие богатые столы, похоже… Помните, такая была «Книга о вкусной и здоровой пище»? И там такие картинки фантастические!
Е.Ш.: Ну, вы знаете, ведь нас много собиралось, каждый что-то приносил, каждый. Салаты, пекли, жарили, в общем, вы знаете, и поэтому такие прекрасные столы. Это был один единый раз, один единый раз.
И.С.: А какой праздник-то это был?
Е.Ш.: А вы знаете как, это был наш, сейчас я вам скажу, это был наш праздник медработников. Но дело в том, что вот он назывался конкурс по профессии, конкурс по профессии, то есть соревновались в общем узкие специалисты с терапевтами, а хирург, рентгенолог и процедурный кабинет – это вот наш стол, где тут грибы, грибы, причем грибы испекла моя мама, она специально для нас на большом блюде испекла вот эти вот грибы. А я жила, со мной, всегда со мной жила мама, всё вот с 55-го года, и ей было 95 лет, в 96-м году, в общем-то, ее не стало, она так всю жизнь. А отец, он рано умер у меня, вот. Мама была со мной, так что мы четверо жили: я, дочь, муж и мама моя.
И.С.: Это уже в отдельной квартире?
Е.Ш.: Ну нет, она приехала уже, так сказать, она в 56-м году приехала. Вот родилась моя дочь, и она приехала. Она была одна, потому что больше, ну, родные есть, ну, кто на Украине, кто в Беларуси живет, вот так вот разрознены.
И.С.: А она приехала из Саратова?
Е.Ш.: Нет, это моя мама. Не свекровь, а моя мама, а свекровь жила отдельно. Моя мама, моя мама…
И.С.: А! Из Ярославля?
Е.Ш.: Вы знаете, у меня отец военный был, и мы много, так сказать, переезжали, а последнее его вот это вот – это был Ярославль, как говорится, там он и умер, в Ярославле, вот. Я когда закончила техникум, то помню это… А вот как раз на Украине вот в этом селе мои родственники, то есть мамины двоюродные брат, два брата и три сестры, они все учителя, потомственные учителя. И вот мама обратилась, написала письмо министру здравоохранения СССР и попросила, объяснила ему ситуацию. И, вы знаете, он дал добро, разрешил мне свободный диплом, и вот. А я по образованию фельдшер, и когда я приехала, то в этом санатории мне главный врач говорит: «Я с удовольствием вас приму, но у меня фельдшерской ставки нет, только медсестрой». Я говорю: «Ну и что же, я буду медсестра», и нисколько не жалею. Я немножко поработала, потом я работала операционной. Это очень интересная работа! И я проработала, вы знаете, хирургической сестрой, и я благодарна судьбе, и это настолько… У нас это сейчас «Скорая помощь», а до «Скорой помощи» — травмпункт. А всё приходилось: все больные, со всеми травмами. Теперь хирург к нему на прием пришел, и он в травму, в травму, а то все у нас своя операционная была, всё. У нас перевязочные, всё было, очень интересно, я очень интересно проработала, очень интересно. Причём хирургия, очень много хирургов прошло через мои руки. Все, иду, иду, иду, меня заждались!
И.С.: Может быть, чаю?
Е.Ш.: Нет, спасибо.
И: Сегодня у нас 15 октября 2015 года. Мы разговариваем… Представьтесь, пожалуйста.
Ж.П.: Жанна Петровна Герасименко.
И: Герасименко Жанна Петровна. Жанна Петровна родилась и выросла в Коломне.
Ж.П.: В Коломне, в роддоме №1 по улице Комсомольская. Тогда их было два у нас в Коломне. Вот там я родилась. Что ещё…
И: Ну, просто расскажите о себе: в каком районе вы жили, кто родители?
Ж.П.: Собственно говоря, родители у меня были: папа — плановик-экономист, мама — без образования в то время была, потом кончила семь классов и работала уже в торговле. Папу забрали на фронт в 44-м году, хотя у него была бронь — так его больше я и не помню, и не знаю, без вести пропал… Маме пришлось одной меня, вот, поднимать. Жили мы в посёлке ЦЛПБ[1] — это теперешняя улица Черняховского и Шавырина, вот в этом промежуточке. Вот… ЦЛПБ-посёлок. Двухэтажные домики такого типа барака: он сгорел у нас, осталась половиночка. И нас поселили, да, было три хозяина, в квартире. Вот, значит, в одной комнатке пять человек жило, в другой нас с мамой двое осталось, а в третьей комнатке — одна женщина. Ну, жили дружно. Маме пришлось работать, в садик невозможно было устроиться, соседка приглядывала за мной, хотя было своих двое детей. Вот так вот. Потом, когда дом сгорел, нас поселили на некоторое время в барак. Два барака там было: один был в районе, где сейчас теннисный корт и дворец «Коломна», вот там стоял приблизительно барак, а другой — подальше, там жили пленные немцы. Вот, они когда кончили у нас свою трудовую повинность, нас туда поселили всех вместе с этого дома, сгоревшего. Потом дали, одну комнату нам дали с соседями. Вот пять человек их, и нас с мамой двое, семь человек. Мы жили в одной комнате. По улице Сталинградской — это теперешняя улица Шавырина. Опять какое-то время прожили, потом дали комнату маме. Вот, по улице Матросова, тоже все это здесь, этот же посёлок. Уж когда в одной комнате жили, с двумя соседями, с одной семьёй, здесь мы были счастливыми. Потом мама замуж вышла, повторно. Уже, спустя какое-то время, дали уже отчиму комнату побольше. Мы переехали на улицу Фурманова. Это уже ближе к поликлинике №3, прямо напротив. Она начинала только строиться. Там мы жили тоже с соседями. Мы были счастливые, потому что комната была восемнадцать метров. К этому времени у меня уже было две сестры ещё. Вот у нас, значит, пять человек, а в следующей комнате, — квартира была двухкомнатная, проходные комнаты, но два выхода, — можно было вторую комнату изолировать. Вот там мы жили, значит, с молодой семьёй: они после ремесленного училища приехали здесь трудиться. У них тоже двое детей было. Вот в этой небольшой двухкомнатной квартире мы, вот девять человек, жили. Но жили дружно. Я выполняла в основном все хозяйственные дела, потому что мне было уже лет тринадцать-двенадцать. Мама не имела отношения к общему пользованию: убираться там, что-то… Работали мама и отчим. Тем более, две младших сестренки: с одной у нас разница в восемь лет, с другой аж четырнадцать. И я за ними приглядывала. Ну, потом пришлось мне… У хороших знакомых заболела женщина, хозяйка сама, жили они в доме, и меня отправили к ней, «в люди». Я её выхаживала, вела хозяйство. Это уже жила я в частном доме. Готовила еду, сама училась уже в девятом классе школы. Пол мыла, естественно, ночью к ней вставала, за больной женщиной ухаживала до самой смерти. Потом, когда она умерла, оставила часть жилплощади на нас. И я, вот, живу уже в этой части дома. Там другая часть дома досталась другим родственникам её. Вот, живу до тех пор, пока нас не снесли… Потом я получила, наконец-то, когда уже сама оформила семью, — двенадцать лет сыну было, — получила отдельную двухкомнатную квартиру. Это был, значит, семьдесят пятый год. Вот, а я с сорок первого. Так всю жизнь по коммуналкам. И вот, старость. Пришлось тоже жить в коммунальной квартире, но уже в доме престарелых… Но живем мы хорошо. Здесь хорошо живем. И так жили, не унывали, дружили, выполняли все, что нужно. В общем, жизнь хороша.
И: Вот скажите: а в старой Коломне, в старой части, у вас же тоже там довольно много всего связано?
Ж.П.: Да, да. В старой части Коломны у меня жила тетушка, с которой мы имели близкие отношения. Ходили к ним часто в гости, с мамой еще, когда отдельно были, да и с отчимом уже. Это на улице Комсомольской. Там было зелено-парковое хозяйство, и тетушка работала там. Совершенно безграмотная, но очень аккуратная и разумная женщина. И жила она в баньке. Банька приспособлена была для жилья. Это, знаете, вот: напротив как раз милиции. Сейчас там «Калинка» магазин. И вот во дворе этой «Калинки»… Там вот домика этого уже нету, баньки этой. А рядом дом был двухэтажный, он до сих пор стоит с тех времен. Естественно, была она одна. Она воспитывала трех детей, мальчиков. Тоже сын старший и муж погибли на фронте. Вот это она одна безграмотная тянула троих. Когда без вести пропадают, то ничего не платят: ни мне не платили, ни ей не платили на детей. Вот одна бабулька эта, моя тетушка, поднимала троих, и подняла. Слава Богу: одеты, обуты, всегда сыты. Разумно вела хозяйство, приобрела она участочек. Тогда, вот, только начинали давать огородные, эти «уголки», в Подлипках где-то. Тихонечко обрабатывали, этим и спасались. Картошку, огурцы, помидоры запасали. Ямку вырыли в этой баньке. Я к ним очень часто ходила, маленькая особенно. Ночевала у них, и они как-то ко мне были привязаны, братишки. Долгое время. Ну, пока уж повзрослели…
И: Так, банька. Если еще и можно было приютить, переночевать, значит, не такая маленькая была…
Ж.П.: Маленькая была. Вы знаете, кухонька крохотная, предбанничек, там стояла печечка маленькая… «Шведка», что ли, ее называли. Две конфорочки. И, значит, стеночка вот эта. А там, в комнатке, было две кроватки, маленький гардероб втиснули, и комод. И всё. Столик — так, с припеку, с уголка. Потом его раздвигали, когда мы на праздники вместе собирались.
И: Если она, еще трое детишек, и еще вы в гости, где же вы все…
Ж.П.: Да, а вот спали так, не знаю, на сундуке кто-нибудь спал, в кухне. Вот так вот, тогда так вот не считались. В одной комнате, как можно, вот нас три сестренки, и мама с папой, ничего. Как моя соседушка, говорила она вот раньше: «Мое хозяйство было в одном гардеробе, и я все находила, а сейчас квартира у меня, и я не знаю, где у меня чего лежит, все мне мало места». Вот так как-то умудрялись: кто на полу ляжет, кто как. А позже я ходила в гости ночевать, когда сына… Старший сынок был у неё в армии, тогда посвободнее было. Один ещё уезжал часто, поэтому меня там оставляли. Кстати, когда мы сгорели, меня старший братик-то и взял. Я не учавствовала при пожаре, и мне это спасло, может быть, даже жизнь, потому что сгорело там много… Ничего. Такие вот дела.
И: Ясно. Вы же там и учились, да, неподалёку?
Ж.П.: Нет, училась я вначале в двадцатой школе. Это теперь Политехнический институт. В этой большой школе… Там был первый этаж – школа. Вот, четырнадцатая и двадцатая, их две даже школы было. Потом было, значит… Полностью отдали техникуму. И теперь еще там институт, учебный комбинат такой. Остановка у нас: вот там «Мосэнерго», потом «Учебный комбинат». Вот, Политехнический институт сейчас там, большое здание, старое, большущее. Вот там я училась начальные классы. Когда переехали, вот уже отчиму дали квартирку. Это рядом, на Чкалова. Это поликлиника №3 теперешняя. Это двадцать четвертая школа, недалеко совсем, а потом открыли одиннадцатую школу. Это была лучшая школа у нас в Коломне, и по Московской области. Я кончала в ней десятый класс. Была секретарем комсомольской организации. Это огромная школа. Чудесная жизнь была. Порядок большой. Столько радости.
И: Порядок большой?
Ж.П.: Большой порядок был. Так хорошо росли мы в этой школе. Такие учителя у нас славные были, так нас воспитывали. И все у нас было: и лыжи, и заботушка их… Тем более, было кабинетное обучение. Впервые, нигде не было этого. Кабинет физики, химии. Спортзал шикарный: такой двор был, все там приспособления для физкультуры. Замечательно было, очень хорошо жили. И была я даже делегатом первого областного слета комсомольцев-школьников. Он был первый и последний. Это было время, когда прошел фестиваль дружбы народов в Москве, и мы жили два дня в Москве. И были там вот на слёте.
И: Это пятьдесят седьмой год, да?
Ж.П.: Да. Очень интересно было. Знаете, идейные были невозможно, слушались… Были у нас эти, посещения и МХАТа, естественно, и заседали мы в палате президиума верховного СССР, во дворцах ходили, были и слушали.
И: Вам было шестнадцать лет?
Ж.П.: Да шестнадцать. А ровно в семнадцать, — в мае рождена я, — окончила школу, в семнадцать лет. Вот. Так что хорошо было. И идей было много: верили в светлое будущее. Вот так прожили.
И: А в медицинском училище?
Ж.П.: В медицинском училище… Вот после десятого класса я поступила в медучилище. Закончила, и потом всю жизнь здесь работала. Работала в Коломне, сорок три года у меня стаж. Средний медработник, в основном по физиопроцедурам, как говорится. Я отработала в физиокабинете. Работа мне очень нравилась: мне нравится помогать людям, удавалось это. Я довольна.
И: А скажите, вот годы учебы как-то особо запомнились, впечатления какие-то?
Ж.П.: Запомнились знаете чем? У нас был какой-то ускоренный курс. Мы учились очень много, прямо порой с раннего утра и до позднего вечера. Почему так — я не знаю, какой-то курс попался. Вот, и это, значит, напряженно было, но интересно. Был у нас директор, Сарафьян. Заслуженный врач, участник войны. И хорошие преподаватели, тоже многие участники войны. Интересно было учиться, мне нравилось. Тем более, надо кончить, пришлось. Думала я: «Уеду», — мама не разрешила. Тем более, у нас наклевывалась, у меня лично, квартира. Дожила уже отдельно я, сносить обещали. «Куда ты поедешь, здесь получишь квартирку». Так я и осталась в Коломне. Это было свободно: я устраивалась, мне дали, — «без звука», свободно, — диплом, и я устроилась работать. Хорошо было заниматься: много интересного, интересные люди. Любила я профессию. Было очень строго, в полном смысле слова. В хирургию нельзя было зайти без головного убора, чтобы обязательно переобувались, всё аккуратненько. Всё, всё соблюдалось, как положено. Ни как сейчас, к сожалению. Ну, хорошо было, всё равно хорошо.
И: А расскажите, вот, про старый город. Как вы его помните? Это как раз получается 60-е годы?
Ж.П.: Да. У нас что было в городе? Во-первых, Октябрьская улица. Вот эта вся Октябрьская революция, она вся по праздникам была пешеходной. Начиналось, вот… если, особенно, это октябрьский праздник. Первого мая — это с демонстрацией, это был большой праздник. Мы, значит, с удовольствием бегали. Идешь в одну сторону, значит, президиум прошли, где сейчас пенсионный отдел, там разворачиваемся, трибуна. Оттуда уже свободным шагом все дружно. Друг другом любовались, нарядные, красивые, с песнями. Даже вот и в школе мы ходили, и в медучилище, и потом пришлось по работе, и такой был строй. И вечером, там были свободные гуляния. Все шли: кто с гармошкой, кто с гитарой, кто просто так. Все как-то общались, улыбались. Танцы были, вот, на самой этой площади, рядом сейчас «Дикси» или гастроном, вот этот вот пяточек. Где трибуны — рупор стоял большой, и, значит, танцы были всех возрастов. Все приходили: и молодёжь, и постарше. Вот потом был там, этот, на Комсомольской, парк. Там всегда был оркестр духовой: в основном играли военные, там тоже были танцы. Потом был ещё у «Сада дворца», другой сад, там собирались. Постарше люди – это на Комсомольской, у «Сада дворца» — среднего возраста собирались люди, тоже на танцы. Там, в основном, где духовой был, а на самой танцплощадке, вокруг, были оркестры иногда, иногда просто радиола. А вот у ЗТС был парк, он и сейчас существует, правда, заброшенный. Там были танцы для более молодых, юных. Там только под радиолу, но там было много аттракционов. И туда гулять ходили родители с детьми. Была комната смеха, была читальня, был буфет. И так было интересно. Все общались, отдыхали. И всё можно было, вот так вот, как говорится, душу отвести, по-русски скажем. Вот так вот.
И: А вот сейчас на Пушкинской находится медицинское училище, а тогда было не в этом здании.
Ж.П.: Нет, это было здание… По-моему, оно называлось «Земского собрания», двухэтажное, напротив военкомата. Сейчас там какой-то или курс, или кабинет от медучилища. И было еще там другое здание, там каменное такое, рядом с фонтанчиком. Там рядом тоже был у нас кабинет патологии, там патологию изучали, полуподвальное помещение.
И: И рядом с вами были артиллеристы?
Ж.П.: Да, курсанты с нами. Ребятишки они веселые, хорошие были. Они наши «шефы» были. Мы с ними общались по комсомольской работе, приглашали друг друга на вечера. У нас были и кавалеры: хорошие, вот, такие воспитанные мальчики. Кое-кто связал свою судьбу, пользуясь соседством. Девочки замуж вышли за них, уехали, всё это было. Вот так вот.
И: Ясно, ну а вот в нашей коммуналке вы бывали? В этом здании, где сейчас музей.
Ж.П.: Там был магазинчик «Три поросёнка», очень популярный. Красивые такие были поросятки. Здание само… Я заходила просто к знакомой сослуживице, как раз в эту комнату, где ваш музей. Но из наших там несколько семей жило, а так вот, в музей еще не пришлось. С удовольствием я бы посетила его.
И: Приходите, конечно.
Ж.П.: Будем надеяться, что скоро увидимся и там.
И: А в какой вы квартире именно были, у кого?
Ж.П.: Шиловы.
И: Шиловы? Это квартира номер два.
Ж.П.: Да. Я не помню, какая квартира. Было просто… Надо было что-то зайти, на мгновение, и Гурий – её муж был, по-моему, и Юрий у них, по-моему, сыночек был. Гурий был художник, её муж, моей сослуживицы.
И: А она доктор, да?
Ж.П.: Да, она зубной врач, по-моему. Я в стоматологии работала, мы с ней общались. Просто по случаю так пришлось, что-то надо было, я не помню.
И: Каким вам… запомнилось что-то, впечатления?
Ж.П.: Запомнилось здание именно: давнишнее, купеческого плана. Такое вот: потолки высокие, всё, что много народу. Я жила в коммуналке, у нас были не такие пространства, а там пространства, такие, ну, старинное здание, чувствовалось это. Ну, такое было, знаете, век давил. Вот вид…Вид из окошка на площадь, там памятник Ленину стоял. И был скверик, он и сейчас есть. В скверике шла аллея с цветочками. Допустим, сейчас пятнадцатое октября — дату выкладывали каждый день, каждый день менялось: завтра шестнадцатое, завтра шестнадцатое уже выложат цветочками. Чётко было каждый день. Всегда в цветах этот скверик, скамеечки, замечательно. Мороженое можно было купить, посидеть, отдохнуть, фонтанчики были. Дальше в сквере Зайцева с удовольствием там гуляли. По старой части Коломны всегда с удовольствием гуляли. И было интересно. Второй поток гуляющих был до Оки. Вот сейчас, где гребной бассейн, Бачмановский пляж в сторонке немножко, а этот прямо по Окскому проспекту, мимо клуба Ленина. Как раз парк Ленина — это второй поток, в основном по Октябрьской революции, от Голутвина и вот до гастронома, туда вот.
И: Получается, до Голутвина?
Ж.П.: Да, и все пешком ходили.
И: То есть, нужно было пройти туда-обратно, или несколько раз можно было ходить?
Ж.П.: Сколько хочешь! Обычно туда и обратно с удовольствием. А народу-то сколько! Ты туда идешь, тебе встречаются, обратно — опять те встречаются. И, кого надо, увидишь обязательно в этом промежутке. Почему то было принято: вот так вот, ходить.
И: А когда эта традиция ушла?
Ж.П.: А вот когда с демонстрацией стало не так: меньше народу, и она стала ходить только в один край. Вот дойдут до трибуны, и всё. И дальше разбивайся, как хочешь. И как-то это всё заглохло.
И: Ну это когда, в 80-е?
Ж.П.: Это уже, знаете, пожалуй, ближе… после 70-х. Наверно, так.
И: А раньше, вы говорите, нужно было дойти до Октябрьской революции, а дальше потом колонной обратно? И шли, не распадались?
Ж.П.: Не распадались. Вы знаете, мы обратно не торжественно, не маршем. Вот так вот, немножко приспускали свои, эти, что мы носили, транспаранты там, флажки, но шли всё время с ними свободным шагом. А туда прямо, знаете, так.… Самое интересное, что были люди справа и слева по Октябрьской, вот на тротуаре. Стояли они, на нас любовались, а мы на них. Все празднично одеты. Кстати, моя тетушка на Комсомольской жила, она обязательно стояла. И я, после вот, на обратном пути, к ней забегала, с трудом, пробраться через эти веревочки. Милиционер смотрит, и где-нибудь в стороночке бежишь, чтобы не мешать никому. Интересно, но общение было хорошее. Ну, другого не было.
И: А можете описать этих поросят? А то у нас разночтения такие: кто говорит, что они нарисованные были, кто говорит, что…
Ж.П.: Нет, они из папье-маше, по-моему, были. Как живые стояли, до того симпатюли, три штучки их было. Они во всё окно, большущие, трое их было. Три поросенка, так их и звали. Что-то на них одето поварское было, по-моему. Такие веселые рожицы, вот что есть прямо человечки в образе поросёнка. Хорошенькие такие. Детки обязательно стояли, улыбались, а то подойдут, так потрогают. Но не дотянутся, но хоть ладошкой. Очень интересно. Всегда там народ был, а рядом окошко было, там мишка был. Но про него как-то забыли. Он поднимал молочко, вот так вот у него ручка двигалась, но что-то он недолго. Так и появился, и исчез, и так это тихо как-то, а поросятки долго-долго стояли.
И: Но они не двигались?
Ж.П.: Нет, они замерли все. Вот как есть, какое-то папье-маше. Были глянцевые наряды такие красивые на них. Блестели, чистенькие такие, щёчки красненькие. Я помню до сих пор, помню, вот здесь, колпачок у среднего, как у повара.
И: Ну они без… Никакие ни фрукты, ни овощи?
Ж.П.: Вот не помню я, не могу сказать. Что-то у них в руках, что-то в лапках, как назвать их? Не помню… Что-то, по-моему, было, но затрудняюсь.
И: Никто не сфотографировал, пока никто не принес.
Ж.П.: Не принес? Что вы, там столько фотографий было, с удовольствием детишки там фотографировались. Наверно, найдётся все-таки.
И: А вы не фотографировались?
Ж.П.: Нет, что вы, тогда как трудно было с фотоаппаратами, потом я уже в возрасте таком была. Не дитё, как-то даже и в голову не приходило. Поросятки хороши были, так и до сих пор зовут «Три поросёнка», хоть их давно нет. «Огонек» не привился.
И: Понятно. Хорошо вы нам рассказали, спасибо огромное!
Ж.П.: Вам спасибо! Молодцы, что вы интересуетесь. Это все-таки наш город, потом, это целая эпоха. Пусть ребятки знают, подрастающее поколение. Вот хорошо жилось, в том плане, что люди радовались жизни. Может это потому, что после войны надежда была. Да и, потом, вообще жизнь хороша. Надо радоваться, я так считаю. Этим надо жить, хорошо всё равно жить, как бы тяжела она ни была. Вот у кого как складывается, но жизнь есть жизнь, не надо унывать. Спасибо вам!
И: Вам спасибо, очень интересно. Если что-то вам вспомнится еще — либо запишите, либо еще нам позвоните и скажите.
Ж.П.: Я надеюсь, нас отвезут в музей, и, может быть, тогда что-то вспомнится.
И: Да, там много и вещей.
Ж.П.: Может, это наведет.
И: Да, наверняка. Сразу целый поток воспоминаний хлынет. Там у нас всё есть: и эбонитовые телефоны, и железные машины, и духи «Красная Москва».
Ж.П.: Но это совсем свежо.
И: И портреты – там, Майи Кристалинской…
Ж.П.: И статуэтки всякие, да?
И: И статуэтки, да, нам приносят, кстати.
Ж.П.: Я отдала, как сюда приехала, уголки «ришелье», пластиночки. Вот, думаю, хорошие там записи были. Тогда я еще не знала, что музей у вас. Он же недавно у вас совсем?
И: Ну да, уж третий год.
Ж.П.: А я четыре уже здесь. Найдутся люди обязательно, потому что люди помнят. Молодежи же надо немножко представление иметь, что жизнь всегда разнообразна, у каждой эпохи свои прелести.
И: Книги приносят. Мы даже завели такой порядок – раздавать книги. То есть, внизу у нас лежат книги, журналы. Перераспределение…
Ж.П.: Я тоже много книг отдала. Пришлось когда сюда ехать… Ведь мы за ними стояли, макулатуру собирали. Лучше книг ничего нет. Все сразу почитаешь, радость такая. И оформишь свою жилую комнатку, или квартиру, тоже хорошо.
И: Вы любите же театр, концерты?
Ж.П.: Да, всё люблю. Искусство — это же красиво, это же познавательно.
И: А сами в юности, в молодости?
Ж.П.: Я пела неплохо, у меня был первый голос. Мы вот дуэтом пели, даже нашему школьному… У нас же лучшая школа была, у нас был магнитофон, и нашу песенку даже транслировали в перемены. Вот мы с подружкой вдвоём пели, и хорошо у нас получалось.
И: Без сопровождения музыкального?
Ж.П.: Нет, у нас был такой хороший баянист, при дворце ЗТС, Беглецов. Вы, конечно, не знаете, вы же не местный. Он вёл этот кружок хоровой. Но я не посещала. Меня из дома редко выпускали. А потом вообще в люди ушла. Это всё необходимо, пришлось для жизни… А так мне очень нравилось, я бы с удовольствием занималась бы дальше. А подружка моя, с которой мы пели, у нее состоятельные родители, она потом поступила в музыкальное училище. Ей купили аккордеон, и пошла она по этому делу так.
И: А сейчас где выступает?
Ж.П.: Нет, она на Украину уехала. Там потерялась. Но, во всяком случае, приобрела нормальное образование и работу. Мне нравилось это всё. Спортом очень хотела заниматься, и занимались. Ну, меня пустили немножко в секцию, но поздно приходишь – нельзя. Занимались мы в старых церквях, в спортивных залах — тоже далеко идти. Боялись, что мало ли что, да и дома надо было.
И: В старом городе?
Ж.П.: Да, вся жизнь в старом городе. Знаете, где сейчас собор основной, и где Дмитрий Донской венчался, там церковь Воскресения. Забыла уже… Да, там вот спортивный зал был. Это не в одной церкви. Это мы занимались волейболом там. Тоже там очень хорошо было, но не пришлось. Тоже нравилось, ну вообще, хорошо было. Много хорошего. На лодочке катались. Была лодочная станция в районе Окского проспекта. Мам с мальчишками, с девчонками. Девчонкам одним трудно лодку взять. За символическую цену садились и поехали.
И: Не страшно? Ока — большая речка.
Ж.П.: Ничего, это считалось интересно. А кто с кавалерами, это вообще они переплывали на другую сторону. Там организуют чего-нибудь. А мы просто прокатились, да и потом денежка нужна была, чтобы подольше покататься, а мы-то немножко, попробовать хотелось. Потом вышку построили там хорошую, тогда можно было нырнуть. К спорту интерес был большой, в школах нам привили это, мы занимались хорошо.
И: Повсеместный был интерес, или…
Ж.П.: Да, повсеместный. Много… Вот я не помню своих сверстников, чтобы не занимались физкультурой. Так вот, вы знаете, не спорт, а именно физкультура. Для себя, для общения, для развития. Это было потребностью, а не принуждением. Нормы какие-то – отдельно. Вот на каток-то с каким удовольствием бегали. При ЗТС был каток, который открывался всегда пятого декабря, в день рождения Сталина, в день конституции. Это обязательно. Как они умудрялись, без всяких теперешних технологий, заливать каток под открытым небом, не знаю, но всегда открыт пятого. И мы обязательно пойдем. Там был прокат коньков: у кого нет, а кто там сам. И опять: и взрослые, и дети туда и обратно катались, наподобие как по Октябрьской ходили. Смеха было и веселья! И, я не знаю, и удовольствие, и музыка играла, замечательно! Есть, что вспомнить. Мы рвались вот куда-то пообщаться, заняться чем-то, лишь бы нас отпустили из дома.
И: Может, оттого, что дома было так тесно, хотелось на простор…
Ж.П.: Да, и потом интерес. Ну, телевизора не было. Потом появился телевизор у соседки, мама с папой у неё состоятельные были.
И: Это какой год?
Ж.П.: Как раз, лет мне пятнадцать-четырнадцать было. 55-й, наверное. Папа у неё военный. Без линзы купили, маленький такой, как он назывался-то… Окошко маленькое, но они такие тактичные люди, нас пускали понемножку. Нас же много, и все дружны во дворе, как же так. Вот сегодня вас пустят, завтра там уже двое-трое. Так мы все посмотрели, а когда линзу поставили, так вообще интерес был. Ну, посмотрели.
И: А линзы отдельно продавались, или она…
Ж.П.: Да, и она на такие, как полозья, ставилась, перед окошечком, и выдвигалась. И экран был большой. Вот какая она, как бы. Интересно. А так мы, вечерами, я помню… Приходилось вышивать. Я помню, конечно, нас учили, вот вечером или вышиваешь, когда нет возможности погулять или заняться чем-то. И радио, радио с удовольствием слушали. Были спектакли хорошие по радио. Концерты там, потихонечку включишь. Если маленький – засыпали. И сидишь, слушаешь. А то вечером уроки, убираться надо было, всё надо было. Стремление познать что-то и где-то побыть. Помимо обязанностей семейных, обыденности этой, было стремление всегда познать и заняться чем-то еще поинтереснее. Не могу забыть это. Веселое, хорошее время такое, познавательное. Возможностей мало было, но в библиотеку очень трудно было записаться, а желание было читать. Вот знаете, как трудно было, надо обязательно было… Или кто должен работать в районе ЗТС, или же вот, меня записал знакомый дядечка один, под свою ответственность. Тогда мне только стали давать книжки. Первая книжка была «Робинзон Крузо», на всю жизнь запомнила. Читальные залы работали, мы ходили, очень интересно было. Сочинение когда какое-то надо было написать. Ведь мало было литературы. Пойдешь в читальный зал, найдешь себе что-то, и так можно было… Потом дальше были хорошие времена, мне нравились — это уже у меня сын был. И вот тоже, достаток всё время небольшой был. И мы ходили в институт культуры, не знаю, вам знакомо или нет, значит, в институте культуры, при заводе уже Куйбышева. Он сейчас существует, это Дворец культуры. Там были серии всяких… Ну, программа определенная была. Сегодня, например, встреча с артистом Леоновым. О нем рассказывают, спектакль показывают, или покажут фильм. И живьем, как говорится, артиста посмотришь, тоже интересно. Или были литературные среды, я тоже посещала. Вот тоже, допустим, Пушкина возьмут. Такие интересные сообщения, не вычитаешь в обычном учебнике. Стихи читали. Кто когда и споет — там и вокал был. Потом, в «Лиге» были хорошие мероприятия. Но это уже сравнительно недавно. Вот я вспоминаю культурную жизнь. Заинтересованность была, можно было найти выставки, какие хорошие у нас в Коломне организовывались. Сейчас я плоховато хожу, и здоровье не позволяет. А так я посещала выставки, вернисажи всякие. Бесплатно пойдешь на вернисаж. Бесплатно, интересно. Посмотришь. Так что, есть чем заняться, и нужно заниматься. Я так считаю, познавать нужно до самой кончины. Жизнь интересна. Не взыщите с меня.
И: Спасибо вам огромное!
Ж.П.: И вам спасибо! Что не так – вырезайте, ребятки, — уж простите, что могла.
И: Нет, нет, всё очень хорошо! Вам доброго здоровья, ждём вас в гости.
Ж.П.: Да, обязательно! У меня мечта – посмотреть, именно со своей эпохой встретиться!
[1] Поселок ЦЛПБ — поселок центрального локомотивного паровозного бюро
Игорь Сорокин: Давайте назовите себя. Познакомимся. Чтобы нам не запутаться. А то у нас много разных людей. Сегодня 15 сентября 2015. Интервью. Белов Михаил Михайлович, житель этого дома в 60-е-70-е годы. Вот нас именно этот период и интересует. Ваше детство, 60е.
Михаил Белов: Как раз в эти 60е годы, во дворе, так сказать, этого дома. Двор в то время был такой симпатичный, можно сказать, неплохой. И как бы в то время существовала, скажем так, «военная команда». Вот здесь, вот с краю дома, где сломанная часть дома, стояли сараи такие. Ну, такие — дощатые. Рядом находился огромный кирпичный гараж. Пасманов – отца и сына… Ну, ихней семьи. А дальше продолжение. Стена кирпичная. И между гаражом и стеной стояли деревянные сараи. Вот один из этих сараев принадлежал мне. И я был, как бы так сказать, командиром этой войсковой команды. Кстати, в ней, как бы так сказать, состоял Пасман Серёжа, и Слава Заев, и Александровы, короче все ребята, во дворе, которые находились, были, так сказать, у меня в команде. Я был у них как бы полковником.
И.С.: То есть там штаб был?
М.Б: Да, в этом сарае был штаб, велась какая-то удостоверения, документация, выдавалось оружие. Но, естественно, деревянного. Ну, даже скажу, не то, что деревянное. А было кое-что и с войны: винтовки обрезы такие, автоматы. Полу такие.
И.С.: Ну они не стреляли?
М.Б: Нет, конечно, нет. Но они были, так сказать, уже не годны к использованию, но что-то напоминало времена бывшие, так сказать, ушедшие. И вот, так сказать, я был. И в то же время как бы… Находясь в этом сарае. Для всей команды. Сколько ребят было? 10-12 человек.… В общем, набиралось сколько, я сам изготавливал шпаги, сабли, ну и пистолеты, автоматы, пулеметы и все это дело!
И.С.: Из проволоки? Из дерева?
М.Б: Нет, нет из дерева. Резное всё, металлические части тоже там были. То есть то, что было максимально приближено к оригиналу — в этом плане. Потому как я и журналы читал. И было полно всякой литературы. И вот все, так сказать, оттуда переносилось на дерево, пластмассу и металл.
И.С.: А сохранились?
М.Б: У меня сохранился один автомат ППШ, он у меня лежит на даче. Я вот хотел вам его привезти, так сказать, для экспозиции тех времен, так сказать. Чтобы вы наглядно увидели, что было, так сказать, примерно в эти 60е. Нет уже не в 70е. В 70-х годах я уже служил в войсках. Уже таких. Уже настоящих. До 70х годов. Это вот, конец 50-х и 60-е годы. До 70-х. Вот как раз этот период, скажем, 15 лет. Всё охватывает этот период. Это ребята, война, игра, в коньки. Каток во дворе заливался неоднократно. Играл. В хоккей играли тоже неоднократно. Все, так сказать, участвовали. И Александровы, и я, и Заев. И Саша Невский, который у вас здесь был. Помните, может быть
И.С. Ну, я не помню.
М.Б. Такой плотный рост. Ну, девушки может быть помнят. Такой высокий, плотный. Еще Виктор… Как его? Забыл его фамилию. Тоже жил вот здесь на углу уже. Там его мать была учительницей, в нашей же 7 школе, преподавала ботанику. Зоологию, ботанику. И у него сестра тоже была, но она чуть меньше его была года на 3, на 4… Инесса что ли, или Инна, так её вроде бы звали. Ну, вот все эти, так сказать, люди в том числе, да и Невский тоже. Кто еще здесь был? Ну, и еще, в основном, ребята были с соседнего двора, вот который сейчас уничтожили. И заборчик, и продолжение до выхода на улицу Зайцева. И с этого двора ребята тоже, так сказать, с нами вместе были.
И.С.: Это вот по этой стороне?
М.Б: Туда-туда в сторону улицы Зайцева.
И.С.: Яна Грунта?
М.Б.: Да, Яна Грунта. Вот этот двор, продолжение. Он был тогда лёгким заборчиком перегорожен, потом этот заборчик вообще убрали, и вот эти два двора были совместными. И Спицины там жили. Тоже. И они тоже, так сказать, участвовали. Еще Володя. Напротив как раз вашей квартиры. Вот. Рядом с кухней. Жил Володя со своей матерью. Такая мать у него полная, они здесь во дворе они водили свиней, мотоцикл у них был. Чё-то опять тоже фамилия его выскочила. Всё время.
И.С.: Ну, ничего. Ещё придёт.
М.Б.: Ну, да! Там он жил с женой, уже у них был ребенок. Ну, там он был ещё чуть-чуть помоложе. Потом это уже у него. Последнее время… Он уже… Ближе к 65 годам… Он там уже был женат. И дочь у него, и мать тоже была еще тоже жива, такая маленькая, полная, большая женщина. И отец его еще был жив. Потом все они, конечно, умерли.
И.С.: А вообще, если прогуляться по квартирам, Вы из квартиры, которая находится вот вход, арка и черный вход, и парадное, со стороны улицы Октябрьской революции?
М.Б: Еще дальше, самые последние квартиры. Там, самая угловая квартира, жила дочь с матерью вдвоем. Шиловы жили с краю их. Они потом переехали сюда. Кто-то там у них въехал. Чё-то не помню даже. Они жили с краю. На том углу. Первоначально. Потом сюда переехали. Потом жили Александровы. Далее квартира была, жили две сестры. Незамужние. Шкарины назывались они такие. Я уже забыл их имена, Имена вылетело. Фамилию их только помню.
И.С.: А чем вот занимались, все это вы знали, помнили?
М.Б: Да я даже не знаю, чем они занимались. Похоже, они были уже на пенсии. Мне кажется. Я жил с матерью и сестрой. Это уже после. Вот этих двух, так сказать, матери и дочери, перед ними была квартира — это уже наша.
И.С.: Ваш номер, какой был?
М.М Да я уже забыл! Честно говоря… Дальше жил мой отец, он от матери уже чё-то жил отдельно, была комната. А дальше жил тоже один, он тоже был не женат, тоже жил в одной комнате. Как, я забыл тоже, его звали-то? Василий что ли?! Он напротив Шкариных жил. И вот этот вот как раз маленький коридорчик. Самый. Угловой, с того края дома. А дальше уже шла лестница.
И.С.: Парадная?
М.Б: Ну, вот лестница выход на Октябрьскую революцию, и выход на двор. Вот она была вот такая вниз. Короче, сквозная, из двора на улицу. Такая… Дерев<янная>… Там ступеньки все были. Из кирпи<ча>… А нет, не кирпичные. Похоже, там уже бетонные. Они уже были. А дальше уже жила дочь Рита такая. С матерью она жила. С матерью и сестрой. Надо вспоминать, тоже фамилия её улетела. Далее, как раз, после этой Риты со своей матерью её и сестрой… Фамилию не знаю… Забыл… Ну, короче… Сестра… Как её прозвище такое было в доме. Звали её Курилка… Из-за того, что она без конца и без края курила. Звали ее Курилка. И вот как раз у нее сестра была помоложе Рита. Потом она вышла замуж за офицера. Артучилища. Уехала. С тех пор всё. Уже я ее я в жизни не встречал. После них уже начиналась вот эта кухня. В том коридоре кухня. Большая такая кухня. Там. Ванная. И там еду готовили. Плиты газовые. И так далее.
И.С.: То есть ванна всё-таки была?
М.Б: Да-да, там в кухне ванна была. Там все в ней стирали. Даже две ванны было. С одной и другой стороны. Ванны были.
И.С.: Ну то есть душ был? Есть где помыться?
М.Б: Да, был. Там была мойка, две было мойки. И с двух сторон были ванны, там стирали белье. Потом была сама кухня. Ну, она была вся в газовых плитах, у всех стояли столики небольшие. И каждый, так сказать, имел принадлежность к определенной плите, каждый к кому-то был привязан. Там готовили еду, а в ванной там это все стирали.
И.С.: То есть там не купались, только стирали, да?
М.Б: Да-да, там никто не купался. Это да. Только стирали. А потом, если пройти дальше по коридору, там жил пожарник с женой. Как его звать? Прошло время, начал забывать. Потом жила одна вдова, одна она, единственная жила. А после этого направо был туалет. Туалет. После туалета такой переход. Ну вот сюда, в этот коридор. Такой был небольшой переходик. Закрытый. С двух сторон дверями. Ну, такой… Типа то ли кладовой, то ли не поймешь чего.
И.С.: Это получается на углу практически, да?
М.Б: Да-да-да, и вот от нашего коридора был такой переход, закрытый с двух сторон дверями. А дальше уже как раз начинался вот этот коридор. Ну, туда еще в край уходили квартиры. Угол того дома, края, там было еще две квартиры. Как раз вот этот жил, Виктор, с матерью своей, учительницей ботаники, сестренка у них была, Лиля, кажется. И ещё с краю, мне кажется, кто-то еще жил. Я там особо не контактировал, но кто-то там еще был. А здесь по коридору вот жили… Зайцева. Потом вот эта, которая сообщала насчет этого. Похоже, как она — Глазунова, женщина, которая рассказывала, что снесли.
И.С.: Сегодня? Воробинская по мужу фамилия ….
М.Б: Да? Ну, по-моему Глазунова она была, я не знаю точно. Слава Заев жил, Саша Невский жил, с матерью и бабкой, Шиловы и Пасманы. Там женщины жили на углу, которые, эта уже часть дома вон, уничтожена. Вот, так сказать, примерно, такой состав здесь проживал в те годы.
И.С.: Какие-то, может, вам особенно характеры запомнились?
М.Б: Да нет, характеров не запомнилось. Я говорю что… В нашем коридоре, в котором жил сосед один, жил рядом с моим отцом, он был такой мужчина замкнутый, ни с кем не знался, дети, похоже, его боялись. Даже. Как бы. В те годы. Куда он делся, я тоже не знаю. У него сын был, Веня. Офицер. Вот он к нему приезжал, но они тоже не особо знались, я тоже видел его несколько раз: как-то в коридор он выходил и все. А у меня еще был брат. Тоже жил в те годы. Постарше меня, лет на 6. Но он умер. Он еще молодым умер. Он уже умер в 72 году. Он раньше пошел служить в армию, где-то там в танковой атаке они попали под атомное оружие. Испытание. И все… Финиш… В армии. Был там какой-то момент, но видно в то время испытывали чего-то там, и вот в танковой атаке он попал. И от этого умер. От радиации… Ну, а сестра моя тоже жила. Но она недолго. Она уехала в Москву. За офицера замуж вышла. И она тоже умерла в Москве. Старшая сестра. Уже под 70 лет ей. Но она профэссор. Профессор, доктор математических наук. У неё там заслуги какие-то. Награждена орденами, медали. Ну, это она уже в Москве все заработала.
И.С.: Как её фамилия, значит?
М.Б: Светлана Михайловна Белова, а потом она уже в Москве была Лазутина. А жила она, начинала, вот здесь. Училась она здесь в пединституте. В нашем Коломенском. Заканчивала его. Потом уже она работала. Основное время она уже в Москве. Там продвигалась. И уже там она дошла до профессора.
И.С.: А вы учились где?
М.Б: Я учился вот в 7-ой школе, которая ближе к реке. Вот эта школа, где бывший пединститут. Но тут из нашего дома многие там учились, Александровы учились, вот этот Саша Невский, вот эта Валя Шилова, которая жила здесь, Юра Шилов учился или нет в той школе, я не помню. Похоже, трудно сказать, где он учился. Шилова Валя точно. Его сестра. Там училась. Она помоложе его. Он с ней, честно говоря, не знается. И почему? Как-то я слышал… Вопрос<ом>… Стала квартира. Не могли поделить квартиру матери. Все, после этого пути сестры и брата разошлись капитальным образом. Поэтому он не дает ни ее телефона, ничего и ни… .Вообще. Я его спросил для своей сестры Ольги, которая тоже училась в 7-ой школе, вместе с Александровыми. И тоже сейчас она работает и живет в Москве. Там у нее квартира, машина. Она тоже была завучем в школе, в гимназии. Она жила тут, моложе меня на несколько лет и тоже живет в Москве.
И.С.: А вот скажите, 7 –ая школа — это бывший пединститут? То есть, с какой поры школа?
М.Б: Скажу я вам… Это уже… Да… Да!.. С 60-х годов.
И.С.: Точно вы не можете сказать?
М.Б: Нет, точно я вам говорю с 60-х годов. Уже была не гимназия, а в то время были школы.
И.С.: Я понимаю… Ну, там в 61, 62, 65 году, в каком?
М.Б:: 60-м.
И.С.: В 60-м?
М.Б: Да, уже она была седьмой школой. Уже не была пединститутом.
И.С.: А по нашим сведениям в 62-м там еще учился Ерофеев…
М.Б: Разве? А может быть в 62-м году. Может, я и забыл несколько лет, трудно сказать…. Ну, знаешь… Да-да! Наверно с 62-го.
И.С.: В каком году вы пошли туда учиться в школу?
М.Б: Так. Я не в сам пединститут, вот этот, бывшую школу, а я пошел учиться ещё там вот, где сквер Зайцева, там туда подальше… Вот это была 4-ая школа. Это был 60-ый год. Это была 4-я школа.
И.С.: А где она сейчас?
М.Б: А вот сквер Зайцева, а туда прямо пройти? Там школа-то была? На углу такая.
И.С.: И сейчас есть?
М.Б: Вот и сейчас она есть. Она, по-моему, рабочей молодежи. А знаете, еще была школа перед-перед концом сквера Зайцева, перед дорогой пересечения вот эта вот Зайцева, с левой стороны школа была небольшая. Там уж точно начинали учиться вот в это время, в 60-е годы. И на задах была школа. И вот эта школа. Не доходя пединститута. Как идти по Зайцева, когда сквер еще не заканчивается с левой стороны. Вот эта школа была.
И.С.: А вот если идти и упрешься? Это вот же пединститут как раз?
М.Б: Да, а если пединститут вот этот обойти, и направо пройти туда дальше, как раз вот эта рабочей молодежи, школа.
И.С.: Пушкинская?
М.Б: Да-да, но она была не рабочей молодежи. В то время, когда я учился, она была обычной. Это уже она позже, так сказать, она стала, рабочей и так далее. А тогда она была школой для обычных учеников. Вот эта школа маленькая, та школа чуть побольше, все это было, а потом все это уже организовалося в пединститут.
И.С.: Теперешний, стал 7-ой школой.
М.Б: Да-да-да, именно туда.
И.С.: А вы пошли в какую, в 1-ую?
М.Б: Сначала в эту маленькую …
И.С.: В каком году?
М.Б: В 60-м…
И.С.: А перешли в какой класс туда?
М.Б: Ну где-то, скажем, я точно ведь.. Наверно 3-4-ый класс, не ранее.
И.С.: Ну вот, значит, 63-64-ый получается.
М.Б: Ну да, 3-4-ый класс.
И.С.: Значит, всё совпадает.
М.Б: Да-да. Вот 3-4-ый класс, я там оказался уже. А до этого как раз вот в этих маленьких школах. Сначала в одной маленькой, которая по Зайцева, потом туда вот уже подальше.
И.С.: По Пушкинской?
М.Б: Да, а потом уже…. Уже 11-ый класс я уже, так сказать… Или 10-ый…
И.С.: То есть вы должны помнить и магазин «Водников» и ….
М.Б: Да, именно-именно. Так и есть. Он и сейчас есть, там магазинчик какой-то организовался. Нет, там какой-то есть. В магазине Водников… Сейчас там продуктовый магазин есть, ну был там в то время, конечно, такой, все туда ходили.
И.С.: А чем он так выделялся?
М.Б: Ну как так, там и продукты. И в основном все туда ходили за спиртными напитками. Потому как в то время, я скажу, наша советская молодежь и постарше все были пьющие. Мало кто, так сказать, не употреблял. Сейчас, может быть, все изменилось, естественно. Но может и сейчас тоже есть как-то. Но… Времена меняются, И так все изменилось.
И.С.: То есть, там был такой популярный мужской клуб такой?
М.Б: Ну, не клуб, а мужчины там, так сказать, его не забывали посещать постоянно. Все рабочее время. Да и в нерабочее время. Они там кучковалися, потому как я видел… Я вот через этот мост через Москва-реку на ту сторону, сейчас там все заросло, там был большой такой песчаный пляж, хороший пляж был… Сейчас, конечно, финиш, ничего уже нет, вот если вы сейчас зайдёте с Блюдечка, оборудованного, хорошего Блюдечка, зайдёте и посмотрите на ту сторону, вы что там увидите?
И.С.: Заросли.
М.Б: Всё. А ранее был хороший песчаный пляж. В то время… Про которое я говорю.
И.С.: Ну, я слышал такую версию, что перестал лед срезать, ну то есть вот как перестала замерзать Москва-река, так все и заросло.
М.Б: Ну, может быть.
И.С.: А раньше еще льдом срезало всю растительность.
М.Б: После 70ых годов я уже как-то не занимался, никуда не ходил.
И.С.: А куда же шли распивать?
М.Б: Ну, я без понятия, потому как я уже после 70ых годов служил в нашем, 11 лет, Коломенском МВД. После этого я еще служил лет 9 в армии.
И.С.: Ну так-то вы наблюдали?
М.Б: А, ну, вот как раз распивали очень не слабо. Вот перед вашими окнами, вот этот был скверик. Сейчас, конечно, все строго, все как положено, туда-сюда. А в те годы здесь, что вы! Здесь вот уже был, уже котировался вот этот магазин Гастроном. Он сейчас, конечно, перестроился, весь переделанный, и так далее, но в то время «Три толстяка», вот этот.
И.С.: «Три поросенка»?
М.Б: «Три поросенка», вот. И как раз между ними, я же был патрульным лет 5 до того, как стал офицером. Вот как раз вот этот участок и был такой вот очень и очень. Сколько я отсюда, помню, отправлял в вытрезвитель, и так далее, это уму непостижимо, очень много.
И.С.: Ну то есть, а зачем же так много магазинов-то на одном пятачке?
М.Б: Ну, это же было советское время, тогда все было так, как надо, никто не задавал вопросов.
И.С.: Ну, и расскажите тогда про эти магазины. Ну, особенно, конечно, интересует, то, что внизу было. Помните, что располагалось, какие отделы были?
М.Б: Ну да, «Три поросенка» это такой был, честно говоря, посещаемый магазин: колбаса там, мясо, курица, рыба постоянно. Ну, спиртные напитки это естественно, там все было, так сказать, на ходу. Во двор, где находится у вас выход, рядом располагался ихний железный сарайчик такой, в нем у них хранилась тара, и рядом с этой стороны, с вашей стороны, тоже очень довольно-таки приличное количество ящиков. Ящики были и с правой стороны вашей двери, очень большое количество, всю дрянь-грязь они сюда вытаскивали во двор. Все бросали. Как раз они были под окошком вот этого Володи Ермакова. Его вот фамилию вспомнил: Ермаковы. Вот как раз здесь жили: кухня и квартира. Это квартира Ермаковых. У них тоже был мотоцикл, водили свиней. Сад у них был в Подлипках. Я ездил, тоже неплохой там, ухоженный там. Кустарники. Смородина. Все у них, что угодно было. Ну вот они тоже не сказать, что жили не так, как Пасманы, конечно, и Шиловы, но к ним приближались по зажиточности.
И.С.: А Пасманы и Шиловы особенно как-то жили?
М.Б: Да, они жили лучше, чем большинство жителей этого дома, Пасман имел Волгу — новую, гараж кирпичный, такой огромный 2-х этажный.
И.С.: А зачем второй этаж?
М.Б: А у него второго этажа не было, он просто такой был высокий, ну там были какие-то у него стеллажи, а так практически не было. Но так он возвышался над всеми прилегающими деревянными сараями, и Волга у него была новая. Ну, старого образца, конечно.
И.С.: Она проходила в арку, да?
М.Б: Проходила, аккуратно, но проезжала, да-да-да.
И.С.: Какого цвета?
М.Б: Ах! Похоже, она такая вот была бежевого цвета.
И.С.: Не катал он детишек, нет?
М.Б: Да никого он не катал. Они, так сказать, были людьми высшего, так с казать, сорта. Хотя, правда, его жена, ее звали Зина… Она во двор выходила, вывешивала белье на веревку… В нашем дворе висели веревки. Вешали все белье. Все как положено во всех дворах в то время. Она тоже выходила-вешала. Ну, здесь в квартире негде было. На улице не вывесишь. Она тоже, как все, выходила туда.
И.С.: А вот Сережка-то под вашим руководством нормальный был пацан?
М.Б: Да-да, я ж говорю. Все как это… Они, правда, его ругали, конечно. Но все как это. Он не отставал. Все было, как положено: играл с нами. Всё. Участвовал. И, естественно, я помню, как из библиотеки давал книги. Ну, скоко? Может быть, сотен 5 книг я у него прочитал. Это точно. У него. И столько же, примерно, у Шилова. Вот такое количество я в то время читал книг. И у того, и у этого. Давали с возвратом. Я всё время брал.
И.С.: Какие книги?
М.Б: Приключенческие много, Квентин Дорвард, еще там… Майн Рид. Чё только не было. Да, большая коллекция была, очень, и у того, и у другого. Вот я все их в то время и перечитал.
И.С.: А про Шиловых расскажите, они за счет чего жили? Я так понимаю, Пасманы был вот инженер, адвокат, ну как-то.
М.Б: Да-да, и его, кстати, дед был тоже, отец его, такой уже старый, замшелый, я же его тоже помню, тоже он адвокат был.
И.С.: Ну вот да, старик был адвокат, сын конструктор.
М.Б: Да, сын – конструктор. Мамаша – Зина – врач. А Шиловы… Жена была врач. Зубной, мне кажется. Да. А он был художник вольный и, кстати, мне кажется, у него была клиентура. Как художника. Он художником оставался до самой своей смерти. Он выставлял, похоже, свои картины, где-то в музее, на галерее. Ну, я в то время особо не интересовался картинами его. И в то же время вот этот Юра, сын его. И Валя – дочь. Они тоже как- то, так сказать, лучше других и одевали. И вообще. В то время несколько отличались в этом плане.
И.С.: А на кухне как? Было отличие в еде?
М.Б: Ну, я как-то и не знаю. Ну, я потому что, особо к ним, может быть два раза… Может я не помню точно. Был ли на дне рождении у него. И они все собирали красиво и… А на кухне что готовили… То и… А кухня же отдельно. Наша кухня была с той стороны, а эта кухня с этой.
И.С.: Было две кухни?
М.Б: Конечно, и с той стороны кухня была, и вот эта кухня была. Вот буквально, она и сейчас есть, по-моему, кухня.
И.С.: Ну там есть большое окно угловое
М.Б: Так там на той стороне одно окно – угловое – кухня. И вот это угловое — тоже кухня
И.С.: То есть, они рядышком были друг к другу?
М.Б: Да, да, да. Только одна на одной стороне была, а другая кухня на этой.
И.С.: А отсекал это все небольшой коридорчик?
М.Б: Да-да, это как раз вот тот проход, с той стороны можно было пройти. Когда не закрывали его. Не знаю почему… И закрывали его, было дело…
И.С.: А та часть побольше, да?
М.Б: Эта часть побольше. Кажется вот эта. Еще, если учесть то, что убрали. И там еще в угол, есть же, квартира уходит, так сказать. Ну, я говорю, там две квартиры. Похоже, всего две там… Маленький такой коридорчик там. Закуток. Может, не обратили внимания. Совсем маленький.
И.С.: Так, а мы туда не можем пройти?
М.Б: А там да, там вот в этом закутке две квартиры было.
И.С.: Там же сейчас организации, организации?
М.Б: А, ну вот! Ну, значит, они заняли.
И.С.: А до какого года вы здесь прожили?
М.Б: Да, я сюда вернулся… В 72-м я вернулся. Три года я уже в нашем Коломенском УВД работал. В 75-м летом, я уже был женат.
И.С.: Отдельно жили?
М.Б: И я уже уехал отсюда вообще. Заходил сюда, конечно. Бывал у матери. Так… Как, чего там. Но я уже уехал. С 75-го года. Я уже жил в другом месте в городе.
И.С.: Ну, в Коломне все?
М.Б: Да, да, в Коломне все. Я жил, на Гагарина я жил. А потом я переехал в 3-х комнатную квартиру, в 81 году — это Калинина. Там новый дом построили. В 81ом. Такой хороший там домик был. Панельный. Девятиэтажка. Ну, вот я сейчас там, на 2 этаже живу. вместе с сыном. Со своим. Жена у меня уже умерла. Была молодая ещё. 54 года. Сердце прихватило. Я был в Москве на работе. Так что, я сейчас не женат. Уже вот ей будет в сентябре, двадцать девятого, два года, как она уже.. Царство небесное… Там. Ну, у меня со мной сын живёт. Он капитан полиции в Москве. А дочь живёт в новых домах. Жёлтые дома, на Флотской. Такие вот, продвинутые. Вот она с мужем живёт там, и с дочерью. В однокомнатной квартире, такой, хорошей.
И.С.: А вообще расселили дом?..
М.Б: Всё-таки я не могу вам сказать: меня здесь не было. Ну, так скажу, примерно… Наверно, 81-82 год. Вот, плюс-минус там. Когда мать переехала, я даже и не знаю. Она переехала, все переехали жить в Колычево. Дали квартиры. Там где-то. Я и не знаю. На Спирина… Еще где-то… Без понятия. А мать моя переехала на Зеленую, 15. Кирпичный дом. Она почему — то туда переехала. В однокомнатную квартиру, на 4 этаж. А все отсюда туда тронулись — эта сторона, та сторона. Все туда — в Колычево… Она туда не попала. Каким образом, я чё-то тоже затрудняюсь.
И.С.: Ясно, а расскажите, пацаны же, они везде пролезут, про сарай вы сказали, были вы, гуляли ли в подвалах …?
М.Б.: Вот, я почему вас спрашивал …Что же подвал загородили? Как же там вот дела с подвалом? Вот именно наши игры, так сказать, военные, были продолжительное время, именно в этом подвале. Там была деревянная шаткая лестница такая. Такая шатающаяся. Там была картошка, и все дела. Банки с огурцами, помидорами все хранили. Там и у меня был, так сказать, сарайчик с картошкой и всеми делами. И вот все сбегали по этой шаткой лестнице, и мы все играли в войну, так сказать. Вооружённые этими, так сказать, деревянными пистолетами. И так далее. И в то же время, я ещё строгал и шпаги и сабли. Еще мы под этих… Под мушкетёров… Было дело. В то время …
И.С.: А чердак?
М.Б: Нет.
И.С.: Боязно?
М.Б.: На чердаке тоже были… Так скажем, что в те времена, значительное было там голубей… И даже скажу больше. Как-то мы даже их несколько раз жарили.
И.С.: Костёр там разводили?
М.Б: Да нет! Это всё на улице, естественно. Но голубей притаскивали оттуда. А тут же вот на углу была… Здоровенная, вот, кирпичная такая строения. Ну, типа забора или там чего… А к нему свалка примыкала, вот наш сарай, дальше дом, где тянулись Пасмана гараж. А чуть с краю. Между. Был сарай Царьковых таких. Костя там… Они жили в нашей стороне дома. У них тоже был мотоцикл, 3-х колёсный… «Юпитер»? С люлькой. И у Ермаковых тоже с люлькой был. Ну, и между ними и моими сараями была свалка. Свалка принадлежала вот этим «Трем поросенкам». То есть они накидывали здесь ящиков, там устраивали капитальную свалку. Со всякой дрянью. И вот все это было в одном дворе. И мы вот между всей этой… Играли в войну, сражались на саблях и шпагах и так далее. И все это было в те годы. Ну, а потом их, это, «Три поросёнка» выселили. Не знаю, кто там вселилось. Это уже меня здесь не было. Я уже ушёл служить в войска. Потом в милицию. И так далее. Потом я в 75-м женился. Служил потом опять. И…
И.С.: Ясно, а место для костра, где было? Рядом со свалкой?
М.Б: Нет. Да-да. Ближе к помойке. Да, мы так вот. Между нашим сараем и вот этой помойкой. Ну, это исключения, в основном нам все это братья там, жечь, конечно, ничего ещё не разрешал. Как-то раз мне кажется, пожарники выезжали к нам на эту свалку. Даже тушили.
И.С.: А скажите, канализация была здесь?
М.Б: Конечно, канализация работала. Туалеты были и вот с этой стороны. Работали. И туалеты же и с нашей стороны работали. Там вот у нас был на нашу половину один общий туалет. Такой. Ну там ход был… Женская… Туалет. И мужской туалет. И прямо такая была раковина. Всё. Вот это, так сказать, та сторона. И с этой стороны то же самое.
И.С.: Убирались там?
М.Б: Нет… Там, похоже, уборщица была. Или жильцы по очереди убирали. Или ещё что… Я что-то помню. Что назначали. Как-то они назначали. Такой, как мне кажется, штатной уборщицы не было, Которая отвечала: коридоры мыть… Все это делали сами жильцы.
И.С.: Ну, наверное, родители, а вас это не касалось?
М.Б: Нет, я как то к этой уборке туалетов и коридоров, мытью, как-то не относился. Я помню, что вроде как-то это было, все там, по очереди этим занимались. Но я как-то не очень.
И.С.: Ну, а шалости какие-нибудь? Там… Подшучивали, над стариками, над какими-нибудь …
М.Б: Нет, вот в этом плане как бы мой отряд, и так далее, этим делом не занимался. Таким, чтобы там кому-нибудь подстроить. Или кому-то там ещё чего-то. Нет. Этого я не помню вообще. Ни одного момента!
И.С.: то есть благородные разбойники?
М.Б.: Нет. А вот это чтобы старикам там. Что-то. Делать. Или это… Нет. Подвал да–! Вот, как вы правильно напомнили. Было. На чердак поднимались тоже. Даже я помню, на чердак поднималися пару раз… Это пединститут, где. Где 7 школа сейчас. Там вот да, я был с ребятами, но уже не с нашего двора, а уже там, кто учится. Пару раз. Тоже там, как раз, по голубям. Я не помню, чтобы мы оттуда, так сказать, забирали кого-то есть, и так далее. Но там что-то мы их гоняли. Были там похождения взад-вперед пару раз.
И.С.: А вот это увлечение голубями? Голубятни? Уже сошли?
М.Б: Не, не, мы диких гоняли… А увлечение голубями… Это только был мой приятель, который жил по другую сторону дороги Зайцева. Там были дома, которые шли по Пятницкой, через 2 дома. Он тоже там жил на втором этаже. Тоже дом был наподобие нашего. Примерно. Вот у него голубятня была. И голубей как-то они там торговали, там меняли, там покупали. Я к ним так приходил, но меня это дело не увлекало. Не знаю… Голуби? Там фирменные-нефирменные… Там… Ещё какие-то… Я чё-то не очень был… Нет…
И.С.: А по кремлю лазили?
М.Б: Нет, в основном мы там ходили. А вот то, чтобы… Может, я помню, что вроде поднимались несколько раз. А вот то, чтобы постоянно там по нему. Проникать, в подземные ходы там какие-то залезать — нет, этого не было. Я помню, что там были какие-то пристройки, строения, там какие-то раскопки были. Два раза я нашел что-то там череп. Но видно этот череп еще времен Чингисхана, или кого-то там. Но я уже не помню, куда он делся. Долго он у меня был в сарае. У меня в сарае, так сказать… Команда там моя все его смотрела. Он стоял там, где оружие, все.
И.С.: Так для устрашения, да?
М.Б: Да, было. Потом куда чё делось — я не знаю. Куда-то потом все исчезло. Единственное, что осталось у меня в саду — это ППШ автомат один, тоже такой близкой к настоящей конструкции. И все. А куда остальное чё делося… Шурик Некрасов такой был здесь. Он жил через дорогу. Куда ворота у нас уходят на ту сторону – на Пятницкую — Революцию. Ровно через дорогу, если перейти, там точно такие же ворота были. И вот он там как раз и жил. И вот он как раз с нами и контактировал. В этом плане. Вот я ему тоже и оружие это делал деревянное, так сказать. Пистолеты. По рисункам, и всё.., Близко, так сказать, к оригиналам. У него похоже даже парочка и сохранилась.
И.С.: Ну вы нас познакомите с ним?
М.Б: Ну, я могу вам дать его телефон. Он уже лет … на 8 меня постарше. Ну, как раз. Он, кстати, скажу больше. Он зам. по безопасности работает. На стадионе Авангард. И проводит матчи там товарищеские, там еще другие. Как раз он там в этих делах всех участвует, непосредственно. Я к нему один или два раза к нему туда заходил в гости, так сказать. Когда долгие годы мы с ним не виделись, не встречалися. Вообще. А потом я так случайно к нему зашел, мы коньячку выпили бутылочку. По нескольку. И вот с тех пор я к нему давно не заходил, но у меня даже где-то есть его телефончик.
И.С.: Ну вы, если, что, подскажете каких-нибудь людей?
М.Б: Ну, он имел отношение к нашему дому непосредственное. И те дворы, там еще был Валера, такой, Клоничка. Ну, я его спрашивал. Некрасова. Он говорит, что Валера Клоничка тоже умер. Спицын. Женя такой был. Тоже он ездил. Ну, на мотоцикле, но он без коляски. Ну, он был в возрасте моего брата, где-то года с 45-го,46-го… Тоже умер. Уже нет: ни того нет, ни другого нет. Ну, кто, так сказать, себя вел более-менее, тот и остался. И вот тот же самый Некрасов, он тоже в ГАИ работал в нашем УВД и ушел на пенсию капитаном. Ну, коньячку он может выпить, но не чересчур, все в пределах разумного.
И.С.: А вот скажите еще, чего там, рядом с рынком? То ли Дом колхозника, то ли Дом …?
М.Б: Да! Был такой дом и там тоже со стороны улицы. Вот это там… Сейчас там все переделано, а там тоже была пивнуха такая знатная. Туда тоже все ходили.
И.С.: Пивнуха или распивочная?
М.Б: На втором этаже там и пиво. Распивочная. И водка. Там все было.
И.С.: А что это вообще за дом колхозника?
М.Б: Я, честно говоря, был там один, может два раза. Заглядывал. Когда еще молодой был. Мне было лет 18. Меньше даже было.
И.С.: А почему он так называется?
М.Б: Без понятия. Ну да, там же рынок был немножко не такой. Там, такой рынок был, как бы так сказать… Сельской продукции, чем там только не торговали. Это сейчас там, так сказать, более все на мото-вело и так далее перевели. Вещи там и все остальное. Этого же не было. Его перестроили. Все добавили, всё перестроили. Ну, все это, скажу я вам, после 80х годов. До этого там все было. Может даже больше, после того как власть поменялась у нас в России. 91-й год. Может там начали все и переделывать. Как раз начались все эти коммерсанты, спекулянты. Все эти не поймёшь кто. А до этого все это было просто. Так же, как и на Афганском рынке, там же тоже все сейчас переделали. Там сказали, что для частной торговли там места все эти построили, все цивилизовали. Раньше, конечно, было черт знает что. Но не совсем, потому как полиция нынешняя особенно так не работает. Потому что, если посмотрите, по улице Малышева, почти до трамвайной остановки люди стоят на улице и продают свои, так сказать, помидоры, огурцы и все что угодно. Не обращали внимания? Вы были там? Нет?
И.С.: Да я не очень… А почему он называется так.
М.Б.: А потому что афганцы там захватили. Все эти перипетии… И они стали теперь уже хуже… Точно сказать теперь остались они или нет я уже не могу. Но вот эта улица Малышева, которая от них уходит. Кстати, она недалеко от меня. Калинина, может слышали? Парк Мира? Знаете, да?
И.С.: Ну, Парк знаю, да.
М.Б.: Проходит улица Калинина. Знаете да? Упирается в трамвайные линии. С одной стороны упирается в трамвайную линию на улицу Зелёную. И с этой стороны упирается в трамвайную линию. Дальше, если двинуться в сторону Голутвина, уже как раз идёт улица Малышева и есть. И вот как раз там всю неделю и все выходные… Люди стоят. Торгуют. И торговля идёт. Там, мясо, рыба… И всё остальное. Дома там… Верней не дома… Разные помещения там построили. Торговые. Под частников. Короче, комплекс… Может, когда там и будет… Трудно сказать.
И.С.: А скажите, вот, разграничения пацанские, где ваша была территория, где уже чужаки? Репенские, запрудские, кремлевские, еще какие?
М.Б: Вообще нет. Вот это, где мы сейчас находимся — вот эти два двора к нам никто никогда не лез со своими правилами. Это только я был командир и все это моя территория. На другие дворы… Там еще чего-то, и так далее… Я туда со своей командой никуда не совался.
И.С.: А так-то знаете, что были?
М.Б: Ну да, возможно, были. Эти ж потом группировки стали потом лезть. Здесь еще были танцы, где милиция, знаете, здесь находится у нас. Как бы по Октябрьской, в сторону площади Советской. Милиция с левой стороны, милиция с правой стороны. Вот, который угол Комсомольской и Октябрьской, направо, там же раньше был ГИБДД, потом убрали, а сейчас там разные кабинеты дознания, следователи, не поймешь, кто там. И там подальше вытрезвитель был такой продвинутый на всю Коломну, может, слышали? Есть там вытрезвитель. А за вытрезвителем, танцевальная площадка. И, в общем, в это время в 60е, 70е годы она очень и очень функционировала. Там, как я, уже в то время служил в нашем коломенском УВД… И там мне приходилось частенько дежурить. Там были танцы, драки и все остальное. Пьяные всякие, не поймешь чего. Вот как раз в эти годы было. И эта танцевальная площадка была такая… Довольно… И там вот как раз были… Ну, не скажешь, что прям такие крутые. По телевизору показывают… Но тогда это были изначальные бандитские группировки мелочные. Таких особенно крутых не было вообще. А такие вот, которые остановили дать в морду — это были. Там 5,6,8, 20 человек. Ну, такие, может, набирались. Но вот как у нас во дворе команды военные, никто к нам не совался. Вот наши два двора — никого. Все было нормально. Учились в 7 школе все почти отсюда. И здесь же во дворе больница.
И.С.: Ну, путь, через сквер Зайцева шел или замысловатыми путями?
М.Б: Путь напрямую, как раз через сквер Зайцева. Никаких проблем не было. Даже можно сказать больше. Вот этот сквер, который напротив и сквер Зайцева — все наши ребята… Ну, я ещё и делал луки, стрелы, щиты там разные… Все мы ходили в эти два сквера. И в этот, и в тот. Ни с кем вступать в эти самые, нам не приходилось. Между собой, там, все как положено… Но чужих… Я, так сказать, особенно не встречал, честно скажу. Ни в этом, ни в том. А стрелять приходилось нам туда ходить. Не у нас во дворе, что там белье висит и все остальные дела. Играть в войну, прятаться все это можно было, а вот стрелять из луков — это как-то не очень. Приходилось идти в сквер: или в этот или в тот. Где больше нравилось.
И.С.: В футбол, наверное, тоже тут…
М.Б.: Нет, почему же? Да нет, говорю же — зимой заливали каток. Вот из нашей кухни… Не из этой кухни, а из нашей… Тянули шланг. И вот лили. Шланг такой длинный находили и заливали. И играли. Даже на коньках каталися. Площадку такую размером заливали… Вот, до самых Ермаковых и ближе сюда к нам вот сюда. До последних сараев. Тут же ещё были сараи… Где сейчас машины стоят… Вот это всё сторона, это всё были сараи деревянные. И вот между ними. С этой стороны одни сараи. С той стороны – другие сараи. И вот эту площадку заливали. Расчищали её от снега, готовили, так сказать…. Гладили… И заливали водой. Было такое и не раз, и не два.
И.С.: Ну а футбол?
М.Б: Здесь было тесновато. В футбол, вот, больше в нарик ходили играть, на ту сторону, где был песок. Где сейчас все заросло. Там и купались, и играли. Даже часто через мост ходили мы туда. А бывало и раздеваемся на Блюдечке и плывем через реку туда.
И.С.: А одежда здесь остается?
М.Б: Одежду здесь оставляем, и плывем туда. Ну, ничего ни разу не пропадало. Там 5,6,7,15 человек туда плывем или идем, это самое, через мост. Ну, тогда… Сейчас-то мост уже усовершенствовали, а в то время был такой допотопный… Вот через него.
И.С.: Ну он всё равно разводной был?
М.Б: Да-да, конечно. Был разводной… люди ходили из Коломны в Бобренево. И из Бобренева в Коломну. Опять там… Продукты, поди, покупали. Кто чего. Жители ходили частенько. Кто в Водники эти же самые ходили. Мы ходили. Мы с товарищами. Вот такие времена.
И.С.: А скажите, запомнились праздники какие? Как в коммуналке встречали?
М.Б: Да было! Особенно вот эти праздники: день 7 ноября — красный день календаря. Еще как! Все! И на кухне даже там сидели, отмечали, и готовили даже что-то. Так, чисто символически. Ну, и выпивали. А что тут выпивали? Красное, это самое, Агдам. Водка. Все! Да, мне уже пора. Три минуты девятого.
И.С.: Спасибо вам большое! Ну, посмотрите, может у вас фотографии, какие остались? Вот автомат вы нам обещали…
М.Б: Да! У меня саду в Подлипках остался. Я собирался его вам сюда, так сказать, доставить. А то, что было оружие такое вот… Куда-то всё делось. Что-то, возможно, осталось у этого Шурика Некрасова. Он же старше меня. Лет на 6 на 7. Или на 8.
И.С.: А как же? С таким перепадом возраста обычно не…
М.Б.:Ну, вот он как-то был старший товарищ. В то время. Как-то к нему в то время…
И.С.: Ну допустим ему, там, пятнадцать…
М.Б.: Нет. Ну, вы знаете. Он с нами как бы не контактировал. Не играл. А просто был с нами. Сверху был такой. Человек, с которым. Я с ним изо всех людей, кто здесь жили… Я с ним контактировал… А не то, что… Там… А ребята в моей команде… Больше с ним именно я. И временно. А потом, когда я уже служил. Он еще не служил. В УВД Он позже служил. А он в то время, я вот скажу, играл в футбол, так сказать. За команду. Даже выезжал за рубеж, мне кажется. Мне кажется, да… Один или два раза. Ну, и здесь по городам ездил. Был, как бы сказать, за деньги профессиональный футболист. В этом плане.
И.С.: А кто-нибудь фотографировал? У кого-нибудь был фотоаппарат во дворе?
М.Б: Фотографировали, но куда-то у меня целое огромное количество фотографий пропало. Куда, я уже сказать не могу.
И.С.: А на что вы фотографировали?
М.Б.: Я фотографировал… Да, старенький у меня фотоаппарат. Я уж не помню. «Смена» что ли. Ну, вот, куда делись фотографии, я теперь не найду. Куда чё делося? Трудно сказать. А было много. Возможно, я их вынес в свой старый сарай, который у меня находится рядом с депо от дома Рыбина. Там залило водой, и все сгнило.
И.С.: То есть вы все проявляли?
М.Б: Да, в своей квартире на той стороне. И очень много.
И.С.: Может, хоть плёнки остались?
М.Б: Все пленки тоже пропали.
И.С.: А ценный материал… Может там…
М.Б: Да нет уже там ничего. Я же там всё забросил. Я ж не стал ничего там держать… И так далее… Ну, и он уже много лет заброшенный…
И.С.: А вы загляните. Может коробка с негативами стоит и ждёт нас?
М.Б: Да, нет. Я сомневаюсь. Там такая коробка, которую даже на помойку выбрасывать… Тяжело… И то будет по мне практически не нужно. Тут садами-то не занимаешься… Может всё построить чего-то… Хорошее и так далее. Да и то… А это уже всё.
Да все изменилось! И я тоже когда-то жил, так сказать… Работал еще на заводе… После армии сколько-то лет работал. А потом в службе охраны работал здесь, в Коломне. А потом я уехал в Москву. И все очень сильно изменилося. Сейчас я себе могу, так сказать, в принципе, позволить. А во дворе у меня стоит миллион с лишним внедорожник «Калева» у меня белый. Так что… Раньше не скажу. Когда на заводе работал, жена еще жива была — все не хватало. При жене я еще купил «Рено-Логан» красный такой продвинутый. А это, после 90-го года я вообще купил хорошую машину… Сейчас я работаю администратором в военном концерне в Москве уже с апреля седьмого года. Сейчас вот какой? Пятнадцатый? Еще там работал. На двух работах. Служба безопасности. Ну, и смог себе позволить.
И.С.: Ясно. Ну, если вы можете себе позволить, может вам попробовать возродить этот самый мир?
М.Б.: Нет. Этого я себе позволить как раз не могу. Дамы, которые есть, были бы рады, как раз… Вон машина стоит, а гаража нет. Я не хочу сказать, что это плохо. У многих они так стоят. Точно так же, как и у меня. Вот я машину ставлю… Здесь же моя сторона полностью занята. И противоположная ещё. Еще во дворе у нас стоит. И мадам, которая проживала напротив меня. Долгие годы… Ирина Петровна… Тимакова… Сейчас она заведующая лор-отделением. Сейчас она переехала на шестой этаж… Со своим мужем… Тоже её машина стоит во дворе. Она на дороге не любит оставлять, как и я. Она любит внутрь двора заехать. У неё такой же белый внедорожник. Как у меня. Но она заведующая отделением. А я простой администратор. Так что вот так вот.
Игорь Сорокин: Мы беседуем о коммуналках, о 1960-х годах и об этом месте. Нам интересно то время, когда коммуналки были чем-то естественным. Как жили, как дружили, как враждовали. Какие-то отзвуки времени, воспоминания, запахи. Про магазин обязательно нам расскажите.
Вера Степанова: Когда я жила здесь, была Щербакова.
Татьяна Зыкова: Я здесь не жила, но жила тоже в коммуналке, в девичестве была Крылова.
И.С.: Давайте начнём с магазина.
В.С.: Магазин «Три поросенка» называли, потому что раньше витрина была, в ней сделали искусственных три поросёнка, как будто они на санях, как тройка. С тех пор повелось: «Три поросёнка». Это мне рассказывали мама, соседи, я ещё была маленькая, когда были три поросёнка. Рассказывали, что долго витрина была, поэтому люди привыкли, что это три поросёнка.
И.С.: Они были реалистичные или мультяшные?
В.С.: Мультяшные. Восковые или глиняные, как лошадки.
И.С.: Они на задних ножках стояли?
Т.З.: Да, в полный рост. Они втроём весёлые, обнявшиеся. Не помню, из чего они были сделаны. Для меня они остались как рисованные.
В.С.: Сколько тебе лет было?
Т.З.: Лет 10. В 3-ю школу я ходила. Мы жили на Репинке, ходили в молочный магазин сюда, на Зайцева, мимо этого, поэтому я помню давно.
В.С.: Пирожки здесь были необыкновенные.
Т.З.: Пирожки коломенские были неповторимые. Ездили аж из-под Воскресенска, женщина у нас работала: «Коломну знаю, там пирожки с мясом».
В.С.: Мясокомбинат привозил в палаточку огромное количество, и всегда стояла очередь.
И.С.: Это какие годы?
Т.З.: 1960-е.
И.С.: Они были запеченные или зажаренные?
Т.З.: Жареные, на фритюре.
И.С.: Размер…
В.С.: Обычные такие. Мясо много очень. Очень вкусно.
И.С.: Отлично! Давайте продолжим про вкусы.
Т.З.: Вот эта улица называлась «пьяной улица». Говорили: «пошли на пьяную гулять».
В.С.: Всё равно «стометровка» была. Соседи мои были постарше, и сестра постарше на три года. Здесь всегда раскатывали лёд, катались, ребята ходили парочками, два-три, девчонки, все так знакомились на «стометровке». Там подтолкнут, девочка упадёт. Раньше такие отношения были тёплые.
Т.З.: Сейчас по интернету знакомятся, а мы здесь знакомились.
В.С.: Мы ходили туда-сюда. Куда идёте? – На «стометровку». Это конец 1960-х. Было очень интересно ходить.
Т.З.: Мы жили на Ивановской, и я всё время ходила сюда в молочный магазин.
В.С.: Я помню, какие там были продукты – просто обалдеть. Икра чёрная, красная, вот такими вот лоханями стояла или просто банка открытая большая. Никто не покупал. Говорят, что раньше ничего не было. Но продуктов было очень много, разнообразных и колбас, и всего. Но зарплаты небольшие. Покупали, но мало.
Т.З.: Икра стояла на витринах в каких-то прямоугольных ёмкостях стеклянных.
В.С.: Отдельно стояли металлические голубые банки открытые. И были все в красной. Лишь бы люди брали.
Т.З.: Где Дом Озерова, там угловой был мясной магазин. Угол в самом доме. Сначала мясо, потом стал овощной стал.
И.С.: Какие отделы были в «трёх поросытах»?
В.С.: Как заходишь, справа как раз икра была, они как ромбиками такими. Потом рыба была прямо. Потом там уже стали овощи. Слева была кондитерская. Спиртное с другой стороны – там небольшая арочка, через магазин проходишь, там спиртное. С левой стороны кондитерская: закруглённые прилавки красивые, там можно было купить какао в пакетиках, кофе с сахаром в брикетиках. Все не очень богато жили, не знаю, кто там мог себе позволить. Чёрный хлеб с солью и маслом, булочку с сахаром.
Т.З.: Выходишь, не скажешь: «Сорок один – ем один» – всё, налетят, выпросят.
В.С.: Вот такие сладости были, конфеточки. Все жили скромно, наше окружение, не знаю, как те, кто побогаче – Пасман или ещё кто… Щи варили, котлеты делали. Кто во что.
И.С.: Мы из магазина перешли в коммуналку. Вы жили в соседнем дворе?
В.С.: Да, Октябрьской Революции, 207.
И.С.: Кто жил с вами рядом?
В.С.: Спицины и бабушка Мантурова. Кухня была на троих. В этом доме, где кухня, когда-то была типа людской, жила прислуга. Там жил врач-стоматолог, насколько я знаю, где наша комната, там была у него приёмная. Лестница из парадной, жёлтый мрамор, львы по бокам, вторая стеклянная дверь, очень красиво было. Ходили мы все чёрным ходом, не парадным. В середине дома. До этого, как мне рассказывали, здесь был как постоялый дом, комнаты были, до 1886 года. Надо смотреть в архивах, не знаю точно.
И.С.: В этом доме что было?
В.С.: Не знаю. Эти дома были вместе как одно целое. Потом их разделили на 205, 207, 209. Был комплекс – как постоялый дом, сюда заезжали. Здесь комнаты как кельи, был большой коридор и много-много-много комнат. У нас там совсем по-другому. Тут тоже был вход, но не такой парадный, то мраморные лесенки, но так себе. У нас совсем роскошный, широкий. Я помню это, начали ремонт делать, когда мне было лет 17.
Соседи были хорошие. Бабушка вредная.
Т.З.: У нас было 11 семей. Все нормально общались, но одни были… В семье не без урода, бывали скандалы. А так жили дружно. Я жила на Савельича, 5. Это был дом купца Посохина, он был городской голова. Был купеческий дом, двор большой. У него были кожевенные мастерские, продавали кожу, производство было. Большой дом, после революции конфисковали, поселили простых людей. Посохин какое-то время сам жил в коммуналке. Из жильцов его помнили. Выдержанный был, обиженный – не обиженный, но держался, воспитанный.
Мы хорошо жили в коммуналке, дружно, весело. Общая кухня большая была, у всех столики, плита. Коридор был большой. Соседи хорошие. Собирались всегда. Нас, мелких, на улицу, а родители на посиделки.
В.С.: Песни пели, в лото играли.
Т.З.: Был Игорь Павлович Селивановский. Это был цензор «Коломенской правды». У него посиделки были, в карты играли, на улице в лото играли. Двор был большой. Где были мастерские кожевенные, там тоже были квартиры. Там уже были не коммуналки, а просто они были разделены и были отдельные входы. Огромный сарай, земельные участки.
В.С.: Я вспоминаю: сарайчики стояли с погребами. Такие страшненькие. Мы когда приехали, дровами топили квартиры. Печка была с плиткой ещё тех времён, с изразцами, топилась очень долго, потом нам отопление сделали.
Бабушка-соседка у меня была ярая коммунистка. Такой провокатор всего! Но мама мне говорила, что не следовало с ней: «Молчи-молчи». Я на кухню практически не выходила особо.
И.С.: Провокатор в каком смысле?
В.С.: Спровоцирует, комплексов в тебя вложит всяких: рука не такая, нога не такая… Идеологически тоже ярая коммунистка. Работала в суде судебным исполнителем. Очень тяжёлый человек. Я то во дворе, до дома. Уроки сделаешь ― во двор. Садик у нас был, цветочки сажали – красиво было, тогда казалось, что просто замечательно.
Т.З.: Когда переехали в квартиры, в эти ячейки, все заткнулись.
В.С.: Да… Нет посиделок. Тогда нам казалось, что хорошо. И сейчас вспоминаешь – хорошее время: молодость, детство – всегда хорошо.
Т.З.: Коммуналки тоже разные были… Да, удобств не было. В баню ходили каждую пятницу и субботу обязательно, с тазом. В баню, которая около военкомата, где бассейка.
И.С.: Молочная площадь.
В.С.: Там стадион. На каток ходили туда. А городская баня направо, там пили газировочку… Удобств не было: холодная вода, помои выносили на улицу. Такие постройки с дверьми, металлическая решётка. Как в старой Одессе, из каждой подворотни запах. У нас канализации не было.
Т.З.: И у нас не было. Был туалет на два этажа. Круг вырезан, деревянное, вниз всё… Потом подъезжал на лошади, всё это черпаком черпал. Ассенизатор.
И.С.: Слово «золотарь» ушло?
Т.З.: Да, уже ассенизаторы были. По очереди убирались все.
В.С.: У нас были очень большие коридоры. Холодный коридор, лестница парадная – всё это надо было мыть, и парадную, хотя мы ей не пользовались, но пыль накапливалась, и черновую, и туалет. Бабушка эта коммунистка ходила проверяла, Татьяна её звали.
Т.З.: А у нас паркетный пол был. Натирали паркет в комнатах. Паркет необыкновенной красоты, дубовый. Мама нам намажет, а мы с братом тёрли – аж блестел. Потом этот паркет слоями перед капитальным ремонтом вывозили. Не на мусорку…
Жили все как-то дружно. Мы, ребятня, играли вместе все. Был двор у нас большой.
В.С.: Не жаловались никогда. Подзатыльник дадут за то, что лез, куда не надо. Такого не было, как сейчас: «А, ты там мою обидел!..». Нет, не умеешь играть, дружить ― сиди дома. Так и воспитывали. Лет 19 мне было, когда сделали у нас ремонт капитальный, снесли все наши сараи, потому что дрова хранить не надо стало, потому что отопление стало. (Раньше-то из удобства был газ у нас уже был, вода холодная, больше ничего.). Сделали паровое отопление в начале 1970-х.
Т.З.: Дрова я не помню. Были газовые горелки вмонтированы в печку. Печка нагревалась так же, но с газовой горелкой.
В.С.: Потом нас соединили.
И.С.: Вы начали дружить дворами, стали знать всех, кто здесь живёт?
В.С.: Мы уже и так знали, потому что все практически ходили в одну 7-ю школу. Из школы вместе шли, у нас арки были во дворы, каждый в свою арку зайдёт и всё. Поэтому все знали друг друга тесно, потом совсем тесно. Как правило, есть свои подруги, вот мы вместе дружим. Так и дружим с тех пор.
И.С.: Помните жильцов этого дома?
В.С.: Как вверх заходить со двора, справа Перовы. Потом квартира Пасмана, где мы сидим. Я в квартиры не заходила, только в коридор. Потом два брата – Николай и Сашка. Сашка был гимнастом, фамилию не помню. Многих фамилий не помню, дружили, друг друга знали, но многих фамилию не помню. Шиловых знаю, он постарше меня, лет на десять. Пасманы, сын Серёга мне должен быть ровесник, лет 60.
Т.З.: Семён Пасман был конструктор на ЗТС. Дед их адвокатом был. У нас сосед был Селиваневский, который цензор «Коломенской правды», они дружили с ним. Он к нам заходил, мама моя тоже, они общались. Семён заходил. Он работал с чем-то, связанным с техническими науками.
Потом Арнавский (?) у нас жил, по-моему, врач.
В.С.: Мы не интересовались, кто где работает. Нам, молодым, не было нужно.
Т.З.: На нашем этаже Светлана Щёлкова, она была редактором «Куйбышевца» на Коломзаводе, дядя Миша тоже там работал. Мироновы тётя Маруся, дядя Яша. Ванины, Зинаида Ивановна, а Лёшка был в Москве потом, сейчас у Капицы.
В.С.: Знаешь, кто возраста постарше, помладше твоего. Кто там старше, уже не знаешь.
И.С.: Какие-нибудь истории? Кто в кого влюбился? Кто с кем подрался?..
В.С.: Сашка (с Колей, который брат, фамилию не помню), он женился на продавщице, которая работала в «Трёх поросятах», Нина её звали. Он закончил пед, факультет физкультуры, был гимнастом.
Какие ещё истории?.. Учительницу ботаники и зоологии Перову из нашей школы побаивались. У неё сын, с ним общались. Как побаивались… «Что, – скажет, – не выучила, болтаешься?!» Раньше учителя уважали и побаивались.
Т.З.: У нас Раиса Сергеевна жила. Мы ещё были маленькие, а ей было 82 года. Вот на кухне, там чугунные утюги, и она наглаживает стоит. А мы, октябрята, пионеры, её пытали… раньше ж говорили, что плохо жили до революции. Мы ей: «Тётя Рай, чего вы говорите, что сейчас всё плохо. Раньше-то как плохо жили». Она: «Не надо, хорошо раньше жили. До революции нам на праздники всегда привозили подарки детям, праздники устраивали меценаты». Она говорила, что жили очень хорошо до революции. Ей было 82 года, одного только одного зуба не было, все зубы свои были…
Я помню, как гуляли. Вовка Антонов был такой, убегал со двора. Его привязывали верёвкой к груше, верёвкой метров на 30, он гулял по двору привязанный. А сейчас это издевательство… Лёше Ванину вешали бумажную табличку на спину: «Лёша Ванин, дом такой-то, квартира такая-то». Так раньше гуляли. Уходили со двора, из дома гулять удёт, зайдёт куда-нибудь…
В.С.: Вовка Куликов за Натальей ухлёстывал. Здесь огромные ворота были в парк. Весной их закрывали, чтобы цветочки посадить. Через забор в змей-горыныча играли. Очень было весело. Как в казаки-разбойники. Играли по всем дворам, бегали, указывали стрелки, кто где находится, мелом, на две команды, кто кого поймает, кто найдёт, кто где спрятался. Вот Вовка у нас был Змеем Горынычем…
Т.З.: Сейчас в гаджеты играют. Помню уже не в коммуналке, уже частный дом был, придёшь, на тебе всё колом стоит. Мама раздевает тебя, шубу ставит. Здесь сверху всё замёрзло. Она намоёт всё. Щёки красные. Всё время гуляли, на улице проводили всё время.
В коммуналках всё-таки отношения были ближе. Хоть и ссорились, но всегда приходили на помощь. Я помню, первый телевизор купили у нас Антоновы – тётя Маруся с дядей Яшей, больше ни у кого не было. У них комната была маленькая, а жили вчетвером (у них были два парня). И вот у них собирались смотреть телевизор, хоккей. Все комнаты, все коммуналки собирались у них, с чаем. Почему-то все за хоккей болели. Дружно было.
В.С.: Сейчас совсем другое. У нас у Раковых первый телевизор появился, потом у нас – в 1961 году «Спутник 61» экспериментальный, без линзы, с рамой хорошей.
Т.З.: Такого, чтобы в кастрюлю соли насыпать, такого не было. Холодильник на кухне не стоял, в комнате был.
В.С.: Воровали… У нас в прихожей холодильник стоял на три семьи. С бабушкой история неприятная была. Мама пошла на рынок, я сплю в выходной день. Дверь открывается, в шкафчик, в холодильник раз-раз… Мне так неприятно, я вся зажалась!.. Котлеты же свои делали, на рынке купили мясо, получается 20 штук, 21, 23, перекладываем из кастрюльки в сковородку потушить, считает: 19. Мама у меня была добрый человек, никогда не ссорилась. Тоже от людей зависит… Провоцировала, конечно. Отца провоцировала на скандал, нетерпимый был. Много было и неприятного и хорошего.
И.С.: Давайте вспомним какие-нибудь прекрасные праздники.
В.С.: 1 Мая! Все собирались. Новый год.
Т.З.: На 1 Мая всегда собирались и вот отсюда до места, где теперь «белый дом», гуляли вечером. Все встречались, общались.
В.С.: На целый день перекрывали дорогу от машин, и все гуляли. Встретишь всех! Все общались.
Т.З.: В объезд ездили машины. Около церкви сворачивали. На 1 Мая, на Октябрьскую революцию – здесь были гуляния. Демонстрация утром, гуляли вечером.
В.С.: В ворота, в арку выходили, если кто не шёл на демонстрацию (болели), вышли, оделись, у ворот нам разрешали своих стоять. Людей не пускали, чтобы ходить по тротуарам. Смотрели, всех видишь, кто прошёл. Потом все собирались. Родители собирались дома. Там уже наготовлено, холодцы наварены, селёдка разделана, картошечка сварена, ну и всякие деликатесики к празднику всегда были.
Т.З.: В кинотеатр раньше очередь была за билетами. Бывало, что не попадёшь. Театры приезжали – всегда залы полные были, и в кинотеатре всегда.
В.С.: Все заранее встречались. Не помню, чтобы музыка играла…
Т.З.: В «Востоке» на втором этаже был оркестр. Танцы были.
В.С.: Буфет был. Музыка играет, кто-то танцует, зависит от комплексов. В «Юность» ходили «кадрились» после школы с кавалерами. Где Дом Озерова был кинотеатр «Юность». Там больше детский. 5 копеек стоил на детский сеанс.
Т.З.: Помню, споткнулась в этом кинотеатре, люди идут в темноте и на меня, чуть не погибла я там. Как начали падать… Сейчас кинотеатры маленькие.
И.С.: Помните ли вы полёт Гагарина?
В.С.: Я в первый класс пошла. Столько было народу на улице, такая была демонстрация! Больше, чем на 1 Мая. Все кричали «ура», по рупору говорили, что он сказал: «Поехали!». Это был такой праздник! Мы ходили, смотрели, сколько народу – больше, чем на все остальные праздники.
Т.З.: Мы ещё в посёлке Кирова жили. Гуляли на улице, объявили, что в космос… Тогда это было событие!
В.С.: В сознании у меня, что я стою здесь у памятника борцам революции, толпа – просто пройти нельзя. Очень много было народу, больше, чем на праздники. Это был такой грандиозный праздник!
И.С.: Это было неорганизованно?
Т.З.: Просто все вышли.
В.С.: Шарики были, флажки, у кого-то, может с 1 Мая осталось. Народу было очень много, очень.
Т.З.: Мы маленькие ещё были.
И.С.: Вспомните ещё что-нибудь?
В.С.: Столько событий… Перестройка… Я считаю, что как ещё одну войну пережили. Эти голодовки… Вспоминаешь, поглотило это то, что было в те времена. Столько хочешь вспомнить… Просто было весело, было здорово. Ни телефонов не было, ничего – все встречаются, общаются…
Т.З.: Раньше идёшь гулять. Заходишь, есть человек дома – пошли, нет – развернулся, ушёл. А сейчас: что без звонка пришёл?
В.С.: Гуляли когда, мальчишки за нами шли, мы впереди. Никто никогда не ругался в присутствии нас…
Т.З.: Ходили на танцы. В Шавыринском были танцы. Летом в парке. Танцы были в каждый выходной. Наряжались, ходили. Летом оркестр на Комсомольской был. Весь город ходил.
В.С.: В перерыве между танцами показывали мультфильмы. Все идут вглубь парка, там показывают мультики, потом возвращались. Смешно! Но было здорово.
Т.З.: И сейчас есть коммуналки, но уже не те коммуналки какие-то.
И.С.: Может, сейчас в коммунальных квартирах более замкнуто, чем тогда. Просто время изменилось.
В.С.: У каждой комнаты в квартире был свой запах. И сейчас у каждого в квартире свой запах. Где-то старушками, где-то аромат. У нас запах всегда мыла был, потому что во всех вещах лежало мыло «Земляничное» – это я никогда не забуду! – чтобы моли не было. У кого-то запах духов, «Красный Москвы». У кого собачками, у кого кошечками – кто во что горазд. Кошки делали в песок, всё это дело выносили.
И.С.: Во дворе не было голубятни?
В.С.: Нет, у нас не было.
Т.З.: У нас была, по-моему.
В.С.: С этой стороны было, но как-то всё снесли быстро.
И.С.: До сих пор застряли некоторые, есть на посаде.
Т.З.: Есть. Кому-то нравится, разводят.
В.С.: Это любить надо.
И.С.: Фотографии у вас остались какие-нибудь?
В.С.: У меня есть. Но у меня квартира в Москве, я москвичка давным-давно. Хотела привезти, но мои делают ремонт, всё в коробки упаковали. Я отыщу, привезу. Есть, где во дворе сижу, соседка наша. Ещё ресторан строился – меня соседка держала на руках. Где «Спортмастер», там был ресторан «Коломна», прекрасный. Внизу столовая и кулинария, а наверху ресторан. Мне лет 18 тогда было. Сначала был «Советский» ресторан, потом здесь построили, потому что такой спрос пошёл…
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 15 сентября 2015
Дата публикации 26 мая 2016
Игорь Сорокин: Сегодня 15 сентября 2015 года. Мы беседуем с Ольгой Викторовной.
Ольга Викторовна Агафонова: Кутьина- это девичья моя фамилия -Кутьина. Сейчас я Агафонова. Будем вспоминать, наверное, времена, когда я была Кутьина. Когда я была маленькой-маленькой девочкой. Я родилась в 1955 году. И, как говорится, вот настоящая жизнь, которую я помню… Которая… она получилась… На 60-е годы, пришлась именно, когда уже я могла, что-то понимать, что-то осознавать, что-то вспоминать, и что-то знать.
Ну. Мама моя и папа были… Работали на заводе Текстильмаш. Рабочие. Мама работала на станке, она была у меня, очень, ну, труженицей настоящей. У меня даже есть медаль. Она даже получила Героя труда 1 степени. Вот. Она всегда была безотказной, как говорится, работницей. Ну, вот детство моё пришлось, как говорится, на рабочее, вот такое время. Когда мама всегда работала. Я родилась. Быстро меня – в год – сразу отдали в ясли. Были ясли №3 – это текстильмашевские ясли. Они сейчас вот находятся на улице Пионерской. Я, когда прохожу, всегда на них… Всегда любуюсь и вспоминаю… Даже вот помню то время, когда я там была. Это была «пятидневка». Называлась такая… Когда отдавали на 5 дней в ясли ребёночка. В субботу… В воскресенье только брали, раньше в субботу ведь тоже работали на заводе. И брали только на один день – выходной, воскресенье. В общем, я до… Три года в садик перед… Вот три года меня водили. Ну… Наверное, в ясли отдавали уже раньше с 5 или 6 месяцев. Таких маленьких совсем. Да. И вот, до трёх лет я была в такой ясельной группе, которая была на «пятидневке». Родители только в воскресенье меня видели. Была сестра у меня ещё. Вот. Сестра жила у бабушки. В детский сад и в ясли тоже было очень трудно раньше, ну, как говорится, попасть и устроиться. Вот, уже детско-садовскую свою жизнь я уже помню. Я хорошо уже… Была переведена уже в другие в садик, не в ясли. Садик был около завода. Мама идёт на завод, меня быстренько заводит. Вечером, там, папа забирает или мама. Жили мы, ну, как назвать можно, рабочая окраина – Репенка. Улица была…, Называлась улица Розы Люксембург. Щас этой улицы уже нету. Щас на месте этой улицы находится большой комплекс. Жилой. Вот… Это перекрёсток Пионерской и Ленина. Вот здесь была раньше улица. Ну, или её называли раньше Репенка. Репенские ребята. И вот мы были даже, именно «репенские» детишки. Жили мы в большом бараке. Очень дружно. Жили очень весело. Вот, на мой взгляд, есть чо вспомнить, потому что мы были всегда очень дружные. В каждой… Был барак разделён на 2 подъезда: и в одной, и в другой половине по 8 комнат было. Восемь, как бы, квартир уже маленьких. В каждой, в каждой был ребёнок или двое, потому что, ну, именно такие вот молодёжные семьи… Семьи были… Молодые… Люди работали. Все-все работали на заводе. Это и был этот барак текстильмашевский. И рядом были дома, тоже такие… Они… Как-то их раньше называли? – стандартные дома. Ну… Они двухэтажные. Такие тоже из шлакоблока. Ну…Неказистые такие дома. Но люди там жили очень «казистые», очень весёлые, очень хорошие. Но, во-первых, то, что труженики. Всегда это людей как-то сплачивает на этой почве. Были дружные. Не было ссор. На этой почве… Все были равные. Все получали, можно сказать, в один день одну зарплату, практически одинаковую. Вот… Все одинаково… Всё, что кушали, всё видели все, потому что была большая-большая кухня, в которой стояло… Ну… Были отгорожены такие столы, железом обитые. И на них стояли керосинки. На каждую семью приходилось две керосинки. На одной варили, значит, первое, там, щи, на другой чо-нибудь жарилось. Вот… И все знали, кто сёдня… Чё Кутьины едят, чё Ивановы, чё Петровы. Не было таких вот особых… Но и разносолов, конечно, не было в то время. Жили… Ну, дети… Ну, все… Конечно были и драки, и были какие-то потасовочки, но мы всегда…Вместе… Все вместе. И ходили купаться все вместе. Как гурьба… Как гурьбой соберёмся, человек по 15, и пошли. Вот здесь была…Мы ходили на хутор Лайс. Коломенка протекала, ну как, вот, около Городищ где-то. Вот. Она и щас там… Вот… Она более-менее полноводной была речка. Не было ещё плотины, но вода там всегда такая была… Хорошая. Мы там всегда ходили, купались туда. Ходили на Москва-реку – купались. Тоже всей гурьбой. И было нам, получается что, лет 8 – 10 – 12. Никогда… Родители никогда не думали о том, что мы куда-то, где-то мы заблудимся или где-то… Мы всегда настолько уже были самостоятельные… Уже и… Ну, не как сейчас: за каждым ребёночком уже с 5 лет и дальше приставлена мама или папа никуда не отпускает. Мы раньше были, можно сказать, беспризорники и бегали, вот, именно когда… Ну, это когда уже учились, когда садики уже закончили, когда учились уже с 7 класса. Училась я в 26 школе. Ходили мы тоже… Вот сейчас здесь находится центр… Пенсионный… Вот этот центр услуг… Который в 26 школе. И я там училась до 5 класса. В 5 классе уже в 8 школу перешла. Ну, в общем-то, получается, что, конечно, может быть, от того, что сами были молодыми, и что эти годы можно было вспомнить всегда. С удовольствием всегда вспоминаю демонстрации. Это всегда было, вот, пик наш каких-то моментов. Которых, действительно собирались все люди. 7 ноября и 1 мая – это были святые праздники. Раньше не было же церковных праздников. Их люди не помнили и не отмечали. Так, может быть, где-то, отдельные. Там, пасхальные, когда бабушки напоминали, что Пасха. Кулич, вот, бабушка принесёт и всё это, всё что прилагается пасхальное. А так, 1 мая и 7 ноября – это самые-самые праздники, когда готовились, готовили и еду какую-то повкусней. Чё-то откладывали: какие-то баночки, консервы. Помню, что это всегда было…ну…не всегда за столом это имелось… И это всё, как бы, береглось и к празднику копилось потихонечку, понемножечку. Но было действительно… Мы ходили все на демонстрацию обязательно! Без этого не было такого, чтобы мы на демонстрацию не пришли. Это всё! Это ж тогда не праздник. Это… Прошёл день впустую! На демонстрации обязательно следили: кто идёт, кто за кем… Вот первым идёт Завод фурнитуры, второй завод… Там, Мебельная фабрика…Вот Текстильмаш идёт… Всё! Все вместе туда с цветами, с шарами, с флагами. В общем, очень… Всегда. И родственники, и все знакомые, и все всегда встречались. Всегда потом после демонстрации, конечно, застолье. Всегда это, ну, были рабочие люди, которые всегда, ну, чтили такие праздники. Ну, что вот?.. Ещё помнится… Вы знаете, не знаю как вот у кого, у нас вот…Мы на Репенке жили. У нас недалеко была городская свалка. Вот, сваливали мусор. И отдельные, такие вот, были у нас… Ну, ребята постарше…Это была заповедная зона. Собирается, вот нас… Там Володя был Столяров. Его сейчас нет.
-Так! Ну, шпана! Собр?лись? Идём сегодня на свалку?
– Идём, Володь, ты нас возьми… Ты нас…
Это было настолько замечательно. И пошли по свалке. Я даже вот… Ну, я не помню… Ну так не помню особо, чтоб там какая-то особо грязь или там чего-нибудь, но что там ценные вещи… какие-то поломанные игрушки… Какие-то… Ну… Ну, это было мир какой-то, вот… Именно новый для нас и он такой непред… Ещё мы там…Всегда у него было место специальное, у этого Володи, и он там… Туда, наверное, какой-то металл… Какой-то и сбрасывали… И мы там, оттуда… Я помню аккумуляторы или что-то вот… Мы вытаскивали эти какие-то пластины, которые легко плавятся. И мы из них делали эти… Расшибец. Вот. Пятаки такие. В банку в консервную собирали вот эти все вставочки оттуда. Из этого… Из аккумулятора. Костры разводили. И помню даже, вот, этот самый расшибец делали…Вот, знаете… Вот, какая-то кость, ну, животного. И вот она… Из неё когда суставы выходят… И вот круглое-круглое. Такое ровное местечко. И вот, мы в эту кость вливали вот это вот…Это был…Расшибец, который прям вот был, самый, можно сказать, со знаком качества. И играли, конечно: и в «пристеночки» эти, все эти «копеечки»… Расшибец… Игры такие у нас были…всякие с мячом.: и «вышибалы», и «штандарты», и всевозможные вот такие…
И.С.: Штандарт?
О.А.: Да.
И.С: Не «Шендер-мандер»?
О.А.: Ну, мы штандарт. Должно так было… А мы, как слышали, так и это… Штандер, Оля! Штандер, И… Мяч кидали высоко…
И.С.: Штандер Оль?
О.А.: Штан-дер О-ЛЯ. Кидали. Значит, я поймать… Должна была поймать этот мяч. Не поймала, значит у нас там другой водит. Все в круг встают. Все разбегаются, а я должна потом… В кого мячом попасть. Он, значит, будет. Ну, как бы водителем. Заводилой этого уже мяча. Прыгалки – это уже конечно… Верёвочка – это самая-самая-самая была. Вот… Ещё одно время. Уже… Ну, наверное, я была в классе… Шестом… Н?чалось такое у ребят… У них мопеды, велсипеды, с велсипедов стали переходить на мопеды. То есть… Вот… На велсипед чуть не самодельный какой-то мотор прикручивали, приделывали. И гоняли вот на этих мопедах. Мы конечно… Толька покатай!… То Коля, то Федя, то… Это вот было у нас такое интересное развлечение. И катались. Дороги-то были такие. Все просёлочные. Ну… не было. И падали, и летали и разбивали коленки… Это естественно, конечно. Ну, детство… Вот было, чо вспомнить… Что вот такое ещё замечательное, которое?..
И.С.: Я хочу переспросить. Вернее, вернуться… Про этот хутор… Вы назвали, а я не расслышал. Как?
О.А.:Хутор-Лайс называли.
И.С.: Хутор Лайс?
О.А: Хутор ЛАЙС. Да. Это на Коломенке было такое место. Там раньше… Кто-то там жил… Какой-то…Вот…Именно какой-то там латыш. Или что-то там… И вот он, вроде как хутор был. И мы, ну, в общем-то, это такой… Далеко. Мы…через все сады, через Подлипки… Мы проходили и там вот купались. На этом… Места были, конечно… У каждого… Мы… У нас ещё было какое-то такое небольшое соревнование. Ещё подальше тоже стояли бараки. И всегда было какое-то соперничество. Ну… Это как… Двор на двор или… Всегда это было. Они… И мы, вот, ходили. У каждого было своё место. Кто откуда прыгает, откуда ныряет. Всё это… У каждого были отведены такие определённые места. Ну, вот… Что бы ещё такого замечательного из нашего «шестидесятников», как говорится, детства? Ну, даже не знаю…
Зима! Зима, конечно. Вот… Это, знаете, было замечательно. У нас рядом как раз с нашим местом был пруд, который мы сами чистили и катались на коньках на нём. Санки – это, конечно, вообще… У нас там горы всегда были. Получается Репенка. Она сейчас уже вся ровная. Овраги… они стали уже… как-то сгладились. Уже туда и мусор накидали… И всё… А раньше… Это были высокие такие горки, довольно-таки. Мы на них катались. И у нас был потом, ну, такой, как бы…Как вот сейчас называют… И у нас был потом такой, как бы… Как вот сейчас называют, в молодости… «Бзик». Мы ходили на Текстильмаш на настоящий каток. Здесь нас уже не удовлетворял вот этот пруд – маленький, очищенный. Мы ходили на каток, на Текстильмаш. Причём ходили на коньках. Это расстояние очень-очень… Через всю Большую улицу, по Пионерской… И мы на коньках. Одевали коньки дома. И на этих коньках шли через весь город, можно сказать, на Текстильмаш. В сугроб только заходили, немножко отдохнёшь, чтобы ноги так вот… И опять. Где по дороге, где… Но мы катались там, конечно, это уже как бы профессионально такое уже… Был… Стадион очень хороший. Мы туда и летом потом ходили, на этот стадион. Там тоже всякие, всевозможные там… как… преграды были, как военные… Ну… Такие были… Для… Наверно, сдавали нормы ГТО… И мы вот по ним тоже все лазили всегда. Играли всегда. На этом заводе Текстильмаш… и с него потом отправлялись в лагерь. Мы в лагере были всегда в пионерском. Каждый год. Мы с сестрой. Это уже лето… Ну, вот обязательно. Одну или две смены. Нас отправляли в лагерь. Лагерь был в Песках. Очень хороший лагерь был. Вот, до сих пор я, как говорится, я его вспоминаю. Я его вспоминаю. И даже места, которые сейчас уже… там были дачи художников. Они и сейчас там, эти дачи художников. И вот мы в Песках были в лагере… И на дачи художников ходили на экскурсии. Это было так замечательно, так красиво! Дома такие, ну… все старые. Они как-то, такие все, как будто бы, ну… нам, быть может, казалось: высокие, обветшалые. Сосны всегда. Было очень интересно, вот хорошо… И всегда, вот, у меня детство прошло именно какой-то организованной всегда такой. Я всегда была где-то… Ну, вот… и в лагерях всегда была… Никогда, ну, не скучала, вот. Некоторые там даже из лагеря убегали и там, вот… А я всегда общественная такая, как говорится, девица. Мне всегда это хотелось. Я всегда была заводилой. Я всегда очень… Ну, органично во всех организациях всегда себя чувствовала. Вот. Я… У меня бабушка жила, папина мама, на Комсомольской, улице Комсомольской, дом 28. Он и щас этот дом стоит двухэтажный. И это уже… Мы в бараке жили. Там получается керосинка, на улице туалет, никаких условий. Всё очень так было примитивно. Ну, мы вот, вроде бы как-то так жили и особо не замечали. Но когда я приходила к бабушке…У неё была квартира… Вот эта, коммунальная. Она даже вроде не коммунальная, а квартира. Потому что у них, вот, так соседи были только на лестничной площадке. Конечно, это, вот, для меня было, ну какое-то, вот, запредельное счастье. Когда я туда попадала. У нас у бабушки было 7 детей И все дядья… Тётки… Они уже все намного старше меня. Отец мой был самый старший, и тётки получается… Разница последней тётке… Пять лет разница у нас с ней. Вот. Мы как бы, ну, уже… И мы тянулись к ним. А вторая тётка чуть-чуть постарше… И третья… И мы тянулись к ним. И мы уже за современностью к ним тянулись. Они уже были более такие… Уже туфли на каблуках, на шпильках. У них уже телевизор, приёмник. Это вот для нас было… Мы с сестрой были всегда, вот как попадали уже как в другое время, в другое место совсем. Нам очень нравилась эта Комсомольская, потому что квартира отдельная: и ванная, и туалет какой-то, очень уж больно красивый. Не как у нас: вырезано три дырки, в которые зимой и летом очень даже иногда страшно ходить. Вот. И эта квартира для нас была конечно… Ну, вот, что-то запредельное. Я вот до сих пор, вот, вспоминаю. Я щас мимо хожу, мимо этого дома и вот на эти окна смотрю на этот дом, мне вот… прям…именно замирает сердце от того, что вот я прохожу даже мимо этого… Очень много связано было хороших именно таких тонких чувств каких-то. Вот. И мы всегда с удовольствием… Я всегда маму конючу:
– Мам, оставь меня здесь. Я хочу здесь переночевать, ну мам, ну…
Мама всегда, конечно:- И так своих много. Комната получается всего одна. И так была, что много дядьёв, да. Спали: кто за гардеробом, кто… Летом вообще даже в сараях даже. Очень тесно жили, очень. И нам всё равно хотелось остаться. Ну бабушка всегда старалась особо… ну, оставляла конечно. Вот. Вторая бабушка у меня жила в Запрудах, это мамина мама. Туда тоже…Это отдельный праздник, когда ходили мы в Запруды. У бабушки… Получается… Там домик небольшой. Там тоже жило много уже дедушкиных сестёр. Вот. И тоже места было очень мало. Но там был сад. Там, напротив был парк, в котором мы гуляли, в котором мы ворон гоняли. Там всегда очень много было воронья. И мы всегда тама охотились за этими воронами. И у меня там получается сестра. Я сама в детский сад ходила, а сестра жила у бабушки. Ну, бабушка за ней присматривала. Она была болезненная девочка. Вот. И я всегда с удовольствием приходила. А! И там, жил, также, Сергей. Вот. Он получатся, что… Ну, троюродный мне брат. И вот Лида, конечно, с Серёжей они всё время дружили. Они в саду, у них всегда были какие-то свои секреты. Я всегда приходила, всегда в ихний мир входила, потому что мне было интересно, чем это они занимались, какие-то секретики, какие-то баночки, какие-то жучки. Это другой мир. Мне всегда было, вот, тоже интересно… Цветов там было очень много. Тётушки всегда занимались цветами. Очень красивые, всевозможные были сорта. Они привозили из Москвы и тюльпаны и всё. И мне это тоже было… Это очень-очень интересно и загадочно всегда. Сережа всегда так манил меня какой-то загадочностью. У него игры какие-то необыкновенные. Эти… мозаики всевозможные. Игры, которые вот были… Знаете, такая игра она как викторина… Зажигается фонарик… Вот моя, это прям любимая игра. -Серёж давай мы поиграем, чтобы лампочка загорелась. Я конечно ничё, конечно, там не знала. Это Серёжа всё знал. Нажимает: у него всё уже и выучено… А мне всегда было очень интересно, потому что у нас не было таких игр. У нас как-то больше, ну наверное, может быть… Или… И победнее жили и попроще. Маме не до этого, рабочей. Так, был голышок, которого мы рядили, наряжали или там… в эти… куклы такие. Особо вот так, чтобы… Ну… Вот… А там, в Запрудах, всегда был какой-то мир такой таинственный. Там был фильмоскоп, который это я первый раз увидела так же, ну, наверное, было лет 7. Это говорю… Ну, наверное, 62 год там… или 63. И когда этот фильмоскоп, эти передвигаются кадры и что-то. Это что-то запредельное. Вот. Было очень интересно. Мы всегда, причем сестра у меня уже, ну, это для неё-то это всё было…Она же это всё чуть ли не каждый день видела. А для меня это было очень интересно. Вот. И мне всегда, и мне всегда душа рвалась или на Комсомольскую, туда, где дядья. Где на шпильках я могла походить. Или туда, где такой… мир… другой, немножечко загадочный. Вот. Всегда там тоже интересно. Бабушка тоже… Ну, ходили мы в парк. Через дорогу перейти это надо было, конечно, всем вместе, чтобы за руку… Всех собрали – и мы пошли… Вот, перешли через дорогу. Буквально прям около Десятого магазина. Этот дом наш тоже щас стоит, разваливается. Мы смотрим на него… Как вот он… Кривится и ветшает. Конечно, всё уже приходит в уныние, в упадок. Что ещё можно в 60-х годах?
Ну, конечно, и школа другая… Ну, как другая была? По-другому мы. Вот я посмотрю, щас как вот учатся дети… Мы, конечно, во-первых, одевали… то что в форме были все одинаковые. Никаких не было… ни у кого… ну… не отличались особо друг от друга ничем. Вот. И были все в равных, вот так. У нас были… Оно как-то получилось так, что и классы как-то подбирались. Вся вот эта наша Репенка, наша рабочая окраина там. Вот, эти и были все, как говорится, как я их назвала, «Репенская шпана». Такая была. Мы даже потом, когда повзрослее были, стали ходить на танцы. На танцы ходили в Летний сад. Это вот здесь, около милиции… Он раньше был. Его называли Коломенский. Вот как-то его называли… Коломенский, Бобровский, Парк. Вот… Куда на танцы ходили. Мы ходили на танцы… Ну, это как раз, наверное, год 69, наверное, 68. Мы уже начали после 8 класса… Начали вот… У меня, помню, у подружки брат играл на гитаре. На бас-гитаре. Виктор Спатер. Наверное, многие коломенцы того времени знают. Вот. Потому что это был ас. И вот он у сестры был, ну, сестра у него была. Я с ней дружила. В одном классе мы с ней учились. И вот мы на танцы ходили, вот, в этот Летний сад, где… Ещё совсем конечно, вот так вот по временам… Ну после 8 класса мы…Особо мы конечно не танцевали, но слушали, смотрели на Витю, как он на этой бас гитаре… Босоногу… Вот такие даже моменты. Музыку такую играли.
И. С.: Ну это уже, наверное, 70-е, бас-гитары, или вот прям в 60-е?
О. А.: Нет, это вот как раз 68-69-е. Они вот здесь потом… Михаил Пилюгин. Он тоже и щас ещё, он вот даже щас в церковном хоре поёт. Они вот вместе… У них вот был… Как они?. Не дом пионеров? Раньше ведь очень много было домов каких-то… Были какие-то свои… Ну… Организации, какие-то домовые, вот. А у них вот многоэтажный дом был здесь около Белого дома, он такой угловой стоял. Дом, ну вот какой вот…
С.П.: Ну, «Красный дом».
О.А.: Да, «Красный дом» его называли. Вот. И там в подвальном помещении у них вот было какое-то… Ну вот, кружки всевозможные. Там раньше много было такие…
И.С.: Красный уголок?
О.А.: Красный уголок. Да. Да. Да. И вот они там играли на это… Ансамбль у них свой был: кто ударник, кто… Значит, какие-то три-четыре-пять инструментов было. Ну это вот было это, потому что я закончила школу в 73, а это было… ну, 68-69 год это было. Вот. Конечно, очень интересно. Потом в наш уже, в наш период… Мы жили на Репенке. Есть территория, которая тоже как бы уже запредельная – это улица Кирова. Это уже был… Это окраина, далеко-далеко туда надо было ходить. Трамвай туда… Трамваи ходили только… Вот на Зелёную улицу и по кругу. Ни в Колычёво не было трамваев. Вообще он даже… до депо трамвай только ходил. Вот на Кирова туда вверх трамвай не ходил. Он вот в мясокомбинат заворачивал. Здесь был мясокомбинат на… Где сейчас Горгаз, и рядом стоял мясокомбинат. И вот он только туда… Трамвай до него доходил и обратно. Потом вот уже туда уже пошёл трамвай туда по кругу уже: по Осипенко, до института и дальше до учебного комбината. А до этого трамвай не бы… И… А там прям поля были картофельные. Дальше. Вот мясокомбинат- это был конец города. Вот, как раз Кирова, Зелёная. Дальше уже там были… До завода ЖБИ мы картошку сажали. Там были поля, которые вот… Выдавали участок, и мы там сажали картошку. Сейчас конечно всё это уже…Вот. И, когда мы начали… Мы были свидетелями, когда начался строить «Детский мир»… Вот на улице Кирова. И он так интересно… Там наверху такая была, ну, вывеска «Детский мир», зелёным горел всегда. И мы вот со своего… У нас был такой бугор. И мы… У нас даже было такое занятие. «- Пошли смотреть «Детский мир»? – Пошли». Мы выходим, когда вечером зажигались эта… афиша, эта вывеска. И мы на этой горе стоим и смотрим как «горит» «Детский мир». Это было тоже вот какое-то определённое занятие. Настолько вот было таких моментов. Ну, потом уже начало… Возрастать… Все эти дома вокруг нас уже, вокруг этой Репенки уже стали. Мы потом сама переехали. Недалеко от нашей Репенки, от нашего барака, построили дом девятиэтажный, куда мы вот уже переехали в 72 году. Мы туда переехали. Вот. Барак, получается, барак… У каждого были сараи, в сараях были хрюшки, кролики, куры, погреба, где… Момент ещё такой… Вот я заговорила про погреба… Был такой период осенней засолки капусты, когда у каждого сарая выставлялось корыто, ну, деревянное такое корыто, в котором рубилась капуста. Специальные сечки были. И вот эта капуста… Для нас это был «Праздник кочерыжек», мы называли. Потому что все кочерыжки от этой капусты, которую в это… Все доставались детям. И вот мы ходили по этим сараям. «Так, пойдём теперь к Дунаевым. Пошли теперь к Петровым. У них теперь… Они там начали капусту». И вот мы этих кочерыжек так, что уже всё, уже животы у всех болят. А мы эти кочерыжки… сладкие… ходили по всем сараям собирали. В общем вот… Потом начинался момент, например, уборки картошки, урожая, да. Каждый где, кто в Рождественке, кто где… И около сараев высыпалась вся эта картошка, высыхала, ну… и все её перебирали. И нас заставляли выбирать её, чтобы какая-то помельче туда, какая-то…это… покрупнее – на еду. На семена. У всех погреба были в сараях. Все жили, держались, вот за какой-то за свой клочочек. И куры там были, и солили капусту… Обязательно бочку… Чтобы капуста должна была быть на зиму, иначе ты просто не хозяин, если у тебя на зиму не засолена капуста. Вот такие вот были. Ну, много чего вспомнить можно. Вот. Сразу, наверное, много чего не вспомнишь, ну какие-то такие… Вот.
И.С.: А вот продуктовые какие-то магазины… заходили?
О.А.: Да. Вот! Вот! Вот продуктовые магазины. Вот ещё у нас такой был. У нас рядом с нашим бараком была палаточка продуктовая. У нас даже там работала тётя Аля. Мы её хорошо помним. Я помню хорошо, хлеб, когда привозили. Привозили на лошади: зимой – на санках, а летом на лошади. И когда едет с хлебзавода, ну, недалеко она проезжает – эта лошадь с хлебзавода. От этого фургончика, в котором этот хлеб. Вот запах! Вы знаете, мы же могли в подъезде… Вот, мы уже могли в своём подъёзде… «Тёте Але хлеб привезли». Понимаете, вот по запаху, что хлеб привезли. И вот на этой лошади везут хлеб и всё… Вот… Наши как раз все бабушки, мамы все, кто… Это… За хлебом уже. Быстренько-быстренько бегут. И сразу очередь образовывается, потому что, ну, такая округа довольно-таки большая на эту одну палаточку. И может так получиться, что хлеба не достанется. И вот этот вот мягкий хлеб, мы всегда… Или мы от того, что много бегали… Такое впечатление, что мы всегда полуголодные были, всегда нам хотелось есть. И вот этот вот хлеб мягкий, да ещё если туда сверху песочку, ещё его водичкой, чтобы песок не ссыпался- это пирожное было… вот, по тем временам. И в палаточке в этой… В общем, минимум был такой продуктовый, что мы всё могли там приобрести. И, затем через какое-то время небольшое, недалеко построили магазин. И этот магазин… Его вот он у нас так… До самого конца у нас назывался «без продавцов», Магазин «Без продавцов». Это первый как раз момент, когда появились магазины вот с этой выкладкой, когда люди шли и набирали себе в корзиночку и в кассу это всё представляли, то есть это как вот сейчас супермаркеты. И этот магазин… Он у нас был вот прям, ну, наверное, какой-то, вот… именно сверхсовременный, потому что всегда были все за это… И так он это и назывался «без продавцов». И когда мы любимым лакомством этого магазина «без продавцов»… Ну, для нас вот… Было: кофе, какао, брикетики такие были, они прям сухие. Мы их ели. Его надо было заварить…там инструкция… всё как надо сделать, но мы… Это для нас было просто сладости. Он стоил там 7 копеек, это буквально брикетик. И мы его… пока до дома, конечно, доходили, мы его… этот брикетик сгрызали только так. Молоко, какао, ну в общем, взбитое. Были хлопья кукурузные, ну вот никак сейчас. Хлопья совсем другие: воздушные. Вот помню 5 копеек пачка хлопьев простых и 6 копеек воздушных. Белые хлопья были. Это тоже было самое заманчивое, вот, лакомство для нас. Бывало, такие моменты… Деньги-то откуда у нас? Деньги давали мамы. 10 копеек… это надо канючить полдня, чтобы мама 10 копеек дала для того, чтобы… Ну, если батон стоил 13, 10 копеек на это какао дать – это, в общем-то, выделить какие-то средства. И нас… Мы даже, помню, у нас около этой палаточки, в этой палаточке продавалось конечно вино. И тут же, как всегда, за любой палаточкой… Мужчины взяли эту бутылку. И они уже у этой палаточки с хлебушком и сырком плавленым, они её выпили эту бутылку. А мы недалеко… У нас было… такая, какая-то была канава, в которую… Что-то хотели, наверное, построить. Положили туда фундамент, и он остался. Вот сколько помню, мы там жили, и он этот фундамент в этой канаве потихонечку зарастал. Он там так и был. И мы, как настоящие партизаны, выглядываем из этой канавы, когда эти дядечки оставят эту бутылку, чтобы нам её быстренько подобрать, быстренько той же тёте Але эту бутылку, и она нам подушечек насыплет на эти 12 копеек, которые… Эта бутыл… Это было действительно, ну, деньги. И мы всегда, как только увидим, дядьки собрались, трое у палатки, всё, мы уже у этой канавы, мы уже смотрим, когда они её быстренько опустошат. Был такой вот момент интересный. Вот, что ещё было интересное такое… Ну, вот, из продовольственной проблемы? У нас мама, когда мы уже учились… Мама не всегда… Когда-то может не успеет чо-то сварить, всё. У нас была… был тоже такой поход… И очень частый!.. На фабрику-кухню. Бидончик, кастрюлька. «Мы берём, – мама скажет, – три порции щей, три порции котлет, три порции»…это… И у нас… Мы с сестрой идём с этим бидончиком и этой кастрюлей на фабрику-кухню, которая располагалась на улице Кирова. Вот. Сейчас там магазин хлебный, прям на перекрёстке, напротив автобусной остановки. Это тоже было очень интересно. Туда всегда ходили рабочие обедать. Они всегда в рабочих куртках. Они… И строители… Ну, многие туда. И вот мы стоим в очереди вместе с этими… Они все снимут свои тужурки все грязные, вот так около двери… Даже… Они вот их как-то… Наверно, даже может вешалки не было или они уж очень такие грязные были. Мы их…всегда так обходишь. Мы с бидончиком. Запах необыкновенный. Вот эти вот, как… столы такие железные. Они, стоя там, все обедали. Мы такие вот маленькие вот с этим бидончиком. Там именно вот прям фабрика-кухня, как бы отпускалось именно… Очень многие были вот с такими кастрюльками, со всякими плошками, чтобы именно брали с собой обеды и дома уже… И вот это мы уже до дома идём. Бидон горячий со щами, пахнет вкусно. Вот пока до дома донесём, чтобы две порции нам съесть с сестрой, ещё две порции оставить маме с папой. Они придут с работы, чтобы было. Было всё очень строгое. Попробуй, как говорится, не сделай, не выполни. Ну, наверное, и как-то вот, получается, что воспитание было именно своим… Своим примером, своим… Вот того, что им тяжело было, трудно, уставшие всегда. Мы всегда… Для нас суббота – это была день уборки. Мы с сестрой всегда… Нас никто не заставлял, нас никто не гонял. Мы знали, что нам надо вытащить половички домотканые, их обязательно потрясти, обязательно помыть пол, вытереть всю пыль – это всегда было уже для нас закон… Ну вот, как говорится, закон. Суббота – всё! Мы уже обязательно всё это делали. Ну, интересно.
И.С.: А вот в этом районе вы бывали?
О.А.: Ну, вот в этом районе я была именно из-за того, что я вот на Комсомольской… У меня бабушка жила. И мы ходили всё время. Мы… У нас ещё такой момент был на Комсомольской мы, когда, вот, бабушка там. Да, жила… Мы всегда мимо этой улицы ходили. Мы в сад ходили. В Подлипках у бабушки был сад, и мы всегда здесь проходили. И вот пешком шли мимо Троицкого храма, шли пешком в сады, сад у бабушки был там, ну… Через эту улицу, ну, вот здесь мы улицы Красногвардейская, мы по ней ходили. Мы по Красногвардейской улице ходили с бабушкой на речку, на Москва-реку стирать половики. На тележке. Там у моста через Москва-реку специально был плот такой, на котором стирали. И вот мы ходь… Я хорошо это помню, что на тележку эти все половички и на этот плот. И бабушка всегда переживала, чтобы я мыло не упустила: «Держи!» Оно как всегда, мыло-то, выскальзывает, в реке его уже не поймаешь. Щётками мы вот с ней полоскали, стирали, на тележку опять и по Красногвардейской на Комсомольскую… мы здесь проезжали. Здесь место такое было… Здесь, знаете… Всегда ходили… Вот здесь магазин же внизу был продовольственный, его называли «Три поросёнка». Магазин назывался «Три поросёнка». Этот магазин был очень красивый и очень хороший. Мы всегда, когда… Мы сюда ходили только после того, как мама получала зарплату. Вот у нас тоже было: целая эпопея. Мы идём встречать маму. У проходных на Текстильмаше ждём в день зарплаты, мама выходит, мы идём по улице сюда к «Три поросёнку». Покупает колбасу краковскую, почему-то вот именно краковскую, но она такая красивая была, она такая душистая была. Здесь такие висели окорока. В магазине. Такой магазин был, ну вот… прям для нас это какой-то… Елисеевский гастроном был, почему-то вот он особенный какой-то был. Не знаю, может такой хозяин был, что у него… Очень много у него было таких товаров. Я первый раз попробовала здесь конфеты трюфель. Тоже такой вот момент был, что мы здесь, ну, с папой с мамой были около магазина. Ну, какой-то папин знакомый встретился : «О, какие девочки, какая там девочка, какая ох… да щёчки то…», да всё такое прочее. Он меня на руки. «Ну пошли, я тебе чего-нибудь куплю.» В магазин заводит, я помню, ну это вот был может год 62, может 61. Ну…помню. «Какие тебе конфет?» Я вижу, конфеты все такие необычные, все такие ровненькие, правильные, ну… с фантиках. А этот, клумбочкой этой сделан. Говорит: «Какие конфеты непонятные». Я пальцем показываю, он говорит: «Ничего себе, выбрала!» Они по тем временам самые дорогие были. Ну, он купил, их, мне, помню… ну может 100 грамм. Ой, я с таким удовольствием. Такое конфет… Такая необыкновенная была. Первый раз пробовала, как раз, такую вот конфету. Ну… Это получается… Эта сторона города для нас немножко, как говорится, была закрытой, ну, то, что мы здесь не гуляли, не рядом жили, потому что Репенские были. Вот. А так, конечно, ну, демонстрации всегда мимо этого места и всегда вокруг этого памятника этим революционерам погибшим, значит… Всегда оно происходило, и поэтому сюда-то всегда мы ходили. два раза в год это было обязательно. Здесь, помню, на этой улице ещё… это мы тоже когда… С Текстильмаша… Всё с Текстильмашом было связано, с заводом. На этой улице всегда продавалось очень много… Здесь стояли, во-первых, автоматы с газированной водой, вот на этой улице. Они прям здесь вот около скверика стояли все. И дальше стояли лотки: с пирожками, с булочками. Где-то вот на фабрике-кухне… Где готовили не знаю, в железных… такие большие ящики: пирожки эти. Они раньше были с ливером, вот такие… Стоил – пяточек. Горячий. Вот как открывают эту коробку железную, женщина всегда с нарукавниками с белыми, в белых колпаках. Вот это вот помню момент. Мы эту газировку и пирожок. Это было очень что-то. Знаете, это когда было. Это было, когда мы ходили сюда в «Восток». В кино. Вот это было мероприятие у нас связано с чем. Сюда мы конечно ходили очень часто, вот именно когда в кино ходили. В «Юность,» вот… У нас было два кинотеатра всего: «Юность» и «Восток». Сначала в «Юность» мы ходили, потому что там детский он был, потом чуть-чуть повзрослели, уже стали ходить в «Восток». И вот в «Восток» когда, всегда проходили по этой улице, а там вот эти пирожки, газированная вода. 3 копейки и тебе стакан такой вкусной воды, необыкновенной. Вот этот вот момент как раз… Вот эта улица… Вообще у нас эта улица считалась, ну, такая… По ней ходили, гуляли, дефилировали и, как говорится, симпатии себе присматривали. Вот эта улица у нас была этим отличительная.
И.С.: А как она называлась?
О.А.: А как она называлась? Вот эта… Даже вот и не…
И.С.: Может сквер Зайцева?
О.А.: Вот как да – сквер Зайцева, так сказать. Ну, пошли на Большую улицу. Это вот Большая улица. Ну вот по Большой улице, и вот сюда… На… Эту вот улицу. Она даже действительно, как будто как площадь. Была, да, площадь Трёх революций?.. Двух революций… Оно так и называлось.
И.С.: Стометровку не называли?
О.А.: Стометровку. Стометровку, да-да, стометровка… Так и называли… Правильно. Правильно. Правильно. Это вот щас, нет, а её… Вот она так и перешла вот сюда, а вот здесь она как-то так и называли здесь, было…вот эти называли – «на стометровку». Она, вот такая, именно что пешеходная. По ней вот всегда, прогуливались именно кавалеры… С дамами. Встречались здесь. Какие-то моменты были. Ну, вот так… Интересно.
И.С.: Ну здорово. Так прям чётко выложили нам нужную информацию.
О.А.: Ну, что могла. Конечно, может быть, если покопаться-то много чего, просто сразу-то всё и не вспомнишь. Вот, но… годы юности. Я вот так смотрю на вашу квартиру, настолько прям всё так живо. Всё вот это вот молоко в этих треугольничках, Говорю – у кого-то так сохранилось, что даже вот…молоко такое. Это вот прям… Ну… Как бы, такой… Два батона, чёрный и 3 пакета молока – это вот еда такая вот. Ну… Как бы стандартный набор такой вот, за которым нас посылали, по крайне мере, когда мы были небольшие девочки. Было очень интересно, ну, Репенка, конечно, потом, когда на танцы уже ходили, в парк, это вот конец 60-х уже может даже начало 70-х. Как только: «Вы откуда? – С Репенки. – О, Репенские, шпана». Вот было такое, что…какое-то вот. Во-первых, там на Репенке там действительно много таких людей жило, которых… Может ссылали… Или как-то… Ну, такие были… Там такие бараки ещё старые. Куда всех неу<угодных>… Как бы… Ну, я не знаю… Высельных каких-то. И видно вот такое вот, что всегда молва какая-то она очень… Репенские, ну… Мы там тут же, да… Нас так побаивались как бы. Мы приходили, говорили: «Репенские» – «Отойди, не связывайся». Такой был момент… Как и везде наверное… Всегда по районам… Есть, наверно, такие какие-то люди, что потом с ЛПБ потом был в Коломне, где там жили тоже какие-то такие навороченные ребята. С Окского. «Вы откуда? – С Окского. – Вы откуда? – С Репенки». Вот всегда какая-то территория делилась вот… Где жили как-то люди. Были свои кланы какие-то.
И.С.: А вот на Кремль и Старый город… Он жил своей такой, получается, жизнью?
О.А.: Ну, конечно, наверное, получается, что именно… Потом здесь вот больше как-то… Там уже потом у нас домов таких, ну как бы общественных… Вот, что там люди… А здесь уже как индивидуальные, вот, дома. Так чтобы… нет таких. Потом конечно, здесь мы вот ходили… У меня муж сам… Он вот в монастыре родился. И жили они там. Были на этом… на Казакова, вот здесь вот эти все дома. Там тоже около у суда. У них там тоже были полуподвальные помещения, они жили очень тяжело, тесно, в полусыром таком… Вот он тоже рассказывал, вспоминал, когда… Эти были… Тоже так…своя братья там была какая-то… Свои… Такие…
И.С.: Монастырские?
О.А: Монастырские. Да-да. Везде, наверное, так вот как-то… организовывались. Ну, Город, конечно, мы… этот был особенный. Поход это был. В Город пошли. Это назывался «Город». Мы, где-то как будто там в деревне жили, что у нас это… «В Город пойдёшь?» Значит что-то отдельное. Или: «Надо чё? – В Город»…. Или когда, ну, в 5-4 классе: «В Город, там, пойдём». Здесь книжный магазин. Он был самый первый, вот здесь как раз он сейчас до сих пор даже этот книжный магазин. Да, пошли за тетрадками, к школе готовиться. Это вот был всегда. «Пошли в Город за тетрадками, за принадлежностями учебными» – всегда это было. Вот. А так, Город. Потом уже, конечно, повзрослей стали… В Город… У меня вот даже фотографии есть вот развалины, по развалинам бегали и на Маринкину башню… И когда Успенский собор… Там же… Успенский собор… Там же были одни развалины. Мы по этим развалинам бегали, играли, ну, вот так…
И.С.: Вы упомянули про фотографии. Вы нам их покажите?
О.А.: Да. Дома они у меня просто. Да, я принесу обязательно.
И.С.: А кто фотографировал?
О.А.: А я даже не знаю. Вот так вот чтобы… автора то нет.
И.С.: Т.е. вы сами не увлекались фотографией?
О.А.: Нет-нет. Мы уже потом постарше уже были, ну, увлекались. У нас «Смена»… Нам мама купила. Мы так, опять… Ну, опять-таки, это вот сейчас понимаешь и осознанно фотографируешь окружающий, да…мир и какую-то природу там, а раньше только одни физиономии фотографировали. Вот у нас даже, если появится какой-то фотоаппарат, или фотограф там вот тот же в барак к нам пришёл. Ой, там у нас Коля Головин занимался у нас. «- Коля давай!» Мы все сели. На лавочку. А вокруг то чё, никогда не фотографировалось, а вот тока, как говорится, профиль, фас… И анфас. Вот так было. Фотографии, конечно фотографии Я вот… У меня фотографии даже детские. И детские, когда мы даже ездили вот… Садик всегда выезжал… На дачу. Вот. Это Бояркино дача, была Бояркино, там какая-то усадьба была бывшая и в ней вот устроили дачу. Т.е. дачи – это детей вывозили на лето маленьких. Пятилетних. Вывозили на летний сезон. На эту дачу. И мы та жили, в этом… В окрестности ездили. Даже фотографировано, когда мы умываемся маленькие. Дети стоим и умываемся. Вот в эти… умывальники. Интересно так вот. Я принесу такие, вот эти фотографии. Вы их, наверное, только сфотографируете, да, снимете? Ага, принесу, есть такие моменты. Школьные фотографии, в лагере пионерском, когда пионерский лагерь «Орлёнок» наверху написано и здесь целая куча ребятишек в пионерских галстуках.
И.С.: Договорились. Спасибо вам огромное.
Г.И: Вот мне интересно, пройдет еще 30 лет, и песни Высоцкого , которые для нас прямо в какое-то время имели такое значение, они жить помогали в полном смысле слова. Когда тебе делают какие-либо гадости, ты вот все это видишь, и Высоцкий очень помогал. Вот пройдет 30 лет, и они просто не поймут . Есть такая песня «Мне дали список на 8 листов». Помните? Уже через 20 лет даже не поймут эту песню, так все в жизни, наверно, и должно быть. Что вы хотите, чтобы я вам рассказала?
И: Ну расскажите о времени. Нас интересует в этом проекте как раз 60-ее гг. Сейчас нам нужно заявиться сегодня у нас 16 сентября 2015 года.
Г.И: Галина Ивановна Квятковская, жительница Коломны с 38 года. Хорошо помню войну, помню, что всегда было темно, эти маргасики.
И: Что такое маргасики?
Г.И: Маргасики – это банка железная из-под тушенки с фитильком в Коломне называли Бомбили Коломну, и мы бегали, тарелка висела- рупор, и говорили : Граждане, воздушная тревога! Убегали, у нас была выкопанная яма, которая называлась бомбоубежище. Как я теперь понимаю, что это никого бы не спасло, и мы все туда убегали, сидели, потом отбой. Возвращались домой, света нет, с едой плохо совершенно. Ну просто голод был. Ездила бабушка куда-то, меняли вещи какие-то были у людей, у кого платье, у кого отрезок, все это было ценностью и какие-то продукты привозили пшено,крупу в основном,муку конечно риса не было это считалось уже черезчур. Потом Коломну бомбили, как я помню. Говорили, что немцы завод несильно бомбили, потому что был коломенский завод построен. И как бы они хотели, чтобы этот завод остался целым. Чтобы если они Коломну захватят. Ну вот такие версии были, я слышала. И после войны было голодно и холодно, но мне повезло, потому что у меня была бабушка, которая не работала. Которая могла печь топить. У нас дома было тепло. Я помню, что мы за дровами, какие-то делянки были, я даже сама ездила на лошади на эти делянки. Там выделяли какие-то дрова прям в лесу, так интересно это было. Грузили, привозили. Я даже помню, что меня в детский сад привозили. Жизнь людей была очень трудной. Были рабочие поезда. Люди из таких дальних деревень шли на работу. Было очень строго. Все должны были, мужчины, женщины, обязаны были работать. Могли за опоздание, за прогул расстреливать. Не знаю расстреливали или нет, но закон такой был. Люди боялись. И вот эти поезда рабочие назывались. Люди из деревень на крышах, из деревень, из Луховиц, очень много народа. Некоторым было очень далеко домой возвращаться. Они снимали в частных домах место. Вот у нас например на кухне жил мужчина. Чтобы ему каждый день не ездить, особенно зимой. Но это все про войну.
И: Но вот наступила победа и какие ощущения от первых десятилетий?
Г.И.: Первые ощущения от электричества. Потом очень много я стояла в очереди. Даже пропускала школу. Бабушка говорила: «К пасхе будут муку давать. Будешь стоять в очереди. И самое смешное, что ты берешь номер синим карандашом. Вот ты набегаешься, приходишь в очередь: «Твой номер недействителен. Там давно красным. Например, ты была 115, а теперь 218. Пробегала. Рука до локтя была вся исписана номерами. Стояли за всем: за мукой, крупой, хлебом. Потому что карточки отменили только в 47 году. Потом была денежная реформа. Деньги у кого-то были. Кто-то что-то много терял. Кто-то был экономным. Но вот в нашей семье никогда ничего не пропадало. Потому что жили от зарплаты до зарплаты. И у нас с 47 года ( у меня была бабушка и мама, мужчин в доме не было) жила художница – Анна Михайловна Салова. И она потом написала 2 моих портрета. Они до сих пор есть. Эта женщина попала в Коломну из Брянска, а он был под немцами. Она всегда была одинокой. Прожила она у нас 10 лет. Очень интересная женщина. Бедно все жили и она жила бедно. И она брала меня с собой. Сейчас это называется на Пленер. А тогда на натуру. И она скажет: «Галка, пойдем со мной.» Я буду писать . Она всегда не говорила рисовать. Я буду писать и могу тебя с собой взять. Но потом ей дали жилье, комнатку около гор. больницы. И потом уже прошло много лет, я ее встретила и привела к себе домой. Показала свой портрет. Называется «Девочка в розовом». Большой портрет Он сейчас висит у моей дочери в квартире. А другой портрет у меня дома. ( надо было принести). У нее очень много было таких офортов для газеты «Коломенская правда». Очень много ее работ было. И когда она посмотрела на этот портрет, который сама же написала, а прошло тогда уже ( это было с 47 до 68) она посмотрела и сказала : «Вот теперь я бы не смогла вот так писать». Но мы и сможем маленькие хозяйственные дела починить, отвезти телевизор в починку, привезти. Это мы ей помогали. А потом она как-то выпала из нашего внимания. И она уже жизнь свою оканчивала в пансионате для одиноких людей. Слава учился в Пушкине, мой муж. Я там не могла жить, я жила здесь, в Коломне, а он там. Встречались мы только на каникулах. А я училась в нашем Пединституте. У нас декан был Глеб Артемьевич Шпейер и жена его там преподавала, Наталья. И еще я очень любила Сезар Татьяна Натановна. Она преподавала английский язык. Была очень-очень красивой женщиной. Вот у нас только недавно открылся дом- музей Лажечникова, а Глеб Артемьевич, я знаю, что где-то с 50-х годов он все время будировал эту тему. Чтобы этот дом сделали музеем. Наверное уже лет 30-40 прошло. Вот уж недавно стал этот дом. По – настоящему отделали. Нельзя конечно утверждать, но я думаю на реставрацию этого дома многие – многие погрели руки хорошо. Пока 40 лет его реставрировали.
И: То есть его давно уже начали?
Г.И.: Да, да. А Глеб Артемьевич замечательный, изумительный человек. И факультет в то время был историко-филологический. А потом он на 2 факультета (63-64 год) распался. На филологический и исторический. Так тяжело было жить. У меня уже дочка была, а Слава учился. У него стипендия была. Сначала 10 рублей, а после реформы 100. Было тяжело и перевелась на заочное отделение. А ректор – Аксенов Дмитрий Егорович сказал: «Я понимаю как тебе тяжело. Давай ты будешь работать и на заочный уйдешь». Я так и сделала, работала делопроизводителем. И он очень часто ( 1 мая, 7 ноября),что бы можно на праздники уехать в Ленинград, он всегда мне шел навстречу. Институт небольшой был по количеству. Я не помню сколько было, но факультетов было очень мало. А в 54 году был открыт факультет иностранных языков. Очень много переводились с филологического на этот факультет.
И: А сколько было факультетов?
Г.И.: Историко – филологический, математический ( Попотько был деканом) Физвоспитание. Было 4 факультета, а потом был исторический, когда разделилось. Потом уже ин.яз, а потом уже я уехала с мужем и мы уже в Коломне были редко, только в отпуске. Начал строиться новый студенческий городок на Калинина. Теперешний Пединститут. Теперь так много факультетов.
И: А этот, который вместо 7 школы?
Г.И.: Я вот уехала в 64 он еще был. Я приехала в Коломну в 68, наверное, в 69 было уже новое здание. Я там работала секретарем на заочном отделении 3 года.
И: Здесь же вы уже работали делопроизводителем? Возможно уже через Вас проходили документы студента Ерофеева?
Г.И.: Да, но вызнаете я не помню его вообще. Но можно узнать в архиве.
И: В архиве института. Но мы уже нашли документы.
Г.И.: Какой это год был?
И: 62, а в 63 его исключили.
Г.И.: А я в 64, но ничего о нем не слышала, как ни странно. Может он потом стал таким известным. С кем же он учился тогда надо узнать. Фамилию Ерофеева вообще даже не слышала в то время.
И: Жил он в общежитии. В общежитии вы бывали?
Г.И.: Нет. А где было общежитие?
И: На углу Пушкинской и Яна Грунта.
Г.И.: Я даже не знала, что там общежитие, хотя во двор заходила. Там во дворе в углублении было заочное отделение. Туда мы контрольные работы относили. Это знает Тепляков. Вы знаете его?
И: Конечно Виталия Васильевича знаю.
Г.И.: Да, да он все знает про Пединститут. Там он учился.
И: А Старостина знаете?
Г.И.: Нет. Кальтнин Николай – это был на факультете физ. Воспитания. Гимнаст. Я не знаю жив ли он. Потом был замечательный гимнаст , гимнаст, такой красивый очень человек.
И: То есть факультет физ. Воспитания был очень ярким?
Г.И.: Ярким, да. Потом я была в Коломне наездами. Когда я закончила это училище мы поехали в Североморск. Но если говорить о том времени ( 60 – х г.) Пусть это даже не Коломна, но все равно очень интересно. Когда мы попали в Полярную коммуналку. Маленькие 3 комнаты, в каждой по семье, никаких удобств кроме водопровода. Готовили мы в керосинке, а мне муж подарил примус. Я так и не научилась им пользоваться. Страшное для меня сооружение. Его надо было заправлять спиртом. Он был красивый, блестящий, но я его боялась, этого примуса. Так и не осилила. Мужей у нас дома не бывало, их отпускали со службы, они у нас молодые были в Полярном. Я теперь жалею. Очень бы хотелось туда попасть сейчас. Почему? Я потом стала понимать, что прошло после войны 15 лет. И там был Симонов. Такие люди там были. Он был весь деревянный. Ну город в смысле. Это была военно-морская база в войну. И мы когда ходили в сопки за ягодами, там очень много было гильз. Прям целые горки. И однажды в другом месте мы там в сопках нашли западные лица – это тоже военно-морская база, там немцы бывали, потом была наша, когда мы уже попали туда. Мы уже в сопки ходили. Со мной была уже та, которая живет в Самаре, когда мы жили в западные лица, эта женщина в то время очень молодая. В то время называли Куйбышев, а она никогда не называла, а говорила в Самаре. Она закончила там авиационный институт. В Западные лица у нас была вечерняя школа для матросов и она там преподавала физику и математику. Я работала, у меня уже было 2 детей. Вечером я с ее ребенком сидела, а с утра уводила своих детей к ней. Или она ко мне приходила. Так мы и жили. Мы пошли на лыжах, мы так далеко зашли в сопке с ней. И мы увидели скелет, лежавший на валуне, раскинув руки. Просто скелет. Больше 20 лет прошло с войны. Мы так испугались. Я была на лыжах, опустилась на колени и поползла от страха. Так было страшно. И мы потом даже не могли объяснить это место. Может потом кто-то туда ходил. Это была 1 встреча с войной. Потому что там очень серьезные бои были. В Полярном мы были в коммуналке, с продуктами было очень тяжело. Молока там не было. Мы стояли в очереди, матросы привозили в машине молоко, в бидонах. Или мы пол -литровую банку, а некоторые даже стакан приносили. И нам разливали молоко. Это было в 61 году. Зато рыбы полно было. Но мы были такими молодыми, что не всегда умели что-то приготовить. До Полярного мы приехали как раз начался какой-то Карибский кризис. И с нами жил подводник механик Пугачев, имени не помню. Как раз подводники были. Корабли большие шли, а американские самолеты летали очень низко и надводные корабли, когда наши матросы работали. И они очень хорошо видели летчиков, которые прилетали. Они даже с ними здоровались. Подводные лодки они заставляли подняться бомбами, но они не такие, чтобы взорвать корабль, но они очень оглушали. То есть они по бортам лодки заставляли их подняться. Они заставляли, чтобы лодки обнаружили себя. То считалось, если лодка обнаружилась…..
ВТОРАЯ ЧАСТЬ
И: Это кому письмо?
Г.И: Моей учительнице по русскому языку и литературе,которая меня очень любила.Я ей написала:”Я хочу остаться,потому что здесь такая хорошая квартира,сервизы и пианино”.
Мне казалось,что,если у кого-то есть пианино,то это уже верх благополучия.
Она мне ответила письмом:”Галка,когда-нибудь у тебя всё это будет в твоей жизни,но всё это будет твоё”.Она даже не написала,что я тебе советую,но она написала:”Женщина,у которой ты сейчас у своей матери живешь,у неё есть всё:муж,сын,квартира с дачей.А та женщина,которая тебя воспитывала,у неё,кроме тебя,нет ничего”.И всё.
С этой минуты я сказала, чтобы мне купили билет,мне ничего не надо,я хочу в Коломну и уехала.У меня есть единородный брат,он сейчас живет в Мончегорске,у нас разные отцы,и он замечательный.
Потом мать поменяла Ригу на Волхов,а Волхов на Тосно в ленинградской области,там у них трехкомнатная квартира.Когда она умерла,мне мой муж сказал:”Я тебя очень прошу,ничего с братом не дели,у нас есть всё своё.Нам ничего не надо,ты просто испортишь отношения с ним”.Жизнь долгая и брат мне очень помогает.Он иногда приезжает.Всё,что нужно сделать по дому,он умеет делать.Всегда помогает,звонит и мы в большой дружбе.Мы ничего не делили,потому что муж сказал,что я там никогда не жила и нашего там ничего нет.Там всегда жил брат и нам ничего не надо.
А когда мы жили в Полярном,помогать нам никто не мог.У меня было пальто,которое я носила,даже не помню с какого года мне сшили его,оно осенью было осенним,а зимой в него втискивался ватин и оно было зимним.Пришивался цигейковый воротник.Ребята курсанты,которые учились со Славой,они всегда видели меня в одном и том же пальто.И осень,и зимой,и уже Слава стал офицером,стали жить в Полярном,Марине был год и семь месяцев.Однажды ребята приходят,а Слава уходил в море ненадолго,их было трое и они мне говорят:”Галка,слушай,оторвись ненадолго,давай сходим в одно место”.Я ответила,что никуда не пойду без Славы,думала,что какая-то вечеринка.Они сказали,что мы очень быстро,я им нужна ненадолго.Я пошла с ними,они заходят в квартиру и спросили про объявление,которое писали,после чего на меня одели шубу и сказали,что я им уже надоела в своем зеленом пальто,вот тебе шуба и носи её.Уже после,когда мы встречались,они спрашивали,не ощенилась ли ещё шуба?Потом все разбрелись по разным флотам и мы уехали в Николаев получать новый корабль.Там жили на частной квартире.Марине уже было три года. Также же жили бедно,потому что оклад мужа был такой же,как на тот момент,когда выпускались из института молодые специалисты.Платили 90 рублей и плюс за “погоны”.Надо было платить за частную квартиру,25 рублей,затем партвзносы, кают-компания,папиросы.и оставалось на так много.И там,где мы жили,я очень хорошо помню,аптекарская 6,напротив завода коммунара.Там был небольшой парк,очень хороший.И случился со мной один смешной случай.У меня была кофточка и был кармашек,а в Николаеве такие вкусные семечки,крупные жареные,и я купила семечки.В одном кармане семечки,а в другом кожура и рубль.После того,как закончились семечки,я подошла к урне и высыпала всю кожуру,пошла по дорожке и вдруг,как удар молнией,рубль то я тоже выкинула туда.Вернулась к урне,перевернула её,на то время,рубль был большими деньгами,можно сказать “два дня жизни”,достала этот рубль и мы с Мариной отошли.И тут я вижу,идет Слава с двумя матросами ,они были в патруле,их назначали в патруль по городу.Я тут же представила,что,если бы они шли каких-то три минуты назад и увидели бы,как я раскапываю этот рубль…
И:Рубль был металлический?
Г.И: Нет,бумажный.
Кстати,когда я выходила замуж,со Славой учился парень,у которого мать работала в ЗАГСе.И я когда приехала на частную квартиру,проходная комната.Он прибежал и сказал,чего так долго копаешься,давай быстро,а то уже день закончился.И я туда бежала в фартуке,эта женщина выписала нам свидетельство,не было никаких свидетелей.Дала нам свидетельство о браке.
У меня до сих пор хранится рубль,на котором написано”Сей рубль единственный остался от нашей свадьбы”.И было три курсанта,которые принесли нам подарок.Это был графин и три маленьких стаканчика.Вот такие были подарки на свадьбе.Это всё от нашей бедности.Конечно не сравнить то,как сейчас живут офицеры,какая пенсия.Я работала мало.Мы приехали в Николаев,а через год уже поехали в Западную Лицу.Два года прожили там и снова поехали в Николаев принимать новый корабль.Тогда мы уже жили в общежитии.Там,вместе с нами,строился крейсер “Москва”.Он,по-моему,до сих пор жив,в Севастополе стоит.Кстати,наша плавбаза “Волга”,строилась в Николаеве и до сих пор стоит в Севастополе.Самое интересное,муж был командир БЧ-5,это ходовая часть,все коломенские дизеля,мы были три года в Эфиопии,там шла война,где были сепаротисты.Мы мало понимали подобные войны.Так вот,там был остров,куда приходили наши корабли,в то время мы помогали Эфиопии.На этом острове находилась техническая часть,там занимались покраской,ремонтом.Эта плавбаза была там.Нас туда провели,и увидеть свой корабль через столько лет,было очень интересно.Слава был дважды на Кубе.У меня до сих пор есть пленки с камеры.
И:А вы их смотрите время от времени?
Г.И: Да.
И.:Это любительские кадры?
Г.И:.:Да,любительские.Там Фидель Кастро.
И.:Это же большая ценность!
Г.И: Да.Эти кадры с 68-ого года.У меня даже есть киноаппарат.
И.:Покажите как-нибудь?
Г.И: Да,только,чтобы было поменьше людей.
И.:Это фантастика.
Г.И: Я хотела их отдать замечательному военному корреспонденту,Александру Сладкову,для перевода.Хотела передать все эти кубинские пл ёнки,чтобы он перевел их в электронный вид,потому что у него очень большие возможности,сильная аппаратура,они всё могут сделать.Там есть и наши бытовые кадры.Мы должны были уж поехать на Кубу, сделали прививки с детьми,но американцы не разрешили держать там нашу военную базу.Корабли присутствовали,но это не было оснащенной базой.Два раза муж был на Кубе.
А когда в последний раз мы были в Николаеве,на тот момент в Одессе и где-то ещё,была холера.И когда мы приехали в Коломну,у меня обе дочери заболели холерой.Их отправили в специальный бокс,лечили.Я была измучена,потому что мы очень редко виделись с мужем,их отправляли в моря,где они были по восемь месяцев.Были в Средиземном море,в Атлантическом океане.Уходили туда на дежурство.В один год они ушли,а когда уходили,оставляли доверенность на то,чтобы мы получали за них зарплату.А в тот год эта доверенность закончилась и мы месяца три вообще не получали зарплату.Нам уже никто в долг в Коломне не давал.Они уходили,а я приезжала в Коломну,у нас был свой дом на Путевой улице,там,где находится Коломзавод,возле депо.В долг никто не дает,закончились все запасы,которые были у мамы.Мы же все разбрелись,все наши мужики ушли в море.Кто уехжал в Раменское,кто в Одессу,у всех были какие-то дома.К родителям уезжали.И мы были одни,мало общались,тогда ведь не было телефонов.И только я одна рещила написать в министерство военно-морского флота,что у нас такая ситуация.После этого,нам моментально всем стали высылать деньги.Я помню,мы одевались неважно в то время,и я как-то уронила деньги,копейки какие-то,а сзади шёл мужик и сказал:”Ну бабка,чего ты здесь растопырилась?”Обозвал словами,а я поднимаюсь и говорю ему,какая я бабка?Мне ещё сорока не было в то время.
Потом мы были в Египте в Александрии.Изумительный город.Неописуемой красоты,недалеко от моря.Нас распределяли по домам,в каждом доме был араб.С ним заключали договор.Мы подчинялись консульству в Александрии.Там были аграрии,рыбаки,военные,ещё кто-то,несколько групп.И,у араба снимался дом по договору,за нас платило государство.Там мы жили в квартире,где было пять комнат.До этого у нас вообще не было своего жилья.Мне было сорок лет.Это был 77-ой год.И там квартира,холл с коврами,диванами,спальня,отдельная столовая,всё это наполировано,шикарная прихожая.Тогда мы себя почувствовали здорово.А тогда был Садат,после Насера был Садат.И однажды,мы не особо интересовались политикой,мы впервые увидели,что такое толпа.Это страшно.Араб,хозяин квартиры,и в консультве,сказали,никуда не выходить,сидеть.Народ шел такой толпой,всё сметали на своем пути,давили друг друга.Всё это было против Садата.В то время он как раз выступил.Нам было интересно и мы послали моего мужа в разведку.Сказали ему,чтобы сходил и узнал,как там в консульстве?Как нам жить?.Он пошел и увидел,что над консультсвом труба,а из трубы искры.Это жгли секретные документы и так интенсивно,что всё было в искрах.Слава вернулся и рассказал,что подошел к охраннику и спросил,что происходит?А он ему ответил,что наше консульство в трубу улетает.И да,настолько было сильное уважение к нам и Советскому Союзу.У нас был автобус,который забирал и возил наших мужчин на работу и когда через они проезжали через толпу на судоверфь,толпа начала раскачивать автобус,чтобы завалить его.Тогда вышел наш и арабский переводчик и сказал,что это едут русские специалисты.Толпа разошлась и автобус пропустили.Вот настолько был наш Союз уважаем.Люди знали,что мы к ним относимся с добром.Наших специалистов очень уважали и до сих пор хорошо отзываются.И мне очень жалко наше теперешнее положение.
И.:Давайте о политическом положении,вернемся в 60-ые.Как на ваших глазах,здесь в Коломне,например,отражалась эта политическая ситуация на самом простом бытовом уровне?В магазинах что-то появлялось,исчезало?В каком году вы вернулись из Риги?
Г.И: 55-ый,56-ой,57-ой,58-ой,59-ый отчасти. Вы знаете,мы жили,смешно сказать конечно.Теперь я это понимаю.Смешно сказать,в это время жили в радости,потому что наша жизнь,поступательно,улучшалась.
В 64ом году,когда мы были в Николаеве,там были волнения. Генерал Лебедь, он жил тогда в Новочеркасске. Но мы мало знали о событиях. Хрущёв поднял цены на мясо, масло, молоко и сразу обстановка- все пропало, продуктов нет, в Николаеве, хлебный город такой, Украина. И то, что в Новочеркасске расстрел людей был, мы просто не знали этого, но было очень плохо. Слава приносил с корабля пол буханки хлеба, это было здорово, потому что надо было стоять в очередях, а после Хрущёва Брежнев пришел. И у нас как-то все стабилизировалось, все так спокойно было, конечно , по записи можно было купить холодильник, какое-то время началось в рассрочку, покупали. Мы все время в радости пребывали, потому что квартиру дали, потом по записи дорожку купили, вот такая у вас здесь лежит, красненькая. У меня тоже она до сих пор. Как-то все устаканилось, потом , кстати , хочу сказать о наших правозащитниках. Я , может, это даже смешно сказать, но я патриот своей страны, до сих пор. Я , где бы я не жила, уезжали мы когда заграницу. Вот у меня ключ в кармане, я знаю, что у меня там есть окно, есть квартиры, дети мои учатся, причем Маринка училась в 10-м классе, когда мы уехали в Египет, они жила одна. Получила золотую медаль в школе, закончила 20-ую школу, причем мне там говорили : Ты чего здесь сидишь-то? Ты набирай свои чемоданы, поезжай в Коломну свою. А говорю: Ну я как советский человек, говорила, зачем я поеду. Она сама должна учиться. Чего стоит, то она и получит. А мне телеграмму шлет : Золотая медаль наша! Мне говорят : Теперь поезжай в институт , ее устраивай, дуй в институт. Телеграмму получаю : Поступила в МИИТ сама. Но какая-то была уверенность, чего ты стоишь, того и добьешься, все зависит от тебя. Ну вот так уверены были. Мы никогда никакие никому взятки не давали. Жили честно и нормально. По поводу правозащитников, со временем , как мне муж всегда говорил : Эти правозащитники, они все – дерьмо! Разболтают, вы нюхаете, а мы в стороне, где они теперь все, эти правозащитники? Которым все не так в нашей стране было. Где? Даже Евтушенко тот же, где он живет-то. Там , в Америке. Все хаили, все не так , демократии нет, того нет, работай нормально, рабочие за хорошую работу как ценились, машины продавали, не награждали, а могли купить вне очереди машины, хорошо работаешь. Ну чем плохо-то было? Какую надо демократию-то? Чтобы такие как мэр Ленинграда был, Собчак, чтобы его дочка нас здесь обливала помоями. Или Немцова, да их отцы столько поимели от нашей страны, что они теперь вон как живут, а наши дети все работают. Получили образование в государстве, все работают. Дочь моя старшая работает в институте Экономики развития транспорта, ее подчинение дело из 12 человек . А никаких блага у нас нет. Она везде своим трудом, своим умом. У нее отдел по ценообразованию. Работает. Младшая дочь работает, закончила наш пединститут. Правда она сначала поступала в МИИТ, но у нее мозгов не хватило, конечно. Технический вуз-то, ей было тяжело, она перевелась в Коломну, что-то досдала там, сейчас работает в 9-й школе завучем и ведет Биологию в каких-то классах. Но все нормально живут. Эти правозащитники их-то дети получили Собчак закончила Институт международных отношений. Казалось бы, ты здесь получила от страны, работай ты на свою страну, какого черта ты поехала на эту Украину. Или Немцова, чего она из себя представляет –то , ведь хороший институт, прекрасный, где получили образование? У нас здесь. Я просто не то, что возмущаюсь, я б нигде не хотела жить, где бы ни жила, кстати, наши очень близкие знакомые , с нами в доме жили, которые учились с Маринкой, потом в институте учились, они неплохие люди, они все в Америке. Этот Виталий Михайлович Смирнов, когда еще не было таких льгот для участников войны, он мне рассказывал, говорит: Призывалось, он участник второй мировой войны. Меня призвали в 45 году. Я приехал на войну, а там она уже закончилась, нас погрузили в вагоны. Он жив , кстати, и часто они мне звонят. Нас погрузили и мы поехали на войну с Японией. Пока мы ехали там война тоже закончилась. Он с мозгами , очень хороший человек, ничего не могу сказать. Он поступил в Бауманский институт, закончил службу, тогда пять лет служили. Он его закончил приехал в Коломну работать, все время работал, женился, раньше как: школу закончил, армию закончил – институт, институт закончил, если тебе мозги позволяют, ты приезжаешь по распределению, тебе дают общежитие. Кому сейчас чего дают ? Все за плату. Демократы так хотели, они за это говорили: Как в Америке хорошо! Каждый рабочий на работу на машине своей ездит. А теперь ешьте эту демократию. Сейчас каждый студент в колледж медицинский ездит на своей машине. Чего в этом хорошего? От машин не знаешь деваться куда уже. Демократия теперь. (смеется). Возмущаюсь.
И: Галина Ивановна, давайте вернемся. А, договорите про Смирнова ….
Г.И: Да-да-да. Вот это интересно очень. Он женился, дочка, все время хотела выйти замуж обязательно за еврея. У нее была такая направленность, и она этого добилась. Она в Синагогу ходила, когда в Москве училась . Она вышла за очень хорошего еврея замуж, это была семья ученых по гематологии, и она уехала в Америку. За ней уехали Виталий Михайлович и Марья Абрамовна. Они живут уже давно, 20 лет, в Америке. Они живут уже давно 20 лет в Америке, но пенсию мы им платим до сих пор , они получают пенсию за то, что они здесь работали, и еще они получают пенсию, в Америке такой закон: если ты участник Второй мировой войны, кто бы ты не был по национальности, из какого-либо государства : японец или русский, или чех, кто угодно, участник Второй мировой войны получает пенсию, как участник Второй мировой войны. И здесь он получает как участник Второй мировой войны . Вот представьте, конечно как они там живут, очень хорошо, живут они очень хорошо. Я недавно с ними разговаривала по телефону, говорю: «я никогда не жалуюсь, и всегда говорю, что у нас все очень хорошо, потому что если будешь говорить плохо – все равно тебе никто не поможет . Я сказала, что мы очень живем хорошо, но вот эта фашистка Меркель, я думаю, на том конце провода сразу вздрогнули , а так после войны, конечно, тяжело было, и в очереди стояли и сами себе шили , сами обвязывали своих детей и научились делать все, а мои внуки теперь не умеют делать ничего : ни шить, ни вязать, все можно купить. Не знаю, может , это хорошо. Пусть они так живут, как они считают нужным. А внук мой, самый старший, ну я не могу сказать, что он оппозиционер. Но он все время мне говорил: «Ты жертва телевизора и передач, всегда и со всем не согласна со мной. Но не знаю, что мы прожили жизнь честно, нигде больше жить не хотелось, мне все нравилось, просто мы об этом не задумывались как-то. Я была в Германии. С нами жили немцы, они по возрасту подходили. За границей никого бояться не надо, кроме наших. Наши – никакую разведку не надо бояться, никто тебя не зацепит там , кроме наших хотя мы проходим такую проверку казалось бы, да? И вот эти немцы, мы с ними сдружились, он был врач, а она библиотекарь. Он врач-хирург. И тут же доложили, что они так дружат, что надо быть осторожнее, но она такая демократка из демократической Германии. Ее это разозлило страшно, и она пошла в наш особый отдел, там к представителю, сказала : вот что такое, мы друзья, мы демократическая республика, большие друзья, а какие могла там секреты, да она ничего не знала. Занимались хозяйством, нам сразу сказали, что вы едете туда не пузо греть, а за своими мужиками ухаживать, чтобы они были всегда здоровы, всегда накормленные хорошо, отдохнувшие. Так что климат так ужасный очень, влажный и жаркий. Как рассказывали, что когда там были американцы , то они руководили, сидели такие бочки специальные для охлаждения, они сидели в бочках, рассказывали , учили эфиопов.
И: В бочках с водой?(смех)
Г.И : Да, офицеры эфиопские очень образованные люди оказывались, это не как думают, что там вот они эфиопы, с дерева слезли, нет, они знали некоторые по 3-4 языка. Они учились в Англии, в Америке некоторые, Франции. Они знали русский, французский, английский язык. Но свой родной уже нет, не считается. Это были высокообразованные офицеры, очень умные. Но не знаю как потом, говорят, когда мы ушли оттуда, многих расстреляли, кода наши совсем ушли оттуда, не мы лично, а потом после нас там люди были . Как вот эти все в Эфиопии какие-то события произошли, какие –то сепаратисты, война междоусобная была. Мы так сдружились, что они потом нас пригласили к себе в Германии. Они жили в Ростке, встретили в Берлине с дочерью, но я хочу сказать, мы были в Берлине, наверно, 2 суток. Они сняли нам гостиницу такую, но прямо среднюю. Я как дитя войны, что называется, для меня дочь моя очень легко все это воспринимала, она тогда еще училась, пед заканчивала. Как раз когда 89 год Берлинская стена упала, упала она через 2 месяца нашего пребывания. Мы были 10 дней, мы были на этой площади, где их эта арка.
И: Браденбургские ворота…
Г.И: Да-да. Браденбургские ворота, но там стояла, мы видели эту стену и такие ну железные легкие ограждения, как бы границы. Вот вы мне не поверите, вот я шла, я все время не могла, от меня не отходила мысль, что вот я иду по этой площади и здесь были, уничтожались наши люди. Наши солдаты вот здесь падали, вот это ощущение, ну мне вот сколько мы были 10 дней, меня не покидало. Я не могу освободиться от войны до сих пор, а ведь сколько людей уехало, там живут наших. Ну из меня войну просто вытравить невозможно, она все время со мной особенно когда 47 год вышла картина «Молодая гвардия» Герасимова. И нас со школы водили на этот фильм, мы вышли, мы так рыдали, воспринимали Зою Космодемьянскую , война из нас невозможно ее вытравить . Мы играли в молодогвардейцев, мы были тимуровцами . Кстати, Тимурова команда, мы помогали дрова носить, вот идем по улице, мы тимуровцами себя представляли. Кто торф привозил в частные дома. Помогали. Мы считали, что пионеры должны себя так вести. Разве это плохо? Вот такое было воспитание нас. И оно из нас не выходит. А уже своим внукам я это не могу привить, они другие. Они совсем другие. Дети мои еще они из страданий к людям, а внуки уже не., они уже совсем по-другому живут. Это не знаю, хорошо или плохо. Вся моя жизнь.
И: Спасибо, Галина Ивановна. Ничего не забыли?(смех)
Г.И: Вроде ничего. Но , конечно, детство все на Оке прошло. Никто за нас не боялся, никто нас не искал. Голодно было, с утра на Оку, целый день там, есть хочется, дали 5 копеек, отрежут черного хлеба. «Дайте хлеба на 5 копеек». Отрежут кусок, можно даже было на 2 копейки, от буханки как-то, она уже знала как, вот кусок хлеба. Теперь за окой были поля, мы туда на лодке подъезжали, воровали морковь, вытаскивали морковь, в Оке ее мыли и этой морковью, а есди удастся еще кочан капусты, мы не подозревали , что у нас не кочан , а кочанок. Если домой принесешь морковку с кочанком, мама была бы против, но бвбушка у меня была совсем другим человеком. Принесла в дом – хорошо. Щи пустые, забеленные молоком, а иногда вообще ничего не было. Когда бабушка уйдет из дома, нет еды. Просто уйдет, чтобы ей не видеть, что я хочу есть. Все было, жили очень тяжело, конечно. Наши теперь от голода никто не умирает, но зато, я думаю, что вот это в еде, так сказать, в еде такие ограничения, может быть, мы поэтому долго живем, еда была натуральная, даже эта морковка больше приносила пользы, чем сейчас эти колбасы, я вспоминаю фильм , его замечательная женщина сняла «17 мгновений весны», недавно я ее как-то передачу смотрела, ее уже в живых нет. Но повторяли фильм, где она сказала : «Вот демократия, колбасы нет, колбасы нет, сейчас колбасы полно. Вот и жрите эту колбасу в демократию.» Осанова, нет, не Осанова. Замечательный режиссер, сняла вот это фильм. Я поняла, что это мой друг большой, такие же у нее жизненные устои, а то что жили так все время говорю : в родстве жили, квартиру дали, премию дали. Зарплату повысили, цены понизили. Все время радовались.
И: Иногда и повышали цены.
Г.И: Да, было и такое. Но сейчас, что сейчас.
И: А самая большая радость была какая?
Г.И: Самая большая радость, теперь я понимаю, когда мы приехали в Коломну, сначала мы были в доме, а в Коломне –то мы оказались, Сергей Георгиевич Горшков был коломчанин, адмирал флота, хозяин всего флота, при нема флот был самый могущественный во всем мире. Он наш коломчанин, моя мама с ним училась в одном классе. А когда он стал , а еще был вместе с Горшковым здесь в школе учился Антонов, тоже был адмиралом, на флоте на Востоке. И он , по моему, в 47 году погиб, у него в руках разорвалась мина, они глушили рыбу, конечно, так можно сказать, не в бою погиб человек. В мирное время. Был очень отчаянным человеком, мама рассказывала, когда он был в школе очень такой порывистый, хулиганистый, а Горшков был очень сдержанным, он из замечательной семьи учителей, которые в 9-ой школе преподавали . Кстати, моя дочь раз Горшкова для нашей школы много сделали , они были учителями отец и мать Сергея Георгиевича, а Горшков уж потом стал адмиралом флота. Она в министерстве военно-морского флота, туда поехала и сделала такое предложение: лучшим ученикам школы учредить премию военно-морского флота, премию Горшкова. И она этого добилась, и сейчас лучшие ученик 9 – ой школы получают премию, 1 и 2 премия, по- моему, чтобы поддерживать…
И: Линии первого ранга и второго…
Г.И: Да, да ,да. (смеется). Сюда приезжает дочь и приемный сын Игорь , Горшковы очень часто приезжают сюда, если когда будет такая встреча могу вам сказать. Может, кто-то из ваших пойдет.
И: Хорошо, да.
Г.И: Слава в это время был на Кубе, и у меня холерой заболели дети. Я была настолько в отчаянии , просто, холера это очень страшно. Вы не знаете ее признаки. Когда просто так лежит ребенок, у него изо всех щелей хлещет просто. Он обезвоживается, страшная картина. Я была в таком отчаянии, маме говорю: Мам, давай напишем письмо Горшкову, она говорит: Да ты чего, с ума сошла, кто я что с ним в школе училась, что сейчас Горшков, да он меня не помнит. Я говорю : Ну давай, все -таки напишем. Ни адреса не знаем, ничего. Мы знали дом, где жили его родители, но так он называется «Дворянское гнездо» , это у Сада дворца, комплекс домов, где жило все начальство , директора Коломзавода Пашин о мной учился, Мерлес. Очень много, главные инженеры, энергетики, они жили в этих домах. И Горшковы там жили, там была женщина, которая за ними ухаживала, когда старики Горшковы были. И мы ее нашли, пришли к ней, она говорит: Дайте нам адрес Горшкова, наивные люди, конечно. Она говорит : Не могу вам так дать адрес Горшкова, может она вас не помнит и не знает. Мы тогда говори : ну мы письмо на пишем, а вы передайте. Она говорит : Нет. Вот я спрошу, можно ли ваше письмо ему предать. Потом мы пришли, она их посещала в Москве на Фрунзенской набережной, и говорит: Разрешил . И м написали письмо. А Слава ничего не знает, он на Кубе. Мама написала письмо, и мы получили ответ. Как раз на Новый Год, у нас это хранится до сих пор, за личной его подписью : Уважаемая, Клавдия Степановна. Поздравляем Вас с Новым Годом, успехов во всем. А в отношении Квятковского вопрос будет решен в следующем году. Ну это был Новый Год. Мы об этом забыли, Слава на кубе. Уже лето, он приехал в отпуск. Мы взяли палатку….
И: Дети уже выздоровели.
Г.И: Дааа, все закончилось хорошо. Мы взяли палатку, у нас ничего не было, шли на Оку с детьми, и там дней 5-6, на Оке в палатке. Приезжаем сюда, Клавдия Степановна говорит: Вот вас не было, тут приезжал офицер с такими погонами , спрашивал тебя, вот телефон, чтобы ты срочно позвонила. Слава туда звонит, ему говорят : Иди на Коломзавод, там уже все известно. Он пошел туда , а ему говорят : Да, но у нас нет места, единицы. Ну да вот приезжали из Москвы. Мы о вас знаем, но у нас нет. Слава позвонил, мне вот так сказали. Его спросили : А какое место вы бы хотели. Я потом , как старуха из сказки о рыбаке и рыбка, говорю : Дурачина ты, простофиля, а чего ж ты такое место-то попросил, попросил бы место 1-го ранга(смеется), но он такой скромный человек, он очень был порядочный человек, мне так повезло в жизни, ребята. Этот человек сделал мою жизнь счастливой , до сих пор. Все его льготы перешли на меня, причем в военкомате мне так не сказали. Когда я спросила, они говорят : Да, если он там, когда был там, погиб бы где-нибудь, тогда бы….. А я случайно зашла в песнсионный отдел, сижу, жду очередь, смотрю, в 205 комнате написано : Для жен, вдов военнослужащих. Я зашла туда и говорю, рассказала ей где мы были, в каких он был службах, женщина говорит : Да, вы нам подходите, принесите все документы, подтверждающие, что он ветеран. Он очень долго прослужил. И они не говорят даже, в военкомате ничего, специально. А потом оказалось, что его льготы перешли на меня, проезд до Москвы, я могу пользоваться санаторием, правда за пол цены, но тем не менее, но я не езжу, потому что у меня собака и кошка, из-за них я никуда не езжу, потому что мне их жалко, что они беспризорными останутся. Мы отвечаем, кого приручили, да? Только там я узнала, так что Слава для меня как бы заработал эти льготы, у меня пенсия была, мала работала, на день его смерти 4 тысячи 187 рублей. А сейчас я получаю 12100 или 200 с чем-то, 219.
И: Тоже немного.
Г.И: Это для меня ну немного , конечно.
И: Ну ладно, спасибо, Галина Ивановна.(вздыхает)
Г.И: Спасибо деду моему. Когда мы были в Эфиопии… очень непорядочно , я понимаю, надоела вам.
И: Нет.
Г.И: Последнее. Когда мы были в Эфиопии, то там женщины мне говорят : Слушай, а мы вот приедем , получим новую квартиру. Я говорю : У вас же есть квартира. Есть. Мы ее сдали в фонд города, потому что у нас совершеннолетние дети, на тот момент у нас тоже были совершеннолетние дети. Говорит : Ну и что? Мы в командировке на 3 года, мы приезжаем и получаем от военкомата квартиру. Я Славе говорю: Славик, вот так можно получить вторую квартиру. Приедем, сдадим городу, это будет квартира наших детей, причем уже дочь замужем была, а он говорит : Чего, с ума сошла? Это с какими глазами я пойду, все знают, что у меня есть квартира, ну ты три года отсутствовал. Сдаешь квартиру, получаешь Форму-1 и приезжаешь через 3 года с этой службы. Он говорит : нет , я так делать не буду. Я считаю , что это он неправильно сделал. Вот такой был человек просто. А на Кубе его унесло отливом, он пошел купаться и его унесло отливом, он еле выбрался, потом он мне говорит : Ты знаешь, я так испугался, что подумают, что я сбежал…дизертировал. Никто бы не поверил, что я погиб. Настолько он был порядочным человеком. В Эфиопии он нашел танк, который был закопан, там была у нас часть танкистов. Верхушка торчала. Он механик, он с этой частью , где были танкисты, недалеко от нас из договоренности с эфиопами они раскопали этот танк, перевели его в рабочее состояние, даже есть свидетель живой, он в Коломне, он сейчас работает на Коломзаводе, раньше жил во Владивостоке. Когда жили в Эфиопии, мы ему так расхвалили Коломну и говорим : Ты что, давай, вот кончится командировка, на год был после нас, приезжай в Коломну, чего ты там во Владивостоке, приезжай в Коломну , будешь демобилизовываться, там коломзавод, уговорили перебраться в Коломну, он сейчас здесь, он может словесно сказать. Слава с этим танкистом привели в рабочее состояние, больше того был эфиопский праздник, там были десантные корабли, у которых зад отпадает и они с этого корабля, Слава вел этот корабль с эфиопами. Они прыгали из этого десантного корабля прямо в море, под водой, вышли нас сушу, и вышли на заминированное поле. Эфиопы там начали так , страшно, потому что все знали. Сказали : Двигайся обратно, в колею эту же, были все, думали, что все погибнут, все-таки он их вывел Слава. Этому есть живой свидетель, я не вру.
Г.И: А танк, что с танком-то?
Г.И: Ничего, так эфиопам и остался. Не знаю, может на нем потом воевали.
И: Ясно.
Г.И: Судьба. Потом говорит : Слушай ты выйди сегодня в обед, выйди на заднее крыльцо, посмотри, там помойка, огромная была помойка. Я вышла, слышу звуки-то, рычание танков, вышла смотрю, а они починили этот танк, утюжат это поле, чтобы его испытать, как он действует. А они там крутятся на этом танке, мимо наших домов прошли. Много чего было, все в прошлом. А самое хорошее время было, когда, конечно, мы приехали в Коломну, и получили квартиру. Мы стали в 3- комнатной квартире на Пионерской жить, у нас появился круглый стол, дети были, зятьев не было, хотя у меня зятья очень хорошо, вместе семьей собрались. Дочка пошла в первый класс , младшая, другая в 6 классе училась. Хорошо было, я понимаю, что это было самое хорошее время у нас с мужем. Потом пошли внуки, внуки….
И: Так это же прекрасно…
Г.И: Да…Но теперь мои дети не очень хотят свое время посвящать своим внукам, работа, надо зарабатывать, строить, а мы с дедом никакой дачи не построили, причем на заводе давали участки 6 соток, и что вы думаете? Когда я ему сказа: давай возьмем участок. Он говорит: Ты понимаешь, что мы как маленькое государство внутри другого государства, завод от нас зависит, мы у них получаем продукцию для военно-морского флота. И если я попрошу у завода, мне дадут этот участок, но я буду зависим от завода. И мы купили его, он не взял ничего, вот такой был человек. Про Путина всякие гадости говорят, что какой-то ребенок у него, это его личное дело, у него миллиарды, я так думаю, может, ошибаюсь, думаю, что наконец-то России повезло, что у нас есть Путин, единственное, за что я Ельцина, что нам оставил Путина. Как мы жили, как не получали зарплаты, народ иногда становится таким безмозглым, ничего не помнит, вот только бы им все больше и больше чего-то получать, но я понимаю, Америка все грабит, она живет всю жизнь грабежом, разорили все страны. Нефть себе качают, что мы знаем, немножко. Много чего не знаем, конечно. Но Путин отстаивает нашу Россию, не дает в обиду, много воруют и это правда, за всеми не усмотришь. Большие пространства очень. Но я не думаю, что Путин такой человек, что ему лично очень много надо . Сталин умер, после него сапоги и шинель осталась, он хорошо, конечно, и вино хорошее пил. Но какие-то богатства, он любил власть. А путин отстаивает интерес нашей странны все-таки. Сейчас поднять что называется хвост после Америки это очень тяжело, я слышала вчера выступление Асада , в Сирии сейчас кто президент, всех казнил в Ираке, убил Кадафи , а завтра он скажет, а надо растерзать Путина, а нам он не нравится. Да какое ваше собачье дело. Ирак, 1000 летнюю историю, Америке 200,300,400 лет только всего. То такая культура Ирака 1000 летие. И что? Да мало ли что им не нравится кто у власти, какое ваше собачье дело, кто нами правит, кто Сирией сейчас правит. А нам не нравится их сейчас, нам очень не нравится. Давайте его свергнем и растерзаем, также убьем руками народа, как они Кадафи убили. Ну нельзя тоже так, а Путин отстаивает интересы России. Пусть мы плохо живем, у меня 900 рублей субсидии отняли. Тоже жалко, я пострадавшая(смеется). Но если это на пользу стране, сейчас тяжелое положение, мы так привыкли, наши родители займы платили . Вы не знаете что такое займ? Добровольно принудительное. Отдаешь одну зарплату в год. Покупаешь облигации. Ну что делать, надо терпеть , лишь бы войны не было. А если ИГИЛ к нам придет , поотрезает нам всем бошки, страшно за внуков. Все, выгоните меня, пожалуйста.(смеется)
И: Мы не можем вас выгнать. Спасибо вам большое, Галина Ивановна.
Екатерина Ойнас: Сегодня 2 февраля 2022 года. Мы общаемся с Александром Петровичем Рудневым.
Мы всё время будем говорить о вас, о вашей жизни и чуть больше о 1960-х – о времени вашего детства, юности. Давайте начнём с самого начала. Как и чем жила ваша семья, когда вы появились только на свет? Где вы жили? Где вы родились? Какая была обстановка в то время именно в вашей семье?
Александр Руднев: Родился я в роддоме на Комсомольской, как и все жители тогдашней Коломны. Жили мы здесь, на улице бывшей Советской, Лажечникова теперь. Вы, наверное, знаете этот одноэтажный дом с мезонином, напротив бывшего суда, дом номер 12. Там были две комнаты. Соседи интеллигентные, тоже работники пединститута, как и мои родители, преподаватели пединститута. Я даже помню, у нашей соседки была очень старая матушка, а ей было 95, мне было 9-10 лет, если не ошибаюсь, она была провинциальная актриса из старой интеллигенции, из города Калязин Тверской губернии. Там рядом было имение Ю.М. Юрьева, известного актёра, он урождённый москвич, стал петербуржцем, потом ленинградцем. Когда он жил в своём имении, она участвовала в любительских спектаклях, которые он устраивал для народа, – даже афиша сохранилась у этой дамы, нашей соседки, Ольга Владимировна Леднева её звали, она была дочь этой старушки: «Гастроли артиста императорских театров Юрия Михайловича Юрьева при благосклонном участии Ольги Дмитриевны Ледневой», вот такая афиша. Я её много раз видел, хотел приобрести потом, но кто-то меня опередил.
Е.О.: Вы жили в коммуналке? Были отдельные комнаты за каждой семьёй закреплены?
А.Р: Да. У нас были две комнаты. У нашей соседки одна. Ольга Дмитриевна Леднева зашла меня навестить, когда я заболел гриппом или ангиной, сидела со мной, и порекомендовала читать Пушкина – «Станционный смотритель», «Барышню-крестьянку», «Выстрел». Потому что читать я начал очень рано.
Е.О.: Во сколько вы начали читать?
А.Р.: Лет, наверное, в шесть, до школы. Я рос в окружении книг, мои родители были филологи. У нас в тесной довольно комнате стоял огромный стеллаж, там была вся классика, всё, что угодно. Меня воспитывали в таком духе, у меня это в крови. Альтернативы у меня не было в выборе специальности. Может быть, только музыка, отчасти театр; я занимался музыкой, у меня были хорошие способности к этому. Но, тем не менее, альтернативы не было, мог быть только литератором, больше никем.
Е.О.: Это вы сейчас думаете, что именно так?
А.Р.: Да, я думаю, что так и было.
Е.О.: Расскажите про маму, про папу, про семью.
А.Р.: Мои родители педагоги, филологи. Познакомились они, когда вместе учились в Ленинском пединституте в Москве. Мама по происхождению из Коломны, с рязанскими корнями, правда. А папа из Ставрополя, из купеческого рода, смешанного с другими. Интеллигентная, культурная семья, они все учились. Мой дед был адвокатом. Я кое-кого из них застал ещё. По этой линии я дальний родственник Натальи Васильевны Крандиевской-Толстой, жены Алексея Николаевича Толстого. Когда я бывал у Никиты Алексеевича Толстого ― сына Алексея Толстого ― в Ленинграде, он всегда говорил, что они знают об этом, меня признавали дальним родственником.
Е.О.: Расскажите о маме как о человеке. Какие самые яркие воспоминания остались?
А.Р.: Человек она была непростой. В детстве мама ― это всегда самый человек важный. А потом, когда я подрос, были разные сложности. Но она была хороший педагог. Очень интеллигентная, порядочная, немного нервная – такой был характер.
Она преподавала в старом педагогическом институте. Она была лингвист, языковед, преподавала историческую грамматику русского языка, старославянский, историю русского литературного языка. У неё руководителем диссертации был академик В.В. Виноградов.
Мой отец был литературовед. Он тоже преподавал здесь, правда, не очень долго, лет 10, с 1955 или с 1957 до 1968 года примерно. Потом он уехал из Коломны, мои родители расстались.
Мама прожила долгую жизнь. Она работала в институте почти до последнего. Она была старейшей, как говорится, преподавательницей. Дольше неё не работал никто на кафедре русского языка. В последние годы она тяжело болела, это пришлось на меня… Мы не особо мирно жили, конфликтовали… Всё равно остаться одному – это тяжело и печально.
У меня есть ещё младший брат тоже известный, не менее, чем я. Он тоже филолог, занимается психологией, философией языка, такими учёными премудростями. Вадим Петрович Руднев – вы можете о нём посмотреть по Интернету, он сразу выскочит. Он на пять лет меня младше, 1958 года рождения. Он родился тоже здесь, на Комсомольской. Я 1953 года рождения, он 1958-го.
Я родился перед смертью Сталина – 28 февраля 1953 года. 5 марта – официальная дата его смерти, но агония, как потом стало известно, началась ещё 1 марта. Когда мама была ещё в роддоме, составляли бюллетени о состоянии его здоровья. Все это тогда очень серьёзно переживали.
Е.О.: Об этом вы как узнали?
А.Р.: Рассказывали потом уже старшие.
Е.О.: Можно сказать, это было обстоятельством вашего рождения.
А.Р.: Конечно. Я всегда шутил на эту тему: может быть, в меня переселилась его душа, хотя это маловероятно и нежелательно. Но такое совпадение. Моя мама родилась в год смерти Ленина, попозже, в июле 1924 года. А я родился перед смертью Сталина.
Е.О.: Что в городской жизни тогда происходило? Связанное со смертью Сталина, может быть.
А.Р.: Митинги какие-то происходили – люди того времени рассказывали. Митинги, собрания, было всё серьёзно, все искренне переживали, рвались ехать в Москву на похороны. Одна старая преподавательница мне рассказывала в стародавние времена, что поехали на похороны две какие-то коломенские дамы и не уцелели, их задавили там в толпе. И я ещё помню памятники Сталину массового производства, которые стояли в Коломне в разных местах.
Е.О.: Это как-то обсуждалось?
А.Р.: Тогда боялись говорить об этом, но потихонечку говорили, конечно. Отец моей мамы, другой мой дед, был инженером на Коломзаводе, путейцем. Он учился в Институте путей сообщения в Петербурге.
Е.О.: Как он попал в Коломну?
А.Р.: Он был родом из Зарайска. У меня есть его фотографии. Он в 1937 году погиб: был арестован и сгинул в Магадане. Его арестовали, сидел здесь в коломенской тюрьме, а потом…
Е.О.: Об этом вы узнали много позже?
А.Р.: Конечно. Прислали моей маме, бабушке извещение, что он умер от сердечного приступа, но это могла быть и неправда, могли расстрелять, всё что угодно могло быть.
Е.О.: В какие годы пришла информация?
А.Р.: Когда пошла волна реабилитаций, в середине 1950-х, после XX съезда. Петр Леонтьевич Ипполитов деда звали. Он был из Зарайска, из старообрядческой купеческой семьи. Все они там учились: его сестра окончила гимназию в Зарайске с золотой медалью, а он окончил реальное училище.
Е.О.: То есть родители могли содержать?
А.Р.: Очевидно. Он был 1884 года рождения, в 1937 году ему было 53 года, когда его арестовали. Там пожилые уже не выживали, как правило.
Е.О.: У него осталась супруга, дети?
А.Р.: Да. Дочь, моя мама. На её жизни, слава Богу, это не очень отразилось. Только в школе, когда это всё произошло, на неё показывали и говорили, что у неё отец – враг народа. Там кто-то за неё заступился из её товарищей: пусть ещё попробует сказать, мы ему дадим в морду. Как-то так было, такой разговор.
Е.О.: В какой школе мама училась?
А.Р.: В девятой. Я учился в седьмой. В начальную школу сначала ходил в четвёртую школу, она была неподалёку, потом в седьмую пошёл. И там уже до самого конца, хотя мы жили потом в другом месте, где я и теперь живу.
Е.О.: Ситуация с дедом обсуждалась в семье?
А.Р.: Конечно. Тогда избегали об этом говорить, но, конечно, всё равно говорили. В позднее время говорили во всеуслышание уже. В начале века он в Петербурге поступил в какое-то военное закрытое учебное заведение, но не выдержал там муштры, конной езды, поэтому учился потом в Институте путей сообщения, а затем перевёлся в Бауманский – Императорское высшее техническое училище – в Москве.
Е.О.: О бабушке расскажите, его супруге.
А.Р.: Бабушка была учительница. Она была из духовенства, из Рязанской губернии. Две её сестры жили в Коломне, здесь, в угловом доме. Её дядя Андрей Дмитриевич Запольский был земский врач в Коломне. Когда-то они переехали сюда. Она и две её сестры. Две сестры её были педагоги, награждённые орденами Ленина. Она тоже была учительница с большим стажем, словесник, у неё тоже были какие-то награды. Преподавала в разных школах: в 22-й, в 9-й, кажется, в 1-й. Анна Николаевна Путятина (1895–1982) – была известный в городе человек, уважаемый. Её знали в советское время, сейчас её почти никто не помнит, наверное, только старшее поколение, последние аборигены. Старый член партии была, награждена орденом Ленина, заслуженный педагог, всё такое.
Е.О.: Она повлияла на вас?
А.Р.: Я большую часть времени проводил там в детстве, я написал об этом в очерке, который вы читали, в журнале «Околоколомна» был напечатан.
Е.О.: По какому адресу она жила?
А.Р.: Тётушки жили на месте рва, Советская, дом 2. Сейчас этого дома нет. Был деревянный, с каменным низом, оштукатуренный. Это бывший трактир, по-моему, 70-х годов XIX века. Они тут жили после революции вскоре. Одну половину занимал их дядя Андрей Дмитриевич Запольский (1876–1930) со своим семейством, в другой половине две сестры жили. Родственный такой был дом.
Внизу жил ещё один их дядя Матвей Дмитриевич Запольский, тоже педагог, в педучилище преподавал русский язык. Он не всегда в Коломне жил, они все не всегда жили в Коломне, только с какого-то времени. Он жил в Виннице, был директором гимназии до революции в Казани. У меня были материалы о нём и когда-то опубликовал статью по архивным разысканиям. У него училась одна из Шевлягиных. Сохранилось письмо у меня от кого-то из этой семьи. Он родился в 1871, умер в 1945 году.
Его младший брат Андрей Дмитриевич Запольский ― врач. Окончил докторский Дерптский (Тартуский) университет, был земским врачом в Коломне. Потом в советское время был специалистом по детским инфекционным болезням, кажется.
Е.О.: Вы занимались родословной?
А.Р.: Конечно. Всё известно было.
Е.О.: Со слов мамы?
А.Р.: Естественно. От всех окружающих. Все про это знали – и мама, и тётушки, и все прочие, кто нас окружал. Нас тут хорошо знали.
Е.О.: Семья ваша – это мама, бабушка, её сёстры, которых вы навещали?
А.Р.: Папа тоже был.
Е.О.: Папа до какого возраста был в семье?
А.Р.: В 1967 году ему было 42 года, а мне было 14. Моему брату было девять. Мама была 1924 года рождения, а он 1925-го. Он участник войны, некоторое время был на фронте, потом был комиссован по болезни. Но всё равно по-настоящему воевал, у него какие-то награды, всё прочее. Из Сочи его забрали в армию, они жили в Сочи: моя бабушка с отцовской стороны была врачом в сочинском санатории. Познакомились они в Москве. Когда он учился в институте, у него некоторое время не было общежития. В санатории, где работала его мать, моя бабушка, отдыхала Е.А. Фурцева. Она её попросила: у меня сын студент, у него нет общежития, нельзя ли ему помочь. Она помогла. Она была секретарём МК тогда. Ему дали общежитие.
Е.О.: Как дальнейшая судья отца сложилась?
А.Р.: Он защитил диссертацию позже, чем моя матушка. У него случилась неприятная история: его провалили на защите в Ленинском пединституте, обвинили его в формализме. Он занимался стиховедением. В 1968 году он первый раз защищался – трагически неудачная была попытка. В следующем году он защитился в Тарту по приглашению профессора Лотмана, там прошло всё хорошо. Он там несколько лет работал, в Тартуском университете. Этот университет оканчивал мой брат, потом отец переехал в Петрозаводск, жил там до самого конца, в 1996 году умер. Раньше мы его навещали, а в последние годы как-то не очень с ним общались.
Е.О.: Расскажите о детстве: с кем вы дружили, с кем гуляли?
А.Р.: Хороший был дом, хорошая была семья. Хотя мои родители иногда жили между собой не очень мирно, и я предпочитал проводить время у тётушек, это был мой второй дом. Со сверстниками я не очень дружил в детстве.
Соседи были люди простые, в основном. Все жили очень скученно, очень бедно. Были товарищи детства, но это было не очень значительно, не оставило во мне большого следа. В основном – книги, музыка. Меня, в основном, взрослые окружали в детстве.
Е.О.: Кого вы запомнили из детства?
А.Р.: Преподаватели института, знакомые моих родителей. Самые разнообразные люди были.
Е.О.: С кем вам нравилось общаться?
А.Р.: Трудно сказать, кто больше нравился… У них был круг знакомых, например, инженер С.И. Коганицкий на Коломзаводе. Из института, из своих коллег – Г.А. Шпеер, К.Г. Петросов. В детстве всё было довольно комфортно. С Петросовым я общался до своих юношеских лет, потом у нас всё разладилось, и когда я начал учиться в институте, тёплых отношений не было, скорее наоборот. Были скорее неприязненные отношения. Я всегда здесь держался как-то особняком и, когда вырос, стал взрослым, ни с кем особенно не дружил.
А у тётушек был всегда открытый дом, к ним приходили коломенские учителя. Были известные люди. Сергей Николаевич Смолин – был такой редактор «Коломенской правды». Его отец, старый педагог, которого я очень хорошо помню, Николай Петрович Смолин, к которому мы ходили в гости с одной из тётушек. Он был очень образованный, интеллигентный человек, педагог старого времени. Он так интересно рассказывал мне о Пушкине, о Гоголе, что мне это запомнилось навсегда. Когда я стал пописывать, в 10 классе, может быть, я ему читал какой-то свой рассказ, он говорил: «Ничего, очень даже ничего». Когда ходили в детстве на демонстрацию, Сергей Николаевич Смолин стоял на трибуне. Мне говорили всегда: «Помаши Сергею Николаевичу». Он всегда видел и всегда отвечал.
Е.О.: Что-то вспомните о праздничных днях? Как вы праздники отмечали у тётушек?
А.Р.: Бывало, домой приходили, какие-то компании бывали.
Е.О.: Какие праздники отмечали?
А.Р.: Новый год, я помню. После демонстрации 1 мая, 7 ноября к нам обычно заходил кто-то из знакомых. Религиозные праздники не отмечали. Тётушки тоже не отмечали религиозные праздники, хотя они были поповны, что называется, из духовенства, и, конечно, были верующими втайне, но умели это скрывать. Это тогда было не очень принято. Скрытое почитание церковных праздников присутствовало: на Покров, 14 октября, пекли пироги, что-то ещё… Но не явно, более скрыто. Пасху не особенно отмечали.
Е.О.: Церковь посещали?
А.Р.: В церковь не ходили точно. У нас была старая нянька, которая ходила в церковь, меня очень оберегали от её влияния в этом отношении. Боялись, что она что-то такое… Ей было за 80. Бабушка была верующей, и я наблюдал иногда, как она тайком крестилась.
Е.О.: С вашего какого возраста у вас была няня?
А.Р.: С момента рождения.
Е.О.: По тем временам это не у каждого было?
А.Р.: Конечно.
Е.О.: Няня жила с вами?
А.Р.: Она жила и с нами, но в основном, она жила в доме на этой же улице, где жили тётушки, на другой половине, где жила вдова врача Запольского. Она не была нашей родственницей. Она была простая неграмотная крестьянка из Рязанской губернии. С детства они ещё её знали. Она была всегда как бы прикреплена к нашей семье, если так можно выразиться.
Е.О.: Можно сказать, что у вас было счастливое, благополучное детство?
А.Р.: В общем – да. По прошествии многих лет я чувствую, что тогда была счастливая, безмятежная пора. Было много интересного. Коломна была более настоящая, чем сейчас. Пусть даже церкви все, памятники в руинах находились, но всё было какое-то настоящее, подлинное. Теперь напоминает немножко декорацию в театре. Был какой-то дух, который уже отлетел навсегда, который сложно передать словами. Люди были другие совершенно. Люди более по-человечески относились друг к другу, мне кажется, и соседи… Если была разница в образовании, культурном уровне или материальном положении, это никогда не подчёркивалось, считалось очень дурным и предосудительным. Если мы, дети, что-то такое говорили, что вот мы там… – нас тут же одёргивали, делали замечания. Жили очень бедно тогда многие. Хотя мы были в привилегированном положении – всё-таки интеллигенция.
В Коломне тогда был особый отпечаток, сохранившийся отчасти и до сих пор, особый контингент жителей, чем-то напоминавший чеховских персонажей.
Е.О.: Чем объяснить это?
А.Р.: Типичный, классический провинциальный город. Поэтому жители были похожими на чеховских героев.
Е.О.: Может быть, вспомните что-то из первых начальных классов?
А.Р.: Школу смутно помню. Более-менее отчётливо помню учительницу. Учителя были, насколько я помню, люди довольно ограниченные. Всё, что я получил, я в семье получал, а там не особенно. Друзей у меня не было среди одноклассников. Никого не видел потом, когда окончили, была встреча выпускников когда-то, когда закончилась школа. Я понял, когда пришёл, что можно было и не ходить с таким же успехом: совершенно чужие и чуждые мне люди. Ничего общего абсолютно.
Е.О.: Они жили здесь?
А.Р.: Где-то в этих краях, на этих улицах, в этом районе.
Е.О.: Какой был ваш путь к школе?
А.Р.: Шёл по Пролетарской улице (Казакова). Не обязательно через Пятницкие ворота. Потом по переулку, который между башнями, Казакова и прямо туда. Или через скверик.
Е.О.: Нравился путь до школы?
А.Р.: Да.
Е.О.: Можно сказать, что такие родные места для вас?
А.Р.: Конечно. Для меня сейчас всё это уже чужое. Всё это уже отошло. Никого не осталось. Одни только мёртвые камни. Современников, сверстников я уже никого не встречаю. Их или нет уже на свете, или просто они растворились в пространстве, можно сказать.
Е.О.: До какого года семья жила здесь?
А.Р.: До 1965 года. Потом переехали, родители получили квартиру в институтском доме, в котором я и сейчас живу, на Карла Либкнехта.
Е.О.: Это запомнилось как событие в жизни?
А.Р.: Да. Я скучал по этим местам. Но потом привык к новому месту, стал подрастать – и новые впечатления уже были. Всегда очень много читал, классику хорошо знал в детстве. Для меня в этом, помнится, особого события не было. Переехали и всё.
Е.О.: Как вы до школы добирались?
А.Р.: На трамвае.
Е.О.: Уже не меняли школу?
А.Р.: Школу не менял, учился до конца здесь. В старших классах учился плохо, прогуливал постоянно. Не очень мне нравилось, учился неровно: очень хорошо по литературе, по русскому языку, но не терпел математику и точные предметы, иногда двойки получал, отставал.
Е.О.: Общественные науки, история?
А.Р.: Это ничего. Говорят, творческие люди иногда плохо учатся. Может быть, это правда.
Е.О.: Какие-то были особенные школьные успехи по литературе?
А.Р.: В олимпиадах никогда не участвовал. Какие-то сочинения писал. Какая-то была учительница, детское обожание было учительницы литературы. Может быть, она внешне просто нравилась. Такая высокая была, интересная блондинка, с немного нескладной походкой. Но была женщина эффектная и обаятельная. Мне она нравилась. Лидия Степановна Лисицына. Тогда ей было лет 45 где-то.
Е.О.: Вы с ней после школы дружили?
А.Р.: Никогда. Когда встречались, когда я взрослый был, я бы с ней, может быть, поговорил бы, но она смотрела как-то очень отчуждённо. Ничего общего не было уже.
И сейчас, на закате жизни, можно сказать, я очень одинок в Коломне. Можно по пальцам пересчитать, с кем я здесь общаюсь. По сути, ни с кем. Бывает и трудновато, и тоскливо, и тяжело. Так сложилось… От Москвы я оторван благодаря пандемии, всему этому. Большая часть моей жизни потом проходила в Москве уже.
Е.О.: Подростковый период чем-то вам отметился? Момент взросления. Когда вы почувствовали себя взрослым человеком?
А.Р.: Это был не безболезненный процесс. Он совпал с разводом родителей. У меня конфликт произошёл в школе на почве того, что у меня было что-то не в порядке с нервами в связи с возрастными изменениями. Переходный возраст проходил очень болезненно.
Е.О.: Семья поддерживала в этот момент, или был конфликт отцов и детей?
А.Р.: Конечно, был. И в семье, конечно, был конфликт отцов и детей. И со сверстниками бывали конфликты, и со знакомыми. Был такой педагог Андрей Павлович Радищев, наверное, вы слышали. Я ходил к нему в кружок, был хорошо с ним знаком. В походы с ним я не ездил, правда, только раза два – недалеко, в Подмосковье. Мы с ним общались. Ездили с ним в Москву, когда я учился в 7 или 8 классе, посетили вдову Алексея Николаевича Толстого, Людмилу Ильиничну Толстую. Мне это запомнилось на всю жизнь.
Мы поехали с ним в Москву в литературный музей, потому что он вёл кружок литературного краеведения. Он очень интересно это делал, к нему тянулись. В этом был очень важный педагогический элемент. Потому что дети того времени были другие, не такие, как теперь, они вместо того, чтобы пьянствовать, болтаться по улицам, ездили с ним в музеи в Москву, в Михайловское, в Ясную Поляну и так далее. Он приучал их слушать классическую музыку, рассказывал им о писателях – очень большой был педагогический элемент. И его очень любили. Я был из интеллигенции, мне не так всё это было интересно, хотя я к нему очень хорошо относился, с пиететом, но его … в основном дети из простых семей.
Однажды мы с ним поехали в Москву вместе. У нас были разные взгляды на какие-то вещи. Я уже тогда имел свои какие-то мнения, они не совпадали с его. В литературном музее встречались с деятелями Московского государственного литературного музея. Мы искали материалы для выставки про Алексея Толстого. Нам сказали: зайдите в этот дом рядом с музеем Горького на Малой Никитской, там живёт вдова Алексея Николаевича Толстого. Мы зашли, и я поразился: такая моложавая красивая женщина, хорошо одетая – как же так? Ведь это жена Алексея Толстого, который жил так давно! Но это было так! Она нас очень хорошо приняла, встретила. Показала кабинет его. Приглашала ещё, сказала: «Сашенька, я тоже вас жду». Но второй раз я был не с Радищевым, я с ней общался один. Мы с ней знакомыми остались. Я её знал на протяжении долгих лет. Созванивался с ней по телефону, знаю историю, как её обворовали за два года до смерти, как она жила.
Музей там очень интересный. Я советую посетить музей Алексея Толстого: старинные вещи, картины… Н.А. Шмелькова была там на моём выступлении в этом музее, я там читал свой очерк о Никите Алексеевиче Толстом, она приходила специально из-за меня. Потом, правда, сказали устроители, директор музея, кто-то ещё, что мы её на банкет не пригласим. Я: нет уж, пожалуйста, пригласите, это будет совсем уж не комильфо, мне тогда придётся тоже уйти, нехорошо получается. В общем, пригласили. Мы с ней посидели за отдельным столиком, выпили, всё как полагается. Говорят, там момент был такой: когда она пришла, её там не знали, кто-то сидел дежурный внизу, девочка, и она сказала, что пришла какая-то бабка и требует, чтобы её впустили. Потом оказалось, что это Шмелькова.
Для меня дом Алексея Толстого с детства очень много значил. И вообще Алексея Толстого в моей жизни было, если можно так сказать, много. Я им занимался как литературовед, написал много, даже написал беллетристический рассказ, который в «Коломенском альманахе» опубликован. Меня заставили его напечатать буквально, я этот альманах не очень люблю. Один из секретарей Союза писателей сказал: «Как же так, вы живёте в Коломне, а там не печатаетесь, это нонсенс». Встретился с Мельниковым – пожалуйста, мы ничего не имеем против, но кажется он сам нас не очень любит. Рассказ вышел, они его испортили немножко: написали, что это быль, а на самом деле это абсолютный вымысел. Заголовок там изменили…
Я знал и других людей, связанных с Алексеем Толстым, очень многих.
Е.О.: Про 1961 год, про полёт Гагарина, запомнилось?
А.Р.: Конечно. Человек попал в космос! Это было трогательно и торжественно, как его встречали. Когда полетела В.В. Терешкова, я с ней один раз познакомился через А.Н. Сенкевича не так давно. Говорили тогда: тётку в космос запустили.
Е.О.: Это пренебрежительно?
А.Р.: Шутили так просто, говорили по-простому.
Е.О.: К полёту Гагарина серьёзно относились?
А.Р.: Конечно. Очень было торжественно и трогательно. Тётушки тоже… Гордились за нашу страну, за достижения и всё такое.
Е.О.: Кем вы мечтали быть в детстве?
А.Р.: В детстве я тоже мечтал стать литератором. У меня как-то это в крови, меня с детства окружали и Пушкин, и Гоголь, и Салтыков-Щедрин, и Толстой, и кто угодно ещё. Старушка-актриса недаром же мне посоветовала читать Пушкина, когда я был в 9-летнем возрасте. Меня окружали такие люди всегда. Я был домашний ребёнок, не очень общался со сверстниками, боялись, что чему-то плохому научат. Но это неизбежно было: были какие-то встречи, общение со сверстниками, которые просвещали в каком-то определённом плане. Были какие-то разговоры по поводу различия полов и всё прочее.
Е.О.: Курить не тех пор начали?
А.Р.: Нет, попозже. Лет с 16-ти. Ещё в школе, в десятом классе. Но не выпивать только.
Е.О.: К моменту, когда нужно было выбирать вуз, не стояло дилеммы?
А.Р.: Варьировалось немного. Когда надо было выбирать вуз, я увлекался театром. Здесь был старый режиссёр, во Дворце культуры вёл театр любителей «Содружество». Он существовал параллельно Крапивину.
Е.О.: Во Дворце культуры «Тепловозостроитель»?
А.Р.: Да. Ильнаров. Я о нём написал три статьи. Он был очень интересный человек. Он был актёр старой дореволюционной МХАТовской школы, дореволюционного времени во всех отношениях. Я его очень хорошо помню, мне с ним было безумно интересно общаться. Мне было 16-17 лет. Он гулял всегда в парке. Я с этого и начал свою статью – что лет 40-50 назад можно было увидеть в коломенском городском парке пожилого человека, который степенно прогуливался, опираясь на палку. Это был старый актёр, живший на покое, не пенсии в Коломне, Михаил Васильевич Ильнаров.
Е.О.: Он не участвовал в театральной жизни коломенского театра?
А.Р.: Он вёл кружок любителей. Он ставил спектакли, даже сам выступал, хотя был уже старый. Но он хорошо выглядел, подтянутый был, хотя глуховатый немного. Помню случай довольно смешной был, когда был его юбилей, 80-летие со дня рождения и 60-летие сценической деятельности – он выступал в роли Незнамова в пьесе Островского «Без вины виноватые» … В 1909 году он начал выступать на сцене, после школы Художественного театра Агашевой, частной школы, и выступал в Введенском народном доме – был такой театр в Москве. Одновременно с ним там играл Вертинский какие-то роли. Он его в молодости хорошо знал, они товарищами были. Вертинский тогда начал уже выступать со своими песенками, и однажды его освистали сильно, стали бросать чем-то, он так расстроился, ушёл за кулисы – был очень впечатлительный, нервный человек – и заплакал. Ильнаров пришёл поддержать его по-товарищески. Потом их пути абсолютно разошлись. Выходили воспоминания Вертинского, письма (меня эта фигура всегда интересовала), но там нет ни слова об Ильнарове. Он фигура абсолютно забытая, я его воскресил отчасти. Он работал в провинциальных театрах, хорошо знал старый театр, помнил. Видел Ермолову, Комиссаржевскую, Шаляпина, корифеев Художественного театра – Станиславского, Немировича-Данченко и всех прочих.
Он всё это рассказывал, я всё это запомнил, как он работал, что он играл. Он был актёр на роли героев-любовников. Был эффектным в молодости, высокий, красивый. Он и в старости выглядел вполне прилично. Уже был возраст, понятно, но у него темперамент был.
Е.О.: Как он в Коломне оказался?
А.Р.: Так получилось, что он вышел на пенсию и работал в театре в Советской Гавани, очень далеко. Они приехали в Москву с женой, пошли на актёрскую биржу – место, где устраиваются на работу, – просто встретить кого-то из знакомых. У него получилась такая история, что он не знал, что у него двое детей, случайно узнал об этом.
Он в немом кино снимался до революции. Играл Швабрина в «Капитанской дочке» и Дантеса в фильме «Пушкин». Они не сохранились, мне кажется. О нём нет материалов, я написал о нём то, что помню из его рассказов. И всё это получилось вполне убедительно, вполне прилично.
С Коломной он был связан давно, ещё перед революцией. По-моему, он и организовал театр в 1917 году как раз в этом доме, где Арткоммуналка, в угловой части, которая на площадь выходит. Театр был с профессиональной труппой, однако просуществовал один сезон 1917-1918 годов, а потом распался. Но был ещё театр «Сада дворца», там он тоже играл роли, Барона в «На дне», например, и как режиссёр ставил.
Е.О.: Где мы можем больше узнать об истории, что здесь была театральная труппа?
А.Р.: В музее снега зимой не допросишься, во Дворце – они ничего толком не знают, так что теперь только то, что я говорю. Это вполне достоверно.
Е.О.: Почему так коротко просуществовал театр?
А.Р.: Такое время было: революция, гражданская война. Он уехал на фронт или что-то в этом роде. Из репертуара было «На дне», и в Саде дворца он играл, «Коварство и любовь», «Разбойников» Шиллера, из романтического репертуара, который был в то время в большой моде. Леонида Андреева играли – «Тот, кто получает пощечины», «Дни нашей жизни». Он сыграл сотни ролей за свою жизнь. В провинциальном театре тогда ставили каждую неделю спектакль. Работал очень много. Он был очень знающий, очень начитанный, интеллигентный, было что-то старорежимное, дореволюционное в нём. Мне это в нём нравилось и всегда было безумно интересно с ним.
Мне всегда было интересно общаться с людьми, которые значительно старше меня. А со сверстниками не очень, я рос домашнем ребёнком.
Е.О.: Семья больше оберегала?
А.Р.: Конечно. Но я и сам тянулся к людям старше себя. Я от них мог что-то узнать, подчеркнуть, а со сверстниками я с трудом находил общий язык.
Е.О.: Сколько вы проходили к Ильнарову в кружок?
А.Р.: Один раз я выходил на сцену только, или два раза. Мы больше с ним просто дружили, общались. Ходил иногда на репетиции, в гости. А однажды и он был у нас в гостях на моём дне рождения. Однажды мы с ним поссорились. Был юбилей театра, я был не очень высокого мнения об участниках его театра. Я тогда не очень разбирался в этом, но всё же достаточно. И я сказал: вот о вас бы я с удовольствием написал, а о них я не хочу. Он рассердился, стал кричать. Характер такой у него был. Я в Москве с ним бывал, у его родственников. И больше мы не встречались.
Е.О.: Как закончилась его жизнь?
А.Р.: Старый был уже, болел. В Коломне в 1976 году, в октябре, помнится, он умер. Он был 1890 года рождения по паспорту. Во время революции он был взрослым молодым человеком, женатым, но на самом деле, говорят, что он был старше на два года, на три. Тогда подчищали себе возраст не только женщины, но и мужчины, чтобы на войну не попасть, допустим.
Е.О.: Вы сказали, что к моменту выбора вуза вы могли начать заниматься литературой или театром. Какие рассматривали варианты?
А.Р.: У меня в Москве была знакомая дама, знакомая моего отца, которая стала и моей потом знакомой, – Татьяна Михайловна Родина, известный театровед, искусствовед. Под влиянием общения с ней, с Ильнаровым (кого-то через него я узнал, каких-то москвичей – старых актёров, одну старую актрису 2-го МХАТ, которая занималась художественными чтения с его студийцами), я решил поступать в ГИТИС на театроведческое и провалился на собеседовании. Стали мне задавать вопросы по текущему политическому положению, там я плавал. После первого же собеседования… к сожалению. Как получилось.
Е.О.: Вы переживали тогда?
А.Р.: Конечно, переживал.
Е.О.: И семья тоже?
А.Р.: Безусловно. Даже Ильнаров переживал за меня. Но я выполнил свой долг перед его памятью – написал о нём три статьи. Первая была в газете «Куйбышевец» Коломзавода. Мне кажется, первая публикация в жизни, десятом классе была о нём. И уже на старости лет меня попросили написать, я написал о нём, но написал в другом разрезе, подробнее, в трёх номерах. Они нашли афишу, его фотографию с кружка. В кружке были самые разнообразные участники: был, скажем, 80-летний врач Н.К. Митропольский, который актёр был такой же, как я лётчик-космонавт, и таких было много. Потом вышел альманах или журнал «Коломна в театре и кино», меня попросили эту статью туда. А Мельников почему-то её не захотел печатать. Я опубликовал её в Москве ещё, в газете «Слово». Я объяснил, для чего это нужно: театральное искусство создают не только народные и заслуженные артисты, лауреаты, но и такие рядовые обычные деятели сцены. Как у Островского в «Без вины виноватые»: «труженики на этом благородном поприще, без различия степеней и талантов». От них очень многое зависело.
Он был, может быть, не первоклассного актёрского дарования, но очень был интересный, профессиональный. Когда он выступал вместе с любителями, видно было, что он профессионал. Когда я писал статью для московской газеты «Слово», я не очень хорошо, пренебрежительно написал об участниках его кружка. И мне сказали, что нехорошо, неинтеллигентно, вы сами человек интеллигентный, зачем же так нехорошо писать о людях, что они бездарные, бескультурные и т.д. Сняли этот пассаж. Немного смягчили как-то. Статья получилась хорошая, вполне убедительная, выразительная. Фирма веников не вяжет.
Е.О.: Какие спектакли посещали? В Москву ездили?
А.Р.: Да. К родственникам. Бывал в старом Художественном театре, любил его всегда. Я помню и Тарасову, и Прудкина, и всё старое поколение мхатовцев, Степанову, Грибова, Ливанова – всех хорошо помню.
Е.О.: Старались часто выезжать на спектакли?
А.Р.: Да. Чаще всего один выезжал. Старшеклассником когда был уже. Останавливался у родственников. Начинал с родителями, с отцом ездить. Отец первый раз меня повёл меня в Художественный театр на «Плоды просвещения» и «Вишнёвый сад». Там играли Тарасова, Грибов, Массальский, Белокуров и все прочие.
Е.О.: Какие впечатления производили спектакли?
А.Р.: Огромное впечатление. Я удивился, что Тарасова так молодо выглядит. Это 1967 год, 14-15 лет мне было.
Е.О.: Как вы поступили в вуз?
А.Р.: Мы решили не мудрствовать лукаво: поступить здесь, а потом уже делать, что захочу. В МГУ поступить было сложно. К отцу поехать тоже невозможно по некоторым обстоятельствам. Поступил сюда, мне здесь очень не нравилось. Не нравились педагоги, не было товарищей и друзей. Педагоги меня многие раздражали, наносили мне моральные травмы. Я был на особом положении – сын преподавателей. Демонстрировали ко мне пущую объективность, ни в чём мне снисхождений не делали. Меня это очень обижало и оскорбляло даже. Я им отомстил позже, написал про них очень злую статью.
Е.О.: Ни одного преподавателя, который бы вас вдохновлял, поддерживал?
А.Р.: Общался с Петросовым, но это было, как говорится, давно и неправда.
Е.О.: Что же вас поддерживало, увлекало в юношеские годы? Кто для вас был кумиром? По молодости всё-таки хочешь видеть впереди кого-то…
А.Р.: Кумиры были разные. Педагоги, с которыми я занимался побочным образом, что называется. Радищев хотя бы.
Е.О.: С Радищевым сохранили отношения после школы?
А.Р.: Да. Навсегда сохранил отношения. Ильнаров. Москвичей я узнал. Были такие фигуры, к которым я с пиететом относился.
Е.О.: О ком-то расскажите?
А.Р.: Вдова Алексея Толстого. Она была чем-то недосягаемым для меня. Татьяна Михайловна Родина, искусствовед, театральный критик – умнейшая, образованнейшая женщина, она мне очень много дала. Кто-то ещё был.
В Ленинграде тоже, я стал бывать там, когда учился в 9-10 классе.
Е.О.: Какое впечатление Ленинград произвёл?
А.Р.: Огромное впечатление. Всегда любил Ленинград.
Е.О.: Где гуляли там?
А.Р.: В первый день, когда я приехал, остановился у родственников, пришёл на Дворцовую площадь. Всё это великолепие – зимний вечер, снег, звёзды на небе, Александрийская колонна, пустынная площадь… – и мне стало страшно немножко от этого величия. Посещал все достопримечательности. Мне нравились литературные музеи: Некрасова на Литейном, Пушкина на Мойке и прочие.
Е.О.: Тогда не было музея Анны Ахматовой?
А.Р.: Нет, конечно. Его в девяностых годах в Фонтанном доме организовали. Когда я приезжаю в Комарово, в последние шесть лет я там отдыхал в Доме творчества, ходил на дачу, которую она занимала. Там у меня хороший знакомый, тоже литератор, Алексей Дмитриевич Ахматов, но это чистое совпадение, естественно, однофамильцы, хотя довольно забавное. Фамилия Ахматовой была, как известно, Горенко. Музея Ахматовой не было, даже музея Достоевского не было, он позже появился, в 1970-х годах.
Е.О.: Что-то запомнилось из жизни Коломны в период институтской жизни? Где вы проводили свободное время?
А.Р.: Да. Товарищей, друзей не было у меня особенно. Когда было свободное время, я старался в Москву улизнуть, здесь я мало бывал. На занятия я ходил с неохотой. У меня были конфликтные моменты. Не то, что противостояние было, не то чтобы я противопоставлял себя кому-то, а просто так сложилось, что-то меня задевало, что-то было для меня абсолютно неприемлемо, с чем-то я не мирился
В юношеские годы, как у всех, бывали прогулки, гулял где-то по городу, приходил иногда поздно. Кто-то мне сказал дома, что ты шляешься везде как девица лёгкого поведения, даже более определённо сказали! Где-то проводил время, случайные были знакомые, бывали встречи. Но близких по-настоящему друзей не было никогда.
Е.О.: Самые любимые прогулочные места из того времени?
А.Р.: В сквере Зайцева, он был рядом со школой. Трудно сказать, какие любимые места… «Блюдечко», Москва-река, окрестности, старые улицы Коломны.
Ничего такого не происходило. В сквере Зайцева был врач Бурде, кажется, акушер-гинеколог, он принимал роды у моей матушки, но не меня, а брата. Он был уже старый и больной человек, они сидели с женой на лавочке. Я к ним подсел. Интеллигенция в Коломне была тесно знакома, все друг друга знали, общались – врачи, педагоги… Я тогда уже начинал писать и старался как можно больше это обнародовать, читал многим лицам, педагогам, которые меня похвалили. Я им что-то прочитал, рассказ про Куприна, кажется. Старый врач расплакался. Я растерялся: может быть, я сказал что-нибудь такое, может, я чем-нибудь его обидел? Но он был просто старый больной человек. А его жена сказала: «Придёт время, когда мы вами гордиться будем». Но они, конечно, не дожили до этого. Не знаю, кто мною гордится, гордятся мною или нет. Я, во всяком случае, достиг чего-то.
Е.О.: Помните этот дом?
А.Р.: Помню, конечно. Магазин «Три поросёнка» помню.
Е.О.: Сами ходили в этот магазин?
А.Р.: Заходил с родителями.
Е.О.: Какая сейчас картинка перед вами встаёт?
А.Р.: Три поросёнка, одетые в цветные тряпки, я описал это в очерке в журнале «Околоколомна ». Магазин как магазин, ничего особенного. Продовольственный магазин, винный отдел был, драки происходили всё время, пьяные мужики дрались.
Е.О.: Говорят, эту улицу пьяной называли.
А.Р.: Да, «пьяный ряд» называли. «И у дверей питейной лавки шумел с рассвета пьяный скоп», ― это из стихов Демьяна Бедного, которые я привожу там в очерке. Все эти дворы, которые были, я это всё живописно описал. Как в одном из рассказов Алексея Толстого: «Пахнет рекой, селёдочным рассолом и заборами, где останавливаются». Это как раз сказано об этих местах. В таком состоянии они были тогда.
Е.О.: На площади Двух Революций выставляли лавочки для книжной ярмарки…
А.Р.: Очень приблизительно помню. Это в далёком детстве. В 1950-е годы я уже не помню. 1959 год я помню очень смутно. Мы в первый раз ездили в Сочи с отцом, фотографии есть.
Е.О.: Вы помните, по какому случаю организовывали ярмарку? Это в связи с праздниками?
А.Р.: По-моему, периодически была. Не то что книжные ярмарки, а развалы такие. От магазинов, централизовано было, было строго, следили за всем.
Е.О.: Про магазин через площадь что-то помните? Он тоже был продовольственный.
А.Р.: Не особенно помню. Я помню, что был гастроном, каким он был раньше. Магазин продовольственный «Дары природы» назывался комиссионный тогда, сельхоз продукты там продавали: овощи, мясо.
Е.О.: Магазинчик на улице Зайцева, ведёт к Москве-реке от речпорта…
А.Р.: Это «У водников». Помню этот магазин. Он был маленький, небольшое помещение, обычный продуктовый магазин. Там было всё. Водка была, вино, хлеб – в общем, весь обычный ассортимент товаров. Самый обыкновенный рядовой магазин. Но туда выбрасывали иногда продукты, которых не было в других магазинах, потому что он снабжался от речного порта. Там и колбаса бывала, что было тогда в дефиците, как известно.
Е.О.: В Москву не ездили за продуктами?
А.Р.: Конечно, ездили. И я ездил, когда взрослым был. В 1970-е, и раньше тоже ездили. Но раньше было в Коломне прилично, на базаре покупали всё, на рынке можно было что угодно купить, и мясо. Рыночек городской продовольственный был там, где сейчас автосервис. Там были частники, павильоны, где продавалось мясо. Там было более-менее прилично какое-то время.
Е.О.: Семья покупала с рынка в основном?
А.Р.: Да. Мясо, телятину. Продукты деликатесные привозили из Москвы, колбасу, что-то вкусное, пирожные какие-нибудь.
Е.О.: Что было после окончания вуза?
А.Р.: По-разному было. Я был в Ясной Поляне некоторое время экскурсоводом. Правда, там негде было жить, и это всё недолго продолжалось, но я с ними связи сохранил очень надолго. Потом некоторое время работал экскурсоводом в Коломне в экскурсбюро, в краеведческом музее, но даже не люблю об этом вспоминать. Потом поступил в аспирантуру в МГУ на факультет журналистики. Это где-то в году 1978-м. Временные были работы, надо было определяться. Я хотел заниматься научной работой. Начинал в Туле, когда работал в Ясной Поляне. Там умер руководитель, мне подыскали нового – В.А. Ковлёва, с которым всё получилось хорошо. Брак оказался счастливым, как говорится.
Е.О.: Сколько вы в Ясной Поляне проработали?
А.Р.: Года полтора, наверное.
Е.О.: Это сразу же после института?
А.Р.: Да. Правда, с перерывами: то уезжал, то возвращался обратно.
Е.О.: Вам там нравилось?
А.Р.: Да. С Николаем Павловичем Пузиным, хранителем Ясной Поляны, мы были в хороших отношениях. Было очень интересно. В основном экскурсиями я занимался. Архива там не было. Там библиотека, а архив в Москве в Толстовском музее. У них музейные экспонаты, материалы.
Е.О.: Вы не задержались там особо?
А.Р.: Да, я вскоре поступил в аспирантуру, был в МГУ на факультете журналистики, на кафедре истории русской литературы. Диссертацию защищал по творчеству Леонида Андреева: «Леонид Андреев – публицист и литературно-художественный критик». Там же сдал экзамены кандидатского минимума. Руководителя моего звали Владислав Антонович Ковалёв, такой был профессор. Я там многих знал, и Я.Н. Засурского, который умер недавно. Там мало кого в живых осталось моих сверстников, связи уже ослабели, редко бываю в Москве. Но эти годы были как раз хорошие, счастливые, которые я провёл там.
Е.О.: Жили в то время где?
А.Р.: Ездил туда-сюда, останавливался где-то.
Е.О.: Для вас важно было закончить, вы довольны этим этапом?
А.Р.: Конечно. Защитил, потом устроился в Институт мировой литературы.
Е.О.: Это было таким важным стартом, чтобы дальше заниматься литературной деятельностью?
А.Р.: Конечно. В Институте мировой литературы я работал лет шесть.
Е.О.: А там каким сотрудником вы работали?
А.Р.: В отделе русской литературы конца 19 – начале 20 века, или Серебряного века. Там занимался в группе подготовки академического собрания сочинения Леонида Андреева. Так что я продолжал свою же тему. Участвовал и в группе Алексея Толстого. Потом мне сократили контракт и не восстановили. Там сокращения были, начались всякие заварушки, это в 1996-м где-то. А я там работал с 1989 года.
Но я с ними сохранил контакты до сих пор, но уже с другим отделом – это бывший советский отдел, группа Маяковского, писал рецензии на издания, статьи, участвовал в разных изданиях.
Е.О.: Что важного происходило в вашей профессиональной жизни во время работы в ИМЛИ?
А.Р.: Участвовал в конференциях, с докладами выступал успешно. Выходило собрание сочинение Леонида Андреева в издательстве «Художественная литература», еще до того, как начали академическое издание, шеститомное, третий том был подготовлен мною. Там мои комментарии, моя статья – послесловие. Тоже было значимое событие. Продолжалось так и дальше, и после ИМЛИ я очень много всего издал, довольно много сделал как литератор, говоря без ложной скромности.
Е.О.: В личной жизни что-то происходило?
А.Р.: Как-то особо ничего не происходило. Если происходило, то неудачно. Остался холостяком.
Когда я работал в ИМЛИ, я познакомился с Олегом Михайловым, известный был литератор, литературовед, его памяти я посвятил рассказ «Три дня в Коломне». Он погиб, сгорел живьём на своей даче во время пожара, который по неизвестной причине вспыхнул, в Переделкине. Мы с ним познакомились, он на меня оказал большое влияние, подталкивал к дальнейшей литературной деятельности. Очень много мне дало общение с ним. Он невероятно был интересный человек, очень живой, остроумный, литератор с ног до головы, литератор самой высокой пробы. С очень живым остроумным языком, добродушный, доброжелательный. Хороший был человек. Любил выпить только – это единственный грех. Но этим грешат многие творческие люди, увы.
Е.О.: Домой ездили в эти годы московские?
А.Р.: Да. Примерно половину проводил здесь, а половину там. Там не было каждодневных присутственных дней. Три-четыре дня там надо было быть. Всегда останавливался где-то там, на квартире жил у одной художницы-скульптора, О.В. Квилихидзе (?), останавливался у родственников и по-всякому.
Е.О.: В коломенской жизни что происходило?
А.Р.: Ничего особенного. Я всегда как-то дистанцировался. Единственное, я помню, что участвовал в конференции по Салтыкову-Щедрину, там я делал доклад «Салтыков-Щедрин и Леонид Андреев», в институте. Там были москвичи. Меня москвичи и пригласили там участвовать. Больше, наверное, и ничего. Прогулки были в Бобренев монастырь. Фотографии остались. А так я больше практически ни в чём не участвовал здесь.
Е.О.: Какие-то важные события страны вас касались, 91-й год?..
А.Р.: Конечно. Я жил тогда в Москве, в основном. Страшный, помню, был день, когда из магазинов исчезло всё. Ну и всякие политические события…
Е.О.: Это бурно обсуждалось в вашем кругу?
А.Р.: Конечно. ГКЧП, всё это. Считали, что, слава Богу, победила демократия, но потом оказалось, что это вовсе даже и не то…
В ИМЛИ в отделе Серебряного века начальник был В.А. Келдыш, филолог, литературовед, человек был он тяжёлый, трудный. У меня был другой там хороший коллега Вадим Никитич Чуваков, с которым мы вместе занимались Леонидом Андреевым. Он был специалист по Леониду Андрееву номер один. У него была замечательная библиотека и архив. Он был знающий просто невероятно. Он тоже много в этом смысле мне дал, много было совместных публикаций. К сожалению, его давно нет в живых. С молодыми я уже не очень общаюсь. Там другой отдел был, с которым был связан, у Маяковского, там был такой А.М. Ушаков, который меня привечал и пригласил туда к себе один раз. Я решил, что уже поздно начинать сначала и ушёл потом на вольные литературные хлеба.
Е.О.: Как складывалась эта жизнь?
А.Р.: По-разному. Бывало и трудновато.
Е.О.: Это конец 90-х – начало нулевых?
А.Р.: Да.
Е.О.: Физически вы жили в Коломне?
А.Р.: Да.
Е.О.: Сотрудничая с разными журналами?
А.Р.: Да. С «Лит. Россией», «Нашим современником», газетой «Слово», разными издательствами, много всего было. У меня около 300 публикаций. Собираюсь сейчас в издательстве «У Никитских ворот» издать книгу, всё упирается в деньги – свои статьи, критику, литературоведение, литературные портреты, воспоминания.
Е.О.: Готовы публиковать в отдельную книгу?
А.Р.: Да. Но там упирается в деньги всё. Раньше много было проще. Член Союза писателей я с 2003 года.
Люблю очень бывать в Переделкине. Там у меня друзья в музее Чуковского. Из таких встреч, которые ещё были в ранней период моей жизни, в 1967 году, он был очень богатый на встречи, мы с отцом ездил в Переделкино в гости к одному ленинградскому профессору и встретили там Корнея Ивановича Чуковского. Живого. Это мне очень запомнилось. Потом я уже был знаком с его родственником, это до сего времени, Дмитрий Николаевич, Марина Дмитриевна, правнуки. Каждый год я там бывал по памятным датам – в день его рождения 1 апреля и день смерти 28 октября. На день рождения чаще всего. Несколько раз доклады там делал, выступал неоднократно на разные темы по литературоведению.
Е.О.: Сейчас как-то с ними?..
А.Р.: Когда началась пандемия, по телефону общаемся, в основном. Давно уже не был. Выбирался летом на три недели в Комарово. Это очень хорошее место. Там прекрасная природа, Финский залив, озёра – очень красивые места. Бывал я и в переделкинском доме творчества. В этом году не знаю, как будет складываться. В прошлом году я был там даже бесплатно по литфондовской путёвке. Комаровский Дом творчества относится к московскому Литфонду. Я член Литфонда, Союза писателей и академик Петровской академии наук и искусств, у меня красивый диплом есть с изображением Петра I. Но сейчас приостановлена эта деятельность из-за пандемии. Вице-президент В.А. Иванов-Таганский, заслуженный артист России, бывший актёр Театра на Таганке, который с Высоцким вместе играл, он литератором потом стал, был одним из секретарей Союза писателей, он мне предложил вступить в академию. Это особенно ничего не даёт, это так, для пущей важности. Но всё равно там были собрания, мероприятия, я там выступал, как он говорил, меня там очень полюбили слушатели ЦДЛ. Сейчас они с женой живут около Ступина в деревне, там осели, в Москву не ездят совсем.
Е.О.: Любовь к театру у вас сохранилась?
А.Р.: Ещё как! Я пьесы пишу. Так что очень даже.
Е.О.: Как часто бывали в 1980-х, в 1990-х в театрах? Регулярно?
А.Р.: Насколько удавалось, да.
Е.О.: Куда ходили?
А.Р.: В Малом я бывал, Маяковского, в Художественном театре, на Бронной, на Таганке, где возможно, везде бывал.
Е.О.: Публикаций не делали по театральной жизни?
А.Р.: Делал. Не так давно был спектакль по пьесе Иванова-Таганского «Волчий круг». Он шёл в театре «Сопричастность» в Москве, это небольшой театрик около Курского вокзала, возле церкви Вознесения на Гороховом поле. Я писал рецензию о нём. Ещё что-то такое об Иванове-Таганском. Писал про Леонида Андреева, спектакль был, ещё что-то. Иванов-Таганский был очень доволен рецензией и другими моими статьями и предисловием о нём, счёл, что это написано … профессиональным театральным критиком. Много всякого было, всего не расскажешь.
Е.О.: Родители преподавали в университете в начале 1960-х…
А.Р.: Мама преподавала долго там.
Е.О.: … и Ерофеев же там учился в то же время.
А.Р.: В 1962 году слушал, наверное, лекции у кого-то из них. Но это уже не установишь. Это не у кого спросить, никого нет в живых. Меня А.Н. Сенкевич спрашивал, когда он готовил книгу про Ерофеева в ЖЗЛ, кто был ректор тогда. Дмитрий Егорович Аксёнов. А кто декан факультета? Глеб Артемьевич Шпеер. Он его, по-моему, отчислил как раз, и уже потом ректор подписал приказ. Говорят, что учился он хорошо.
Е.О.: Его за непосещаемость, нарушение санитарных норм.
А.Р.: Это да. Пьянство, нарушение санитарных норм.
Е.О.: Он же был старший на курсе.
А.Р.: Нет, там были и его ровесники. Я многих помню, кто учился в то время с ним. Но они к нему не имели никакого отношения, едва ли его помнили.
Е.О.: Вам ничего особого не известно о его коломенской жизни?
А.Р.: Нет. Сенкевич даже почти не пишет подробно об этом. Ерофеев жил в Коломне недолгое время. Выгнали из института. Он не доучился до конца, его отовсюду выгоняли. Но он был очень эрудированный человек, очень образованный, очень знающий. Всего самообразованием достиг. Посещал плохо, но как будто бы сдавал. Его не за неуспеваемость выгнали, а за плохое поведение в общежитии, пьянки, за то, что написал кощунственное стихотворение про Зою Космодемьянскую, это ещё вменялось ему в вину. Ещё он переделал непристойным образом песню про синий платочек, которую пела Шульженко.
Е.О.: Об этом говорили?
А.Р.: Я слышал об этом в последнее время. Тогда об этом ничего не говорили, тогда не знали даже толком, кто это такой, он тогда не был известен никому. Никто не мог об этом говорить. Это только теперь.
Е.О.: Впервые о Ерофеева когда вы услышали?
А.Р.: Уже взрослым, наверное. «Москва―Петушки» я прочитал довольно поздно. Меня не особенно это интересовало. Я не очень люблю такое. Сенкевич считает, что с этого началась новая литература. По-моему, с этого началась и на этом и кончалась, скорее всего. Я прочитал это после того, как мне подарила Шмелькова. Отдельное издание было какое-то. Это несколько лет назад, когда она ещё жива была. Я в Москве у неё бывал не раз. Здесь она мне ничего не дарила. Здесь только открывали выставку, выпивали потом…
Е.О.: Как вы здесь в Арткоммуналке впервые оказались?
А.Р.: С трудом припоминаю… Факты отдалённого прошлого помнишь очень ясно иногда, а вот недавнего…
Е.О.: Ребята вас сами нашли?
А.Р.: Игорь Сорокин нашёл меня как будто. Он со мною связался и заходил ко мне. В первый раз я был на открытии.
Е.О.: Какие у вас впечатление обо всём сохранились?
А.Р.: Я даже речь там произносил. Как раз вышла моя публикация в «Околоколомне». Там был спектакль «Москва―Петушки», ведущий был парень, который у вас раньше работал. Он был в антикварной лавке потом у Пятницких ворот. Он так орал дурным голосом.
Е.О.: Фёдор Васильев?
А.Р.: Нет, это его товарищ. Андрей Тарсуков. Было странно. Но как будто ничего, хорошо прошло открытие. Потом Слава Лён (его настоящие имя и фамилия – Вячеслав Константинович Епишин) приезжал сюда, мы с ним общались, он умер недавно. Когда Слава Лён приезжал, то я приходил в Арткоммуналку.
Е.О.: Как вы узнали, что он приехал? Игорь Сорокин сказал?
А.Р.: Это я не помню, может быть.
Е.О.: Вы с ним только здесь познакомились?
А.Р.: Да. С ним только здесь. Шмелькову я знал по Переделкину, она там часто бывала на собрании писателей в гараже Чуковского, на территории его дачи. А здесь знакомство продолжилось. Она даже у меня была, мы ездили на машине в Черкизово, заезжали, я лекарство ей давал, помнится, она плохо спала, поделился снотворным. Она хотела зайти ко мне ещё, говорила: я вам приготовлю что-нибудь, посидим, выпьем. Но её, по всей видимости, не пустили. Слава Лён тоже ко мне хотел зайти, но тоже не получилось.
Е.О.: Была единственная встреча с ним здесь?
А.Р.: Было ещё что-то. Тот самый случай, когда меня обхамил тот, кто вёл видеосъёмку, – Тепляков. Тогда мы с Епишиным общались. Ещё как-то я к нему заходил, мы вместе пошли в музей пастилы, там какой-то спектакль был. В банно-прачечном комбинате была съёмка, кто-то стихи читал.
Е.О.: С тех пор не были в Арткоммуналке?
А.Р.: Нет.
Е.О.: Ещё что-то хотите дорассказать?
А.Р.: Всего ведь не упомнишь. Я литератор и много напечатал всего, много публикаций, меня знают. В Коломне я жил особняком. Может быть, какие-то встречи, знакомые… Их было много, очень много было известных людей.
Е.О.: За последние годы кто-то приезжал к вам из важных для вас людей?
А.Р.: Архитектор Сергей Мержанов, его дед был архитектором Сталина, строил дачи в Кунцеве, в районе Сочи, на Холодной речке, мы знакомы были 37 лет. Он был связан с музеем С.И. Дурылина в Болшеве – Сергей Николаевич Дурылин известный был литературовед, искусствовед, писатель, бывший священник. Мержанов приезжал. В разное время приезжали вдова университетского профессора А.А. Чернышёва, с компанией мы гуляли, приезжал мой соавтор Дмитрий Королёв, мы тоже с ним гуляли по Коломне, ходили в музей Лажечникова…
Е.О.: Если приезжают гости, то куда вы с ними ходите?
А.Р.: По Старой Коломне. Один из них изъявил желание посетить музей Лажечникова. Я договорился с кем-то, нас там приняли.
Е.О.: Будем вас приглашать на наших литературных резидентов. Я думаю, вам это будет интересно. Много молодых ребят, которые занимаются литературным творчеством.
А.Р.: Это очень хорошо. Может быть, окажусь полезным кому-то.
Е.О.: Они всегда хотят встречи с местным литературным сообществом, с отдельными людьми.
А.Р.: «Коломенский альманах», по-моему, не очень котируется в таком смысле. У них своя компания.
Дорогой Игорь, спасибо, что ты пришёл сегодня к нам, чтоб рассказать немного о своей жизни. Я должна предупредить тех, кто будет смотреть это видео, что мы с тобой на ты, это обоюдно, чтобы никого это не смущало. Прошу тебя представиться.
Зовут меня Радищев Игорь Андреевич. Творческий псевдоним у меня Лука Безумный.
Где, когда ты родился? Расскажи о каких-то обстоятельствах, которые помнишь ты или рассказывала твоя семья, связанных с моментом твоего рождения.
Когда я пытаюсь вспомнить максимально самое раннее своё прошлое, есть эффект ложной памяти, но я не уверен: этот эффект срабатывает или я действительно помню. Но я чётко представляю, как я плавал в чём-то, прежде чем выйти на белый свет. Это впечатление всю жизнь с собой несу, мне кажется, я действительно это помню.
Родился я в семье учителей. Хочется сказать слово «бедной». Я так воспитан, для нас всегда бедность считалась не порок. Немножко другие были люди, другое воспитание совсем. И мама и папа были учителя, педагоги. Папа ― известный человек, краевед, работал всю свою жизнь в Доме пионеров коломенском, у него была одна печать в трудовой книжке. Он с 1911 года. Он одногодка таким людям как Аркадий Райкин, Черненко…
Я родился 4 июня 1957 года. Папе уже было где-то под 50, когда он произвёл меня на свет. Папа воевал. У него военная история очень сложная: он был контужен, он был и партизаном, он был и в концлагере в Резекне в Латвии, из которого сбежал. Это целая долгая история, достойная отдельной книги. В книге о моём отце это указано.
Через папины руки прошли очень много людей, которые потом стали и учёными, и актёрами, обрели всевозможные специальности и профессии. Папа преподавал в Доме пионеров и вёл несколько кружков: он и музыке людей обучал, и вокалу, и был краеведческий литературный кружок. Гороно выделял деньги, и папа каждый год организовывал экспедиции по литературным местам СССР. Он приучал меня к «диким» походам.
Фонтанирующий монстр
Впервые я пошёл работать, когда мне шёл седьмой год ― это 1966 год. Папа как-то умудрился договориться с Гороно, чтобы меня оформили как садовника при Доме пионеров. Мой родной дом в двух кварталах от него: перекрёсток улицы Труда, которая сегодня называется Яна Грунта, и улицы Лёвшина. Там легко определить – висит мемориальная доска моему папе. Жили мы на втором этаже, над противоположным углом. Я должен был вставать рано-рано утром – а был я слабеньким ребёнком, – пройти два квартала, там был такой сарайчик (я успел его сфотографировать, его уже нет, он в последние время интересно выглядел: вросший в землю наполовину). Я подходил, вспоминал, как я должен был открыть дверь, которая вросла потом в землю за последние полвека, достать ключ, открыть амбарный звонок, залезть туда. Самое тяжёлое было вытащить толстенный резиновый шланг. До сих пор удивляюсь, как у меня хватало силёнок, чтобы вытащить, куда-то подсоединить, протащить аж до фасада здания (это улица Пионерская, дом 2) и включить. Я еле удерживал в руках этого фонтанирующего монстра, удава. Не сколько я им, а он мною управлял, брызгал водой, сильный напор. Я поливал клумбы с цветами перед Домом пионеров. Я падал, спотыкался, в землю, залитую водой… Это была настоящая борьба, как у Лаокоона и его сыновей ― я постоянно вспоминал эту скульптуру Микеланджело. Я с огромным трудом затаскивал этого удава обратно в его логово. Потом шёл с трясущимся коленками до колонки у бывшего колбасного завода (к сожалению, её тоже уже нет), с себя смывал грязь и пот, чтобы не пугать людей по дороге домой. И шёл домой. Спустя месяц я с огромной гордостью из папиных рук получил красный советский червонец! Папа приучал к физическому труду, не бояться его. Хоть Гороно какие-то деньги выделял, но всё равно папа организовывал прополки полей, чтобы люди чувствовали прелесть заработанных самостоятельно денег, своих. Я ему за это благодарен. У меня на всю жизнь осталось огромное уважение к людям физического труда.
Расскажи про маму.
Мама была моложе папы на 17 лет. Они познакомились, когда мама ходила в хор к папе в Дом пионеров. Папа стал за мамой ухаживать. Потом я появился. Появился я в здании (не помню, что там изначально располагалось, но на протяжении периода советской власти, я помню, было глазное отделение, но родители мне сказали, что там был роддом, где я родился) напротив Боткинской больницы, сейчас там Кортекс-центр какой-то, одноэтажный дом. Это Комсомольская улица. Кстати, там снимались фильмы «Бриллианты для диктатуры пролетариата» и «Честный, умный, неженатый», этот дом исполняет роль школы, в которой учился главный персонаж Льва Георгиевича Прыгунова – вот эта сцена, когда уборщица не пускает его туда.
«Свободу Алжиру!» потребовал с горшка
Расскажи про детство, как оно проходило, истории яркие?
Очень сложно – и детство, и тем более юность. Я был с самого раннего детства заморочен. Был юным натуралистом. У нас был такой журнал «Юный натуралист», я был подписчиком, переписывался с редактором этого журнала. Я помню, мне пришло письмо от самого Александра Згуриди, это замечательный режиссёр. Он снял один художественный фильм – «Следопыт», – но у него было много документальных фильмов. Я был юным натуралистом. И хорошо я учился до четвёртого класса, был паинькой, правильный, оценочки… Потом я настолько увлёкся природой, и папа мне подарил книгу «Лесная газета» Виталия Бианки, которую многие люди моего возраста помнят. Я запал на поиски следов животных в лесах. Что я творил? Я прогуливал в наглую! Но я не курил «бычки», как было принято, в кустах недалеко от школы, как было принято. Я брал «Лесную газету» под мышку, садился в электричку и приезжал в ближайшие леса. Я мог доехать до Конева Бора, до Хорошова. Любил зимой ходить в лес. Я помню, как проваливался с головой в снега, не знаю, как оттуда вылезал. Это было довольно рискованно!
Тебе было лет 10-11?
Да. Я изучал следы. Мне очень нравилось! У нас лосей было больше. Я помню времена, когда лосей можно было увидеть из автобуса по дороге в Москву, и даже с электрички. Они заходили в деревни. Сейчас тоже вроде немало, приходится видеть. Я много очень знал. Мог определить по шишечке на снегу, кто её шелудил ― белочка или птичка. Неимоверно радовался звериным какашкам, которые видел на снегу, я их брал, определял, чьи они, кабаньи… О следах Бианки писал в книге, там были рисунки, я открывал книгу, сравнивал, в одной руке какашки, в другой книга… Получал жуткое удовольствие!
Так проходило детство. Но были не очень понятные мне моменты. Всю жизнь живу с возмущением, которое я испытавал. Так получилось, что я совсем рано научился читать. Не могу точно сказать, когда: может, 4 года было… Я помню яркие моменты, родители любили напоминать, когда я в первый раз прочитал заглавие статьи в газете. Это было довольно забавно. Я сидел на горшке, под ногами у меня была газета. В то время были проблемы с Алжиром, любили писать в газетах: Алжир, Алжир, Алжир… Было по модам: то ЮАР, то Алжир… Впервые я прочитал надпись «Свободу Алжиру». И я её прокричал. Родители просто впали в какое-то счастливое безумие, прибежали счастливые. Я это повторял, даже соседей они звали – это было большое событие в моей семье. Потом я стал читать как взрослый. Что интересно, у меня не было переходного периода, когда надо растягивая гласные, талдычить что-то типа «Мама мыла раму». Когда я пришёл в школу в первый класс, я пришёл будучи читающим по-взрослому, даже с выражением, даже, я бы сказал, художественно, а не просто протокольным голосом. Никогда не забуду, как меня наказывали в школе за то, что я читал не по слогам. Было задание читать «мама мыла рамы», всё это расписывать в тетради и читать. Я не мог, я считал ниже своего детского достоинства что ли слова коверкать, я читал нормально. За это меня наказывали! Самым жестоким наказанием было, когда меня отводили к маме, которая преподавала через стенку, рядом, в одном из классов. Меня туда приводили и стыдили, как было положено раньше. По Макаренко что ли, они объясняли, по Сухомлинскому, не помню, но надо было обязательно человека стыдить.
У тебя возникало чувство стыда?
У меня больше чувство негодования и непонимания возникало. Я был слабым ребёнком, и когда я долго стоял в углу, мне могло стать плохо. Слабым, дохленьким был, потому что, когда я родился, мы жили в однокомнатной квартире: я, мама, папа, братишка, и там были какие-то ширмочки, там было темно, очень много книг, пыли и всё остальное. Мама со мной намыкалась очень много. У меня даже в Коломне был (к сожалению, скончался) молочный брат Игорёк: он ― сын женщины, чьё молоко меня, в общем-то, спасало. Потому что у меня были и кризисные моменты, что я уже совсем отходил, был, как говорят, синенький – не хватало молока. Но всё-таки выжил из такой ситуации.
Свежие новости с базара
Расскажи про разные твои дворовые приключения и про компанию свою. С кем ты дружил во дворе? Кто были эти ребята ― это твои одноклассники или это просто по двору?
В юном возрасте свойственно людям пример брать, кумирство какое-то. Всё это было, естественно, и эти люди были, с которых хотелось брать пример во всём, даже какую бы глупость они ни сморозили. Так мы, дети, почему-то устроены. Меня это тоже не миновало, такая участь.
В моём дворе жили… не знаю, как сказать… не было такой компании сплочённой, как одна команда. Каждый был сам по себе. Просто, поскольку мы жили в одном доме, иногда вместе играли в футбол или в другие какие-то игры. Но когда я стал подрастать, я стал превращаться в уличного пацана. У меня жизнь раздвоилась на две ипостаси. Одна жизнь, – я был сынком своих родителей, интеллигентов, учителей, я послушный сынок, который с удовольствием слушал их рассказы о жизни, с удовольствием я слушал, когда папа мне читал что-то, я очень это любил. В дальнейшем это и послужило моему увлечению художественным чтением, потому что я даже помню, как я маленький лежал на диванчике, папа мне читает, его голос, и я не только наслаждался содержанием этого произведения, которое папа читал (могли бы сказки, легенды разных народов), я помню, что я думал при этом! А думал я, что как хорошо стать взрослым, хотя бы ради того, чтобы научиться так читать, как мой папа. Что потом и случилось. Я очень люблю читать, мне это даётся легко, мне даётся легко голос за кадром, и мне это просто нравится.
В каких ситуациях это чтение вслух было? Это вечером или в выходные дни?
Это действо было просто нормально, если родитель берёт книгу и начинает читать, никто не обращает внимание на часы, когда это происходит. Нет, это абсолютно произвольно. Но это всегда было желаемо. По крайней мере, с моей стороны – это точно. Такая у меня была одна ипостась – такого ребёночка, у которого дома живут разные зверушки, помешанного на природе, на животных и слушающего сказки.
Другая ипостась ― это уличный пацан, какой-то бродяга, который уходит на улицу, стоит родителям только уйти на работу. Они учителя, они уходят на работу. Я, волей-неволей, оказываюсь предоставленным самому себе, и мы с моим другом, с Сашкой из моего дома, мы просто ходили и шлялись. Коломна, правда, была другой, она была насыщена персонажами. Всегда были какие-то звуки на каждой улице. Не было такого как сейчас: по Посаду пройти средь бела дня, в хороший день, порой идёшь (тебя тянет, естественно, в родные места, корни-то, это нормальное явление), но я не перестаю удивляться, как можно в светлый день идти – и тишина, никого не встретишь. Такого не было никогда. Всегда были какие-то звуки. Где-то свадьба, играет гармошка, шумят дети. Где-то муж гоняет жену, какие-то вопли там. А тут вдруг «бабац» – какие-то удары там, барабаны эти, тарелки – хоронят: это жуткая процедура, но тоже было тогда частое явление, потому что людей так хоронили, не по-тихому, как сейчас, а на улице, надо было вынести из дома, пронести квартал, два и только потом поставить в грузовик этот гроб. И это тоже было относительно нормальным для нас явлением, не очень приятным, конечно, для созерцания.
И много-много разных запоминающихся персонажей. Я помню, когда не было телевизоров, нам всё заменял базар, единственный в Коломне базар. Я говорю, не рынок именно ― слово «рынок» мы не знали, оно не использовалось. У нас был базар, и находился он рядом с моим домом, где сейчас находится на улице Яна Грунта авторынок. На этом базаре для нас было всё: и театр, и кино, и информацию основную мы черпали там, и свежие новости. Мы там проводили время, оно летело быстро: мы могли там проторчать буквально полдня, чем-то занимаясь. Мы находили для себя всегда какие-то занятия! Было очень интересно наблюдать, например, в одном углу там тусовались голубятники. Голубятники, как известно, это определённый контингент. Мы там часто были свидетелями каких-то разборок, вплоть до поножовщины даже. Такой своего рода детектив мы там наблюдали, вестерн, боевик.
Кроме голубей там продавали всевозможных животных: и поросят, и козлят. Причём мои соседи купили, я помню, козлёнка за 3 рубля. Представляете?! Они его держали во дворе в тёплый сезон, и свинок покупали. Там был отдельный павильон аквариумистов, где были рыбки. Там хомячков тоже, кстати, продавали разных. Отдельная такая тусовка была птичья: там птицы, то есть куры, утки.
Они были разные с голубятниками?
Да. Голубятники всегда обособленно держались, и сейчас тоже. Это люди, которые только между собой друг друга хорошо понимают. И они ловят тоже какой-то кайф от этого, они такой специфический народ.
Первопоходцы во хмелю
Что ещё продавали на рынке?
На рынке были такие ряды типичные деревянные, с навесами, двойные ― с одной стороны, с другой. Люди там продавали солёности всевозможные. Солёности, где можно было даже подкормиться, потому что мы там идём, мы уже примелькались, наши физиономии, и какие тётушки-сердобольные: одна огурчики нам даст, другая кусок капустки квашеной, редисочки. Зимой там продавали ёршиков, выловленных из Москвы-реки. Я помню, маленькие ёршики, это удивительная рыбка, она даёт удивительный аромат, уха очень вкусная из них. Мама иногда покупала. Мочёные яблоки запомнились.
Летом, наверное, зелень, овощи? Потому что в Коломне были огороды, сады.
Да, во многих дворах. За последние полвека с ужасом замечаешь, как изменилась природа, как изменилась земля. Там, где была трава, там сейчас асфальт или голая земля. А ведь раньше, я помню, когда ежегодно в городе проводились такие конкурсы по озеленению, на самый зелёный двор в городе.
Сейчас тоже есть такое, «Красота своими руками» называется.
Я помню прекрасно, когда наш двор занял второе место по городу. Первое место занял двор где-то в Парковом проезде, а наш ― второе. Сейчас туда приди ― там ничего не осталось от растений. Зелени было столько много! Во-первых, там было несколько яблонь, причём замечательных сортов: пепин шафранный, душистые такие, шикарные, штрифель. Во дворе прямо непосредственно. Кроме того, там были заросли хмеля настоящего!
Хмель специально подсаживали, культивировали или он сам по себе?
Не знаю, кто его сажал. Он был распространён вообще во дворах. Дикий виноград увивал целые беседки. Мы играли в каких-то первопроходцев, и в хмель прыгали просто, там такая гигантская перина была, а под ним мы сооружали какие-то шалашики, и было очень клёво.
Платье с кринолином
У вас же ещё беседка была во дворе.
Немножко страшные воспоминания. Беседка была очень живописная. Она вся была увита хмелем и плющом. В беседке стояла скамейка – широкая такая, из реечек, где любые посидеть старушки. Мы все друг друга знали. Дом двухэтажный. Я никогда не забуду двух старушек ― родных сестёр, у них была фамилия Слефогт, очень сложная, но мы, русские люди коренные, их называли просто Слепок, нам почему-то легче было. Имена не помню, к сожалению. Может, кто-нибудь, дай Бог, помнит. Вообще, наш этот дом потом стали называть то ли бабкин, то ли старушечий – потому что много было именно старушек. И мне эти две сестры запомнились тем, что они были абсолютно неискренние, они были замкнутые, никто не слышал от них громкого голоса даже. Они всегда шептались между собой. Кем они были, никому не было известно, что у них было за прошлое, как они здесь оказались?.. Но одна из них раз в году доставала из своего сундука настоящее платье с кринолином. Представьте себе: не из музея, не бутафорское, не из театрального реквизита, а самое настоящее, с крионолином. Она в нём когда шла по коридору, то платье задевало обе стены этого нашего коридора. И она спускалась вниз и сидела в этой беседке в один и тот же день раз в году. И людям оставалось только… Я не думаю, что она кому-то открывала душу, я думаю, что люди больше придумали, но была такая легенда среди нас, среди её соседей ходила, что якобы это платье ей навевает воспоминания о какой-то несчастной сильной любви, и она его надевает и выходит, садится в эту беседочку и предаётся своим воспоминаниям. Они были такие худенькие, седые, типичные такие старушки.
Был такой случай, я уже стал отпетым хулиганом, ну, по крайней мере, в отсутствие родителей. Я не знал, что мне натворить, и где-то мы с другом надыбали большую трёхлитровую жестяную банку с краской, по-моему, спёрли из школы, из прихожей школы, мне так сдаётся (или тогда ещё, по-моему, там был пединститут). И что я сделал? Я взял и тщательно измазал эту скамейку, то есть я прямо из банки вылил таким слоем эту половую краску. Она была типичного такого цвета, ярко-коричневого. Зачем это сделал? Я сам не знал, просто захотелось похулиганить.
И тут оказалось, что это именно тот день, когда эта старушка в этом платье должна выйти и посидеть в этой беседочке. И я с ужасом вижу, как она выходит из подъезда в кринолиновом платье и направляется в эту беседку. И весь побелевший, я побежал домой, то есть на второй этаж в угловую квартиру, мы тогда уже жили не в однокомнатной, а в двухкомнатной (соседи, профессор Ефремцев, переехали – уже построили пединститут, построили дома для учителя на улице Карла Либкнехта, и мы договорились, переехали в двухкомнатную). Я вбежал, стою, не знаю, что мне делать. Вдруг слышу, как стали собираться все старушки моего дома и возмущённо что-то выкрикивать: «Где он? А я его видела, он домой побежал». Я с ужасом слышу, как они всё ближе, ближе, ближе. «Он дома, пошли, сейчас ему зададим». Я помню, как прыгнул на подоконник, открыл окно, а напротив окна рос такой американский клён. Когда они уже совсем близко, я слышу их голоса, уже вот войдут в дверь, я решил прыгнуть и руками и ухватиться как Тарзан за ветку. Я за неё ухватился и вместе с ней полетел вниз. Но получилось так, что ни одной царапины у меня не было. Мало того, я упал ногами на стёкла – там старые рамы со стёклами лежали – они наоборот послужили таким амортизатором. Мне не было ничего. Я встал и куда-то убежал от этих бабушек.
Потом что было? Досталось?
Финал был, наверное, типичным. Я получил от родителей то, что положено было. Папа меня никогда пальцем не тронул, за всю жизнь. Но были моменты, когда я думал, что лучше бы побил. Папа умел сказать так, что пробирало просто до костей, мороз по коже. Папа был мастером слова, пафосным человеком. Это было для меня очень страшно.
Папа осуществлял процедуру наказания?
Папа больше. Мама в себе держала возмущение.
Нога под грузовиком
Вернёмся на рынок. Много интересных персонажей ты встречал. О каких—то ты расскажешь?
Но по дороге на рынок от нашего дома было знаменитейшее место Саха ― так в народе назывался Дом приезжих или Дом крестьянина. На перекрёстке Левшина и Яна Грунта, по диагонали от моего дома. Новое здание красно-кирпичное сейчас вместо него. Типичный Дом приезжих из чего состоял: на первом этаже там было что-то вроде трактира, проходная пивнуха, заходи любой. Пиво ― самое плохое в городе, естественно, и как-то портвейн в разлив. Следующее помещение ― столовая, самая низкопробная, сошедшая со страниц журнала «Крокодил», с жуткой пищей. На втором этаже была самая ужасная в Коломне гостиница. Там были номера, как все люди говорили, с нестиранными простынями, с крысами, тараканами и клопами. Там можно было очень хорошо подзарядиться «фольклором», что мы и делали.
Как вы могли туда попадать?
Туда любой мог зайти, не было никаких ограничений. Мы заходили и смотрели, слушали, впитывали в себя. Не забыть одного мужика, который спорил на то, что он ногу подставит под грузовик и ему ничего не будет. Машин тогда было мало. Дело в том, что у него был деревянный протез, но ходил он неплохо, протез за штанами не видно. Он был беспробудный алкаш, заключал пари – выискивал приезжего человека, подходил и говорил: «Поспорим, я ногу подставлю, грузовик проедет по ноге, и мне ничего не будет». Тот, естественно, как любой здравомыслящий человек: «Врёшь ты по пьяни, болтаешь непонятно что». «Я серьёзно говорю. Давай спорить!» ― «Ну давай!» Он заводил человека, и они спорили на бутылку водки или ещё на что-то. Что он делал: ехал грузовик, он прыгал как-то очень ловко, на задницу падал, одну ногу подгибал, а вторая попадала под колесо грузовика. Грузовик проезжал – он спокойно вставал, отряхивал штаны: «Ну, чего?! Давай, угощай, проиграл!». Так он пил, на такие деньги, и напивался довольно часто.
Кто были эти приезжие?
Командировочные. Город был заводской, работали заводы, фабрики, много разных предприятий. Было много командировочных на Коломзавод, механический, Вторчермет – много же было предприятий, на каждой улице было ПНК или СМУ. Чтобы тебе, например, взять опилок для животного, не стоило никакого труда: заходишь в первый попавшийся «шараш-монтаж», у дяди Пети-плотника спросишь мешок два, хоть десять – бери ради бога, никто слова не скажет.
Это 1950-е, 1960-е?
1960-е.
Тётка Температура и мужик с пикой
Это место называется Саха? Почему?
Не знаю. Никто не знает. Народ так окрестил. Место было знаковое довольно в Старой Коломне. Когда Саху проходишь, идти по улице Труда вверх, то с левой стороны, где авторынок, там был большой базар. У входа в базар были очень интересные персонажи. Они всегда стояли на своих местах или сидели. Там была такая тётка Температура. Никто не знает, почему её так назвали. Это была огромная женщина, килограмм 200, наверное, она сидела на ящиках, продавал исключительно дрожжи (видать, у неё была где-то лазейка, на хлебозаводе или где…). Она была ужасная: волосатые бородавки, усы… Не хочу описывать подробности, страшная, большая, огромная.
Ещё стоял в шинели времён гражданской войны очень странный на вид человек, у него была эта шинель и старая, поношенная, грязная папаха. Он был очень неухоженный, он продавал – на ящике газетка – лампочки. Говорили, что он выковыривал их на Вторчермете. А раньше многие ходили туда, и у нас периодически были обязательные мероприятия там побывать. Там был свободный вход, и там можно было найти что угодно. Мы там и танки видели, и торпеды настоящие, могли посмотреть, из чего они состоят. Бог знает чего находили! Вот он, видать, там наковыривал эти лампочки, и что интересно: все они были перегоревшие. Лампочки для китайских фонариков. Раньше не было диодных как сейчас, а были исключительно китайские, кстати, они хорошего качества. Вообще китайский товар был замечательный: у нас в продаже были китайские фонарики, термосы очень надёжные, крепкие, разного размера, и полотенца. У меня ощущение, что я всю жизнь вытирался одним полотенцем – с попугайчиками махровым полотенцем, насколько долго они служили, удивительно!
Этот мужичок продавал лампочки. Если человек возмущённый, не дай бог, приходил предъявить претензии, он не церемонился. Я один раз наблюдал, как один мужчина подошёл, стал ему выговаривать, а тот вынимает из-за пазухи огромную ржавую пику, ножик. А глаза у него были белого цвета, как у мёртвой рыбы… И он стал говорить ему угрозы. Все разбежались, кто был вокруг, никого не осталось.
Была одна интересная бабка. Кинотеатр «Юность», тоже на улице Яна Грунта, на улице Труда. Бабка была попрошайкой. Когда она наскребала на билет в кино, она ходила на последние ряды. Её знала вся Старая Коломна, в лицо её знали все, типичная бабулька, нос картошкой. Когда она говорила что-то, чувствовалось, что у неё нет никаких ограничений, она просто не знает, что это такое – говорила всё подряд и как угодно. Что касается мата, матерных слов у неё было больше, чем обычных. Её увлечением было сесть на последние ряды, щёлкать семечки и, если кино содержало моменты, когда молодые люди… не то, что целовались, а он её обнял – начинался громкий поток мата с оскорблением в адрес этой парочки, как будто они занимались ужасным развратом. Она, плюя семечки, кричала, а люди смеялись не над происходящим на экране, а над реакцией бабки, которая отжигает на последних рядах.
Костюм от Ханзеля
Про Ханзеля расскажи, что помнишь.
Александр Львович Ханзель был коломенский немец, очень уважаемый и порядочный человек. Он был директором магазина «Янтарь», он так позже стал называться, а был «магазин Ханзеля».
Это народное название?
«У Ханзеля». Сейчас мало кто помнит, а я помню поколение старых людей, которые только так и называли – «У Ханзеля». Даже когда уже магазин «Янтарём» назывался. Ханзель имел дом в Песках, приезжал в Коломну на работу. Моего отца знали все, потому что единственное культурное заведение в Коломне, через него практически весь город прошёл. Александр Львович всегда останавливался, они беседовали с моим папой.
Я помню, как папа мне рассказал маленький момент из общения с Александром Львовичем. Где-то рядом с магазином Ханзеля на нашей родной улице они беседуют. «И он, – говорил папа, – так посмотрел на мой латаный пиджачишко… у него заплатки уже были на локтях…» Папа получал довольно скромно как педагог. Ханзель пригласил моего отца на склад при магазине. И как отец мой ни смущался, он просто заставил: «Андрей, давай тебе выберем пиджачок. Это не дело. Я тебе оформлю долгосрочный кредит». Рассрочка беспроцентная. Такие были люди (так называется моя рубрика во Вконтакте)!
Пиджак предназначался для папы?
Да. Не только пиджак – костюм подобрал. Был такой приятный момент.
Человек в бронзе
С Зайцевым папа был знаком, с известным лётчиком. Ему же уже при жизни поставили памятник. Василий Александрович грешил иногда: потихонечку завернуть к себе бронзовому (на его месте, я думаю, многим из нас было бы приятно посмотреть на себя в бронзе!).
У нас с папой была прогулочная трасса от дома. Когда я был совсем маленьким, в одной руке у меня всегда был резиновый пингвин надувной, мой любимый, другой ручкой я держался за папу.
Мы с папой доходили до памятника Василию Александровичу, потом до фонтана, папа мне что-то интересное рассказывал, и мы разворачивались и шли домой. Была такая лёгкая прогулочка. Однажды, когда мы стояли прямо у памятника Василию Александровичу, со стороны улица Левшина (прямо напротив) идёт высокий человек в бежевом плаще, с седыми, зачёсанными назад волосами. Папа пафосно мне говорит: «Вот, сынок, смотри! Это лётчик, Герой Советского Союза!». Василий Александрович подошёл, что-то сказал. А я стоял, маленький, и смотрел, то на памятник, то на него. И у меня в голове что-то не может сработать, я не пойму, что происходит: человек в памятнике, значит, его уже не должно быть, а тут папа говорит, что вот он… Такая непоняточка забавная.
Известно было, зачем Зайцев приезжал в Коломну?
Он здесь жил. Его родной дом на улице Арбатская. Сейчас жива-здорова Людмила Васильевна. Она с моей мамой была хорошо знакома. Она проработала хирургом в восьмом кабинете горбольницы нашей всю свою достойную честную жизнь.
Зайцев, говорят, дружил с Василием Сталиным.
Не знаю. Я этим не занимался.
Сквер был полон шампиньонов
Какие ещё были истории, связанные со сквером Зайцева? Сразу появилось это название, как появился памятник?
Не знаю, потому что сколько себя помню, сквер Зайцева был.
То есть ты уже помнишь, когда там памятник стоял, фонтан. Сцена была, что-то подобное тому, что сейчас стоит сцена в сквере Зайцева?
Нет, ничего там подобного не было никогда. Просто были кусты сирени. Мы там собирали грибы – шампиньоны, помногу причём. Сквер был полон шампиньонов после летних дождей. Мы шли с корзинами и собирали грибы. Полные корзины шампиньонов! Наши мамы очень этому радовались, а иногда и мамы присоединялись.
Сейчас трудно в это поверить. Но природа изменилась – почва была другой. Поскольку я очень увлекался разными животными, козявками, я помню, что мне нравилось выйти во двор и для интереса ограничить пространство, взять метр на метр для себя пятачок земли, и собирать оттуда и изучать, что он содержит. На этом маленьком кусочке я мог собрать целый гербарий из разных трав и целую кучу набрать, целую баночку разных козявок. Настолько была богата наша флора и фауна.
У нас жили, например, чуть ли не в каждой луже тритоны. Сейчас их вообще не увидишь. Тритоны ― такая пресноводная ящерка, как саламандра. Они разные – такие гребенчатые, пёстрые и простые, такие голенькие. Можно было увидеть в лужах у нас больших жуков-плавунцов, причём здоровых, больших. Потому что они летят, им кажется, что это какой-то водоём, они могут просто упасть, и можно было в луже их находить.
Птиц было много. У нас были целые стаи щеглов, чижей, чижики, овсянки, малиновки. Намного больше, конечно, чем сейчас! Много лягушек. Я ходил лягушек ловил на Коломенку. Их очень много было! Я их изучал, их икринки, любил брать в руки, рассматривать, смотреть, когда иногда прогуливал уроки. Вдоль Коломенки ходил и разных земноводных собирал. А на этом месте сейчас уже ни травы, ничего ― просто голая земля или асфальт.
Про футбол и про кино
Сквер, который сейчас называется сквером Гагарина, ближе к кремлёвской стене, тоже появился тогда?
Там не было сквера. Там просто не было ничего, и мы там играли в футбол, у нас там было основное наше поле. Брат стоял в воротах, я был нападающий, и у меня был одиннадцатый номер. Почему? Потому что кумиром многих молодых людей в те годы был Джордж Бест из Северной Ирландии, футболист. Он чем прославился? Тем, что это первый футболист, который стал носить причёску а-ля «Битлз»: такой чуб, такие волосы… И когда он бежал, дамы просто млели: по полю бежал, эти волосы развевались… На новой майке, которую мне мама купила, я какой-то гуашью… сперва вырезал трафарет из ватмана, наложил «11». Эти цифры кистью намазал. Потом после футбола у меня всё это осталось на теле – тёмно-синие (или даже чернилами, не помню, но что-то ужасное там изобразил). Я пытался это число 11 нарисовать, даже когда-то краска уже стиралась, я по новой всё это рисовал, уже другой краской, более заметной. 11-й номер, Джордж Бест.
Когда сквер появился, где же вы играли в футбол, куда перенеслось ваше поле?
На место стройки. Это место на Житной площади, где сейчас находится карусель. Там была сначала стройка – долгострой пединститута. По какой причине это получился долгострой, я не знаю, кто может дать ответ на это. Но много-много лет там были эти катакомбы, там был уже нулевой цикл готов – мы бегали по подвалам, и часть первого этажа была выложена. Мы это всё добивали упорно. Потом уже всё это сравняли с землёй.
Но перед этой стройкой, если смотреть со стороны улицы Лёвшина, всё равно был промежуток, и нам хватало там поиграть в футбол. Там неплохое тоже было поле, мы там играли.
В кинотеатры ходили, это же были «Восток» и «Юность»?
Да. Сперва «Юность», «Восток» уже позже был построен. В кинотеатр как мы ходили? Придумали такой способ: люди выходят после сеанса не из парадного входа, а сбоку там открывались створки, и там такие тяжёлые драпри – такие занавески висели на входе. Когда люди заходили, мы в этот момент – мы же маленькие, худенькие были – против течения людей просачивались, чтобы нас не увидели уборщицы, смотрители. Мы умудрялись скрыться, потому что там всегда было темно, между дверьми и за этими занавесками. Когда люди выходили, смотрители закрывали двери. А мы-то уже внутри! Потом свет включали (мы спрятанные были, укрывшиеся), люди заходили, запускали людей, выключали свет, мы спокойно вылезали, куда-то садились и смотрели бесплатно кино.
Что-то помнишь из того, что смотрели?
Помню. Нельзя забыть, какой ажиотаж был, когда показывали фильм «Фантомас». У меня брат, он был посильнее меня, постарше на четыре года, он занимал очередь за билетами, представляете, с ночи, где-то с полуночи! Чтобы, когда кассы открывались утром, приобрести билеты на семью, маме, папе. Прекрасно помню! Огромное событие было, когда вообще любой зарубежный фильм у нас показывали. Когда уже пошли фильмы про Анжелику в исполнении Мишель Мерсье, это был просто бум!
Но в кинотеатре «Юность» очень скудный был репертуар. Уже заезженными были такие фильмы как «Мальчиш-Кибальчиш», и мы уже не хотели, но делать было нечего – и ходили, смотрели которой уже раз. Там какой-то «Ижорский батальон», что-то придумывали, как-то по-своему перековеркивали какие-то слова, уже пытались всё это срежиссировать по-своему. Чудили, короче.
Репертуар «Юности» и «Востока» отличались?
Да. У «Юности» был более заезженный, второплановый какой-то был такой кинотеатрик. В «Востоке» всё-таки в первую очередь показывались фильмы зарубежные. Потом пошли фильмы с Софи Лорен, Марчелло Мастроянни.
Выпивающий медведь в витрине
Расскажи, есть какие-то твои воспоминания, касающиеся именно вот этого дома, где мы сейчас находимся в Арткоммуналке?
Есть. Витрина прежде всего. Витрина всегда бросалась в глаза.
Витрина магазина?
Да, это самая интересная в Коломне была витрина, магазина «Огонёк». Там были три поросёнка в витрине. Но это было совсем давно, это я смутно помню. А потом уже там сидел плюшевый мишка, который как будто по-настоящему выпивал, какая-то жидкость, имитирующая вино, в лапах был сосок.
Это не бочонок, не мёд?
Нет, как будто сок, наверное, он рекламировал. Что-то красного цвета. Это в него вливалось, потом как-то это заполнялось…
Тебя в магазин отправляли как ребёнка за продуктами?
Меня, в основном, отправляли за хлебом в Морозово, бывший магазин «Урожайный». Там, где были часы, а сейчас там какая-то ресторация, это перекрёсток Яна Грунта и Октябрьской Революции. Конечно же, полбатона, как и все дети, я до дома доносил. Остальное сжёвывал.
Знал кого-то из этого дома, из этой квартиры?
Да, здесь жил одноклассник моего друга детства, с которым мы в одном доме жили, Сашки. Звали его Серёжа, сын Семёна Пасмана. Я Семёна внешность очень хорошо помню. А это был его сын Сергей. Но Сергей взял фамилию мамы – Харитонов, папа ― Пасман. Он потом уехал в другой город. Мы, дети, заходили звать гулять. Я помню: прихожая, велосипеды висели. Всё очень похоже.
Через чёрный ход, со двора заходили в эту квартиру или через парадную?
Отсюда, с улицы был вход, с площади.
Помнишь вот эту парадную?
Да, с фасада здания.
У «Водников» было всё на свете
Расскажи о магазинах. Какие тут ещё были старые в Коломне магазины, помимо «Трёх поросят»?
У Пятницких ворот очень хорошо помню, как продавали керосин. Эти ребята, которые там работают… ты прекрасно знаешь, там до сих пор ощущается запах керосина. Кирпич благоухает.
Расскажешь об обстановке. Это керосиновая лавка была?
Внутрь никто не заходил. Там было окошко, и люди подходили. У людей были сады. У нас тоже был сад на Озёрской ветке, сады Мира, как раньше называли, и всё лето мы там жили с братишкой и готовили еду на керосинках – медленно очень, слюнями исходили, пока там что-то приготовится. Иногда за керосином ходили, как и все люди. Были такие жестяные бутылочки на несколько литров. Мы подходили и со стороны Пятницких ворот, прямо с улицы, давали денежки, эту бутылку нам наполняли и протягивали, так что внутрь не заходили по этим делам. Такой был магазин. Был у нас очень милый магазинчик на улице Посадской, где кузня была Виктора Камаева, царство ему небесное. Магазин в народе звали «Макарка». Во ВКонтакте я эту тему как-то затронул, там люди помогли: моя одноклассница помогла, нашла источники, которые объясняют, рассказывают про Макарку – был такой, в честь которго… Всё это можно найти, если зайти ко мне, например, на страницу.
На улице Зайцева был ещё магазинчик…
Шикарнейший магазин! Его в народе просто называли «Водники». Это замечательный магазин! Я не знал человека, который бы о нём плохо отозвался. Потому что в небольшом помещении там было всё, кажется, всё можно было купить. Мы его очень любили! И хлеб, и утки, птицу, консервы, бакалею ― всё на свете.
Здесь через площадь тоже был магазин, с той стороны через площадь.
Магазины были интересные на Октябрьской Революции, от Грановитой башни до Маринкиной. Там был штучный магазин, хлебный был магазинчик, они располагались в частных строениях, домах. Я застал эти магазинчики. Здесь до сих пор магазин в здании, которое сохранилось очень хорошо, в районе остановки, которое видно отовсюду. Рядом, слева, была замечательная столовая от автоколонны. Она сравнительно недавно прекратила своё существование.
Здесь гастроном просуществовал много десятилетий, мне кажется, с довоенных времён был. Здесь ведь изначально торговая слобода была и торговые ряды, периметр вокруг колокольни и церкви – всё здесь были торговые ряды.
Грибы собирали на крыше собора
Расскажи о территории кремля во время детства, подросткового.
Детство прошло на развалинах кремля. Вид был очень неприглядный у всех церквей и колоколен. Даже Успенский собор, пятиглавка, как мы его называли, всегда была распахнута. Мы туда ходили, пацаны. Вид был ужасный. Я помню, как добивался остаток от шикарнейшего алтаря этого собора, алтарь был огромный, я помню фрески… Когда я принёс домой кусочек от этого алтаря, писанный золотом маленький, мазочек на нём, папа мне устроил такую взбучку – не в физическом смысле, а в моральном (это один из тех моментов, когда я подумал, что лучше бы побил). Он очень серьёзно мне вставил за это дело. Отбил любую охоту прикасаться к чему-то подобному.
На глазах происходило доразрушение известных мест. Что представляла шатровая колокольня? Тоже всё было нараспашку: заходи любой, поднимайся по винтовой лестнице до этой площадки. Там не всех досок хватало, бывало, что кто-то срывался, бывали и смертельные случаи. Я хорошо помню, когда известный коломенский художник Михаил Абакумов ― молодой рыжий паренёк, худощавый ― его можно было увидеть где угодно. Когда я был маленький, мы с папой поднимались на площадку, где сейчас колокола, на шатровую колокольню – а Миша стоит, очередной свой пейзаж пишет. Он тоже ходил в Дом пионеров, к папиному коллеге ― Николаю Николаевичу Бодрягину, это наш известный художник, который выпустил много замечательных художников, в том числе, Абакумова. Есть прекрасная книга о нём. Никаныч его все звали. Мы с ним хорошо дружили, останавливались, вспоминали те времена. Был удивительный человек.
Расскажи историю с Брусенским монастырём.
Кстати, есть фотографии с леском, который был на территории бывшего Брусенского монастыря. Там есть Крестовоздвиженский храм, сейчас он полностью отреставрирован, там башенки с куполами стоят на крыше. А для меня он остался в памяти: просто наверху перекрытия, там всё запущено, и небольшой лесок – колок, как говорят в народе, состоял из берёзы, бузины, клёна. Там просто как в лесу мы залезали, пробирались по балкам… И даже собирали там грибы! Дохленькие, хиленькие, но худо-бедно подберёзовики, свинушки. И собирали какие-то птичьи яйца – галичьи, голубиные…
Нансен и Хейердал как члены семьи
На территории Брусенского монастыря на протяжении всей истории монастыря существовал посёлок из 30 домов деревянных. Изначально были кельи для монахинь, в 1930-е годы монашки были репрессированы, здания потом перестраивались. Я помню прекрасно посёлок из 30 частных домов ― просто деревня в центре города, где были и друзья, и знакомые, и свои интересные персонажи. Маленькая деревня, очень мило было. Там жила семья Горяиновых: бабка, дед и их внучок. У деда красивое имя было – Фома Куприянович, бабушка Татьяна Ивановна, внук Сашка ― одноклассник моего родного брата. Мой папа иногда Сашку брал в экспедиции литературные, чтобы парень не болтался, он иногда привлекал наших друзей, знакомых, кого-то из одноклассников. Я порой отпрашивался у родителей, чтобы переночевать на сеновале у Горяновых. У них был сарай, и там шикарный сеновал с душистым сеном – для меня это был трудно объяснимый кайф. Мне давала мама одеяльце, подушечку, я вечером шёл довольный, представлял себя Робинзоном на острове, ловил кайф в этом сене, в этих травах ароматных травных, засыпал, и мне снились сны о путешествиях.
Ты один на сеновал шёл?
Один. Я же приучен к «дикому» туризму. Любимыми книгами моими были те, которые связаны с людьми, которые сделали себя сами, селфмейдмэн. Моими учителями были Джек Лондон, Тур Хейердал, Сетон-Томпсон, Фритьоф Нансен – такие люди были для меня как члены семьи. Они привили мне страсть именно к диким похода.
Отец организовывал путешествия, экспедиции по литературным местам. Эти экспедиции не предполагали «дикие» вылазки. Но какие-то зачатки у меня появились благодаря отцу, конечно, прежде всего. Он привил мне «щемящее чувство дороги», как раньше пели. Это наркотик – идти по неизвестному городу, месту, не зная, что тебя ждёт за поворотом! Это и есть наркотик, который тебя притягивает, от которого ты не можешь избавиться. Во мне это поселилось ещё тогда, когда я поливал клумбы, когда папа меня взял в первую большую экспедицию в 1966 году. Там у меня уже стали происходить свои завихрения в голове. Едва я оперился, стал самостоятельно куда-то вылезать.
Люди и аисты
Расскажи об экспедициях, которые папа организовывал. Какие-то особые истории помнятся? Куда вы отправлялись?
Экспедиции связаны с посещением большого количества городов. Папа вёл переписку с известными поэтами и писателями. Он с ними дружил. Папа придумал литературную карту СССР, карты литературных мест, где жили какие писатели, где их музеи существуют. Переписка шла, многих он знал. Если мы приезжали в Ясную Поляну, в толстовские места, папу там встречали очень хорошо, он обнимался с директорами, как со многими другими в других местах.
Папа дружил с известным литературоведом Ираклием Луарсабовичем Андрониковым, тот даже приезжал в Коломну, очень хорошо отзывался о моём отце, писал о нём.
Что рассказать? Большой кавказский поход. Он и украинский, и кавказский был, охватывал города Кавказа и Украины. У папы юность прошла на Украине, в городе Сватово. Наверное, мы все большие города объехали на Украине, включая западную Украину, я помню такие места, как Геремчик, Косов, Криворовня, Новожелатинное, Надворное, Нежин, Полтава, Тернополь. Мы были в музеях, в Каменеве были в музее Гайдара. Если мы были в Шепетовке, там дом-музей Островского. Мы были близ Диканьки, мы знаем, что такое вечера на хуторе близ Диканьки – мы ночевали там. Не забыть эти запахи!.. Отец привил с детства любовь к Гоголю, например. Тем более после таких экспедиций ты просто болел украинскими видами, запахами. Никогда не забыть этот вечер: солнце красное, там на горизонте ходят люди, складывают сено, а между ними ходят аисты. Аистов было очень много, на каждой водонапорной башне, на столбах, на трубах домов, где угодно. Среди людей они ходят, такая идиллия. Это незабываемо!
Где вы останавливались во время этих путешествий?
Когда в город приезжали, Каменск-Шахтинск, допустим… Во-первых, сперва шла переписка, папа вёл переписку, и там были оповещены от местного Гороно. Школы ведь отдыхают летом, они пустуют, там сторожа нам предоставляли какой-нибудь спортзал. Мы ночевали на матах, ходили в местную баню. Довольно интересно.
Меня природа очень привлекала. Меня тянуло куда-то убежать. Мы с Сашкой один раз убежали между Анапой и Новороссийском (не знаю, что сейчас в этом месте, наверняка чья-то земля, может, туда уже не попадёшь) и стали лазить по кабаньим тропам, пошли в сторону берега, чтобы уже обратно в группу нашу вернуться. Там две горы сходились, маленький водопадик, галечный пляж, никого народу, в ручье ручейные жирные крабы сидели, много богомолов. Мы пошли и вышли на край: лесок кончается, море. Я посмотрел вниз, а там известняк плитками выходит. И произошёл обман зрения: когда жара, воздух ходит ходуном, происходит иллюзия, и мне показалось, что можно слезть нормально. Я полез. Стал слезать по плиткам, когда метр я спустился, посмотрел – и понял, что там нет склона пологого. Если лететь, то костей не соберёшь. Но уже поздно, я уже полез, уже стою, за эти плитки держусь, и они так под моим весом цок-цок-цок… И такая была критическая ситуация, когда меня Саша спас практически. А ведь там очень трудно найти какую-то ветку, там эти туи, можжевельник – они когда высыхают, они наоборот как каменеют. Но каким чудом он где-то нашёл какую-то корягу, мне протянул, меня вытянул. Был такой момент.
Черепахи там бегали, сейчас такого уже не увидишь. Я привёз оттуда большую кавказскую черепаху. Не азиатские, которых продавали в зоомагазинах, такие светленькие, а у неё расцветка другая, более яркая, лимонная и чёрная.
Снаряды в качестве гнёта на соленьях
Черепаха дома жила?
Мне главное – притащить домой, а что будет потом, я особо не задумывался. Потом кончалось обычно тем, что я дарил в живой уголок какого-нибудь детского сада. А дома каждой твари по паре, кто только не жил! Белочка жила, всевозможные земноводные: лягушки, тритоны, рыбки, само собой, ежи, хомячки. Хомячиха Настя была, такая плодовитая: не успеешь раздать хомяков, смотришь – раз, она опять понесла. И не сразу догадался, что она успевает вступить в инцест со своими сыновьями, не успели они опереться… так они устроены… надо было скорее их опять раздавать, очередной приплод. Очень была плодовитой! И в результате пришлось избавиться от неё тоже, в какой-то детский садик определили.
Как это всё помещалось в вашей не очень большой квартирке?
Вот так вот!
У вас была кухня?
Нет, кухня общая! То есть настоящая классическая коммуналка. Не было холодильника, был такой чулан, именно чулан, как звались такие холодные помещения. Что они себя представляли: маленькое окошко, там всегда темно, сыро и прохладно. Второй этаж. На первом этаже там свой был чулан. Там стояли бочки, где соседи и грибы квасили, и капусту, и огурцы, и помидоры. Конечно, мы воровали. Мы пацаны, для нас это было нормальным явлением. А! в качестве гнёта люди использовали снаряды, которыми кишела наша земля, их было очень много, можно было найти в лесах, естественно, которые без содержимого. И они служили в качестве гнёта. Особенно в каждом доме можно было найти много зажигалок ― были такие бомбочки, которые сбрасывали на крыши, термические, которые крыши потом прожигали. В фильмах это отражено, как люди скидывают эти зажигалки, дежурят на крышах, когда бомбёжка была: Москва, большие города, эти прожектора вылавливают самолёты. Для нас эти кадры знакомы. Такие зажигалочки, такие стабилизаторы, довольно симпатичная бомбочка с дырочками по бокам, из которых шёл огонь…
Этот чулан был под замком?
Не был под замком, заходили. Он общий был для всего этажа. Мы, конечно, там руки запускали, яблоки мочёные, не без этого.
Кухня где располагалась?
Кухня рядом прямо располагалась, такая не маленькая, но всё равно для всего этого этажа, конечно, маловата. Старая плита такая стояла, одна на всех.
Была какая-то очередь к плите?
Я не помню, что очередь. Люди же не постоянно что-то такое готовят. А может быть, две было, может, я просто забыл.
Дымовуха в туалете
Дружная была коммуналка или были конфликты, разборки?
Всё было по-другому. Я люблю использовать слово «по-другому». Скандал скандалу рознь. Не было зла в людях какого-то, тем более беспричинного. Были скандальные старушки, которых хлебом не корми, для них это была жизнь – поскандалить, найти хоть что-то, чтобы возмутиться. Но сейчас это вспоминается как-то с улыбкой, не было такого в этом чего-то ужасного, такого, что у тебя просто перевернёт твою жизнь, страх за себя, за своё здоровье. Нет абсолютно! Всё это смотрелось довольно театрально.
Мы чудили, конечно, по-своему, и довольно жестоко. Мы такой старушке однажды… Туалет, извиняюсь, был тоже общий на втором этаже. И было окошко в этот туалет, общее окно с лестничной клетки, а там карниз, с которого зимой мы прыгали в снег, чуть ли не вниз головой (зимы были снежные, было такой увлечение) со второго этажа. Когда одна такая старушка, которая любила пошуметь, пошла в туалет по-серьёзному, извините за пикантные подробности, мы сделали дымовуху. А дымовуха делалась элементарно. Был такой материал гуттаперча, потом стал пластик, пластмасса, разные виды полимеров. Гуттаперча горела практически как сухой порох. Продавали в магазинах, а ещё продавали расчёски коричневого цвета, они были в каждой семье, семейная расчёска называлась. Они прекрасно горели. Чтобы сделать дымовуху, надо было её просто-напросто обернуть в газету, газету поджечь и затоптать ногой. Шёл зелёный дым, но такой густой и ядовитый! Сделали мы эту дымовуху, открыли окно на лестничной клетке и со стороны улицы кинули Клавдии Николаевне туда куда-то под ноги. Слышали её вопли нечеловеческие на весь дом! Конечно, это было ужасно жестоко с нашей стороны…
Было такое, что, например, в манную кашу касторового масла добавили на кухне на нашей общей тоже одной старушке, она потом не вылезала из вышеупомянутого туалета в течения дня. За что мы так с ней?..
То есть туалет тоже был общий там же на этаже!
Да.
Душ под водосточной трубой
Расскажи прекрасную историю, как вы во время дождя принимали душ на улице.
Это просто было радостное событие, дожди были очень сильные, такие грибные, как их называли: когда солнце светило, гроза, гром и сильный-сильный дождь. Мы знали, что потом обязательно будут шампиньоны, и буквально через день ломились с корзинами в наш сквер Зайцева или в Гагаринский.
Наши мамы очень радовалась, когда начинался такой дождь. Они быстро нам говорили раздеваться, выдавали мочалки лыковые, по куску хозяйственного мыла, и мы бежали с воплями, с криками на улицу. Потому что одна труба у нас на уровне карниза была обломлена, водосточная труба, и оттуда таким шикарным фонтаном вода хлестала! Вода была такая нежная, бархатистая, мягкая, и волосы у нас после такого мытья – мы их не чувствовали просто, они были настолько нежные, шёлковые! Природа была совсем другой. Мы не боялись, а только радовались. Радовались дождю! Быть мокрым под дождём…
У меня это, кстати, это сохранилось. Потому что когда я потом стал совершать дальние велопоходы, когда я велотуризмом занимался, для меня был неприятен процесс промокания самого, когда ты начинаешь промокать, едешь под дождём. А потом наступала радость, когда ты весь промок, и у тебя всё это резко менялось, и наступала какая-то радость. Я начинал петь песни, ехал где-то у чёрта на куличках ехал, поющий песни. Меня можно увидеть на дороге: мужик поёт песню, абсолютно мокрый, с какими-то сталактитами, сталагмитами ― эти размытые грязевые потоки…
У тебя был велосипед в детстве?
Да. Я предоставлю фотографии. У меня висит как раз в моей студии надо мной фотография: хата, родная деревня Большое Уварово. Мне там неполных, может быть, три годика, я стою, на крыльце прабабушка, ближе мама. Мазаная хата, соломенная крыша. Там, конечно, давно нет уже этого всего… Я стою, и мой первый трёхколёсный велосипедик. Потом появился «Мишка» – велосипедик двухколёсный со сплошной резиной, не надувные были эти камеры. Следующий появился «Школьник». Вся эта эволюция была соблюдена, как положено: «Школьник», потом «Орлёнок», тоже подростковый, а потом уже Львовского завода, который был у всех, с гнутым рулём, как раньше называли полугоночный, четырёхкоростной ― это уже ох ты!
В «Янтаре» продавались эти велосипеды. Там чего только не продавалось! Как-то всё вмещалось… Промтовары, пластинки, мотоциклы, велосипеды, оружейный был отдел. Раньше можно было без охотничьего билета купить жевела и капсюли для патронов. Мы, дурачки, что делали? Нам лишь бы похулиганить! Мы клали на камень капсюль, били молотком, раздавался громкий хлопок. Даже в милицию один раз забрали за это.
«Дракон проглотил солнце»
Ты упомянул Вторчермет. Там был свободный проход?
Да. Там горы настоящие из всего, что угодно. Мы находили там следы войны. Раньше можно было чаще обнаружить…
Вы что-то мастерили, использовали в своих играх?
Находили сопротивления, радиодетали. Раньше было развито «сделай сам», и в магазинах продавали наборы. В Коломне было много кружков, где люди сами что-то собирали. Радиокружки, авиамодельные, очень интересные. В Доме пионеров я же как сын полка был, там болтался, меня звали разные педагоги. Меня позовёт Николай Николаевич Ботрягин к себе, они там должны скульптуру изучать, лепку, он мне даёт кусок глины. Я сижу со всеми, что-то такое леплю. Меня позовёт ботаничка, замечательная женщина была, – что-то про растения я узнаю. Меня позовёт Виктор Иванович Фомин, авиамодельный кружок который вёл. Они выходят во двор, делают из ватмана ракетки, вставляют патрон, бикфордов шнур, направляющие ракеты мы запускаем. Он мне дарил этот патрон, а я начудил, помню. У нас был кочегар (в доме углём же топили) в подвальном помещении китаец Федя, это по-русски, у него сложное имя. Настоящий китаец, одноглазый худенький старичок, безобидный, очень милый. Мы с Сашкой догадались зажечь патрон, который ракету запускает, а у него шипение такое – как крыша с дома съезжает, там только децибел. И мы бросили туда. Бедный старичок чуть с ума не сошёл, думал, конец света, дракон проглотил солнце. Было его очень жалко потом.
Демонстрации с портвейном
Как в семье отмечались праздники? В коммуналке была традиция, застолье?
Было такое. Новый год ― самый сильный праздник. Были у нас соседи Губаревы, хозяйка наряжалась, они даже разыгрывали с мужем сценки: «Ночь перед Рождеством» – она надела трико, нарядилась в чёрта. Было интересно! Они как-то делали, чтобы было очень интересно. Кто во что горазд. Разовый такой импровизационный театр. А так ходили и уважительно друг друга поздравляли, чем могли угощали.
Чем угощали?
Что было. Не каждый мог себе позволить всё, что хотел, даже на Новый год.
Где ёлку ставили на Новый год?
В большой комнате. Ёлку обязательно настоящую. Папа из Москвы привозил ананасы, это было чудом. Меня он баловал, несколько раз мы ездили на новогоднюю ёлку в Лужники. Было очень интересно.
1 Мая, 9 Мая?
Соответственно, да. Я не помню конкретного случая, помню, что поздравляли.
В демонстрациях участвовали?
Да. Я помню сердцебиение особенное в груди, необычное, которое было у тебя, потому что это дата, праздник, всё равно это был подъём! Ты ничего не мог с собой сделать, у тебя было праздничное настроение! Для этого не надо было особо стараться – люди чувствовали: сама дата какое-то делала волнение в груди, было торжественное состояние. Иногда мы проходили с общей демонстрацией граждан. Те, кто от завода шли, это уже я потом просёк систему, когда с людьми расплачивались у «Электротоваров», у конечной точки: кто нёс транспарант побольше, «Миру мир», тому трояк давали, кто поменьше, голубка, голову Ленина, звёздочку – тому рубль. С пролетарием расплачивались натурой – портвейном. Ящик или несколько ящиков маскировали на грузовике за фанерным серпом и молотом, ещё каким-то изделием интересным. Здесь уже люди подходили, хлебали, не отходя от кассы, а потом шли «догоняться». «Догоняться» шли, естественно, сюда, в «Огонёк». Здесь можно было в разлив пропустить. Либо в вечную забегаловку, которая ещё до сих пор живёт.
Чуть пониже за «Спортмастером»?
Да.
Потом все расходились по домам и дворам?
Зависит от того, кто как зависим от зелёного змея. Кто не хотел расходиться, кто домой не приходил, где-то на берегу реки просыпался. Зависело от степени их интереса.
Танцы на крыше и битвы с курсантами
Когда ты постарше был, ходили на танцы? Куда ходили?
Мы ходили в Коломенский сад, он сейчас пустует, на Комсомольской. Перед этим мы с Сашкой залезали на крышу нашего дома, и когда начинались танцы, звуки «органа» так нас возбуждали, что мы плясали, топая по железной крыше своего дома. На танцы мы ещё не ходили, были молоды. Совсем вскоре мы оперились, стали перелезать через забор и посещать эти танцы.
Там же был открытый кинотеатр?
В стоимость билетов входило мероприятие. Там был перерыв, и в этот перерыв люди садились на скамейки, там был натянут белый экран, и смотрели журнал «Фитиль», мультфильмы, короткометражки, «Хочу всё знать» киножурнал.
Какие-то истории из посещения танцев?
Были знаменитые драки, побоища. Один раз даже по «Голосу Америки» упомянули в двух словах, что в городе Коломна в городском саду происходят традиционные битвы между гражданским населением и курсантами Коломенского артучилища. Я застал эти драки, видел несколько раз. Один раз по мне прошлась толпа. Люди были подвержены массовому озверению. Были битвы, это жестоко довольно происходило.
У нас традиционно враждовали улицы. Улица Пионерская ― их звали пионерские, пионерская шпана. Калинина ― калининские. Делились на верхнее и нижнее Калинина. Калининская шпана отличалась дерзостью и склонностью к предметам, не очень одобряемым Уголовным кодексом, которые они иногда применяли во время таких битв. Были репинские ― Репинка, это всегда был очень мрачный район. Не скажу, что они особым геройством отличались, они были тёмные и мрачные. Компания этой шпаны тоже была мрачная. ЦЛПБшный район в районе дворца культуры имени Ленина, сейчас называется «Коломна». Были монастырские ― из Брусенского монастыря, из того посёлка, который разрушили, когда я служил в армии, к 800-летию Коломны, к 1978 году.
Ваша как называлась компания?
Я не принадлежал, мой район не принадлежал ни к пионерским, ни к калининским. Я был просто созерцателем, наблюдателем таких драк исторических. Перед тем как организовать большое побоище с курсантами, даже сходились враждующие между собой улицы. Они соединялись в одну компанию. Помню, когда уже сад заполнялся людьми в форме, шпана нескольких улиц организовывала клин. В начало этого клина ставили наиболее крепких парней, задиристых. Клин двигался, и всё, что попадалось на их пути, всё сметалось. Но доставалось и от курсантов тоже: потом можно было увидеть людей, у которых звезда с пряжки ремня отпечатывалась на голове – такие были удары сильные и мощные, покалеченные были люди. Но довольно быстро это заканчивалось, потому что приезжали машины с «карабинерами» – с автоматчиками. Люди не ждали, пока их будут гнать прикладами, как правило, все сразу разбегались.
Был случай, когда со стороны улицы Яна Грунта я перелез через забор на танцы в белой рубашке и штанах. А там была большая аллея посередине, тёмная, липовая, скамейки. С той стороны бежала толпа, и я попал под раздачу, она меня просто затоптала. Я когда очухался – весь в крови, всё стало красным из белого. Мне ничего не оставалось, как развернуться, перелезть через забор и поковылять домой. Вот так один раз протанцевал.
А так танцы как везде. Кадрили девчонок. Винца можно было выпить прямо на территории – там была палатка, а винцо было вкусное, портвешок молдавский, болгарский хороший был. Душевно.
Паутина времени и заштукатуривание
Когда пришло время выбирать себе вуз, как это происходило? Куда ты пошёл дальше учился? Куда пошёл работать после школы?
Я неграмотный человек. Я без высшего образования.
Школу полную закончил?
Это, наверное, не надо. Крах начался, когда мама умерла, когда мне было 16 лет. В 1973 году всё пошло прахом. Я сразу резко осиротел, в мгновение ока. Этот период жизни я могу рассказать, но не хочу. Там нет секретов, но это мрачно, очень тяжело, когда ты знаешь, что ты пошёл бы учиться, если бы тебе не надо было сидеть и чесать макушку, что ты завтра будешь жрать и во что будешь одеваться. На это ушло довольно много времени, пока земля не стала крепнуть под ногами. Это не пожелаешь и врагу, никому не желаю. Нет желания рассказывать об этом.
С того момента, когда земля появилась под ногами, что с тобой происходило? Как менялся город? Вся же твоя жизнь прошла в Коломне. Что происходило в 1970-е, 1980-е?
Очень заметны были изменения в городе в 1980-е, в середине. Я по-своему объясняю, может быть, не всем приятно. Я для себя использую такой термин: «мода на веру», «мода на религию». Когда ниши эти освободились, волна пошла на религию. В моей компании тесной были люди, которые в мгновение ока сделались священнослужителями. Я не знаю, каким образом, я не вёл следственных мероприятий, но очень быстро! У меня были откровенные разговоры с ними. Для меня это как перелистнутая страница. Для себя я выводы сделал. Если я буду говорить подробно, на меня ополчится определённая часть населения, набожная. Мне бы не хотелось, я стараюсь не затрагивать. Видел, кое-то слышал от тех людей что-то такое, что думал: не дай Бог, твоя паства это услышит. Двуличие. Нам оказалось не по пути. Из моей компании несколько человек ушли по пути религиозному, и наши пути разошлись.
Я не считаю себя атеистом, но у меня свои взгляды на эту тему. Я серьёзно к этому отношусь, стараюсь никогда не смеяться, не иронизировать, не кощунствовать.
Как менялся город?
У меня есть ролик. Я брал интервью у прохожих на территории Брусенского монастыря в хороший солнечный день. Такая семья замечательная попалась! Они бывают по всей земле, в разных странах. Милейшая семья: он, она, лет под сорок ребятам, детишки есть. Парень очень здорово рассказывал, поднял вопрос реставрации, как это проходит за границей, в Италии, и как у нас. Именно проблема глобального заштукатуривания. Вспоминается Тарковский, который не любил чистых заштукатуренных стен. Потому что ничто так не отражает эпохи, времени, как паутина, родной кирпич, фрагменты деревянных основ, рам.
Я много об этом думаю. Для меня всеобщее оштукатуривание, которое началось резко в 1980-е, аврально, огульно… Если бы более профессионально к этому отнестись с точки зрения реставрации, реконструкции, Коломна была бы немного другой, всё было бы более грамотно. Не было бы пасхальных яичек, которые из церкви сделали: всё красиво, всё блестит, всё прекрасно, замечательно, мило, но напоминает пасхальный тортик, как и прихожане в платочках, правильно соблюдающие ритуальчики со свечечками. Как Коломна изменилась ― на себя что-то надела.
Ты уже тогда воспринимал это как неправильный процесс?
Смешанные чувства. Человек очень странно устроен. Ты бегал по развалинам, понимал, что это развалины, не целые строения, так не должно быть, должно быть целое. Но когда всё это уходит в прошлое, ты начинаешь по этому почему-то скучать. Почему? Может, и стоило оставлять фрагменты, из этих фрагментов делать мини стенд, мини музей, говорить о них, что здесь такой слой проходит, посмотрите.
У меня есть стихотворение на эту тему. Я стараюсь быть как можно деликатнее. Там есть строчки про то, как Коломна всё дальше уходит от меня, словно холодеет, глядя на своих земляков. Она прекрасна для туристов, она к ним обращена. Но свысока уже смотрит на своих земляков, которые помнят её другой, как бы немного стесняясь. Она такая стеклобетонная, чистая, оштукатуренная, с куполами. Как обязательно у нас принято писать строчки поэтическим обществом: купола Коломны, а потом сформировать со словом «огромно». Это не моё. Я по-своему живу, но стараюсь никого не обидеть, даже тех, кто очень любит обижаться.
«Нет той Коломны, которая жила, шумела…»
Коломна в туристическую начала превращаться всё-таки намного позже, в конце нулевых. До этого был закрытый довольно город, восстановление кремля шло…
Сколько помню разговоры, что город закрыт, неплохо бы открыть, не то чтобы в Золотое кольцо ввести, но хотя бы просто сделать доступным для туристов… Этого хотели долго, искренне. Это же приятно, когда люди ходят, у тебя что-то спрашивают. Мне нравится отвечать. Люди порой удивляются какой-то активности: вроде мужик шёл, его спросили, он стал отвечать… Да потому что, объясняя, человек сам вспоминает что-то приятное, бывает, в процессе объяснения ты и сам вспомнишь моменты, которые тебе самому полезно вспомнить. В других городах когда я бываю, всегда очень благодарен людям, которые живо отвечают на что-то тебе, с каким-то энтузиазмом. Приятно.
Нет ощущения, что старая Коломна жила и сейчас живёт своей жизнью, а другие части города ― Голутвин, Щурово, Колычёво ― это совершенно другие острова жизни, и всё это редко вместе пересекается.
У меня нет такого чувства. Та Коломна, про которую я рассказывал: похороны, муж жену гоняет, шум… Коломна в движении, где чувствовалась жизнь, что она живёт – сам себе даже говоришь: живёт Коломна. Сейчас я это не говорю, когда иду по пустынной улице. Она есть. По выходным бывают туристы. Сказать, что часть Коломны живёт так, а часть так, не могу. Нет той Коломны, которая жила, шумела, со своими персонажами, с людьми, которые ценили общение, для которых главное было – общаться друг с другом. Люди стремились к общению сами, их не надо было силой заставлять.
Сейчас поколение перемёрло. Сегодня встретил своего ровесника у медового магазина на Октябрьской Революции, Серёню. Видишь пацана со своей улицы ― как будто живого динозавра увидел, такое ощущение. Думаешь: Боже мой, мы с тобой ещё живы, ты смотри, что творится… Большая редкость уже кого-то встретить из своей компании, с улицы. Чувствуешь себя одиноким, конечно же.
Но я читал литературу, которая приучила меня к уважению к одиночеству. Я с большим уважением отношусь к нему, оно учит жизни. Я благодарен этой литературе и моим родителям, которые научили меня не просто смело встречать невзгоды, а мудро относиться к тому, что неизбежно. Спокойно относиться к неизбежности, осознавать её. Я, как любой другой человек, представляю уход, завершение жизнедеятельности, и у меня не возникает каких-то пафосных ощущений, когда я представлю, что будет, как это будет. Как Чехов описывает какую-нибудь даму, когда у неё умирает муж, а она думает: а какого цвета я при этом чепчик надену.
Я тут думаю: да никак! значит, так… Единственное – ускорить темп, чтобы побольше в этой жизни постараться натворить полезного. Хоть чего-то. Не более того.
Они приходили в полночь…
Какой самый счастливый был период в твоей жизни?
Да всё детство можно назвать счастливым, иначе как?! Счастливым был период, о котором я говорил – когда шумела Коломна, Бобреневский пляж был от самой Пьяной Луки до моста, когда там весь город собирался, играл в карты, в волейбол. Когда ходили браконьеры в полночь по домам, рыбу вываливали на пол, люди покупали. Дядьки, пропахшие махоркой, страшные дядьки в резиновых плащах, в чешуе, и запах… Этот запах никогда не забуду! Они приходили в полночь! Это можно так книгу назвать! Несколько дядек браконьеров, лохматые, бородатые, и от них жутко пахло, помню этот запах махорки вперемешку с запахом рыбы, только что вытащенной из реки, чешуи и портвейна. Они приходили в полночь. Мы с соседями уже ждали в коридоре. Они кидали на пол кусок брезента, вываливали рыбу из мешка: как лапти лещи, щуки здоровые! Соседка Галька, она работала в торге, вытаскивала весы такие классические, на которые клали рыбу, кто какую берёт. Окуни горбатые… У нас река-то богатая! И вот такая торговля среди ночи, традиционное явление, сейшн рыбный.
Это в какое время?
Лето, конец лета, весна могла быть, и, грешным делом, в икромёт… Мужики деньги принимали «на лапу», что называется.
Почему в полночь?
Это же нелегальный вид добычи денег, дело подсудное. Мужики были речные, смелые, ничего не боялись! Но приходили в полночь. Они жили у реки прямо, в основном. Их многие знали. Они ставили сети, вытаскивали с лодок, продавали рыбу. Помню, был мужик, он внешне был очень похож на австралийского аборигена, его звали Кадруз, потому что он напоминал Кадруза из фильма «Граф Монте-Кристо» с Жаном Маре. Интересные персонажи!..
Про полёт Гагарина в космос ты помнишь?
Я помню, когда был один телевизор, люди не вмещались. Люди, которые жили в нашей бывшей квартире однокомнатной (мы уже в двухкомнатной жили), как они дверь открыли нараспашку, включили телевизор. Кто мог встать через головы смотреть видео, где Гагарин идёт по ковровой дорожке и обнимается с Хрущёвым. Я это запомнил, потому что очень сильная была атмосфера этого торжества. Видел, как Гагарин шнурок поправлял.
Помню прекрасно крик на базаре. Одна женщина другой кричала: «Юра умер!». Потом я понял, что это кричат о Гагарине, что пришла весть, что он погиб под Киржачом. Базар был для нас и телевизором, и радио, и всем на свете.
На велосипеде по Европе
Да, самое счастливое время. Период ― это детство, с рождения до другой Коломны, скажем так. А самое счастливое событие, когда я организовал одиночный велопробег Берлин ― Люксембург ― Париж. Я его готовил два года, под эгидой нескольких русско-французских ассоциаций. Он у меня состоялся. Тогда я действительно мыслями летал в поднебесье, не верил своим глазам, когда это всё осуществилось, когда я въезжал в Париж. На Сан-Дени такой спуск, и когда вдали я увидел Эйфелеву башню, вспомнил, чего мне это стоило, этих лет подготовки… у меня слёзы побежали по щекам.
В каком году?
В 1994 году. По документам моё мероприятие называлось «Миротворческая акция, одиночный велопробег Берлин ― Люксембург ― Париж, посвящённый 50-летию освобождения Франции от фашизма». Этим занимался комитет ветеранов войны, который возглавлял в те годы Алексей Маресьев, наш знаменитый лётчик, который все мои бумаги подписывал в течение двух лет подготовки. Я ему изрядно надоел за это врем своей суетой. Но маховик заработал очень серьёзный.
Началось всё с того, что я просто принёс свой проект в Ассоциацию друзей Франции на Воздвиженке, просто на улице познакомился с президентом ассоциации. Я как яичко к Пасхе прикатился, потому что в то время эта ассоциация как раз готовила список мероприятий с русской стороны, которые на территории Франции будут проводиться в связи с этими событиями. Меня там завизировали, отослали официально на Гоголевский бульвар, в комитет ветеранов войны, где референт начал заниматься вплотную, начал переписку вести с русско-французской организацией на территории Франции. И 28 июля 1994 года со своим сложенным в чехле экипажем с Чкаловского аэродрома на военно-транспортном самолёте был десантирован в Шпеленберг ― это в 60 километрах был русский военный городок под Берлином, откуда я начал путешествие по Европе.
Сколько заняло путешествие?
Около месяца. Конечная точка ― Париж. Потом я сам себе был предоставлен, мне хватало, чтобы сесть в аэропорт Шарля де Голля и прилететь домой. Но натура не позволила моя. И я уже сам придумал маршрут, другой дорогой на велосипеде решил ехать, пока его истреплю. Более южная дорога через горы, Салон-де-Прованс, где Нострадамус захоронен, через Нанси, Страсбур… Попал в настоящий ураган, истрепал велосипед, оставил его, стал тянуть руку, там закон автостопа действует, там не дадут человеку долго стоять с протянутой рукой. На нескольких машинах я доехал до территории Германии, там уже белые скоростные электрички. Приехал в Берлин, где я адаптировался пять дней перед моим велопоходом, привёл в себя в порядок. Там уже нетрудно: до Варшавы, из Варшавы до Бреста, из Бреста до Москвы, из Москвы до Коломны.
Как в голову пришла идея тура?
Мне, как любому сумасшедшему велотуристу-одиночке, просто захотелось приехать на велосипеде в Париж. Я с одним человеком познакомился, он мне посоветовал, что нужна тема, от чего отталкиваться. Я нашёл такую тему, с кухней немного ознакомился (что для этого надо ― письма поддержки, то да сё…), несколько банков помогли. Основной спонсор был очень серьёзный ― Комитет защиты мира в Москве. Было ходатайство российского телевидения перед главнокомандующем ВВС России о моём перелёте по льготному тарифу с Чкаловского аэродрома в Германию.
Это ты бы определил как счастливое событие своей жизни?
Когда мечта осуществляется! Но одновременно это одна из самых больших потерь – когда мечта сбывается, ведь ты же её теряешь, её больше нет. У меня были сильные ломки. Это очень тяжёлый период был, когда я приехал. Железный занавес наполовину только был открыт, а тут чувак, который никогда не был за границей, вдруг колесит по всей Европе! Сам себе практически хозяин, вольная птица.
Впечатления, которые получил во время путешествия, на тебя сильно повлияли?
Я же не задумывался, что будет потом. Для меня пиком было само событие, конечная точка. Потом я понял, что надо думать, что потом. Как жила наша страна в те годы? Рассказывать жутко: нечего есть было, не то что…. Я весь такой приехал, бог знает что увидел, по каким странам колесил! А тут бац, разбитое корыто, надо как-то жить, мысленно себя приземлять. Это закончилось. Это называется ломки. Это психологически тяжёлый период был, пока всё не устоялось.
Север: возвращение к себе
Потом потребовались следующие проекты, планы. Я стал довольствоваться тем, что возможно, на что способен. Много колесил на велосипедах. Лет десять отдал мототуризму. Полюбил северные края. Сперва облюбовал остров на Селигере, приезжал ежегодно, чтобы пожить недельку в палатке. Но потом там стал появляться народ, я стал немного разочаровываться в мои любимых местах и перебрался в более северные края, особенно когда посмотрел кино Лунгина «Остров». Тут началось! Не успел глянуть первые кадры фильма, я уже понял, что там я обязательно буду, где снимался фильм. Хотя я не задумывался, где это находится. Будь это на Камчатке, я бы и туда полетел! А потом оказалось, что это место довольно досягаемое, туда добраться нетрудно: прямая ветка мурманского направления, остановка Кемь, 23 часа на поезде. Рабочеостровск, часовенька живописная. Практически весь фильм так снимался. Для меня это было очень приятное событие! Я несколько лет туда ездил, обрёл хороших друзей среди поморов, облюбовал соседний архипелаг из 16 необитаемых островов, куда тоже стал ездить, там волшебные места. Недалеко Соловецкий архипелаг, там тоже приятно бывать, пешие прогулки делать. Потом, к сожалению, ту часовеньку сожгли, она сгорела. Но всё равно там бываю по возможности, с удовольствием.
Я придерживаюсь гипотезы, что там была Гиперборея. Потом что, оказавшись там в первый раз, на той земле, я испытал удивительное ощущение: я не чувствовал себя чужаком. Наоборот было ощущение, что ты не приехал посмотреть, а вернулся куда-то к себе, к истокам. Мне было приятно среди людей, которых я встречал на перекрёстках, в походах, которые тоже были на архипелаге, в тех местах, которые то же самое ощутили. То же самое! Значит, что-то есть в этом.
Поэтому меня туда тянет каждый год. Не нужны никакие юга, мне дай туда только съездить, побыть на этих островах. Планирую поехать, я бы сейчас этим летом поехал. Надеюсь, позволит здоровье. А так что – взял да поехал. Особых денег туда не надо никаких.
«Впечатление из детства: ночью просыпаюсь, на абажуре висит простынь, папа сидит за столом и читает»
Рассказчик: Александр Александрович Дергачёв.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 21 июля 2023 года.
Я родился 9 июня 1949 года в городе Коломне.
Давайте начнём с самых ранних ваших воспоминаний, с рассказа о близких, о семье, о том времени, когда вы родились.
Первое воспоминание моё, когда нам было три-четыре года. Жили мы в бараке по адресу улица Льва Толстого, дом 1, это где сейчас мемориальный парк, где сейчас электроотдел городской, около Вечного огня. Где сейчас сквер Шавырина, там мы сажали картошку: всем семьям давали участки, нам давали участки, мы там сажали картошку. Сейчас там прекрасный скверик.
Первое воспоминание: стоят наши два барака. Там жили работники ДОЗ ― деревообрабатывающего завода, который образовался в 1930-е годы. Он за забором находился, нас разделяли сараи, в которых почти все держали живность. В те годы живность в городе ― это было нормально: куры, свиньи, кто кого приручил.
У нас был большой двор, очень большой двор. Посередине пустота ― здесь заливали каток зимой. К нам выходила за этой стеной котельная, горячая вода, у нас была возможность взять эту воду и залить у себя каток. В этом дворе жили все очень весело. Это барачная система. Бараки снесли в начале 1960-х, нас переселили на Полянскую, первую часть, а вторую часть переселили на Льва Толстого, дом 3. Это рядом два дома, даже наш общий дом. Часть людей переселили на Ленина, когда начали строить первые панельные дома.
Про барачную систему, не все же уже знают…
Барак был разделён на две части, вход был с двух сторон, посередине была перегородка, они были разделены на две отдельные части. Я жил в первой части, комната у нас была 6-я что ли. Там длинный коридор и, дверь в дверь, налево и направо были две двери.
Он двухэтажный был?
Бревенчатый одноэтажный. Когда его разбирали, еле разобрали ― такие брёвна, столько пролежали. Хороший был барак.
Его строили в какие годы?
Я не знаю, мы въехали в чью-то или он уже был… Я историей нашего барака не интересовался. Въехали мы в 1933 году, папе дали комнату, он работал мастером. Родился первый ребёнок, Коля. С нами ещё жила мама моей мамы, бабушка. В углу стояла печка. Я помню позже, когда уже сёстры были. У меня одна сестра родилась в 1935 году, вторая в 1941-м, а я родился в 1949 году, а брат в 1954 году. Вот мы вшестером (бабушка во время войны умерла, в 1942 году) жили в этой комнате, топили печку.
Четверо детей и папа с мамой?
Да. Бабушка уже умерла.
Комната была сколько метров?
Метров 16. В углу стояла здоровая печка, которая съедала пространство. Рядом стояла этажерка, на этажерке стоял приёмник интересный, который папа с войны привёз. На этажерке ещё стояли книги. Папа очень любил читать. Моё впечатление в детстве: я ночью просыпаюсь, у нас в центре комнаты абажур висел, на абажуре висит простынь, чтобы свет не распространялся, а падал прямо на стол, папа сидит за столом и читает. Из авторов Мате Залка, Джек Лондон, ещё что-то, такие толстые книги.
Это домашняя библиотека?
Скорее всего, он брал в фабричной библиотеке. Книги такие старые, они до меня не дошли: когда переезжали, с нами в квартиру новую они не попали. Куда они делись ― не знаю.
Кровати во дворе под акациями
Сценка запечатлелась в памяти.
Да. Комната, большое окно, у окна стоит мой диван, где я спал, тут кровать, где спала старшая сестра со второй сестрой, а брат младший спал с родителями. Перед мною стоял стол ещё, где мы все обедали.
Стол посередине комнаты?
Да. В углу умывальничек, помню, под ним стола ведро. Рядом с умывальничком ― вешалка за шторочкой.
Кухня и уборная?
Это всё вместе.
Кухня на сколько семей общая?
В бараках не было. Это сейчас кухня, на которую все слетаются, а там не было.
Это всё на коленке.
Была керосиночка: вдруг там что-то надо подогреть, чтобы печку не затапливать.
Уголок в комнате был для приготовления пищи?
Всё готовилось на столе. Потом, где умывальник, была под кастрюли типа тумбочка. За окном росла акация, вдоль всего барака. Когда его построили, посадили акацию, видимо. Она была от начала барака и метров 40-50, мне казалось, очень длинная. Под каждым окном была кровать. Потому что обед был в час, приходили многие работающие на фабрике, они покушают, потом выходили во двор и ложились под окно на эту кровать, там спали, отдыхали. Почти у всех были эти кровати железные, раскладные.
Они выставлялись на улицу?
Они не выставлялись, они там стояли, просто туда выносили матрасик старенький ― не на железе же спать. Помню, папа приходил, обедал, выходил во двор, обходил барак, приходил под окно, мама подушку давала, матрасик, он его расстилал, подушку клал и на этом матрасике… Мама смотрела, чтобы он не проспал работу, потому что после обеда в сон всегда тянет, я по себе знаю.
«Семья была боевая – десять ребят!»
Расскажите про маму и папу.
Папа родился в деревне Клементьево, это Луховицкий или Зарайский район, она где-то на границе, в семье крестьянина. У них было 13 детей: 10 ребят и три девочки. Дедушка ― папин отец ― работал на нашем Коломзаводе. Кем он там работал, не знаю: если как крестьян, то чёрная работа ― он же крестьянин, у него специальности не было, но это мои предположения. Он работал до какого-то года. Когда начали землёй наделять, он вернулся в деревню, они там стали распахивать землю около дома, у них и хозяйство было.
Дедушку я не застал, а на похороны бабушки меня взяли, это 1953 год, наверное, мне было года четыре. Мы доезжали до Луховиц на электричке, а до деревни Астапово, которая находится на шоссе, идущем в Зарайск, доезжали на поезде, на «качуре», как её называли, а там шли километров пять. Поскольку папа работал на фабрике, ему разрешили сделать гроб для матери. Он вёз этот гроб, эти доски, мама ему помогала. Сначала на электричке, потом на «качуре», в Астапово вышли, пошли в сторону Клементьева.
Доски везли из Коломны? А в деревне с этим были проблемы?
Из Коломны. Какие в деревне доски, там не было ничего в то время! Они несли, несли, устали очень, спрятали в стог. За ними шли сзади, понаблюдали, что там копаются ― эти доски украли. Из этой же деревни они были, когда принесли домой (это мне мама потом рассказывала), увидели, что очертания, боковинки ― это гроб. Пришли сами, знали, кто в деревне помер, сказали: «Извините нас, пожалуйста, возьмите». Такая история.
Из 10 братьев я видел только четверых, это с папой. Самый младший, дядя Лёша, жил с родителями, остался с ними. Папу направили в Рязань в высшую партшколу, ВПШ. Ему после этой школы дали направление в Коломну. Дядя Гриша 1920-го года, наверное, жил в Луховицах. Дядя Вася был перед папой. (У меня записано всё, не знал, что это пригодится, у меня все года рождений записаны.) Дядя Вася попал в плен, потому что его призвали сразу. Папу призвали в июле, а дядю Васю в июне, его сразу отправили на передовую, и он попал в плен. Когда из плена освободили (он в Австрии, по-моему, был), его нигде не брали на работу, тогда так было. Но он был такой хозяйственный, ходил всем печки клал, специальность у него была.
Здесь в Коломне?
Нет, он жил в деревне Плешки, север района, это уже Луховицы, он там женился, они дом купили или построили, и дядя Вася ходил по домам, строил.
Семья, конечно, была боевая ― десять ребят! Жаль, что я старших никого не знал. Дядя Володя, папин брат, жил в Щурове, но я его ни разу не видел, он к нам не приезжал. Остальные, не знаю, на фронте погибли или где-то живут. А сёстры все у него остались. Младшая сестра, тётя Настя, воевала, жила в Москве, после фронта она к нам раза два-три приезжала. То ли на фронте она здоровье подорвала… рано умерла, ей даже 50-ти не было. Тётя Поля и тётя Паня вышли замуж, одна в Жуковске жила, другая в Москве, на проспекте Мира. Я к ним ездил иногда.
Собирались время от времени?
Да. Они к нам приезжали в Коломну. Это папина родина. Дядя Лёша был мужик буйного характера. На фронте попал сразу в штрафбат: он с кем-то подрался, он был драчун, задира, в штрафбате провоевал. После фронта то ли его не брали в колхоз, то ли сам не пошёл ― он пас скот. Мой двоюродный брат, его сын, Саша ему помогал. Второй брат, который в Луховицах, дядя Гриша, какое-то учебное заведение окончил в торговле, работал в Луховицах начальник Райпотребсоюза. Как-то неудобно было просящим быть всё время ― туда-то привозили вещи такие, импортные. Но раза два моя двоюродная сестра, его дочка, приезжала, всё время что-то привозила, какую-то рубашку расписную, американскую, необыкновенную. Это уже 1960-е годы. Я к нему несколько раз ездил, у него тоже был сын. Мы все, дети папиных братьев, были 1949 года: и Саша в Клементьеве, и Толя в Луховицах ― все были 1949 года, ровесники, ездили, общались. Воспоминаний много.
«На огурцах построили дома себе и детям»
Какие-то истории запомнилось?
Знаете слово «бучило»? Это такая яма, куда после дождя стекается вода. Поскольку вокруг нет ни пруда, ни речки, там купались дети. Это бучило по длине и ширине как комната, зато там тёплая вода, под солнышком быстро нагревается. Она была по грудь. Но дно там было илистое или глина: когда первая группа ребята туда забиралась, вода становилась настолько мутная! Но тем не менее было весело! Это деревня Плешки. Я туда ездил не очень давно, интересно было, сохранилась ли эта деревня. Я её не узнал. Я хотел с сыном поехать на папину родину, в Клементьево, а ехать надо было мимо Плешков. Я туда поднялся на машине. Там всего одна семья жила, вернее, домов было несколько, там сидела одна женщина на крыльце, я подошёл, говорю: «Вы таких-то не знаете, Дергачёвых?» ― «Нет, не знаю». Там ещё одна женщина была напротив, я к ней подошёл. Тоже не знает. Они все там, как правило, дачники. Женщина москвичка, она приезжает раз в неделю посмотреть на дом. А эта женщина вышла замуж за иностранца, то ли таджик, то ли узбек, там они живут. Деревня совсем неузнаваемая.
Ещё что из деревенской жизни вспомните?
Я ездил на Красную Пойму, Луховицкий район. Дединово знаете? Там Пётр Первый строил корабль «Орёл». Перед Дединовым Красная Пойма ― такой уже сейчас посёлок, наверное. Совхоз был довольно приличный, где жила мамина сестра, она там вышла замуж, они жили на Красной Пойме, её муж работал трактористом. Мои воспоминания, что мы ещё спим, а слышим: трактор уже завели, в окошке смотрим ― на улице темно. Он выезжал затемно и приезжал затемно. Жили на отшибе, от основной деревни где-то в километре два домика стояли, хутор, они там жили. У неё было шестеро детей, она не работала, всё время с детьми. Ещё огород был у них такой здоровенный, они работали там.
Натуральным хозяйством жили?
Нет, муж работал в совхозе Красная Пойма трактористом, дядя Андрей. Он с утра до вечера, чтобы обеспечить свою большую семью, он с утра до вечера работал, пахал, боронил, культивировал. У них был огромный огород (мне он тогда казался огромным), где они сажали огурцы. Луховицкие огурцы ― это всё оттуда! Они начали с огурцов, на этих огурцах построили дом себе, потом построили дома всем детям. У них появилась 24-я «Волга», на Красной Пойме по тем временам, в 1960-е годы, 24-я «Волга» ― это!.. Они все выучились, Саша, старший, закончил Ленинградский политехнический, Володя закончил Московский политехнический. Саша работал главным инженером в совхозе, Володя работал инспектором по сельхозтехнике в Луховицком районе. Третий сын, Коля, начальником пожарной охраны работал (или инспектором?..), одновременно играл в футбол и хоккей за луховицкую команду, такой был уважаемый человек. Витя, четвёртый сын, работал на станции Луховицы в какой-то мастерской. Ваня работал то ли завмагом… на самой Красной Пойме. Ещё Серёжка был, хороший, доброй души человек, но как-то в жизни не повезло ему, он инспектором охотхозяйства работал. Большая семья, но все вышли в люди!
В 1960-е годы они сами продавали свои огурцы?
Конечно! У них у первых в деревне появился «Москвич». Они ездили на рынок в Москву. У меня в памяти осталось: там небольшая речушка протекала метров 40-50 от дома, и мы вечером, все дети, старшие ребята брали по два ведра, а нам давали алюминиевые бидончики трёхлитровые. И вот все носили воду на эти грядки, каждый вечер, поливали, чтобы огурцы росли. Он в выходные или среди недели ездили постоянно в Москву и продавали огурцы. На огурцах они построили дома. Москва съедала всё! Они на этот «Москвичок» нагрузят три-четыре мешка ― и в Москву. Когда огурцы шли, наверное, каждый день даже ездили. Это же сезонная вещь: потом пройдёт ― и всё.
Частенько вы туда ездили?
Каждое лето. Несмотря на то, что у тёти Ксюши было много детей, они всегда меня принимали. Она старалась маме помогать, видела, что четверо детей. А мама всё время болела, было серьёзное заболевание, ей в 1956 году дали группу, она не работала, получала по группе пенсию.
«10 лет без права переписки»
Мама получила образование?
У мамы образования практически не было. В деревне Екатериновке практически ничего не было. Мама родилась в крестьянской семье, была крепкая семья: два брата ― старший дядя Яша и младший дядя Ося ― и сестра тётя Ксюша, папа Павел, отчество я не узнал, и мама. У них было крепкое хозяйство, потому что все были работящие, и когда землёй наделили после революции, они обрабатывали землю, они хороший крепкий дом построили, он был самый лучший в деревне. Когда стали образовываться первые, ещё не колхозы, а первые общие хозяйства (государство выделяло средства или сами они, не знаю), дядю Яшу выбрали председателем этого кооператива. Они распахивали, собирали лужайку, отдавали государству. В 1931 или 1932 году пошла борьба с вредительством, везде искали вредителей, которые не дают развиваться нашему молодому государству. К ним в деревню приехал проверяющий. А у них была задача: из каждой поездки по вредителю. Когда он ехал в их деревню, увидел в поле брошенную борону. Оставляли не только борону, но и плуги, потому что тащить с дальнего участка, а потом тащить обратно ― это лошадь мучить, она и так за целый день намучается. Инспектор приехал в деревню, дяде Яше говорит: «Кто это бросил борону?» Дядя Яша то ли знал, то не знал, кто это бросил (всё время же люди перемещались, им говорят: закончите ― туда переходите), но сказал, что не знает. «Не знаешь ― ответишь ты!» Он приехал к себе с отчётом, доложил, приехали военные, забрали дяде Яшу и отца, деда моего, и увезли в район, в Жердевку. Больше их никто не видел, как раньше было ― 10 лет без права переписки… Это 1931-1932 годы, потому что в 1933-м мама уже была в Коломне. Их выгнали из дома. Они только ночь переночевали у соседей, взяли только самое необходимое. Им сказали: уезжайте, а то отправят в Сибирь. Они уехали почему-то в Коломну.
Про эту историю вы знаете в пересказе от кого?
От мамы.
С каким чувством она рассказывала?
Со слезами она рассказывала.
В семье это тяжело переживали?
Конечно. Бабушка и две дочери, тетя Ксюша и мама (мама у меня 1916-го года, тётя Ксюша была старше, 1912-го, не знаю точно, она была года на три-четыре старше) и дядя Ося (он был маленький, лет 10-12 ему было), они были вынуждены уехать. Приехали в Коломну, сняли эту комнату.
В бараке?
Нет, здесь.
На улице Октябрьской Революции?
Да. Не знали всех тонкостей, может, кто-то посоветовал. Бабушка ходила, мама ещё девчонка была.
Какие воспоминания связаны с этим переселением, этой комнатой?
Про комнату она ничего не говорила. Просто окна показал: «Саш, вон там мы жили, когда переехали в Коломну». Не знаю даже, сколько они жили, может, год, полгода, два. Потом, когда к Юрке Шилову приходил, говорил, что тут моя мама жила в 1930-е годы. Он тоже удивился.
Именно на втором этаже?
На первом не было жилых помещений.
Мама ничего не рассказывала?
Нет. Она была очень напугана, замкнута была. Может, бабушка сказала особо не распространяться, откуда она, они же чуть ли не емья врагов народа. Естественно, они ничего не говорили.
Про эту историю мама рассказывала, когда вы уже были взрослым человеком?
В 1960-е годы. Потом ездили в Екатериновку, меня даже мама с собой не взяла, не знаю, почему. Я хотел посмотреть на их дом. В этом доме потом сделали сельсовет, дом был самый хороший на селе. А в соседей деревне Петин (очень странное название) была её крёстная, она жила до 1970-х годов. В 1965 году я после первого курса техникума туда ездил с мамой. Она одна раз в год туда ездила, к крёстным, а я с ней съездил всего один раз. Рядом жил Николай, он был в родстве с нами, он помогал бабушке, крёстным. У бабушки был домик, чуть побольше этой комнаты, там печка стояла, она на этой печке жила, у неё, по-моему, кровати не было, она спала на этой печке. У неё были куры, она отдавала с собой почти полные чемоданы яиц: куры неслись, она сама особо не кушала, кушала, сколько могла. Мама спрашивала, давно ли яйца лежат. Бабушка говорили: «Нет-нет, два-три дня», ― куры хорошо неслись.
Шура Васильевич
Как познакомились мама с папой?
Не знаю.
Мама жила до замужества здесь?
В 1934 году родился уже первый сын у мамы. Есть свидетельство о браке, оно, правда, уже разорвалось, но оно у меня лежит.
Немного времени прошло между тем, как они приехали сюда, и замужеством?
Дело в том, что папу после Рязани отправили в Коломенский горкомхоз, городское коммунальное хозяйство, его распределили, он тут работал. Может, они здесь где-то встретились. Горкомхоз где-то здесь был, в центре, может, где административное здание. Мама красивая была.
У неё сложная судьба, но он не побоялся. У него понятное образование, работа стабильная…
Может, она ничего особо не рассказывала ему. Потом построили ДОЗ ― деревообрабатывающий завод, там стали комплектовать работников, его направили по партийной линии туда мастером. Он там мастером работал до 1962 года.
До пенсии?
Нет. До пенсии он не дожил. Пришёл Никита Сергеевич, пошло такое направление: уступите свои места, старые люди, молодым и с образованием. А у отца было всего семь классов, по тем временам это было много, он ещё был фронтовик… В Рязань его направили, поскольку он был из Клементьева, как молодого, он семь классов закончил, это было очень много по тем временам.
В Рязани не считалась образованием партшкола?
Его бы не взяли мастером, она хоть и партшкола, но что-то давали техническое. Я, честно говоря, не углублялся, чему там учили. У него был жизненный опыт: он родился в крестьянской семье, знал, как забить гвоздь, как вспахать поле. Он очень хорошо общался с людьми, был коммуникабельный человек, очень любил читать, много читал. Мои в детстве воспоминания, что он ночью сидит за столом, абажур, простынь висит, он сидит и читает. Так к нему уважительно относились, несмотря на то, что любил он выпить. Его звали почему-то не Александр Васильевич, а Шура Васильевич. Тогда многих Сашек называли Шурками. Меня вот называли. Двух соседей тоже почему-то Шурками называли. Папа ушёл на фронт в 1941 году, не видел, как в октябре родилась его дочка, вторая сестра моя. Они жили в бараке.
Военный патруль и самогон
Как прошли военные годы?
Военные годы тяжело прошли. У мамы были две девочки, а первый сын умер с 1936 году от воспаления лёгких. Мама лежала в детской больнице на Комсомольской. В 1936 году в возрасте двух лет он умер. Хоронили его около церкви Петропавловской, тогда ещё там хоронили, прямо у около первого бюста героев, которые потом сделали. Я с мамой ходил , она все праздники церковные, Рождество, Пасха… Папа на фабрике работал, сделал хороший крест. Во время войны все кресты поломали на дрова, дров не было… Мы ходили так в церковь. Я ещё помню, как в 1950-е годы служба была в церкви Петра и Павла. Потом там уже сделали спортивную школу, туда я тоже ходил. Я учился в 26-й, где сейчас МФЦ. До этого я учился в 5-й школе, где сейчас Дом торговли ― здесь стояла моя школа, которую потом снесли, очень крепкое было здание, его бомбили-бомбили… С 1 по 4 класс там, а с 5 по 8 в 26-ю переводили. В этой школе моя старшая сестра училась.
Про военные годы сохранились воспоминания?
Воспоминания сохранились. Одна история… Надо было кормить бабушку, сестёр. Многие гнали самогон. А потом ходили сюда, на станцию, когда шли эшелоны на фронт, остановились, и они меняли самогон на тушёнку ― дома надо было кормить детей, бабушку (не знаю, от чего бабушка умерла, может, от недоедания). И был такой случай. Мама пришла, бежит солдатик обменять самогон на тушёнку, сказал, что сейчас принесёт, взял самогон и ушёл. Холодно было. Она стоит. Идёт патруль: «Что тут стоите?» ― «Военный эшелон жду». Ну, рассказала. Прошли в вагон посмотреть. Они там сидят выпивают. «Кто?» ― «Вот этот взял». «Ты брал?» ― «Брал, а чего не брать?!» Не знаю, что там дальше было… В общем, маме дали тушёнку, спросили, где муж. Муж на фронте.
Патруль её не отругал?
Наоборот защитил. Папа пришёл с фронта в конце 1945 года. Его оставили после Победы, он попал в госпиталь в 1945 году, у него было сильное ранение: взорвался снаряд, он получил сильную контузию. В госпитале он пробыл до самой Победы. Когда стали отправлять людей домой, ему сказали: «Ты отдохнул, давай ещё послужи». Его направили в город… у меня есть папин военный билет, там название города, где он прослужил в комендатуре до ноября или октября. Его не увольняли ― армия, он был в Германии.
Момент, когда папа вернулся, вы помните?
Как я могу помнить, если это был 1945 год!
Сохранилось ли это воспоминание в семье?
Не знаю… У меня есть фотография: мы сидим на крыльце барака, у меня на груди медаль «За отвагу», папа мне дал, это год 1952-й, мне года два-три было, я у него на коленях сижу, рядом мама сидит, сёстры стоят.
Плен у моджахедов и японские шпионы
Какая была атмосфера в семье на момент, когда вы были маленьким? Спокойная была обстановка или напряжения были?
Напряжений не помню. Даже когда папа позволял себе выпивать, мама спокойно воспринимала, понимала, что работа у него с людьми, непростая. Всё хозяйство было на маме. Нас было сначала трое, потом четверо, в 1954 году у меня родился брат Коля. Он военным стал по жизни, у него орден Красной Звезды, орден Мужества, он служил во внутренней разведке. Ему орден дали, когда они были в Таджикистане: их захватили моджахеды, увезли к себе в Афган, а он ночью развязался сам, развязал своего командира, они ночью выбрались и побежали в сторону границы. Командира сильно избили, а он его как мог тащил, он здоровый, здоровее меня. Он дотащил его до своих, за это ему дали орден. Орден ещё один ему дали, когда он был на патрулировании дороги из Владимира (он во Владимире жил). Им по рации передали: «В вашу сторону едет машина с японскими резидентами. Захватить!» Это 1970-е или 1980-е, не знаю. Он со своим начальником, подполковником, друг его был, Аркадий, были на этом дежурстве, стали перехватывать. У тех иномарка, в то время у нас иномарок не было, они были на «Волге». Они стали их преследовать до дороги, до трассы хорошей оставалось не очень далеко. Один из них выпрыгнул из машины и побежал по полю. Аркадий говорит: «Догоняй!» ― Колька за ним. Аркадий на своей 24-й «Волге» перерезал им дорогу, машина с этими (двое, трое их там было) в него врезалась. Аркадий долго потом лежал в госпитале, но выкарабкался и вернулся в строй. Ему дали потом Героя Советского Союза.
Немцы в танках на переплавку
Давайте вернёмся в 1950-60-е. Что вы помните о городе, где гуляли ребёнком?
Когда жили в бараках ― у меня очень много фотографий бараков наших, где мы жили, наших ребят. В бараке напротив нас жили крёстные моего младшего брата, бабушка с дедушкой. Они как-то с мамой дружили. Я к ним ходил на Пасху христосоваться. Это в 1950-е, я ещё не учился, лет шесть было. Они меня брагой угощали (все ставили брагу в то время во всех комнатах). У них было два сына, Коля и Федя. Коля окончил Ленинградский политехнический институт, а Пеня окончил московский какой-то институт, то ли Бауманку… Они оба работали на КБМ у нас, на «почтовом ящике». Они оба занимались фотографией, фотографировали нас всех, ребят, всё интересное фотографировали, проявляли и дарили. У меня несколько фотографий, где стоит наша дворовая ребятня, человек 20–25, отдельно был довоенный и послевоенный возраст. Помню, наши довоенные, любили ходить на свалку. Свалка у нас около станции Коломна, там стояли две такие вышки. В этих вышках поднимали тросами огромный столб, такие металлические чушки, метров на 20–30 поднимали, а вниз ставили железо. Там я один раз видел танкетку, это такая фигня, которая возила к кому-то была приписана ― к связистам, разведчикам, ― это как маленький танк. До этого, в 1940-е годы, туда привозили всё, что с фронта возили, там станция рядышком. Они этой штукой разбивали, чтобы потом отправить в печь на переплавку. Говорят, что даже там иногда взрывалось, потому что снаряды не вытащили оттуда. Ребята говорили, что там даже и немцев видели, в танках этих. Не знаю, насколько это правда. Ракетницы были, это я видел, ребята приносили со свалки. Это вторчермет.
Вы видели, что притаскивали?
Танкетку. Пол Коломны приходили смотреть, что там есть. Один раз мы видели там ящик с револьверами. Они лежали в ящике без барабанов и были газосваркой разрезаны ― они не восстанавливались. Это я один раз видел. Ракетницы ребята приносили, но я ни разу не видел ракетницы, где они их брали, не знаю.
Сами вы туда тоже бегали?
Да. Мне лет 7–8 уже было, мне интересно было, тем более, они наговорят, что там можно найти: «Там можно ракетницу найти! Там и пистолет можно найти! А ребята видели в танках немцев мёртвых!»
Сами приспосабливали в игровое оружие?
Нет. Ракетницы были у старших ребята, которые года рождения 1930-х, было годов 15–18.
У вас мальчишеская компания была?
Смешанная, у нас и девчонки были хорошие такие, компанейские. Одного товарища звали Игорь Мыриков, он нам всё время сказки рассказывал, анекдоты. Мы его любили. Его взрослые ребята не уважали, он как-то… как девочка был, мягкий парень, таких особо не любят, любят, чтобы жёсткие были. А мы вокруг него сядем, он начинает что-то рассказывать нам. «Игорёк, ещё чего-нибудь расскажи нам!» Такой был от природы воспитатель, хороший был парень.
В сторону кремля бегали?
Я не бегал. Кремль от нас далеко был.
В соседние дворы?
Там частный сектор, по Красногвардейской и Льва Толстого. Куда там забежишь?
Щурята в ямах и мазут на голову
По Льва Толстого ходили купаться, к чугунному мосту, это наше излюбленное было место. Ходили на Москву-реку, как мы называли «за линьку». Переходили линию Москва―Рязань, мы называли это «за линьку». Когда Москва-река разливалась, она доходила почти до Чермета. Когда вода схлынет, там было очень много ям, в этих ямах оставалась вода, вместе с рыбками. Рыбки ― это, как правило, щурята. И вот мы там по пояс, воду намутим, намутим ― они раз! ― всплывают. Мы майку завяжем и как сачком ― опа! Они были маленькие, конечно, их есть нельзя, нам было просто интересно. Одно было глубокое, мы там ещё и купались, чтобы до речки не ходить.
По речке, помню, ходили «двухэтажки» (пассажирские двухэтажные корабли – ред.), баржи возили, песок, гравий. По Москве-реке. На каждой барже висели баллоны от машин, они до самой земли, чтобы швартоваться, чтобы не ударяться сильно, они как амортизаторы работали. Мы за эти баллоны цеплялись, подтягивались, взбирались на эту баржу и ныряли. Там нырять было интересно! Все цеплялись ― так интересно было! Которые повзрослее, они цеплялись за двухэтажки, но они ходили раза два в день. Если за двухэтажку зацепиться, то можно было нырнуть с самого верха. Но там гоняли здорово, и не только гоняли, но ещё и мазутом обливали. Служащие держали всегда ведро мазута наготове и как только увидят, что кто-то зацепился ― его на голову! Потом женщины на берегу оттирали. Если кто-то на мотоцикле приезжал, просили бензин и бензином оттирали.
Жестоко!
Жестоко. Но если парень утонет… Как-то надо как-то отваживать, другого ничего не придумали.
Откуда Коломенка вытекает
Был ещё интересный случай. У меня есть друг Серёжа Кузнецов. Мы однажды решили узнать, откуда Коломенка вытекает. Взяли по куску хлеба. Сюда вот вышли, к мосту, и пошли вверх по течению. Шли-шли, шли-шли… А там один берег крутой, другой пологий. С крутого берега, он глинистый, ребята раскатали, по нему съезжали на заднице в воду прямо. Нам стало интересно, мы остановились, тоже сняли маечки, покатались. Пошли дальше. Шли-шли… Смотрим, мужики рыбу ловят. У них корзинка ― не соврать, как этот стол, прямоугольная. Один заводит, другой по кустам шебуршит, если рыба там есть, то она в эту корзинку залетает. Нам интересно, мы стояли, смотрели. Потом пошли дальше. Дольше мы с ним до Андреевки. Чувствую, что времени уже прилично. Андреевка ― это дорога рязанская, около автоколонны она разветвляется и идёт на Богдановку. Если на Богдановку ехать, там километров 7–8, может, 10. По речке мы вышли к ней, но уже снизу. «Ну что? Дальше не пойдём? Уже и устали и есть хочется…» Пошли, спросили, где автобусная остановка. Нам сказали. Пришли на автобусную остановку, у нас с ним было копеек 50, а дорога стоит 15 копеек. Взяли билеты, доехали до Коломны. Здесь был ресторан на втором этаже, а на первом этаже была столовая. Мы зашли в эту столовую, подходим, а там женщины уже собирают, котлы вычищают. А у нас осталось 20 копеек. Мы: «Тёть, можете дать на 20 копеек что-нибудь поесть?» Хлеб в то время был бесплатным, на столе стояли тарелки с хлебом. Она наложила нам по тарелке картошки с подливой. Мы сели, как эту картошку навернули! Идём по Красногвардейской, обнялись с ним, идём поём. В то время фильм вышел: «Город на Каме, где ― не знаем сами! Не дойти ногами, не достать руками» («…город на Каме, матушке-реке» ― песня из фильма 1938 г. М. Донского «Детство Горького», снятого по первой части трилогии писателя ― ред.). Идём поём. Я так вспоминаю.
Целое путешествие! Сколько вам было лет?
Лет 8 или 9. Подходим к бараку, а там наши мамы уже стоят, его и моя: «Что же вы такие-сякие, куда вы пропали?!» Уже беспокоились.
Вам досталось?
Не помню. Мама меня любила. Она меня как-то выделяла из всех детей, хотя она всех детей любила. Она со мной в больнице лежала на Комсомольской. Ей говорили, что я уже был не жилец (это мне потом папа рассказывал). Она говорит, что поднесла меня к окошку ― весь чёрный, мне кололи уколы…
Что случилось?
Не знаю, что у меня было. Воспаление лёгких, что-то… Мне кололи пенициллин или что-то ещё. Они взяли меня домой, сказали, что если уж суждено умереть, то пусть он дома умрёт. Мама под расписку взяла меня домой. Вот. Выжил. Такая история.
Как чудо, наверное, в семье воспринималось?
Да, мама у меня была верующая женщина.
Даже в советское время религия была в семье?
Не скажу, что в семье, потому что папа был коммунист не то что ярый, но в бога он не верил. Мама верила, она меня в церковь с собой брала всегда, мы с ней на кладбище ходили. Я помню, год 1954–1955, служба была уже не каждый раз в нашей Петропавловской церкви, по праздникам была. В какой-то праздник мы с ней ходили, я помню, что в середине церкви был проём, провал такой большой, его обходили. Отчего он образовался, я не знаю, но батюшку службу там проводил.
Многолюдно было в храме?
Много людей было, конечно. Рядом была ещё Богоявленская церковь, она в советское время никогда не закрывалась.
Там был свой приход, наверное.
Да. Рядом с Петропавловской церковью очень много народу жило, это рабочий посёлок.
Посёлок Левшина который, 1929 года, красно-кирпичный?
Рабочий посёлок считался, который напротив, дома двухэтажные, эти дома считались рабочим посёлком. Это первые дома, которые строились по Октябрьской Революции, когда завод начал набирать рабочих, стали строить эти дома и заселять рабочими.
Война на кладбище
В рабочий посёлок вы ходили маленьким?
Мы с ними встречались на Петропавловском кладбище. Потому что часть моего детства прошла на кладбище. Там был сторож дядя Федя, без ноги. А наше любимое занятие было бегать по ограде кирпичной ― вот по этой ограде с кокошниками, мы через них перепрыгивали. Он ходил и это дело не разрешал. У него было ружьё, в нас он ни разу не стрелял, но ребята взрослые говорили, что он стрелял, в кого-то солью попал. Так что ребята его особо не сердили. Потом его убрали в году 1953–1954, когда нам было лет 7–8 лет, мы лазили на это кладбище играть в войну, потому что там была очень высокая трава, если встанешь между могилами, то и не видно тебя, она была выше детского роста. Туда ходили влюблённые парочки ― там природа хорошая. Я там, помню, очень много было надгробий: купец первой гильдии, купец второй гильдии… стояла такая плита, на ней стоял гранитный саркофаг, сбоку были надписи, таких было много. Очень много было литых крестов, из чугуна, наверное. Всё потом подобрали, всё убрали. Ребята с рабочего посёлка раскапывали могилы, думая, что там что-то необыкновенное есть. Я пару раз видел норы, куда они лазили, не боялись (могло засыпать только так).
Это взрослыми осуждалось, если становилось известным?
Это гонялось, конечно. Там особо взрослые не ходили, там родственников, наверное, никого особо не осталось, кого хоронили (хоронили в 19 веке). Оно использовалось до 1936 года. В 1936-м мы Колю похоронили там, и то не знаю, как разрешили. Но там уже не хоронили никого. Потом открыли наше Протопоповское кладбище (с. Протопопово на берегу Оки, затем посёлок им. Кирова, сейчас в черте города – ред.). Хотя это кладбище, говорят, открыли в 1942-м, когда стали поступть с фронта раненые, тут умирали ― кладбище и открыли. На этом кладбище мои родители похоронены, на Протопоповском: папа в 1963 году умер, а мама в 1973 году, через десять лет. У них разница в возрасте десять лет ― и вот так вот умерли. 56 лет прожили.
Вы к тому времени, к моменту смерти папы, успели переехать из барака?
Да, мы переехали из барака в 1959 году, 5 декабря. Это был праздник, День конституции.
Как случилось? Вам дали комнату?
Квартиру двухкомнатную. Нас было шесть человек: четверо детей, папа с мамой. Папа работал старшим мастером на мебельной фабрике, фронтовик, на это тоже смотрели.
«Самый чудной дом в Коломне»
Куда вы переехали?
Полянская, 19а. Это сейчас самый чудной дом в Коломне, потому что полдома ― четыре этажа, а полдома ― два этаже, паровозик такой. По улице Левшина едете, заворачиваете к станции Коломна, прямо от поворота, пересекаем трамвайные пути, идём к станции, перед многоэтажкой справа, и наш дом: два ― четыре. Наш дом был построен в 1959 году. Это первый дом, который мебельная фабрика построила. Почему он такой чудной стал, дело в ом, что он был признан аварийным, потому что лопнул, посередине была сильная трещина, и в 1972 или 1973 году решили его снести, а на его месте построить большой четырёхэтажный дом. Поскольку выселять людей было некуда, они решили сначала построить одну половину ― четыре этажа, потом снести этот и построить вторую половину. Вот построили первую половину в четыре этажа, нас всех с двухэтажного выселили в эти четыре этажа. А потом подумали-подумали: что мы его сносить будем? Опять его заселили, и там до сих пор люди живут. Я хотел отказаться переезжать, потому что там площадь, куда нас переселили, была меньше. Вроде так не положено. Директор у нас был хороший мужик, Шундев Вениамин Андреевич: «Саш, не положено, я понимаю, но это ваш выбор, хотите переезжайте, хотите нет, можете остаться». Потом решили всё-таки переехать.
Как у вас новоселье прошло, как устроились на новом месте?
Хорошо. Четвёртый этаж, правда, я никогда не думал, что буду старым! Великолепно! Окна откроешь ночью, воздух свежей. А сейчас на четвёртый этаж мне тяжело забираться. Уже скоро 50 лет, в 2024 году будет, как мы в этом доме живём. Кстати, этот дом тоже лопнул пополам. У нас был такой прораб (не хочу о нём говорить, бог ему судья), он поставил стену, которая должна была быть общей между следующим построенным домом и нашим, на старый дом. Я в то время учился ещё на втором курсе на строительном факультете, поэтому я ещё не знал, что дом даёт осадку. Но онто уже мужик с опытом, столько лет работал в отделе строительства на ЗТС (завод тяжёлых станков – ред.), он же должен знать, что дом даёт осадку! Дом дал осадку, у нас прошла трещина с первого этажа по наш четвёртый, по самому слабому ― по окну. Та стена осталась на старом здании, а эта часть осела. У меня рука заходила в трещину! Потом её замазали, вроде всё обошлось. Стена капитальная, он её сделал в кирпич, это тоже делать нельзя. Как межкомнатная, она нормальная, а как уличная не может быть. Я ставил руку, когда ветер в нашу сторону, я чувствовал ветер в руку. Пришлось делать вторую стену. Я купил бруски на 50, пенопласт, гипсокартон, сделал вторую стену ― дуть не стало. А то дети то и дело болели. Оказывается, что просто температура низкая в комнате.
Что о соседях вспомните в этом доме?
У меня интересный сосед был, дядя Ваня. Вся зелень у нас о дворе ― благодаря ему. Он уже был на пенсии, я помню, и он всё время ходил с лопатой и подсаживал деревья. От него была черёмуха, она достигла четвёртого этажа. Ураган у нас был, она рухнула прямо на дом. Она достала до первого этажа, благо на первом этаже были приличные решётки, только поэтому стёкла не выбили, а ветки достали до второго этажа. До четвёртого этажа ― это метров 10 в ней было. Зато когда она цвела, аромат шёл по всему двору.
У вас территория перед домом?
Нет, сзади. А перед домом палисадничек. Люди трудолюбивые там рассадили всё, что можно. Нетрудолюбивые засадили крапивой.
Был общий двор, все ухаживали за ним по очереди?
Нет, только желающие.
Грядки уже не разводили?
Грядки у нас есть. Кто в двухэтажном доме живёт, они там посадили. Я тут шёл ― сердце радуется: и лучок у них, и кабачки растут. Молодцы! Там три женщины, молодцы, они трудятся, всё перекопали, цветочки, лучок, огурчики даже, по-моему. Если руки приложить…
Ваш дом стоял в окружении частного сектора? Весь угол до станции Коломна был весь в домиках?
Да. И со двора примыкало. Здесь, сзади нас, мебельная фабрика была. Вся территория мебельной фабрики, где сейчас дом, девятиэтажку, построили. Хорошо, хоть там сараи построили, а то в доме ни кладовочек, ничего нету, а сараи сделали ― мы ими пользуемся до сих пор. Их эта девятиэтажка хотела снести, но мы отстояли: ходили в администрацию, наши дома в план занесены, поэтому их трогать нельзя. Сарай нужен, как без сарая, тем более во дворе! Всегда есть что из дома выбросить, но не на помойку, а в сарай, до помойки рука не поднимается!
Тяжёлое пальто с Урала
Кстати, там сейчас пальто висит, в сарае. Я привёз, куда его, в дом его не поднимешь, оно тяжёлое. Наш родственник во время войны работал на Урале в лагерях, в то время называлось ОГПУ. То ли ему выдали это пальто. Он был шеф-поваром, у него инвалидность была. У него правая рука ― первая кость была над второй, перелом. Поэтому его на фронт не взяли. Он работал в лагерях. То ли ему выдали, то ли он выменял, поскольку был шеф-поваром. Он ходил в этом пальто, когда я ещё с женой познакомился. После Урала они почему-то переехали в деревню с женой, тётей Мотей, а это Иван Викторович Заморёнов. Пальто у него висело. Я как-то к нему приехал, а он ко мне хорошо относился: «Саш, давай я тебе пальто подарю!» Я: «Дядь Вань, жалко, пальто-то какое!» Когда он мне его дарил, я ещё в нём в институт ходил. На него всё время косились гардеробщицы ― оно очень тяжёлое! Они старались повесить его поближе, чтобы никуда не носить. Я в нём года два или три ходил, в институт ходил, пока не бросил, даже на работу в нём ездил, это были 1970-е годы. Потом стал зарабатывать, что-то поприличней себе купил, а пальто повесил ― выбросить рука не поднялась, всё-таки дяди Ванин подарок… И потом ― пальто 30-х годов! Так оно и осталось, сначала в в сарае висело, потом в гараж перенёс.
Вы в школу в то время уже в 26-ю ходили?
Да.
Окончили вы сколько классов?
Восемь, в то время восьмилетка была. Пошёл в техникум машиностроительный, потому что там стипендия была. Мы жили ― уже папы не было― на мамину пенсию, пенсия была 43 рубля. Там потом добавили за папу пенсию 37 рублей, и в итоге на 80 рублей мы жили втроём: брат младший, я и мама. А надо было ещё платить за квартиру. Обе сестры к тому времени вышли замуж, от них помощи не было, у них своя молодая семья, дети пошли.
Это было тяжёлое время?
Да. Я помню, как мне было очень нехорошо, когда мне подарили ботики в школе… Там родительские комитеты же были везде…
Это от школы?
От родительского комитета. Ботинки 7 рублей стояли. Вы представляете, что такое на 80 рублей жить втроём?! Я помню, я ходил на наш рынок коломенский, там палаточка была около ворот на Левшина, там продавали копчёные кости, я за ними ходил. Мама их варила, тушила, готовила из них. Так вот крутились. Поэтому когда я пошёл в техникум, 20 рублей стипендию я отдавал маме.
На какое отделение пошли?
Инструментальное производство. У нас девчоночное было отделение: у нас в группе было восемь ребят и 16 девчонок. Но группа была боевая! С этой группой мы ездили на Малую землю, с этой группой мы заняли первое место по художественной самодеятельности в техникуме.
«Воробушки» на концерте Ободзинского
После первого курса мы ездили в Ленинград, нам дали такую путёвку. Потом списались с директором винсовхоза «Малая земля», она нас пригласила на уборку винограда, и мы в 1967 году ездили на уборку винограда, только 10 девчонок и двое ребят. Мы как раз с Геной Чистяковым, это председатель фотоклуба «Лад», ездили на уборку винограда. Была такая незабываемая поездка! Сшили себе форму с эмблемой КМТ ― Коломенский машиностроительный техникум, синяя рубашка, чёрные брюки, у девчонок чёрные юбки. У меня фотография: мы стоим на станции Голутвин, ждём поезд Новороссийск ― Москва. Нас сфотографировали, всю нашу команду. Туда приехали, нас разместили прямо на территории виноградников, там рабочие домики, один домик этот нам дали, нам дали раскладушки, мы между девчонками и нами занавесочку повесили, их десять и нас двое. Нам 15 дней дали убирать виноград, а 15 дней просто жить. Мы с Генкой заработали по 7,5 рублей, а девчонки по 15 рублей каждая. Я помню, мы попали на концерт Ободзинского, там он давал концерт в это время. Дождь пошёл, от Малой земли до Новороссийска километров 10–15, мы пока приехали, дождь был, мы запоздали на концерт. Все промокшие забегаем. Он так смотрит на нас и говорит: «О!» Как-то он нас назвал типа «воробушки» ― видит, что все ребятки молодые, да ещё все в униформе. Хороший концерт был, никогда его не забуду! Я вообще люблю Ободзинского, очень лирический певец.
Сколько вы учились в техникуме?
В техникуме 3,5 года.
Вы хорошо учились?
Да. У меня только полгода стипендии не было ― я завалил какой-то экзамен. Я ещё работал.
Вы думали, чем заниматься в будущем?
Честно говоря, не представлял себе. Во время каникул ещё на мебельной фабрике работал, устраивался на месяц. Они выпускали столы обеденные, раскладные полированные столы. Их надо было собрать, посмотреть, потом разобрать. Когда я их разбирал, я их переворачивал, ножки вынимал, укладывал внутрь, а женщины упаковывали. Вот за эту работу мне платили.
Вас ещё помнили по отцу?
Да! Так там половина бараковских работало! Папу все хорошо знали, меня хорошо знали. Сейчас в нашем доме мало остались народу, поумирали уже. Сейчас напротив нас Лида живёт, за которой мы сейчас ухаживаем с женой, она одна, ей уже 80 было, надо в аптеку идти, магазин, а она уже не ходит, не спускается ― ей подняться трудно. У неё сын живёт в Москве, с Москвы не накатаешься…
Как вы встретились с супругой?
Это было интересно! Я сейчас жизнь вспоминаю ― у меня сильный ангел-хранитель, он меня столько раз вытаскивал из таких передряг!..
«Про Ванино нам говорили: здесь половина полицаев живёт»
Я служил в армии с товарищем, он живёт в Песках, он у меня в отделении был комсоргом, мы с ним подружились. Мы учились в школе младших авиаспециалистов, порт Ванино. Про него есть тюремная песня: «Я помню тот Ванинский порт И вид пароходов угрюмый, Как шли мы по трапу на борт В холодные мрачные трюмы». Очень известная песня! Мы отучились в этой школе шесть месяцев, и нас по всему Дальнему Востоку распределяли. У нас был выбор, а я очень плохо переношу холод. Можно было ехать на Чукотку, на Камчатку, на Курилы, на Сахалин. Я говорю: «Вовк, поехали в Находку». Она на широте Украины находится, там не может быть такой… сильно холодный климат. Он говорит: «Ну, поехали». Мы с ним получили направление в посёлок Унаши.
А про Ванино, кстати, нам говорили: «Ребята, будете в увольнении, ни с кем не заговаривайте, здесь половина полицаев живёт, которых сослали, которых не расстреляли, тех сослали на Дальний Восток и где-то расселили. Они относятся очень плохо к военным». Ну, нас бог миловал, мы там один раз сфотографировались, и больше нас туда не пускали.
Приехали мы в эти Унаши, в полк ПВО истребительный. В полку я был командиром отделения, я был ответственный за спорт. Со спортом я ездил во Владивосток на соревнования по плаванию. Потом мне дали самолёт-спарку ― это учебно-тренировочный самолёт, куда садятся лётчики после отпуска, там сзади инструктор, впереди лётчик. На него надо было учиться. Нас отправляли с Вовкой в Комсомольск-на-Амуре, потому что эти самолёты там выпускались. Мы с ним целый месяц там прожили, смотрели документацию на этом заводе. Жили при полку, там 41-й истребительный полк стоял, там наши ребята тоже служили, мы встретились с ними. В зимнее время, под Новый год туда попали, там морозы под 40, а мы в юфтевых сапогах! Как вспомню!.. Хорошо, что на Север распределение не взяли.
В Спасск-Дальний возил ребят с плохим зрением, им там очки выписывали. Так я Дальний Восток посмотрел хорошо. В Унашах виноград рос, там речушка была Сучан, мы на неё купаться ходили.
Мы хотели вспомнить про супругу.
Мы с Вовкой дружили, потом после армии он ко мне приезжал несколько раз, мы с ним на танцы ходили. Он говорит: «Когда ко мне приедешь?» Я говорю: «Вовк, что в твоей деревне делать-то?» пески и есть деревня! А у него 31 июля день рождения. Я к нему приехал на день рождения, там были девочки, с кем он переписывался в армии. В армию ему прислали фотографию, на ней стоят три девчонки, это с кем он учился в школе: «Угадай, где моя?» Я не угадал. «Вот моя, Надя Лексакова». У неё папа был директор песковской школы. И вот они пришли на день рождения, там мы и познакомились. Потом я её проводил. Она уже работала, у неё мамы не было, она рано пошла работать, после 10 класса, мама умерла рано. Так мы познакомились. Видать, приглянулся чем-то! Стал к ней приезжать в Пески, потом она меня познакомилась со своими родственниками в Звенигороде, с папой. Папа жил уже от неё отдельно, на берегу Москвы-реки, с женщиной одной.
Мне в Звенигороде устроили допрос с пристрастием: «Ты так или серьёзно?» Я говорю: «Серьёзно, я её люблю!»
Какой это был год?
Это был 1970 год. Поскольку мы жили ― брат ещё был, мама не работала, пенсию получала слабенькую, я пришёл сам ― гол сокол. Мама говорит: «Саш, ты погода со свадьбой, год отработай, накопи на свадьбу». На год мы свадьбу отложили, но встречались очень часто. Через год, в июле месяце… в этом году будет у нас 51 год, как мы живём. В прошлом году отметили золотую свадьбу.
«Все прибегали смотреть, как москвичи живут»
Где вы жили?
В этой квартире. Мама через год умерла, она всю жизнь болела. Я себя помню всё время бегающим в нашу больницу, ЦРБ, к ней приду, на окошко встану, она посмотрит на меня… Это когда я ещё в школе учился. Через год мама умирает, брат пошёл в армию, он окончил школу прапорщиков в Ташкенте. Его направили сначала в Суздаль, потом во Владимир, там была школа диверсантов. Школа с забором, там дом построили, квартиру дали: в дырку пролез ― и на службе.
Ваши братья, сёстры сами выбирали себе профессию, место учёбы или кто-то на кого-то влиял?
Влияния особого не было. Сестра Валя отработала какое-то время на Текстильмаше, кем, не знаю, она там недолго работала, потом она ушла в воинскую часть, в «парашютку» ― наш барак с ней забором был разделён (по Красногвардейской улице, если она дальше продолжается). Там складирование парашютов, туда приходят парашюты с фабрики, а оттуда расходятся по частям, типа распределителя. Там был свой взвод обслуживания, они как вольнонаёмные ― смотрели за порядком, чтобы укладывали парашюты, чтобы потом их удобно было брать, как кладовщицы. Она там отработала.
Вы где работали?
Где я только не работал! Мою трудовую кто брал: что это такое?! Она у меня из двух трудовых состоит. Но я везде работал честно, мне ниоткуда не выгоняли. Начинал я работать с Коломзавода.
После армии вы вернулись?..
Да. Там открыли цех М-10, я там проработал. Через год поступил в институт, в наш Политех на строительный факультет. Я почему-то хотел строить гидроэлектростанции и речные сооружения. Такая романтика была в голове. Работая на Коломзаводе, я перешёл на третий курс, подумал: что же я учусь на строителя, а работаю на машиностроительном заводе? Пошёл на фабрику в мебельную стройгруппу, там я получил специальность каменщика.
Здесь переплетается с моей жизнью. Ещё кода я работал на фабрике, мои друзья учились в Московском станко-инструментальном институте. Из этого института они ездили в стройотряд в Казахстан. Друг мой, Валера Федяшин, хороший парень, говорит: «Саш, ты уже в стройке работаешь, уже что-то умеешь?» Я говорю: «Кладке я научился». ― «Поехали в стройотряд!» А у меня как раз учебный отпуск подходил. С третьего курса было 40 суток отпуска (первый и второй курсы ― 30 суток). Я сдаю последние экзамены пораньше, подхожу к преподавателю ― у нас в этом плане хорошее отношение было ― и в 1973 году я в первый раз поехал.
Вы уже женаты были?
Да!
Жена отпускала?
Отпускала ― деньги-то нужны! Я же в отпуск ездил. И потом, это далеко не прогулка, там работали ребята здорово. Два года подряд ездил в Казахстан со станко-инструментальным институтом. Многие ребята были одни и те же, Валера ездил, который там непосредственно учился, рекомендовал нас туда.
Как добирались туда?
Самолётом до Ташкента. Многие тогда студенты самолётами летали, потому что оплачивала контора, которая приглашает на работу. Вот мы два года ездили в Казахстан. Я подумал, работая на мебельной фабрике, что надо на какую-то большую стройку переходить. К тому времени я со своим прорабом на фабрике поссорился, потому что он мне обещал место мастера (мне надо было мастера, чтобы учиться было проще), а он взял своего знакомого. Мне потом сказали, что он боялся, что я его подсижу: у него не было высшего образования, а я институт окончу, с директором в хороших отношениях. И он меня начал притеснять. Я не стал ссориться, ушёл. А тут ребята, с кем я ездил, говорят: «Поехали в Сибирь, в какой-нибудь леспромхоз, строить». Это я опережаю события… Компания, где Юра Шилов был, ещё ребята знакомые, они ездили в Пермь в леспромхоз на строительство брусовых домов. Говорят: «Саш, мы тебе даём двух ребят, найди ещё двоих, езжайте впятером ― это оптимальная бригада для строительства брусовых домов». Мы с моим другом, с кем я родился в разницей в месяц, с кем жил в бараке, Женя Цунаев, хороший был парень, он от ковида умер год назад… Мы подобрали бригаду пять человек и поехали в 1979 году. Списались с леспромхозом, директор нас пригласил строить животноводческий комплекс. Я с фабрикой рассчитался и поехал. Мы там проработали четыре месяца, с мая по август. Построили им котельную, свинарник, конюшню ― три здания построили.
Вы по чертежам строили, которые вам предоставляли?
Конечно!
Вы единственный из пяти профессиональный строитель?
Юра Шилов сначала был корреспондентом, а потом стал главным редактором «Коломенской правды». Я потом с ним попал на Ямал. У них была своя компания, а у нас своя. Из строителей там один только строитель был. Женька такой технарь, мы его на пилу сразу поставили, там много запиловки, брус надо пилить, выпиливать. Так что каждый своё место нашёл. Все люди с высшим образованием, кроме меня!
Ваша жизнь там проходила за работой?
Мы начинали в 8 и кончали в 9 вечера. На развлечения, тем более девчонок, у нас времени не было. У них там один клуб был и один магазин. Мы отоваривались у них на складе: директор подписывал выдачу консервов, мы приходили на склад, нам выдавали как москвичам приехавшим. Одна женщина, бывшая ссыльная, но очень хорошая женщина, мы её наняли готовить, прибираться. И в дождь работали, сапоги грязные… Все прибегали смотреть, как москвичи живут. То, что нам дали, называлось гостиницей, но это была просто одна комната большая и маленькая кухонька. Мы когда приехали, там был кошмар! Мы там всё убрали. Там жили молдаване, тоже строители, они тоже строили. Местные говорили, что они приходят в резиновых сапогах ― бах на одеяло сверху и лежат. И когда приехали аккуратные, вежливые ― Володя из Радужного, инженер, вообще эстет, все были люди воспитанные, себе такого не позволяли, кушали аккуратно, всё было очень аккуратно. Они никогда кровать не заправляли, а мы встанем, кровать заправим, всё разгладим ― и на работу. Поэтому к нам приходили смотреть, кто такие.
Поработали хорошо. Мы заработали за неполный месяц по 1200. По тем временам это были бешеные деньги! Машину купить было нельзя, «Жигули» уже стоили 3–5 тысяч. Но мы зато купили цветной телевизор!
В семью?
Да, мы когда уже приехали. Я жене купил кольцо золотое с янтарём большим ― память осталась от первой поездки. Потом на следующий год поехали, на следующий… четыре года подряд я ездил.
Было хорошее подспорье для семьи?
Родителей-то не было ни у неё, ни у меня. Что на работе зарабатывал, я работал наладчиком станков в то время на Коломзаводе…
Вернулись?
Да. Я на этом заводе отработал 15 лет. Мне дали столько акций, когда его акционировали, я удивился. Я уже не работал, мне прислали письмо: приходите во дворец Куйбышева, там раздавали акции.
«Повесили на доску почёта ― стал получать в два раза меньше
Как я опять попал на Коломзавод? Я когда приехал из Казахстана, я устроился в ПМК-533 (передвижная механизированная колонна, работала по Коломенскому району – ред.), у нас была передовая бригада, наш бригадир висел на центральной площади у «белого дома» (там фотографии висели такие большие, помните?). Я там тоже потом, в 1981 году, висел: меня бригадиром поставили (я вышел из передовой бригады), мне собрали всех тех, кого хотели по 33-й выгонять: «Саш, ты же коммунист, организуй народ!» Раньше тех, кого хотели выгонять по 33-й, на исполком, на комиссию отправляли. Когда привезли на комиссию наших с ПМК, им говорят: «Ребята, мы с Коломзавода отправляем к вам на стройку перевоспитывать, а этих-то куда? Их уже не возьмут».
Что за 33-я статья?
33-я статья ― это статья за прогулы, за нарушение трудовой дисциплины. За это полагалось увольнение, и потом с такой статьёй никуда не брали на работу. Куда хочешь, туда и иди. Родители вам скажут, что такое 33-я статья!
Таких было много?
Достаточно, если им комиссию устраивали каждый месяц в «белом доме» (народное название администрации города – ред.). Их туда привозили со всех предприятий: «Почему прогуливаете? Почему не работаете? Почему пьянствуете в рабочее время? Вы работали станочником, мы вас переводим на стройку разнорабочим. Если не будете работать…» В Москве за 101-й километр выселяли, а у нас не знаю, куда, у нас 101-й километр ― за Рязань. Такие были условия.
Я отработал пять лет на стройке в ПМК. Потом, когда бригадку собрали, повесили меня на городскую доску почёта. У меня до сих портрет в гараже стоит. Я стал получать в два раза меньше, хотя работал бригадиром, там бригадирские доплачивали. Но поскольку бригада была такая, что один упал с четвёртого этажа на груду кирпича, еле остался живым… Я думаю: с ними в тюрьму меня посадят.
Несчастный случай?
Пьяный упал, можно сказать, что несчастный случай. Мы строили в Сергиевском тепличный комбинат, мы там строили кирпичное здание котельной, и вот он с лесов этого здания… Там щебёнка падала вниз, там внизу целые кучи кирпича. Он не удержался и на эту груду кирпича упал. Отлежался, поехал домой, на работу вышел на следующий день.
Вы после этого призадумались?
Не после этого, я и так хотел: зарплату здесь домой ношу, жена спрашивает, почему стал так мало получать. А вот потому, что на доску повесили, бригадиром стал! Там у меня были два-три парня хороших, не знаю, как их потом судьба сложилась…
Мы опять списались с леспромхозом под Томском.
Как вы находили эти контакты?
У меня ребята преподавали в Воскресенском строительном техникуме. Им по ходу профессии надо было ездить в министерство лесного хозяйства, а там такие талмуды лежали, в них все леспромхозы, все адреса хозяйств были записаны. Они их выписывали.
То есть это были не заявки, а вы их обзванивали?
Да, потому что надо было, чтобы они прислали письмо, что было гарантией, что они оплатят нам дорогу ― самолёт до Томска прилично стоил.
Не находилось у них своих работников?
Там нет народу, там или лесорубы или пьяницы. Пьяницы работать не могут, а у лесорубов своя работа.
Они справки и про вас наводили, характеристики?
Нет. Дать пендель оттуда всегда можно.
Но деньги-то на вас уже потрачены…
Никаких денег: мы ехали за свой счёт, они уже там оплачивали в конце, когда мы отработаем. Если мы запьём или что-то, они могут не оплатить: нарушили договор. Там договор был, всё нормально.
Директор нас хорошо встретил, разместил рядом с девчонками, как назло. Девчонки после техникума приехали из Томска, бухгалтеры были все, они нас немножко отвлекали. Но у вас все серьёзные мужики были. Вся беда моя была в том, что каждый раз бригада была увеличена. В первый раз мы поехали впятером, потом под Пермь ― вдесятером, а уже в Сибирь мы поехали 15 человек. Тут уже трудно ребятами управлять, людей особо не знал.
Там были московские и коломенские?
Все коломенские, ребята с Радужного… Плохо управлять, когда много народу. Были ребята выпивающие, с ними тоже очень трудно: надо работать, а когда выпивают, возникает конфликт, его надо улаживать. Меня ребята уважали что ли: когда я подходил, всё это дело умолкало. Тем не менее, со мной поехали 15 человек, но пять человек через месяц уехали. Остальные со мной работали ещё месяц, через месяц ещё пять человек уехали. Мы доделывали работу уже впятером.
Они уезжали спланированно?
Первые спланированно, они работали на производстве, брали отпуск. Один из них был мой друг, который со мной всё время ездил, Женя Цунаев, он работал начальником отдела на ЗТС. Это отдел, который распределял, делал нормативы на производство, определял расход материалов в процессе производства: они же делали большие станки, у них большой расход материала. Он ездил всё время в главк на утверждение планов расхода и был такой уважаемый человек. Настолько уважаемый, что смог мне, когда я поехал с сыном в Питер (он поехал поступать в мореходку, а я его сопровождал), он гостиницу нам сделал свою ведомственную, я там ждал, пока сын Сашка сдавал экзамены. Экзамены завалил, решил обратно не ехать, устроиться на подготовительные курсы, на следующий год опять поступать, а пока будет работать на верфи, ему уже 17 лет. Жил он там целый год, передумал в мореходку поступать, из Питера его взяли в армию, я ездил провожать его из Ленинграда. Взяли из Ленинграда, а прислали под Москву, в десантный полк, который охраняет Москву, рядом с Кубинкой. «Пап, я хотел куда-то подальше, а меня опять под Москву!» Потом его зафигачили в Таджикистан, когда там волнения начались. Я сразу туда, приезжаем мы в полк, мне говорит его командир, старший лейтенант: «Сан Саныч, понимаете, мало того, что он сам захотел, так ещё ребят подговорил с собой самых лучших, на которых я надеялся! А этих раздолбаев тут оставили». Они в Таджикистан улетели, там ему в оцеплении выбили зуб, до сих пор не вставил. Оттуда его направили в Сибирь. Когда выводили из Молдавии генерала Лебедя, они готовили им казармы: тоже десантники же, сами для себя должны готовить. Оттуда он и демобилизовался в милицию нашу. Пришёл в милицию, его направили в Москву, в юридический. Два курса окончил, после третьего курса его направили, 3–4 курс доучивался, а здесь уже работал в розыске. В 1990-е годы зарплату в милиции не платят, а тут ещё женился, как на грех, ― он отсюда перевёлся опять в Москву, жена москвичка.
«Копал фундамент под пристрой, нашёл… гранату!»
Про сам город можете что-то рассказать? Как город менялся? Вы его видели, или всё в работе?..
Я на танцы-то ходил, до женитьбы! Я не очень любил ходить, дамы отказывались танцевать со мной, наверное, страшный был. Ребята ходили, мои друзья, я с ними заодно. Я очень любил музыку слушать, у нас играл оркестр из артучилища, такой хороший оркестр. После оркестр сменили ВИА ― вокально-инструментальные ансамбли, у нас здесь уже начали играть. Я любил слушать, встану в уголок и слушаю музыку.
Дома был проигрыватель?
Проигрыватель я купил, когда уже женатым был. Купил «Урал», такой на ножках, он у меня до сих пор в гараже.
Он катушечный?
Приёмник с пластинками.
Дальше вы покупали пластинки?
Да. У меня столько пластинок!
Как вы их доставали?
Я покупал. У меня не было знакомства, к сожалению. У меня есть первые пластинки «Песняров». Когда показывали первые пластинки недавно по телевизору ― вот у меня такая: они на жёлтом фоне сидят, там ещё не все, которые потом уже присоединились. Это у меня уже четвёртый диск, расширенный состав «Песняров». Я все пластинки уже не помню. У меня ещё жена привезла из Песков старые пластинки, пластмассовые, под патефон, жалко, что у меня патефона не было. У Мишки Абакумова (народный художник России – ред.) был патефон…
Расскажите, как с художниками начали дружить.
Фотографию вам покажу… В 1989 году ко мне приходит мой друг Гена Чистяков, наш председатель фотоклуба. Говорит: «Не хочешь подработать? Моему знакомому, Абакумову Михаилу, дали дом на улице Островского. Это старый заброшенный дом, бывшее предприятие по изготовлению извести, ― вот фотография: мы стоим у его мастерской. ― Надо из этого здания сделать ему мастерскую». Со двора на Островского мы стоим. Мы пришли, встретились с Мишей, привёл он нас к этому зданию, говорит: «Саш, первым делом надо сделать крышу, чтобы дом не разрушался». А у него по той стороне трещина пошла. Я собрал ребят из своих знакомых. Этот дом был двухэтажный, этот второй этаж ― как бы чердачный этаж. Он говорит: «Мне перекрытие между ними не нужно, его надо снести, чтобы мастерская была объёмная». Снести ― не строить, запросто, и мы это межэтажное перекрытие снесли. Он был уже тогда уважаемый. У нас был не Союз художников, а проектно-художественная мастерская, он была как бы государственная. Столько мусора было, вывозили, это ужас, когда снесли!
Здание уже не использовалось к тому моменту?
Нет. Там было в середине большое помещение, посередине стояли два больших чана, в эти чаны загружали известь, её заливали водой,и она там гасилась, потом её по мешкам, по ёмкостям ― и развозили по стройкам, кто давал заявки. Чаны метра два были в диаметре, глубиной на метр минимум, были прямо в землю утоплены (пола там не было). Это был 1987 год, когда ему дали это здание. Наташа, дочка Мишина, мы с ней общаемся.
Это усадьба бывшая, 19 век?
Я не знаю. Судя по кладке, это старое здание, из кирпича. Мише его администрация продала за ненадобностью, он был уже заслуженный. Начали мы эту мастерскую делать: осенью 1987 года сделали крышу, в 1988 году начали делать изнутри пол, стены, окна, в 1989 году стали делать пристройку под отопление (не отапливалось здание).
Кстати, когда я копал фундамент под пристрой, нашёл… гранату! Правда, ручка у неё была отдельно, сама фигня отдельно, между ними был тросик. Миша сказал, что сходит в военкомат, хоть и старая, а взорвётся ещё. Но никто не пришёл, и мы закопали её, не помню даже, где, чтобы никто не откопал. Это был уже 1989 год.
Вы два года занимались зданием?
Три года. Потом внутри антресоль сделал ему: у него большое окно, чтобы он мог писать с антресоли Богоявленскую церковь, она тут находится.
«Засыпаешь ― хлеб 10 рублей, просыпаешься ― уже 20»
Я в то время работал на Коломзаводе, это всё делал в свободное от работы время. Работал на машинной сборке, лудильное отделение ― это профессия первой категории: это высшая категория, когда на пенсию уходят с 50 лет. Я там отработал к тому времени семь лет. Это наступил 1990 год. Тут как всё закрутилось!.. Я с 1 апреля подаю на расчёт, потому что у нас зарплата упала, но она у всех упала. Начинается инфляция. А почему подаю на расчёт ― мне Миша сказал: «Ну, сколько ты будешь в этом дерьме копаться?» Если бы вы видели меня в то время ― у меня был такой суконный фартук, суконные рукавицы, потому что мы работали с расплавленным свинцом и расплавленным оловом, с серной кислотой. У нас были такие ванны ― кто к нам в отделение заходил, два шага сделает и сразу нос зажимает и бегом из цеха на улицу! Мы уже привыкли. Из восьми человек, кто работал в нашей бригаде, четверых схоронили в довольно молодом возрасте: выйдет на пенсию ― и на кладбище, выйдет на пенсию ― и на кладбище…
Вы это объясняете чем?
Вредностью. Свинец расплавленный! У нас была ванна, мы в неё окунали детали, которые нам приносили. Сначала их травили в кислоте, потом приносили в ванную, потом обдували их сильным напором воздуха и отправляли в производство.
Вот Миша и говорит: «Хватит в этой грязи кувыркаться, приходи к нам в союз снабженцем. У тебя образование среднее специальное». А зарплата, которую он мне обещал, не отличалась от той, какая была на завод. Я советовался с женой, как мне. Она: «Саш, конечно! Одного схоронили, другого… Что ждать-то? Я тебя не хочу терять». И я перешёл в отделение Союза художников Коломны (или ещё это была ещё художественно-производственная мастерская, не помню).
Здание была на Посадской, где сейчас музей пастилы?
Нет, это Дом пионеров, до сих пор он там.
На Посадской тоже был, перед храмом Николы-на—Посадях, где сейчас музей пастилы.
Угловое здание? Не было там Союза художников. У нас художники разбросаны по всему городу. В Доме воеводы художники наши были, мастерские, отец с сыном там были (Иван и Алексей Букакины – ред.), кто-то ещё был из художников, я там ни разу так и не был. Но их оттуда убрал Аркаша (здание было передано администрацией города краеведческому музею, который на тот момент возглавлял Аркадий Арзуманов – ред.).
В этой квартире были художники? Музей же основан в 2011 году, коммуникаций не было к тому времени. В этих холодных помещениях были художники. Это же муниципальное хозяйство.
Я не слышал, спросить я могу. Из старых Паша Зеленецкий, Сергея Тимофеевича уже не спросишь (Циркин, заслуженный художник России, умер в 2018 г. – ред.), Геннадия Павловича Сорогина тоже (заслуженный художник России, умер в 2002 г. – ред.), Червякова можно спросить. Червякову я сделал мастерскую в Москворецком переулке, тоже моя работа. Меня там чуть бревном не убило! Мы с ним выжимали балки второго этажа, домкратили. Чуть перекосишь ― они выпрыгивают, дай бог, если не на себя, а в сторону! С Толей (Червяковым – ред.) мы керамику начинали делать. Но попали на 1990-е годы. Тут был магазинчик на углу комиссионный (сначала там был военторг), мы туда керамику сдавали, но не покупали керамику. А мне надо было семью кормить. Толя очень талантливый человек.
Что именно сдавали?
Сервизы кофейные, чайные. Он ещё вазочки делал.
Про мастерскую. Я, значит, перешёл в Союз снабженцем работать. Моя работа заключалась в чём: я должен был раз в неделю присутствовать на совете и раз в месяц съездить в Подольск на художественный комбинат, привезти им материалы ― багет, рамки, подрамники, холсты, краски. Вот вся моя работа. Мы относились к областному Союзу художников, поэтому именно в Подольск я ездил. Поскольку началась зверская инфляция, засыпаешь ― хлеб 10 рублей, просыпаешься ― уже 20 рублей. Я это помню, это ужас был! Миша как мог меня поддерживал: «Саша, давай ты у меня в мастерской поставишь станочек». Станок № 1, на нём делали распиловку и строжку (ЗТС начал выпускать его под номером один). Миша его купил. Мы его установили во второй части: здание разделено капиталкой на две части, в той части я делал туалет, ещё что-то, типа кладовочки, там же поставили станок. Я там пилил, строгал. Кому надо было сделать что-то ― подрамники, рамки, ― они мне заказывали, я там у Миши делал. Для поддержки штанов было. Миша мне сам заказывал, я ему помогал в процессе. Очень много работ он писал при мне, иногда говорил: «Сань, подойди, тебе нравится?»
Вам действительно нравилось?
Я не тонкий знаток живописи, но мне нравилось. У него если вдалеке стоит что-то, то видно, что это вдалеке. Всё в пропорциях, всё соответствовало… Потом сядем, чай попьём, у него самовар стоял. У меня есть фотография, где мы сидим за столом. У меня есть фильм, один его товарищ снимал, как мы песни поём у него в мастерской.
Про Валеру Королёва (писатель, 1945—1995 гг. – ред.). Мы познакомились с ним у Миши, потом сошлись с ним близко. Я ему рассказывал про свои поездки в Пермь, в Казахстан, на Урал, в Томск. Он говорит: «Сань, у тебя столько информации, начни писать!» Он мне три книги, которые выпустил, подарил. У него четыре книжки вышло, четвёртую мне Оля подарила, его жена.
Вы как относились к его рекомендации?
Я попробовал. С этим надо, наверное, родиться.
Стройка в вечной мерзлоте
Я помню, мы уезжали на Ямал, поехали в Быково, оттуда мы улетали. Комары задолбали, и билетов нет! Как же нам лететь-то? Чтобы лететь до Салехарда, до Ямала нет прямого рейса. Долетаешь до Салехарда, а там на катере в посёлок Новый порт надо было добираться. Юрий Шилов, молодец, энергичный мужик, со своим удостоверением «пресса» в окошко: «Нам надо срочно лететь в Салехард!». Там девушка сидит: «Да нет билетов…» Потом машет нам: есть два билета. Юрка полетел и ещё один друг, деловой, бригадир. Мы полетели только на следующий день, ночевали в аэропорту. Мы люди привычные — на лавочке, так на лавочке. Прилетели туда, они нас там встречают: «Ребята, не ходит ничего в Новый порт». Там теплоходики такие маленькие… Не знаем, как добираться. Мы были там в середине июня, а до 15 июля ничего туда не пойдёт. А у нас отпуск на месяц! Сказали сходить к вертолётчикам, они оттуда рыбу возят (Новый порт рыбхоз же), может, вас захватят туда. Они сетями возили: там сеть с рыбой под брюхо загружают, везут сюда, здесь выгружают, опять под брюхо цепляют и везут туда. Мы подходим: «Не можете нас захватить? Мы вам заплатим». Они говорят: «Вы откуда?» — «Мы из-под Москвы, из Коломны». — «А мы из Егорьевска!»
Вот они нас взяли, и до Нового порта долетели мы, как земляков, никакие деньги не брали. Там нам рады были. Мы прилетели, а там директора сняли, который с нами договаривался. На его место назначили главного инженера, он молодой парень, где-то нашего возраста. Говорит: «Мужики, надо им сделать пристрой к котельной». А там вечная мерзлота, мы никогда в ней не строили. Там так: делают маленькую лодочку, потом ставят иглу (игла ― двухметровая труба, на конце трубы как у чайника носик, там маленькие отверстия), к трубе подключается пар. Этот пар идёт через трубу, вставляешь в дырочку, этот пар размывает дырочку, и ты половником эту жижу оттуда вынимаешь и выбрасываешь. Дырочку надо сделать такого диаметра, чтобы туда бревно вошло, такой подтоварник (круглый лес, который применяется для строительства и т. п. без дополнительной обработки – ред.) диаметром 16–18 см. Он являлся основой для будущего фундамента, на него сажался фундамент. Мы за это дело взялись. Поскольку мы время утеряли, времени было мало. Мы делали опалубочку, метали бетон, поставили все 16–20 столбов по периметру, их на 50–60 сантиметров над землёй по шнурочку выровняли, пилой срезали, поставили с двух сторон опалубочку и заливали бетоном. Эти столбы на бетон опираются, дальше не идут, потому что там вечная мерзлота, некуда им проваливаться. Поскольку время было утеряно, мы сделали только до перемычки, под проём под окно ставили, забетонировали, время наше подошло. Надо домой. Главный инженер сказал, что нормально, доделают. Нормально там заплатили, дорогу оплатили. Мы полетели обратно. А тогда приехал замминистра рыбного хозяйства с проверкой на вертолёте. К нему подошли: «Заберёшь ребят, москвичей?» — «Заберу, конечно, земляки!» Он забрал на вертолёте до Салехарда, а там уже взяли билеты.
Случай был с нашим бригадиром. Он хотел купить жене что-нибудь из меха. В столовой с одним мужиком познакомился, тот предложил прийти в дом, купить что-то. Олег говорит: «Я пойду, посмотрю». Мы ему: «Что за люди? Мало ли…» А он крепкий парень, пошёл туда. Пришёл через какое-то время без мехов. Олег говорит: «Не знаю, как я оттуда вырвался! Захожу в дом. Сидят четыре мужика, такие вот морды, все в наколках. У них на стене висят воротники, шапки. Сидит этот мужик…» А он его видел одетым, а тут он раздетый, весь в «не забуду мать родную»! Олег с собой бутылку водки взял — за знакомство, как положено. «Водку принёс — молодец, хорошо!» — «Ну, что у вас есть?» — «На стене видишь». — «А сколько стоит шапка?» — «Стольник». — «А воротник?» — «Стольник». На что ни показал — всё стольник. Сто рублей ― в то время не такие большие деньги (это 1986–1987 год), как сейчас тысяча. Они или воровали, или… Что они охотники — это точно нет! Они что-то делали незаконное. Потом мы их встретили в Салехарде, они несли два баула, лёгкие, видно, что внутри мех.
Почему он не стал покупать?
Он говорит: «Сейчас деньги вытащишь — дадут по башке. Сказал, что в другой раз приду. Но я больше не пойду, мне жизнь дорога. И после спиртного что у них с головой будет…»
Золото из туалета
Давайте в Коломну вернёмся, к художникам.
Почему я с ними был в хороших отношениях был. Я помог Сорогину Геннадию Павловичу, это наш заслуженный художник, очень известный, он работал в областном Союзе художников. У него сын с дочерью тоже художники, Сорогины, Таня и… (Алексей – ред.).
Чем помогали?
У него была будочка — вход на его территорию: у него свой дом, где молокозавод. Я ему что-то там делал. В мастерскую меня завёл» «Как мастерская?» Я ему: «Хорошо, Геннадий Павлович». — «Вот тебе, Сань, за твои труды картинку в подарок». До сих пор у меня картинка его, не многие могут похвастаться, что у них картина Геннадия Павловича. Мне многие дарили картины, у меня коллекция приличная.
Где вы её храните, у себя дома?
На стене и в углу. На антресоли ещё есть.
Червякову помогали?..
Мастерскую ему сделали целиком. У Червякова я нашёл золотые часы: тоже делали пристрой под газовое оборудование. Лестницы обшивали, чтобы была закрытой. У него там, оказывается, раньше жил батюшка, у него внизу была аптечка, и там мы нашли столько пузырьков аптечных! Причём пузырьки старинные, ещё царские, литые, на них всякие надписи, орлы.
Я помню эту историю, она как-то разнеслась по посаду, про эти бутылочки. У меня даже один образец есть!
А часы нашёл, когда копали пристрой под газовое оборудование, оно проходило через туалет (туалет тоже старинный стоял у них во дворе). Я взял эту работу на себя, там со мной двое ребят работали — это амбре им почему-то не понравилось. Работал, работал, говорю: «Золото нашёл!» — и поднимаю кусок, извините, дерьма. Они сначала: ха-ха-ха. А потом так лопатой ― смотрю: золотой пятак, поднимаю, а это часы. Мой племянник там работал, ещё кто-то, я им: «Золото нашёл!» Они: «Да достал ты со своим золотом!» А потом они подошли я им показал. Часы все прогнили, мы стекло сняли, стали изнутри всё выбрасывать. Мне потом только сказали: «Что же вы сделали! У них же внутри стояли настоящие рубины!» На обороте написано: «Филадельфия, 1878 год». На оси внутри раньше ставили настоящие рубины. Если бы рубины нашли, любому часовщику могли бы продать. Ну, если мозгов нет, то куда деваться!.. Они у меня до сих пор лежат, могу показать.
Вы же их и нашли, вам же они и достались?
Да. Толя на них и не претендовал, честный мужик, это осталась память о его мастерской.
«Телеграмма 1896 года: и в то время были авралы!»
Ещё кому делали мастерские?
Ещё Паше Зеленецкому на Лажечникова. Там было здание — постоялый двор или что-то такое, там меняли коней, на переправе. Там здание почты, а во дворе лошадей привязывали, наверное, конюхи в этом помещении пережидали. Мы пошли это здание посмотреть. Паша говорит: «Надо крышу сделать, а внутри я сам». Я ребят собрал, мы эту крышу старую сняли, она была трухлявая, а новую крышу хорошую сделали. Когда крышу сняли, нашли скелет… кошки, прямо около самой стенки, как в музее показывают — весь чистый. Рядом пачка бумаг лежала: телеграммы. Я взял: телеграмма 1896 года, адресована на наш коломенский завод, в ней были слова: просим ускорить отгрузку парового двигателя куда-то (а откуда телеграмма — это уже истлело). Я их выбросил, теперь думаю: что ж такое, без башки-то! Ведь она интересная сама по себе! 1896 год!
Это переписка, наверное, с заводом Струве.
Конечно! «Просим ускорить» — значит, и в то время были авралы!
Получается, вы и со старыми зданиями работали.
Да. В 1990-е годы дали многим, кто хотел: Жене Ходину (коломенский художник, 1958—2014 гг. – ред.) дали на улице… если идти через Пятницкие ворота, дойти до монастыря, прямо в начале стоят частные дома, по этой улице если идти, то по левой стороне, ему дали один из этих домиков. Женя Ходин был талантливый художник, спиртное сгубило, жизнь укоротило.
Как вам сообщество художественное? Оно же отличалось от заводского.
Оно очень отличалось! Каждый из художников чувствует себя талантом или мнит талантом, поэтому между ними были не очень хорошие отношения. Сообщества не было.
Каждый сам по себе?
Конечно. Я ещё застал то время, когда их работы отбирали, чтобы возить в Москву, в художественный салон. Это был совет, на совете отбирали работы. Каждый имел право отправить три работы в салон. Это деньги, ребята на это жили. Всегда приносили не по три работы, а по несколько, чтобы отобрали самые хорошие. Сергей Тимофеевич, Геннадий Павлович, Миша входили в совет (Циркин, Сорогин, Абакумов – ред.), ещё кто-то.
Сами коломенские отбирали?
Да. Там уже просто принимали. Я несколько раз возил, на метро «Октябрьская» был художественный салон, мы с его директором ездили и сдавали.
Как происходил отбор?
Они сидели и говорили: это можно отправить, или давай ту, более художественно выдержанно. Это в присутствии автора. Один художник, входящий в наш Союз, жил в Воскресенске, у него был свой автобус, ПАЗик, он один раз привёз порядка 20 работ. У него была специфика, он делал натюрморты, сирень. Он хорошо писал, но 20 работ не могут взять. Конфликты были… «Почему у всех по три, а у тебя 20 взять?!» Я потом, когда работал в Виноградове, его выставку встретил в здании администрации Воскресенска. Смотрю, там в газете он стоит рядом с американским президентом, не помню, с каким именно. В Виноградове я работал с 1993 по 2000 годы.
«Физически-то я работал, а душой отдыхал»
В Коломне были выставочные залы, где выставлялись художники?
Нет. Первый выставочный зал ― Дом Озерова. Миша много приложил своих сил, чтобы этот зал отдали.
Михаил Абакумов хотел, чтобы в городе появился свой зал?
Конечно. Художников уже много было, и художники хорошие. Три заслуженных: Миша, Циркин Сергей Тимофеевич, Геннадий Павлович.
С какого года начали организовывать выставки?
Не знаю. Это надо у Галины Владимировны (Дроздова, нынешний директор Культурного центра «Дом Озерова» – ред.) спросить.
Вы ходили на выставки?
Конечно! После выставки был фуршет всегда.
Это там же происходило?
Да, девчонки накрывали, работницы зала.
Чаще стали художники встречаться?
Они и так встречались, потому что на совет должны были все приходить.
Они проходили в Доме пионеров?
Да. В зале. В этом Доме пионеров я спектакль показывал. Так судьба переплелась, что учитель рисования у меня и Миши Абакумова был один и тот же. Миша тоже в 22-й школе учился, и Никаныч — Николай Иванович Бодрягин — вёл там рисование. Миша учился на класс старше. Он окончил в 1963 году, а я в 1964 году, мы оба пошли в техникум. Мы так шли, но не пересекались. Он в 1964 году ушёл и поступил в Московское художественное училище 1905 года.
Вы к Бодрягину тоже ходили в студию?
Нет. У меня «тройка» была одна в аттестате ― по рисованию. И одна «пятёрка» была в альбоме — за новогоднюю ёлку, которую мне нарисовал мой друг Женька Цунаев.
Про Дом пионеров хотели рассказать.
Николай Иванович вёл ещё кукольный кружок. Он говорит: «Кто хочет в кукольном спектакле поучаствовать?» Я такой активный был: «Давайте я». Ещё девчонки были у нас. Мы ставили спектакль про Петрушку. Ребятки пришли с детского сада. Мы репетицию делали сначала, конечно, Николай Иванович ствил пластинку, там шёл текст, мы под этот текст разыгрывали действие. Николай Иванович привёл ребят из детского сада, полный зал был — они нам так аплодировали! Я учился в 8 классе.
Вернулись уже в другом качестве много лет спустя.
Попал в наш Союз, так у меня душа там отдыхала. Физически-то я работал: то одному помогу, то другому, — а душой отдыхал. Коллектив был хороший. Мы ездили в Манеж на выставки.
Вы помогали с монтажом, транспортом?
Если требовалось. Запомнилась мне Мишина выставка в Академии художеств. У Миши юбилей был, была очень солидная выставка. Сама Академия художеств смотрится — как будто заходишь во дворец. Нас туда на автобусе, автобус город выделил, возили. От городской администрации кто-то ездил, но не Валерий Иванович Шувалов.
Я стою в администрации, Валерий Иванович спускается, смотрит на меня, подходит: «Здравствуйте». Я ответил, а сам думаю: он меня помнит что ли? Даже как-то неудобно было. Когда ко мне подходил Денис Лебедев (на описываемый момент — глава города – ред.) ― это сын моего друга Юры Лебедева, наши дети бегали ещё в детстве, в Конев Бор ездили, как раньше на прогулки ездили. С Юрой Лебедевым мы крепко дружили. Нас было четверо друзей: Юра Лебедев, Боря Юрчак, Серёжа Быстров и я. Юрчак умер, Юрка уехал на Украину и там помер, он с женой развёлся. У Дениса тоже судьба какая…
Вы были у Шиловых здесь, в коммуналке?
Да, в комнатке их был, заходил.
Можете что-то вспомнить?
Ничего не помню. Гурий Алексеевич с родителями, мама у него хорошая, добрая. Комнатёнка и есть комнатёнка. Может, у них были две комнатёнки?.. Гурий Алексеевич был дизайнером, художником. Он работал в мастерской: если вы стоите перед входом в женский монастырь, с правой стороны угловая башенка — в этой башенке они творили, можно сказать. Башня небольшая, где там особо… Гурий Алексеевич там работал, макеты какие-то делал.
Он в качестве дизайнера на ЗТС работал…
А мастерская была здесь.
Вы ходили в его мастерскую?
Гурия? Не ходил. Мы туда подходили, но я подниматься не стал, с кем-то мы шли, он сказал, что тут Гурий работал. Его Червяков тоже знал.
Спасибо, много интересного нам поведали!
Коммуналка, коммуналка,
ах, была ты приживалка,
возле сталинок, хрущёвок так принижена, бедна.
Нас жалела коммуналка ―
то скромница, то нахалка,
то тихоня-недотрога, то гулёна дотемна.
Коммуналка, коммуналка,
ах, была ты выручалка,
много лучше чем подвалы и барака жёсткий быт.
Ностальгия, коммуналка,
нам тебя немного жалко.
Мы ― в квартирах, ты ― в легендах, но твой облик не забыт.
Подарок коммуналке. Оно написано было давно, в 2015 году.
И только сейчас случай, чтобы подарить это стихотворение Арткоммуналке!
Я поясню. Оно было сочинено к посвящению в студенты. Дело в том, что каждый год, в ноябре, проходило и проходит посвящение в студенты факультетское. И я практически каждый год на сцене посвящаю через специальную церемонию – с помощью ребра мамонта… там целое действо! Одновременно, выходя на сцену, а я завершаю эту двухчасовую, полуторачасовую программу (она очень интересная, её готовят с выдумкой студенты). Я как хранитель традиций, меня так и представляют на факультете, меня так назвали, так оно и тянется. Я выхожу, их поздравляю, и практически каждый раз я придумываю какое-то небольшое стихотворение. Тема, с которой они выступали… Это не просто концерт, это обязательно настоящий спектакль, имеющий хорошую, продуманную тему, и она адаптирована ― литературная, бытовая, политическая ― к факультету. Кульминация ― это в итоге церемония их посвящения в студенты. Это исторический факультет.
В 2015 году была тема «Советская коммуналка», к ней я придумал это. Правда, половина была придумана раньше, когда я был здесь на одном из мероприятий, будучи в составе уважаемой публики, приглашённой, кстати, Викторович (В.А. Викторович, профессор КГПИ, достоевсковед – ред.) был в том числе. Я на ходу набросал первые четыре строчки.
Арткоммуналка вдохновила?
Конечно! Я сочинил его. Я сидел, слушал и писал. Когда мы здесь после завершения сего очень интересного мероприятия занимались тем, чем занимаются на коммунальной кухне, то есть пили чай, даже там ещё блины были очень вкусные, я эти несколько строчек прочитал. Реакция была такая же, какая сейчас вами была воспроизведена. И на том это дело было забыто. Когда же пришла «Советская коммуналка» уже на сцене, я, зная, что будет коммуналка, остальное дописал. Распечатал, отдаю.
Мама расписалась на Рейхстаге
Начнём наш разговор с того, когда и где вы родились. Расскажите о вашей семье на момент вашего рождения.
Родился я 22 июля 1948 года в городе Кишинёве, Молдавская ССР. На момент рождения я был первым ребёнком, и родители мои в сравнении с сегодняшними нашими, так сказать, относительно рано родящими мамами и папами родили поздно. Причина — Великая Отечественная война. То есть я послевоенный ребёнок. Соответственно, маме было 33 года, когда я родился, папе было 34 года.
Взрослые родители уже, осознанные.
Более того. Причём я появился через 8 лет после заключения ими брака, потому что они расписались 29 августа 1940 года в селе Кремяное Смоленской области. Почему там? Потому что мама туда получила распределение для работы в больнице после окончания Смоленского медицинского института. И она туда поехала врачом. Её сходу сделали ― как молодую, энергичную ― заведующей этой больницей.
Специализация какая у неё была?
Видимо, лечебное дело общее. Она там проработала около года, даже меньше года. Успела сделать очень много полезного, хорошего, включая своими руками с персоналом ремонт больницы, наведение порядка, оказание помощи всех и вся с любыми диагнозами, потому что понятно, что такое сельская больница ― включая роды, вполне понятно, простейшие хирургические вмешательства. Затем она была в мае командирована в Ленинград в Военно-медицинскую академию по специальности военно-полевая хирургия.
Это было ещё до начала войны?
Да, это 1940–1941 год. Когда началась война, она была 16 июля призвана в армию. Только после демобилизации конца 1945 года она вернулась уже к мирной жизни. Она, кстати, в армию могла не идти: у неё был с детства очень неприятный, постоянно напоминающий о себе отит ― воспаление внутреннего уха, причём с гнойными выделениями и так далее. Она скрыла по понятным причинам. Когда же война закончилась, ей предложили остаться в армии, она сказала: «Я не могу, у меня такая болезнь». На неё наорали: что же вы молчали! Она себя лечила там по мере возможности. Таким образом она в армию пришла, и таким образом она из армии ушла. Между этим была служба, ранение было под Сталинградом, участие в военных действиях. На Рейхстаге расписалась, закончила под Берлином военные действия, ХППГ 767 (хирургический полевой подвижный госпиталь – ред.).
Вы знаете полностью её биографию? Уже в наше время восстанавливали?
Да.
Она мало рассказывала?
Она рассказывала очень много! Папа к этому времени окончил Новгородский учительский институт, это 1940 год. Они друг друга знали, потому что оба жили и учились в маленьком городе Рыбнице на берегу Днестра, это до революции Подольская губерния была и, соответственно, уже в советское время это была Молдавская АССР в составе Украинской ССР. Они в одном классе учились, окончили в 1935 году школу. Папа остался в школе работать как пионервожатый, он человек очень энергичный был в этом смысле и в педагогическом весьма успешный. Он поступил ― у него не было никакого образования, кроме школьного, ― в 1938 году в Новгородский учительский институт.
Почему так далеко?
Я так и не выяснил. Но, скорее всего, речь идёт о каких-то направлениях. Исходя из опыта изучения истории Коломенского учительского института и других учительских институтов, я увидел, что у них были проблемы с набором, это первое. Во-вторых, такие провинциальные, периферийные вузы привлекали к решению кадровых вопросов фактически по всему Советскому Союзу, и скорее всего, он получил туда направление. Учитель русского языка, литературы ― он получил это после окончания, в 1940 году, и поехал из Новгорода Великого, к своей невесте в Смоленскую область. Там они заключили брак, разъехались, и до 1946 года.
Папа строил сахарный завод в Киргизии
Это счастливая история всё-таки по тем временам.
Да! Они прожили вместе до кончины, то есть, 60 лет были вместе, с 1940 по 2000-й, такой у них стаж был. Папа вернулся после окончания Новгородского учительского института и после заключения брака в Рыбницу, обратно, по направлению, там проработал уже учителем русского языка и литературы меньше года. Началась война. Он же молодой, 25 лет ― их привлекли к охране моста через Днестр. Там шла эвакуация, потому что немецкие и румынские войска выдавливали советские с территории правобережья Днестра (советская Молдавия, Бессарабия, как ещё называли по-старому). Ну, они там контролировали этот переход.
Когда уж совсем близко воинские части подошли, немецкие, когда прошли наши, их командование ― части, которая занималась этой охраной, ― вызвало, им сказали: «Сдайте оружие и идите вглубь страны». То есть это не эвакуация. А куда идти? «Военкомат ближайший, и там сообщите о вас, мы вам документы дадим, что вы к призыву». Ну, они пошли, человек 10–15, в один военкомат в городе, там им: «Да вы что, какое там!.. Идите дальше». В общем, где шли, где ехали на подводах с беженцами, через реки переходили, через мосты, там пропускали, не пропускали. Ночевали они в стогах, никто их в дома не пускал, боялись, ко всему прочему, перебивались с едой, где могли. В общем, они шли больше двух месяцев вот таким образом, и он в конце пути (это уже было где-то недалеко от Ростова-на-Дону, через всю страну, они прошли) заболел, тяжело заболел, пневмонию получил. Как её лечили в то время, вы понимаете. Соответственно, она переросла в туберкулёз, таким образом он оказался уже по-настоящему в больнице. Затем его подлечили, сняли форму эту ― намечалась открытая форма, ― перевели в закрытую форму. И его отправили уже по-настоящему в тыл ― в Киргизию. Он там на строительстве сахарного завода в городе Беловодске. Нахождение там его спасло по здоровью: климат сухой, кумыс ― молоко известное лечебное, он долгое время работал на свежем воздухе, потому что его не рекомендовали для работы в помещении с людьми, по причине этой болезни. Причём получилось так, что, когда приехали, их опрашивали, кто что умеет. А он учитель. «Кто с лошадьми заниматься умеет?» Он говорит: «Я!» Дело в том, что у них до коллективизации была земля: когда раздача земли была, его семья взяла землю. А земля ― значит, лошади и всё прочее. Он за ними ухаживал, землю обрабатывали, пахали, сеяли, собирали. И вот он был возчиком, возил стройматериалы и всё, что нужно, для этого комбината. Потом в Орск его перевели, в рабочее снабжение.
Он всю войну проработал там, медаль честно заработал «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». В 1946 году он вернулся обратно, в Рыбницу, а там уже ничего нет: домик был занят, родители погибли, ничего нет, ноль, сёстры разъехались, в эвакуации они были. Мама туда тоже приехала ― тоже ничего, родители погибли.
Дальше они переехали в Кишинёв, потому что там была одна из сестёр маминых, которая со своим мужем вернулась из эвакуации. Они там уже как-то обжились, он работал. Он очень талантливый человек ― всё что угодно мог сделать руками, начиная от мебели и кончая сложнейшими телевизорами. Он работал в радиокомитете, занимался монтажом всей радиоаппаратуры, ему дали квартиру. Они приехали в Кишинёв, и там остались. Мама занималась врачебной деятельностью, она начала работать в консультации взрослой, в больнице, у неё была хирургия, потому что она всю войну прошла как хирург, и у неё была специализация ранения головы и шеи. Но делали всё, лечили всех. Отмечали, что она такая хваткая, умелая, решительная. Нерешительных хирургов не бывает! И характер соответствующий.
Дальше ей предложили в ординатуру, чтобы она шла по хирургии. Тут я родился ― и всё кончилось, не получилось у неё ординатуру получить. Больше того, она не возвращалась больше ни к ординатуре, ни к хирургии. И уже после рождения моего (соответственно, в то время она не работала), место это было занято уже. Она пошла на детскую отоларингологию ― ухо, горло, нос. Она в этом качестве проработала до конца. Так что у нас был свой доктор под руками, нос, горло, ухо лечил! Весь набор был её инструментов, он до сих пор у меня сохранился, полный набор инструментов, в том числе зеркало знаменитое, которое на лбу. И набор военно-полевых инструментов, который у неё был с войны, он у меня остался.
Как реликвия такая?
Да!
«Он будет учиться и научится!»
О каких-то ваших кишинёвских воспоминаниях, каких-то небольших историях примечательных, особенных? До какого времени вы там прожили?
Я прожил до 1966 года, до окончания школы.
Вы пошли в детский сад там?
Конечно. Одно из самых первых воспоминаний ― это то, как я в ужасе был от того, что меня привели в ясли и оставили! Я запомнил эту травму, ужасная травма. Второе воспоминание из таких, бьющих по уму и чувствам, ― это инвалиды послевоенные. Это, конечно, ужасное было зрелище. Они были везде. Их называли «самоварами», возили на таких платформах, платформы были на подшипниках. Обычно женщины или дети их везли как санки везут, на мостовой, на асфальтированных тротуарах, дорогах. Они, естественно, гремели, трещали, звенели. Они просили милостыню. В трамваях они проезжали, отталкиваясь такими колотушка. С орденами все были. И просто инвалиды на костылях, с палочками и так далее. Многие пьяные были… Ужасно!.. Я понимал, мне родители объясняли, отчего и почему.
До какого года они были в Кишинёве?
До середины 1950-х годов примерно, потом начали постепенно то ли из жизни уходить, то ли их начали пристраивать в какие-то лечебные или, как сейчас говорим, социальные учреждения. Я сейчас не скажу, но, скорее всего, так оно и было. Они начали постепенно сходить на нет, на нет, на нет…
Из ярких ещё воспоминаний ― когда собирались у моих родителей выпускники этой рыбницкой школы. Все они участники войны. Приезжали к нам, встречались, сидели, вспоминали, шутили, смеялись, пели, выпивали. Я чуть позднее, когда уже научился играть на аккордеоне, меня учили играть на аккордеоне…
Музыкальную окончили?
Нет. Дело в том, что в музыкальных школах мест не было! Очень тяжело было поступить туда, во-первых. Во-вторых, очень далеко от дома было, одна школа была на весь город. И мне наняли учителя. Я потом выяснял: это, оказывается, было повсеместно ― нанимали учителей.
Они, видимо, были доступны?
Я полагаю, да. Инициатором папа был. У папы практически абсолютный слух был. Он играл на домре, играл на мандолине.
Это всё дома были эти инструменты?
Да. Правда, редко играл, но тем не менее. Он сказал, что нужно, чтобы я научился. Меня отвели на прослушивание к учителю будущему. Тот меня прослушал. Обычно нажимают на ноту и прочее, но на ноту, то есть на клавишу, не нажимали, не пианино, а аккордеон был. Я там что-то показал, у меня очень хороший слух. Дальше я учился ― это было в пятом классе. Особенно я учиться не хотел, это обязанность была. Я исполнял так быстро-быстро. Когда же надо было отчитаться перед учителем, тут я многое забывал. Хотя несколько минут перед его приходом я что-то судорожно вспоминал, но всё равно это никоим образом проблемы не снимало. В общем, на меня жаловались. Мама сказала: «Хватит мучить». А у меня или чтение в качестве интереса, или на улице футбол, или какие-то детские игры другие. Папа сказал: «Он будет учиться и научится!»
Но понимание того, что это интересно, пришло в шестом классе, через год примерно, когда уже вслед за гаммами, арпеджио и простейшими пьесами пошли уже серьёзные вещи, там уже был и Моцарт, и Бах…
Классическая программа музыкальной школы?
Да. Единственное, не было сольфеджио ― это было вполне понятно, да и не надо. И истории музыки не было. Всё остальное практически было, по программе я шёл.
«Я шёл в сопровождении двух пажей»
В седьмом классе я получил общественное признание. Дело в том, что не было в школе, где я учился, учителя музыки. Занятия проводила наша классная руководительница. В чём состояли эти музыкальные занятия или просто музыка: я должен был притащить аккордеон, благо метров 400–500 от дома школа находилась, меня сажали перед классом, перед первой партой, вместе со мной «приходил» маленький пюпитр, чтобы держать ноты (в связи с тем, что парты были под углом, по этой причине он стоять не мог ровненько, его держали ― это престижно было для тех, кто держал: один держал, другой переворачивал ноты), я сидел и играл.
Вы были «звездой»?
«Звезда», не «звезда», но я играл. Пели, как положено в то время: «Катюшу», песню о Щорсе «Шёл отряд по берегу, шёл издалека, шёл под красным знаменем командир полка». Эти песни пели, заранее тексты они им начитывали, тексты записывали, я проигрывал мелодию, потом они соединяли мелодию с текстом, и в итоге хорошо получалось. Как раз на одно занятие хватало! Звёздный час не только в этом состоял. Когда я первый раз притащил этот аккордеон, он большой на 80 басов! У меня первый аккордеончик был маленький, фирмы итальянской Soberano (папа купил его на базаре), он как скрипочка пел ― тоненько-тоненько, нежно-нежно. Второй был Weltmeister (тоже на базаре, естественно, купленный), он уже был тяжёлый, с футляром. Когда я его приволок в первый раз ― всё-таки шестой-седьмой класс, не так много сил: это большой футляр, большой аккордеон, ― видя мой потрёпанный, взмыленный вид, сказала учительница, чтобы мне этот аккордеон помогали доставлять. И двое человек приходили и несли его, причём несли его, не давая мне в руки: «Руки береги, ты у нас музыкант!» И, соответственно, дальше я таким образом шёл в сопровождении двух пажей. Когда концерты школьные ― я играл, всякие шефские концерты, выходили в другие школы, плюс воинские части. Это был уже седьмой класс. Дальше я начал делать то, что мне запрещал Михаил Борисович, мой учитель музыки, ― я начал подбирать. Он мне запрещал, чтобы я себе не портил слух, вообще ничего не портил. Я честно не подбирал. К тому времени уже занятия прекратились по музыке, мы переехали в другой район города, дали новую квартиру, то была однокомнатная, а это двухкомнатная, папе на работе дали, это оказалось далеко от места, где был мой учитель. На том всё закончилось. Но я же подбирал! А если я подбирал, то это означает, что все современные, модные в то время песни я подбирал и играл.
Припомните, что?
Практически весь репертуар Островского. «А у нас во дворе есть девчонка одна» ― это полностью шло. Песня из югославского кинофильма, бешено популярная, «Не вой, камала, песни Новограда». Кстати, японская интерпретация этой песни потом была. В общем, я всё играл, в том числе репертуар Магомаева, он тогда восходящей звездой был, репертуар Лещенко тоже, только-только они начинали, кобзоновский репертуар. И на наших всех вечерах я там, естественно… Это потом продолжилось в институте, когда я учился.
До какого времени вы держали инструмент так активно?
Да и сейчас, конечно, он у меня в руках! Мой аккордеон Weltmeister, он позднее служил моему внуку ― он на нём играл 7 лет в музыкальной школе здесь, в Коломне, он, конечно, его добил хорошо. К тому же он, старенький: это ещё ведь трофейный аккордеон! Ему 60–70 лет, по меньшей мере! Уже на нём было тяжело играть, тем более что меха рассохлись, дело кончилось тем, что я начал себе искать аккордеон новый. Я знал, что такое хороший аккордеон, потому что, будучи в институте, я в лице Виктора Михайловича Андреева, нашего декана, встретил человека, который сам играл на баяне, музыку любил. Был набор инструментов на факультете полный, струнных, был баян и аккордеон.
Это означало, что была постоянно действующая музыкальная группа?
Она была раньше, до меня. Когда мы, так сказать, возобновили чуть-чуть. Аккордеон, который купили незадолго до моего поступления, это был аккордеон невероятный по своей по своему качеству. Это Royal Standart, немецкий аккордеон, концертный, 120 басов, 12 регистров правая рука, четыре регистра левая рука! Это аккордеон, с которым выступать на сцене надо было! В 1967 году мне его дали в руки в общежитии, и там он у меня был полностью востребован, потому что общежитие ― это не только место ночлега и учёбы, но и студенческих пирушек ко всему прочему. Я играл. У него голосина, у этого аккордеона, он уши забивал, глушил! В условиях маленькой комнаты его нельзя было развернуть и свернуть безнаказанно, он по ушам бил. Отсюда я узнал, что такое хороший инструмент.
Через многие годы я себе подобный инструмент купил здесь, в Коломне, с рук, хотя я смотрел, выбирал в интернете, из Москвы хотел купить, но здесь было объявление, я купил его. И вы можете представить моё счастье. В деталях это таким образом всё выглядело. Мы с зятем поехали за аккордеоном. Соответственно, я его опробовал. Аккордеон оказался очень-очень мало используемый, его для девочки купили, аккордеон ГДР, в конце 1980-х годов его собрали на заводе, и он был вывезен оттуда, видимо, во время ухода наших воинских частей как раз в начале 1990-х годов. Девочка не играла на аккордеоне, мало был использован, его продали не очень дорого. Мы его после моего опробования взяли с зятем и поехали. Я его в футляр не уложил, я его на заднем сиденье, и сам сел на заднее сиденье. На нашей даче меня ждали. Мы приехали, открывается дверь, я уже с аккордеоном, надевши его на себя, я вышел с музыкой из этой автомашины ― настолько я был рад, что он есть!
До сих пор он работает, играю на нём с удовольствием, с великим, и на сцене играю, потому что мы на сцене пели, и я пел перед студентами. Ни в коем случае не волнуюсь и так далее…
Музыка в вашей жизни спутница и поддержка.
Абсолютная поддержка! Релакс психологический абсолютный, и к тому же это просто хорошо для меня.
«Я был ужасно травмирован: я плохо нарисовал человека!»
В 1966 году вы оканчиваете школу?..
Одиннадцатилетку ― уже тогда перешли на неё. Я окончил с двумя аттестатами: первый об окончании, о среднем образовании, второй о присвоении квалификации чертёжник-деталировщик. Это было время, когда проводилось производственное обучение, оно было серьёзно поставлено, с девятого класса. Выбор там был, и я выбрал чертёжник-деталировщик. Выбрал намеренно ― я хотел научиться хоть чуть-чуть рисованию. Дело в том, что один из предметов, который у меня очень плохо шёл, ― это рисование, а с ним и черчение. Так получалось. К тому же родители говорили: «Ты если будешь инженером, тебе нужно уметь чертить, нужно готовить себя к будущей специальности». Я тогда историей ещё в полной мере не был поражён.
Семья ожидала, что вы пойдёте по технической специальности?
Да. Правда, папа говорил, что лучше идти во врачи, привёл пример мамы ― врачи везде нужны, в семье нужны, людям нужны, работа всегда есть, как он говорил, кусок хлеба всегда заработаешь. Так что отсюда этот момент выбора для него был решён ― врачом. Я иначе сделал. В этом смысле переход на рельсы инженерные намечался родителями. Когда я от этого отошёл, заниматься начал историей. Но ведь специальность есть, и нужно этим всё-таки овладеть. А я по рисованию «тройку» имел, для меня это вообще было чрезвычайно неприятно, потому что на мои старания я получил в шестом классе «двойку» по рисованию: я плохо нарисовал человека, не получился человек. Я был ужасно травмирован этим! Я же старался! Надо было этим овладеть, и я потихонечку овладел, овладел через «не хочу» и «не могу».
У меня в девятом классе нелады были с этим черчением, я «четыре» получил в итоге за девятый класс, эта оценка шла в аттестат, и я из-за неё не получил медаль. Это была третья «четвёрка», остальные «пятёрки». Но надо было экзамен сдать и прилично сдать. Я начал этим заниматься серьёзно. Мне времени просто не хватало, я другим занимался. Я упросил родителей, но они не сопротивлялись, они понимали, что это надо мне, ― купили доску. Я её дома закреплял, дальше ватман на кнопках, дальше карандашом, все инструменты были. Работал рейсфедером, с тушью, как положено. Почему это сделали родители? Дело в том, что я начал безобразничать. Конечно, то, что я сделал, было полнейшее безобразие. Занятия по производственному обучению, т. е. по производственному черчению, проходили не в школьном здании ― рядом небольшое старое деревянное здание было. Но дело в другом. Я там просто не успевал делать, другие быстрее справлялись, а у меня то ли навыка такого не было, то ли желания особенного не было. В общем, я начинал опаздывать с точки зрения исполнения работ. Причём теоретически я хорошо сдавал, а у нас были все предметы, которые необходимы будущему инженеру, в том числе, элементы сопромата. Поэтому все эти формулы на изгиб, скручивание и всё прочее, растяжение, я все помнил, сдавал задачи, всё решал. Но руками ― отставание. Кстати, то, что сопромат у меня был, очень пошло в пользу, потому что я когда строил домик в саду, считал его, слава богу, стоит, и строил своими руками, кстати.
С черчением надо было как-то довести до конца, и я начал заниматься там в воскресенье, ходить дополнительно. Мне втихую дали ключ, я открывал, там кульман стоял, всё есть ― я там занимался. Я уходил на воскресенье. Родители в итоге сказали: «Вот тебе доска, с этой доской занимайся дома». В итоге в 11 классе я сдал на чертёжника-деталировщика, получил «пятёрку». Там очень сложная была конструкция, проекции сложные были ― всё это я сделал, причём сделал в туши, аккуратность у меня этот предмет 100% воспитал, такую въедливость в лучшем понимании этого слова привил, точность абсолютную, потому что рука должна быть твёрдой, не дрожать, потому что ведёшь ты рейсфедером, а он с тушью, она же ляпается хорошо, не дай бог её потом снимать, счищать. Так что я получил два диплома. До сих пор оба лежат. Я горжусь, что у меня есть вторая специальность.
Такое преодоление?
Да, преодоление получилось, такое самовоспитание. История меня потом увлекла, это уже было третье моё увлечение. Первое было паровозы, железная дорога и всё прочее, это в начальной школе. Второе ― астрономия, удивляться не надо, это пятый-шестой класс, полёты в космос, спутники летали, звёзды, что называется, рядом, о полёте Гагарина я слышал.
«Ура, человек в космосе!»
Вы помните этот момент?
Этот момент очень точно помню. Я в шестом классе учился, весна, апрель, яркий солнечный день, вторая смена. Я сижу, делаю уроки, радио включил, чтобы скучно не было. И вдруг сообщение ТАСС ― одно, а через какое-то время второе, что сел. Я бешеный от этого, никого дома нет. Я выскочил на улицу, во двор, бегаю, ору: «Ура, человек в космосе!» Соседи: что случилось? Ребёнок не своим голосом орёт. Мне было меньше, чем 13 лет, 1961 год.
Вы осознавали важность?
Конечно!
Вы оказались единственными во дворе?
Конечно! Все люди, как люди, а я уроки делал и случайно это всё услышал. Соответственно, отсюда увлечение астрономией. Я читал очень много по астрономии, невероятно много читал. Я когда сейчас уже осмысливаю и говорю с теми, кто немного понимает в этом, ― я на уровне первого курса уже смотрел по истории космоса, всё до сих пор помню.
Откуда вы черпали источники информации, в библиотеки ходили?
Конечно. Я был записан в три библиотеки, потому что мне в одной давали с большим временным, как говорят сейчас, лагом: я книжку взял и через неделю должен был принести, если я принесу раньше, я книжки не получу в обмен, потому что мало времени прошло. Поэтому я в три записался, «съел» книгу за 2–3 дня, лежит она, во второй взял, потом в третьей ― таким образом, у меня книги были постоянно, и я был совершенно книгами обеспечен.
Это ваша система была или кто-то подсказал?
Нет, для себя.
Собственного изобретения.
Да. Соответственно, уже в трёх библиотеках я литературу эту получал. Тем более, когда увидели библиотечные работники, они мне начали давать книги за пределы моего возраста, то есть шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый классы. Отсюда и книги по астрономии я читал, очень много книг по астрономии. Правда, это дело постепенно прошло, поскольку за общей информацией начали следовать математические формулы, причём довольно сложные. Они мне начали отбивать руки, эти формулы, уже не столь интересно это всё остановилось. Тем более, что пришла учительница история очень талантливая, интересная, и я на историю переключился, и пошло.
Но ничто не бывает бесследно! Это означает, что когда в институте, уже будучи преподавателем, я должен был вести вспомогательно-исторические дисциплины. Это такой набор дисциплин, которые носят источниковедческий характер, изучаются вкупе на первом курсе, без этого невозможно быть историком, считающим себя профессионалом. Для учитель это тоже имеет значение. Дисциплин несколько: палеография ― изучение письма и чтения древних письмен; хронология ― изучение календарей; метрология ― изучение мер в историческом их развитии; нумизматика ― без комментариев, её все знают; генеалогия ― всем понятно; геральдика; топонимика как дисциплина. Это только часть. И хронология, которая была связана с историей календарей, она же опиралась на явления звёздного неба ― и вот тут-то мне все эти знания астрономические 100% пригодились! Я этим не овладевал, они мне были в голову уже забиты тогда, в нежном возрасте, я с ними очень легко расправлялся, и с задачами по хронологии легко расправлялся, вообще до сего дня это один из моих любимых предметов, хотя я не веду уже его.
Я к чему говорю: ничто не проходит так, всё это в копилочку собирается и потом рано или поздно даст выход. По крайней мере, не было ещё такого, чтобы оно не состоялось.
Соответственно, история пришла ― и всё! Я говорю студентам: я глубоко «испорченный» историей человек. Второе ― глубоко «испорченный» трудом преподавательским, учительским.
«Начал для себя открывать немецкий язык»
Как Коломна возникла у вас в биографии?
В 1965 году, за год до окончания, как это обычно бывает, в школу начали приходить те, кто занимался профориентацией в своих вузах. Пришли, в том числе, преподаватели Кишинёвского университета. Они все были историки и рассказывали о самом предмете, о науке. Произвели самое благоприятное впечатление, они просто меня утвердили в том, что надо. «Есть ли вопросы?» И я тоже вопрос задал по ходу дела и получил ответ. Когда завершилась эта встреча, то ведущий, профессор Кишинёвского университета, сказал: «Кто желает ещё что-то спросить, пусть подходит». У меня желание спросить не было, я просто подошёл среди других, которые подошли спрашивать. Меня он увидел, выдернул из этих задних рядов, их всего два ряда и было, и спросил: «У вас очень хороший вопрос был. Вы хотите заниматься историей?» Говорю: «Да. Хотел поступать в Кишинёвский университет на исторический факультет». Он говорит: «Вы не уходите, я вам кое-что скажу, когда всё закончится». Всё закончилось, я к нему подошёл, он говорит: «Не поступайте вы к нам». Я: «Почему?» Он говорит: «У нас два языка преподавания ― молдавский язык и русский язык. В русских группах очень большой конкурс, невероятно большой конкурс! Вы хотите быть учителем истории?» Я говорю: «Нет!» ― «А как?» ― «Я в музей, может быть, заниматься работой научной». Он говорит: «Тем более! Вы не поступите. А если поступите, то вам никакую аспирантуру никто не даст, потому что аспирантские места уходят обычно в молдавские группы. И вы просто поедете работать учителем в школе, не более того. Езжайте в Ленинград или в Москву. Есть два хороших места: Историко-архивный институт или Московский университет, исторический факультет». Всё понятно. Я начал готовиться на исторический факультет Московского университета. Историю читал сам. Родители сказали, нужно готовиться по-настоящему.
Родители поддержали вас?
Сначала нет, сомневались очень. Мама моя даже ходила к учителю математики, спрашивая, могу ли я учиться в техническом вузе? Он говорит: «Само собой, разумеется, у вас какие-то сомнения могут быть? Как уж хочет… а так вполне». В этом смысле я пошёл в историю не из-за плохих успехов в математике, хотя экзамен выпускной сдал на «пятёрки», но по математике у меня «четыре» была, потому что по совокупности с десятого класса считали, там у меня где «четыре», где «пять».
Вы всё равно были в числе крепких учеников по математике?
Это бесспорно! Ещё потом помогал внуку, дочке…
Поступать надо, готовиться надо, соответственно, будешь готовиться: по истории, само собой, и по двум предметам ― по русскому и по немецкому языкам. Я сказал, что по немецкому не надо. Мне сказали: «Всё равно найдём учителя, ты будешь готовиться». Почему не надо по немецкому? Дело в том, что я с пятого класса учил немецкий язык, мне он очень не нравился и не получалось, не знаю, в чём причина ― может, учитель был не тот, но не хочу кидать камни в учителей. Я в шестом классе получил по немецкому языку «тройку» за первое полугодие. Почему для меня было очень тяжело? Я получил за первое полугодие сразу шесть «троек», за что получил серьёзный разговор с родителями. Ну, читал и на улице бегал ― всё!
Начал мозги менять свои в конце концов. Здесь роль сыграло следующее. У маминой сестры в соседях была очень хорошая учительница немецкого языка Эстрелла Марковна. Она сама из прибалтийских евреев происходила, знавших немецкий язык, потому что там немецкий язык ― это был язык преподавания до революции, в Прибалтике был Дерптский университет, там на немецком языке было преподавание, там городские жители ― это немцы по преимуществу. Литовское, латышское население обычно сельское было. Соответственно, все там жившие русские, евреи, немцы прекрасно знали немецкий язык. Начал я заниматься с ней, я начал для себя открывать немецкий язык. Оказалось, что в немецком языке есть артикли, о которых я не имел представления! У неё книжки были детские, она со мной детские песенки разучивала. Книжки ещё тех времён, дореволюционных, на немецком языке.
Яркие, богато иллюстрированные…
Не то слово! Прекрасно сделанные книги, маленькие, небольшие брошюрки. Я их брал к себе домой, с ними дома занимался, и я в язык немецкий влюбился. Кончилось тем, что я в седьмом классе занял первое место на олимпиаде городской по немецкому языку, с грамотой, всё честь по чести. Поэтому я считал, что я немецкий хорошо знаю. Я сказал, что не буду и деньги жалко. Родители настояли, и я действительно занимался немецким языком с школьной учительнице, и она меня хорошо подготовила. Потому что там о грамматике шла речь. Немецкая грамматика, как известно, сложнее, чем английская грамматика.
С литературой ― учителя нашли, преподавателя из Кишинёвского университета, она работала там, тоже знакомая оказалось моих родственников. Я на собеседовании ей понравился, особенно впечатлило её, когда она начала проверять на общую культуру, что я читал работы Энгельса «Роль труда», читал философские работы Маркса и Энгельса, простейшие. В общем, она была крайне удивлена, в итоге я был взят, естественно, не философией, а литературой занимался.
Ну, а историей уже сам.
«Тему на сочинении дали убийственную!»
Приехал я с папой в Московский университет, под Москвой жила и живёт семья папиной сестры, в городе Наро-Фоминске, от Москвы 70 км ― мы у них остановились. Я получил общежитие как абитуриент и на курсы там походил.
У вас были подготовительные курсы?
В Москве двухнедельные курсы были, бесплатные, прекрасно читали их преподаватели, я благодарен им. Там был такой расклад: семь человек на место. Это считалось мало, потому что там ещё набор на специальность история искусств ― там 10 человек на место, в историко-архивном ― 15–20 человек на место. Дальше начал сдавать экзамены. Получилось 753 заявления на 100 человек набора ― 7,5 даже. Пошли экзамены. Первый экзамен ― сочинение, на предмет отсева всех и вся. Тему дали убийственную! Я такие темы никогда не писал: «Образы рабочих в романе Горького “Мать”». Это на убийство тема! Только на это она была рассчитана. Я писал сочинение очень хорошо, без хвастовства, мои сочинения зачитывали в других классах как такие творческие сочинения. Но они по другой совершенно тематике были, по другим писателям! Хотя Горький достойный, я был готов про Клима Самгина писать, но не про образы рабочих! Даже про «Мать» был готов писать, но не про образы рабочих!
Короче говоря, я получил «тройку» по сочинению. Взял, посмотрел ― там одна или две ошибки были орфографические, всё остальное ― что-то там не раскрыто. Слава богу, «тройку», потому что было получено за этот первый экзамен больше 200 «двоек»!
Ребята, наверное, всё-таки не глупые туда шли!
Да. Дальше пошли другие устные экзамены. Я по русскому языку получил «четвёрку», полагаю, несправедливо. На немецком языке вообще был большой завал, элементарно: зашли шесть человек, из них пятеро вышли с «двойками». Я вышел с «четвёркой». Причём я на все вопросы отвечал, всё ответил. Я экзамен сдаю, слева, справа сидят два учителя. Я отвечаю и разговорный, и конструкции грамматические. Она говорит: «Вы так хорошо знаете, а вот это вы знаете?» Вытаскивает мне ещё что-то. Я по своей глупости: «Знаю, сейчас отвечаю». Она: «Для вас это очень легко». Убирает этот листочек, который я уже фактически пошёл отвечать, вытаскивает другой, на котором я получил «четвёрку». Шестеро зашло, пятеро получили «двойки». Я выхожу, что называется, с опрокинутым лицом. Из нашей шестёрки там сидят: «Слушай, тебя заваливали по-чёрному!»
По истории получил «пять». Даже не до конца слушали! До сего дня помню: Февральская революция и монгольское нашествие ― в деталях всё отвечал. Баллов не хватило.
Как описать ваше состояние?
Состояние растерянности абсолютное! Главное ― воплощение несправедливости того, что произошло. Гадать, почему это было, я даже не хочу. В итоге, я где-то и благодарен, потому что и без них всё состоялось: я занимался и занимаюсь тем, что хотел и что нравится. Но осадочек остался. Есть такое выражение, очень хорошее, очень точное! Я до сего дня в разговоре об этом откровенно говорю.
Родня моя наро-фоминская говорит: «Слушай, у тебя же сдано всё-таки. Попробуй подать документы в один из подмосковных вузов, в частности, в Коломне. Может, там недобор». Поехал.
Не теряя года?
Абсолютно. Через три-четыре дня я уже был в Коломне. Это был конец августа, тогда экзамены сдавали с 1 августа. Время сдачи экзаменов было определено с 1 августа по 20 августа, зачисление до 25, это практически по всем вузам страны, кроме нескольких вузов, которые были в Москве и в Ленинграде ― это сверхпопулярные вузы: МФТИ, МИФИ ― они были с 1 июля, пораньше. Для того чтобы те, кто не прошёл там, могли с 1 августа поступать туда, куда они хотели.
Вам пришлось заново пересдавать всё?
Нет. Я приехал, мне справку дали, соответственно, показал приёмной комиссии, меня направили к Петру Михайловичу Андрееву, что он скажет. Андреев сказал: «У нас набор завершён, но у нас сейчас есть категория абитуриентов, которые не набрали баллы, но баллы в общем-то хорошие, и оценки хорошие и так далее». Показал свой аттестат, у меня там три «четвёрки» только. Эта категория ― кандидаты, которые принимались с правом посещения лекций, семинарских занятий и сдачи экзаменов, но без стипендий, без общежития, в общем, на птичьих правах. Но я в списке, меня спрашивают и так далее, и так далее.
Соответственно, после первой сессии, что с нами делать, понятно: или оставлять или выбрасывать. Если учесть, что в то время достаточно жёстко подходили к первому курсу, и отчисления на первом курсе были на раз-два-три, то это освобождались места для этих самых кандидатов. Это была практика экспериментальная, она год или два всего-навсего применялась по стране, и в Коломне в том числе, потом её отменили. Я, сдав первую сессию на все «пятёрки», был зачислен.
Сколько таких кандидатов было на вашем курсе?
Человека три-четыре.
Эти полгода вам как-то приходилось же решать бытовые вопросы, жилищные?..
Да. Папа уехал, его функция была исчерпана. Я сейчас вернусь к вступительным экзаменам, точнее, перед вступительным экзаменом. Папа как чувствовал, он говорил: «Я в тебе уверен, но с немецким языком надо ещё позаниматься». Я с этим юношеским гонором: «Да зачем? Я и так, меня же готовили!» «Нет, ― говорит, ― надо!» Он посмотрел висящие объявления, а там немецкого нет, только английский. Папа ― человек уже взрослый, опытный, он позвонил репетитору по английскому языку: «Вы не можете по немецкому репетитора порекомендовать?» Тот говорит: «Конечно». Назвал адрес, назвал имя и отчество человека. Это уже в Москве было, когда мы приехали в Москву, остановились у родственников в Наро-Фоминске. Папа туда-сюда ездил всё время, приезжал ко мне, когда я в общежитие находился, он с этим немецким ко мне и пристал. Я поехал к этому учителю, оказался очень-очень возрастной профессор, это дома на Старом Арбате ― я зашёл в академическую квартиру, с этими книгами, которые уходили под потолок, со стеллажами, сзапахом книг, который я до сего дня помню, с этим обращением ко мне на «вы» ― видимо, это та старая профессура, он так ко мне обращался. Он меня по языку чуть-чуть поэкзаменовал (я пришёл с папой в первый раз, конечно), он говорит: «Неплохо, но нужно шлифовать». И я у него занимался практически каждый день, где-то через день, до момента экзамена. Но не помогло.
Но в чём-то другом наверняка помогло!
100 %! Потому что он меня в язык не просто влюбил, он прелесть этого языка показал. Он мне говорил: «Все считают немецкий язык грубым языком, языком жёстким, языком команды, который скорее для плаца подходит, чем для общения. Тем не менее, когда начинаешь читать по-настоящему Гейне или Гёте, это совершенно другой язык! Он у фельдфебеля лающий язык, потому что он фельдфебель. Это другой язык». Он мне читал стихи Гейне и Гёте, и действительно я услышал по-настоящему. Вопрос возникает: почему я раньше не слышал? Не читалось в школе, а учительница немецкого языка больше грамматикой со мной занималась, темами разговорными, которые на экзамене бывают ― то есть, прагматическая цель решалась. Единственное, на что было похоже занятие с этим учителем, московским преподавателем, это то, что с Эстеллой Марковной я детские песенки пел и стихи читал. Так что всё здесь оказалось своеобразно.
Когда уже я в Коломну приехал, я оказался очень хорошо знающим немецкий язык. Мне потом говорили, что я единственный мог разговаривать с нашей учительницей по немецкому языку свободно: она нам что-то говорит, я отвечаю, остальные слушают. Это дали предыдущие занятия.
«Я получил место в коридорчике»
Какой состав вашей группы был? Это в основном ребята приезжие или местные?
Местные ― Коломна плюс округа: коломенские, озёрские, зарайские, серебрянопрудские были, московские были в том числе, егорьевские. Были одногодки мои ― после школы, были несколько человек после службы в армии. Нас всех удивил студент, который уже имел двух детей. Это был Заидов Алаверды Кулиевич. Он работал в Егорьевске, точнее, под Егорьевском, в детском доме, и у него не было высшего образования. Мы его все уважали. Он инвалид был, у него нога была повреждена, он ходил прихрамывая, в специальной обуви, очень хороший человек, товарищ очень хороший, душевный абсолютно, понимающий нас, относящийся к нам строго. Он старше нас был на 7-8 лет, если не больше, дед, что называется. Но мы с ним на «ты», он с нами на «ты». Он закончил вместе с нами прекрасно, уехал потом работать. Больше я его не встречал. Дальнейшую его судьбу пытался через интернет выяснить ― нигде он не проявлялся. Но у меня осталось очень хорошее о нём впечатление.
Да, бытовые вопросы. Приехала мама уже.
Папа уехал, нужно было маме устроить вас!
Да, она нашла квартиру ― и очень быстро, и недалеко. Она, как человек решительный, зашла в первый дом по улице Дзержинского, из этих старых домов, которые вдоль линии электропередач идут, где-то на середине. Спросила, где здесь дают квартиры студентам. И она получила сразу же адрес. То, что для меня было бы, конечно, неподъёмно, довольно быстро было решено: на улице Спартаковской, в старом деревянном доме, обычном доме я был пристроен. Кроме меня там было ещё пятеро таких жильцов. Комнаты я не получил ― они все в комнате жили. Я получил место в коридорчике. Там был топчан, туда принесли маленький столик, стульчик, этот тупиковый коридорчик отгородили занавесочкой, туда лампу настольную провели ― таким образом, я был с лампой. Понятно, вся постель у меня была. Всё, живи!
А я абсолютно спокойно к этому относился. Кроме меня там ещё два студента жили и трое рабочих с Коломенского завода. Двое были из Озёр, один коломенский, он почему-то решил не жить с родителями, трое работяг, двое этих студентов, я шестой. Отношения были очень хорошие между нами. Народ попивал, я к этому не пристрастился, хотя и не отказывался, вместе с ними за столом сидел. Кстати, с того времени я полностью этот ассортимент, от «Зубровки» с ценами в голове держу! Хотя любителем не стал, и слава богу, конечно! Кстати, когда уже стало ясно, что здесь я остаюсь, папа сказал: «Ты будешь жить среди молодёжи, а молодёжь пьёт. Тебе тоже придётся». Хотя у нас дома ― Молдавия, вы же понимаете! ― и вина стояли, коньяк стоял, папа чуть-чуть в рот брал. В подвале обычно стояла пара десятилитровых бутылей вина. Но это не привело к пьянству абсолютно никакому! На праздники ― пожалуйста. Мама чаще, но здесь была причина: она когда операции делала, в больнице работала, у неё операции были детские ― она после того, как операция сделана, домой возвращалась и выпивала или немножко водки, если водки не было, то вина (коньяк нет). Ложилась спать больным ухом вверх, чтобы не слышно было. Если честно, операции у неё были практически каждую неделю, операционный день у неё был, она таким образом «злоупотребляла», снимала стресс таким образом. Она сама посмеивались над этим и говорила: «Я на фронте не спилась, здесь что ли спиться?!» Она на фронте отдавала свои фронтовые 100 грамм мужчинам.
Вас папа-то остерегал таким образом?
Да, он сказал: «Тебе тоже придётся пить. Пей. Но главное, чтобы ты носил, а не тебя носили!» Так оно действительно и было.
Это было ваше погружение в среду?
Да, в другую совершенно среду, потому что среда, в которой я был в Кишинёве, это среда другая, такого рода среду я просто не знал. Я как-то в неё погрузился, адаптировался, не считал, что я столичная штучка и всё прочее, ни в коей мере. Я себя совершенно спокойно вёл, и с этими ребятами у меня были прекрасные отношения. Тем более, что я рассказывать любил. «Чему тебя там учат, расскажи». У меня был опыт таких рассказов со времён ещё ученичества, когда я в школе был школьным политинформатором. В своё время было то, что сейчас начали у нас вводить ― раз в неделю разговор о важном, о главном. Это придумки сегодняшнего дня, неплохие, кстати, здесь нужно похвалить. А в своё время в каждом классе был политинформатор, на уроках истории обычно или классный час, по-разному (раз в неделю был классный час) выступал и рассказывал, что происходит в стране, в мире. Я ни в коем случае не хотел повторять то, что говорили по телевизору или писали в газетах. Родители мои выписывали всякие журналы и газеты. Я не обременял их, я покупал каждую неделю два издания. Одно ― «За рубежом», такая была газета. В нашем понимании сегодня ― дайджест тех публикаций, которые были в мире о текущих событиях, еженедельник. Там преимущественно были публикации из газет стран социализма, но в том числе и капитализма, и нейтральных стран. Это была совершенно другая трактовка, многие события, которые у нас проскакивали мимо, или рассматривались крайне ограниченно, там более полно звучали. Второе издание ― журнал «Новое время», он выходил в Москве на нескольких языках: на английском, на немецком языке, на итальянском, на французском и на русском. Его готовило Агентство печати «Новости». Там были аналитические прекрасные статьи по международной политике, по событиям в мире и так далее. Это означало, что я то выдавал, что ни в телевизионном экране, ни на радио не присутствовало, ни тем более в газетах. И неплохо у меня получалось. Когда у нас были семинары учителей или директоров, то меня выпихивали ― политинформацию образцовую показать учителям, как такое бывает. Это не ради хвастовства ― я просто говорю, откуда это желание говорить и умение говорить взялось. И я этим ребятам рассказывал, им интересно было и мне тоже приятно. Больше там по древней истории было, но всё равно интересно! Так что такое погружение.
Полгода вы там прожили в таких условиях?
Год я прожил.
Даже после того, как вы сдали зимнюю сессию, вам сразу не дали общежитие?
Нет, уже всё было распределено. Но я получил аккордеон! Я его принёс на квартиру, и мы там песни пели, даже выплясывали соответственно. В связи с тем, что это же аккордеон, он же орёт, его слышно было далеко за пределами комнаты, где мы устраивали эти песни иногда и пляски (песни шли под стакан, в первую очередь), хозяйка говорит: «Что ты здесь только играешь? Соседи мне говорят: “Что он играет в доме? Пусть выйдет на улицу!”» Это же улица Спартаковская, тип деревенской улицы, с обеих сторон обычные деревянные дома с палисадниками. Она сказала: «Выходи и поиграй!» Нельзя не уважить!
Было место, где это можно сделать, скамеечка?
Да. Перед палисадником, перед заборчиком дом, там скамеечка, чтобы бабушкам выйти посидеть. Я выходил туда, садился, публика возле меня располагалась, я играл публике на аккордеоне, народ ещё подтанцовывал. Я делал это с удовольствием! Народ пел, я тоже вместе с ними подпевал.
Собиралась улица?
Не улица, конечно, но ближайшие дома собирались, и те, кто постарше, потом те, кто помоложе. Любой должен был быть репертуар представлен: и песни, и танго, и русского, вполне понятно, ― что хотите!
«Аккордеон меня и подкармливал иногда»
Это 1966—1967?
Да. Потом я получил общежитие, уже жил в общежитии, там нас было пять человек в комнате, шестой спал «на вертолёте» ― это раскладушка.
Как определяли, кто на раскладушке будет спать?
Он последний пришёл! Нужно приходить вовремя!
Это его уже постоянно место было?
Совершенно верно. Когда зашли: там моё место будет, возле окна ― там возле окна я и находился, в отдалении от двери. Это первое общежитие, потому что в перевозе из старого здания в новое здание мы участвовали ― мы книги перевозили, часть мебели из старого здания, стулья и прочее, с Зайцева. Общежитие раньше сдали. Но ведь каждый раз заново заселялись. Оттуда ушли четверокурсники, пришли новые. Я там жил с аккордеоном.
В этом смысле аккордеон меня и подкармливал иногда: я на свадьбах студенческих играл, но не за деньги, а за еду. Правда, там потом звучало: «Гармонисту стакан!» Я не отказывался, пригублю чуть-чуть, так смочу губы ― и дальше играю. Неплохо было в смысле еды, тем более что ещё с собой давали. То же самое было, когда меня однокурсник попросил поехать к нему в Конобеево на свадьбу. Я сам нёс аккордеон, я уже был взрослый, физически крепкий, я качал себя. Там то же самое: денег никаких я не взял, зато наелся, ещё с собой дали.
Вопрос в том, чтобы наесться, всё-таки был? Стипендии особо не хватало?
Стипендия была 28 рублей. Конечно, мало было. Родители мне присылали в месяц по 30 рублей, плюс посылки были. Естественно, я не жрал эту посылку сам под кроватью, ели все. Присылали то, что предполагало условно долгое хранение: сало с прожилками, хорошее сало, сухая колбаса, орехи были, они питательные, и время от времени мама какой-нибудь туда пирог закладывала или конфеты забрасывала.
Как это всё способно было храниться долго?
Колбаса хранится долго. Неделю мы это ели. Каждый приносил своё: то картошку привозил, то сало привозил, то самогон привозил… Я его не любил, запах у него свекольный, ужасный, а я «испорчен» был хорошим вином. Это не гонор мой. Кстати, все знали, не приставал никто в этом смысле, всё спокойно было.
Так что в смысле бытовом общежитие было. В общежитии как все жил. Благо, оно находилось рядом с институтом ― добежал, даже не надевали пальто зимой, свитерок…
«Коломенские ворота ― их руками прямо трогал!»
За пределы кампуса институтского выходили? Когда состоялась ваша первая встреча со Старой Коломной?
Это я пошёл сам смотреть город. Вообще Старый город ― это место, где находился пединститут, поэтому туда приехал ― и уже в Старом городе. Я пошёл смотреть кремль. Не считая московского, я нигде не видел кремлей так близко, что можно было куда угодно зайти, залезть и всё прочее. Тем более, что можно было спокойно подниматься на колокольню в то время. Поразительно!
На вас это произвело впечатление?
Не то слово! Огромное сооружение! Но с другой стороны, на меня произвела впечатление степень заброшенности. Успенский собор был закрыт, я глазел внутри, неухоженно было, где-то побито, грязь и пыль. Разбитый кремль меня просто угнетал. К тому же ещё не началось расселение из монастыря Ново-Голутвина, там полно всякого люда было. Я ходил, смотрел. На меня так: «Что ты здесь ходишь?» Понятно, общежитие же было, там люди жили. Отсюда парадокс величественности сооружения и степени его сохранности. Какая-то горечь была. Всё-таки памятник истории, мы учили, там написано: охраняется государством. Только что танками не разрушили, а всё остальное вполне естественно…
Плюс в Старом городе особняки мне очень понравились, коломенские ворота ― их руками прямо трогал! Потому что они особое какое-то сооружение, ворот специально где-то я не видел, а ту всё это… Меня удивила компактность города и сочетание, как мы сейчас говорим, и я теперь уже знаю, застройки регулярные, но квадратные застройки, с элементами хаоса в старой части города и того, что в самом кремле было. Виды очень красивые открывались с Блюдечка, на Москву-реку, очень красиво, особенно вечером. Как-то я попал туда вечером, просто был летний вечер, туда пошёл, прогулялся ― картина уникальнейшая! Я таким же образом погрузился в древнюю историю, когда был в 1990 году в Николаеве на конференции большой всесоюзной по краеведению историческому, и нас повезли на территорию античного города. Тоже вечер был поздний, потому что туда поздно автобус добрался, там несколько других точек было. Уже плохо видно, но уходящее солнце, стоящие эти колонны античные, настоящие, с канелюрами (с желобками), честь по чести, тишина и собак нет, никто не лает. Я сразу вспомнил Блюдечко, этот взгляд на Москву-реку с этими поворотами, излучинами ― тоже тишина, тоже народу нет, тоже я один… Такое погружение в историю действует. С этой стороны город показался.
С другой стороны, когда я ехал первый раз, я название не знал станции. Мне сказали ехать до Голутвина, а я понял «до Голубкина». Когда спросил в кассе, там сказали: «Голубкина нет, есть Голутвин. Скорее всего, просто ошиблись». Потом увидел настоящее название. Трамвай есть ― я удивился.
Что вы ожидали?
Ничего, потому что я не видел таких городов. Я был в небольших городах в Молдавии, но они другие.
Вы знали, что вы в маленький город едете?
Конечно. Оживлённый город, раз. Во-вторых, трамвай ― удивление было абсолютное. Такое сочетание внутри старого города и старого и нового для меня было удивительно. Что я имею в виду: эта средневековая часть, условно связанная с кремлём, прилегающий посад, там, чуть в отдалении, бывшая гостиница Фролова ― бывший горком партии, напротив, памятника Ленину, площадь такая красивая, обрамление красивое ― клумбы красивые, сквер такой идёт, двухзальный кинотеатр рядом прекрасный… Сочетается и то, и другое!
Скорее благожелательное впечатление у вас было от города?
Да. Хотя контраст был с городом, где я родился и жил, огромнейший с точки зрения ухоженности города, с точки зрения тротуаров, дорог ― разбиты были, отремонтированности домов городских… Большое было количество улиц, вообще не имеющих никакого, условно говоря, твёрдого покрытия, булыжника даже. Особенно в районе Зелёной, где я жил, на Спартаковской, там деревенская улица с просёлочной дорогой и не более того. Я был просто поражён, как такое может быть.
Революция в торговле
Ещё такой контраст магазинов, интерьеров, внутреннего устройства магазина, которые были для меня весьма понятны ― это XIX век. И одновременно лавки, которые были на первом этаже домов бывших купеческих, которые были маленькие, тёмные и так далее, и так далее. Я сейчас поясню, чтобы было понятно. Если вы знаете, был такой Морозовский магазин хлебный на Октябрьской Революции, на углу, здесь недалеко от нас. Там кафельный пол, там красивые витрины старые, деревянные со стеклом, там большие окна, всё залито светом. Всё это были магазины образца второй половины XIX века. Это сейчас я это знаю, потому что я изучал историю предпринимательства, изучал архитектуру, теперь я могу говорить. Такие магазины и сегодня нас радуют на отрезке улиц Октябрьской Революции, между площадью, условно говоря, аптекой (кстати, аптека тоже из такого рода) и улицей Грунта. Там прямо от угла идёт небольшой магазинчик, там книжный магазин был, с большими окнами, огромными витринами. И книжный магазин такой же, по Октябрьской Революции. Это другие совершенно интерьеры! Напротив ещё магазин был канцелярских товаров, в таком полуподвале находится ― тоже.
Сейчас, конечно, не сохранились, эти интерьеры.
Нет, конечно. Тогда и окна эти сохранялись, дающие свет. Ведь смысл этой революции своеобразной в торговле, когда пошёл отказ от торговли лавочной в пользу торговли магазинной. Переход состоялся в крупных городах ― Москва, губернские центры (я говорю о второй половине XIX века), потом по системе трансляций он добрался до уездных городов. Как раз тогда эти уездные города обзавелись такими новыми магазинами, совершенно иной конфигурации, с возможным там выставлением всяких рекламных элементов. Эти самые «Три поросёнка» ― откуда они? Оттуда шли. Нынешний магазин, может быть, это бывший магазин ювелирных изделий, напротив, за углом, ― он же такой же, из этих магазинов!
Я такие магазины видел в крупных городах, и в Одессе в том числе. И в том же самом городе, чуть-чуть подальше отойти, там дальше находятся магазины, которые располагались в старых купеческих лавках. Они небольшие были, я понимаю, что они свою функцию исполняли в то время. В этом отношении построенный магазин, бывший Ханзель, нам хорошо известный, это был из тех же магазинов нового типа, его строили с панорамными окнами, с тяжёлыми дверьми. Всё это оттуда шло.
В Ханзель заходили? Как там всё было устроено?
Конечно. Но мне надо отделить впечатления более поздние от более ранних.
Если более раннее, прямо к моменту вашего появления в городе.
Это был универсальный магазин. Это означает, что там было всё. Если я не ошибаюсь, то с правой стороны от входа была одежда (там же два зала больших было), а с левой стороны было всё то, что связано было с промышленными товарами, в нашем понимании. Из всего, что там было, я запомнил очень хорошо музыкальный отдел!
Это был единственный музыкальный?
Да, насколько я помню. Там трубы лежали, это я точно помню, духовые там лежали, там были аккордеоны. Несколько раз было следующим образом: семья покупала аккордеон, и продавец говорил: «Видите, как? ― меха разводили, нажимали, его подводили. ― Как тебе эти ремни подтянуть… нажми». Он нажимал ― звук есть как будто. Я ещё в студентах был, подходил: «Давайте, попробую как он работает». ― «Умеешь?» ― «Умею». Дальше я его надевал, все ноты туда, все обратно правой руки, потом все басы левой пробегал. «Ну, сыграй что-нибудь хотя бы!» Я чуть-чуть поиграю ― «Берите, хороший аккордеон». Сразу скажу: все аккордеоны были наши, советские. У них звук был, конечно, другой, чем у Royal Standart или Weltmeister, но я об этом ничего не говорил, потому что они с точки зрения своего состояния рабочего были, конечно, в идеальном состоянии. В этом смысле всё хорошо.
Струнные там были, гитары, мандолины. Домры не помню, балалаек не запомнил. Домр, скорее всего, нет, потому что она как-то здесь не очень работает.
Что касается одежды, она была с правой стороны, но я там ничего не покупал по причине отсутствия денег.
Хотя книги я покупал. Книги покупал я в Голутвине ― один магазин «Книжный мир» на Окском, второй магазин в центре города, здесь, у нас за углом. Потом уже, когда позднее открыли магазин на улице Зелёной, которая упирается в Добролюбова, в этой точке, это уже было много позднее. В своё время покупал именно в этих двух местах.
Вас устраивал состав книг в книжных магазинах?
Конечно. Тем более там много книг было продаваемых за очень маленькую цену. Их не брали, они были никому не нужны. Например, Манфред «История Французской революции» за 10 копеек. Книги были, например, Августа Бебеля. Я эти книги брал, покупал. Они у меня реально были, читал книги.
Это относили в общежитие, в комнатку?
Не комнат, я их под кровать или на шкаф забрасывал, и они там себе спокойно жили.
Ваши однокурсники у вас просили книги?
Так они тоже покупали! К сожалению, отсутствие денег не дало возможность купить то, что было предложено кафедрой по подписке в 1960-е годы. Это Ключевский, Соловьёв и Карамзин, это были первые издания 1960-х. Но их купил наш уважаемый институт, библиотека, и они в этом смысле были: пользуйся, пожалуйста. Себе такие книги я просто не покупал. Зато я в Москве ходил в букинистические магазины постоянно, когда туда приезжал, на Арбат особенно любил ходить в букинистический книжный и в антиквариат ― туда я ходил просто поглазеть, откровенно говорю, на красивое. Это в студенческие годы.
«Музей до обеда, потом свободный человек»
Как часто в Москву ездили?
Во-первых, я ездил к родственникам в Наро-Фоминск через Москву. И ездил примерно раз в две-три недели. Я выезжал обычно днём в субботу, если там какая-то не очень важная пара, то я её пропускал. На первую я ходил, потом на электричку и в Москву.
Тогда уже электрички ходили?
1.45 рублей стоил билет, не меняясь долгие годы.
Вы покупали билет?
Как студент, за половину, 73 копейки.
Не жалели, не бегали?
Редко. Несколько раз я пробегал со своими вместе, не один же я ездил. Потом я раз поскользнулся и после этого перестал.
Туда я уезжал в субботу, там весь день, до Наро-Фоминска 1:10-1:20 ехать. Там меня кормили.
На следующие две недели!
Это точно! Уезжал в 4-5 часов оттуда обычно, чтобы приехать. Моя тётя, меня очень любившая, после того, как я поел уже (завтракал, потом обедал) и где-то часа в 4-5 собирался уезжать, она мне ещё давала на дорогу полную глубокую тарелку гречневой каше. Я, как мог, отбивался. «Ты что, гречневой каши тебе до утра хватит!» Плюс давали ещё с собой несколько бутербродов, чтобы я вечером в рот взял. Так что такие туда-сюда проезды были. К тому же я выезжал так просто в Москву один.
У вас свой маршрут был какой-то?
Да. Плюс мы выезжали с нашей преподавательницей любимой, Натальей Александровной Рощиной, в музее. Но музей до обеда, потом свободный человек. Поэтому можно было или в театр пойти или в магазин пойти. Одна из покупок у меня до сих пор лежит, и я очень рад. Покупка была сделана совершенно случайно, перед магазином букинистическим на Арбате. Я когда к этому магазину подошёл, меня остановил старичок, спросил: «Газетами не интересуетесь?» ― «Какими газетами?» «А старыми». Дальше открывается этот самый «сундучок» ― у него портфель был старый кожаный, он его раскрыл и вытащил. Я смотрю ― это газета за май 1941 года. Он говорит: «Интересно?» ― «Интересно». Он вынимает ещё газету ― за 9 мая 1945 года. Ещё две газеты ― смерть Сталина и похороны Сталина. Я, когда всё это увидел, спросил: «Сколько?» Он говорит: «Рубль». Я ему рубль отдал сразу, потому что такого рода раритет!.. У меня до сих пор из этих газет три сохранились. 1941 год я отдал в надёжные руки собирателю газет, который делал выставку у нас в институте, потом и в Парфентьевской школе, где я работал. Он выставку делал газет, которые коллекционировал. Я не жалею, что отдал газету за май 1941 года ― она пошла в дело.
«Сердобольные поварихи нам подливали чуть-чуть побольше»
Что касается денег, их с трудом хватало, но в общем-то можно было в эти деньги уложиться. Но когда я получил после первой сессии 35 рублей, это уже много ― плюс 7 рублей. Если учесть, что стоило общежитие рубль…
За общежитие тоже из стипендии вы платили?
Конечно! Всего рубль платил из этого. Получалось на каждый день по рублю, плюс ещё родители присылали, это уже было, так сказать, неплохо. Это повышенная стипендия ― 35 рублей. В технических вузах 35 рублей была стипендия обычная, а повышенная ― ещё 20%. Педвузы меньше оплачивались, если это слово к стипендии применительно. Нам хватало. Нам обед стоил копейки.
Где обедали?
Можно было обедать в двух местах. Первое место ― это в нашем институте. Туда набегала толпища! Ты стоишь возле этих запахов невероятных, эта очередь медленно идёт ― это, конечно, пытка, испытание то ещё. В итоге мы нашей комнатой нашли местечко, где можно было прекрасно поесть, и больше того, даже могли подлить добавки. Идёт речь о том, что на улице, за улицей Калинина следующей (по направлению от нашего института к улице Осипенко) была домовая кухня. Эта домовая кухня было изобретение того времени, по городу они были раскиданы. Там готовили не очень много, не для контингента студенческого, чтобы сотни кормились: там кормились, но не так. Туда служащие ходили, туда приходили с судочками. Там они готовили сами на месте. Там обед стоил в пределах 35 копеек. Он в себя вмещал: первое ― хорошие щи, обычно, борщ, суп; второе ― это была картошка, макароны, там ещё другое мясо было, но мы брали иное ― без всяких костей, без жил ― это коровье вымя, субпродукт (какая разница, это же мясо!) ― с картошкой, самое дешёвое; запивали компотом или чаем. Приходили студенты ― сердобольные поварихи нас уже хорошо знали, они нам подливали чуть-чуть побольше первого, и мы за эти самые 35 или 40 копеек, даже бывало и меньше, благополучно наемшись (после занятий мы срывались, после третьей пары, летели сразу же голодные в эту домовую кухню), дальше в общежитие ― и там спали! Полное пузо ― как не спать! Но недолго! Потому что дальше был подъём ― и в библиотеку. Библиотека раньше до 9 часов работала. Мы там сидели, или у нашей заведующей кабинетом Валентины Матвеевны Макаровой, где были книги, журналы. На факультете мы занимались до окончания её рабочего времени, а потом она нам ключи оставляла ― старые времена!.. До 8 мы там точно сидели, потому что уже к тому времени в общежитии нас ожидал ужин. Ужин ― обычно привезённая картошка, её варили (ребята привозили картошку из дому, её эту картошку чистили на кухне).
У вас дежурство было такое?
Нет, кто хотел, тот привозил. У кого время было, тот и готовил. Ужин в себя включал обычно картошку или макароны, но с ними возиться… проще было картошку сварить. Дальше банка шла с мясными консервами, с ними эту картошку перемешали, съели. Второй вариант ― вообще без условно второго: покупалась банка щей или борща, с водой разводили и ели ещё раз на ночь благополучно. Покупали стеклянную банку в магазине, всю её съедали, как раз на пятерых вполне хватало. Кухня была, там газ был, всё это делали.
Молочное минимально ели ― хранить же… По этой причине, принесли ― утром съели. Я не запомнил холодильник, наверное, были, но как-то я лично практически не пользовался. С утречка если брать, то чай, бутерброд с колбасой. Колбасу покупали так: днём купили, вечером она была частично съедена, утром её оприходовали, конец. И одно из любимых видов ― это было сгущённое молоко на хлеб. Моя жена потом смеялась надо мной, что я приходил в институт, у меня на свитере пятнышки от сгущёнки! Поэтому никаких проблем с едой, в общем-то, практически не было, нам вполне хватало. Привозили из дому ещё. Ребята ездили раз в неделю домой, к себе в Луховицы, в Зарайск, в Озёры, они привозили оттуда домашнюю еду, её доедали. Посылки были. Поэтому ни о ком голодании речи не было, но кушать хотелось! Если вкусное, то почему не оприходовать?!
«Помощь людям была стопроцентной»
Завершим бытовую студенческую тему: бани, постирочные ― эти вопросы как решались?
Всё по тем временам было предусмотрено. Постель нам меняли в общежитии кастелянши. Когда я жил в квартире, то я свою постель собирал и относил в приёмный пункт стирки белья. Получал обратно глаженое и чистое.
Эти пункты ― Дома быта?
В районе улицы Калинина и подальше, по направлению к Осипенко, кажется, улица Красина. Там был такой приёмный пункт. Я туда относил, живя на частной квартире. Потом, будучи в студентах, тоже туда относил для постирки. Постельное бельё. Получал обратно глаженое, чистое. Номерок только пришит. Полотенца туда же шли, майки шли. Остальное сам стирал. Рубашки туда отправлял. Где-то раз в неделю примерно это всё происходило. Когда уже я в общежитии жил, там выдавали постельное бельё и полотенце. Но рубашки всё равно иди стирай. К тому же я хотел иметь своё полотенце, его тоже относил и майку свою туда тоже относил.
Эти пункты так и назывались?
Да, пункты приёма белья.
Кто этим пользовался? Горожане?
Тоже пользовались. Я получал обратно перевязанный или в бумагу завёрнутый пакет с бельём, с номерами своими. Там всегда были заполнены стеллажи. Один из таких пунктов находился в домах по улице Кирова, где сейчас находится библиотека Королёва, там было внутри. Улица ― парадная часть, там, со двора, в полуподвальчике… Я туда носил, даже когда семья у меня была.
Машинками они стирали?
Насколько я понял, за нашей большой баней на площади нынешней Шевлягинской был большой комбинат банно-прачечный, там были большие стиральные машины, там всё это стиралось.
То есть это сеть такая была?
Да. Приёмные пункты ― только пункты, а всё уходило туда, на этот комбинат. Аналогично с химчисткой. В этом смысле помощь таким, как я, и не только я ― многие люди этим пользовались, была стопроцентной! Никаких проблем я не испытывал. Это недорого было, я в студентах это делал.
Что касается бани, туда, где коломзаводская, было далеко, я ходил в баню ЗТС. Даже когда в общежитии уже можно было мыться в душе, я всё равно в баню ЗТС ходил, потому что привычней была баня с детства.
Никакой трагедии здесь не было и быть не могло. В этом смысле для меня самообслуживание ― совершенно нормальная, естественная вещь, и она не вызывала у меня никакой стрессовой реакции, что я что-то не умею. Я всё умел. К самообслуживанию до сего дня полностью готов! И в этом смысле проживание в общежитии, да и жизнь в Кишинёве, меня ко всему приучила. Потому что мама работала очень много, у неё полторы ставки было. И когда она не успевала приготовить, она мне давала денег: иди в студенческую столовую. Недалеко находился городок студенческий Кишинёвского университета, я туда шёл благополучно, там ел всё подряд, рыбу не любил, рыбный суп не брал, всё остальное ел. Если учесть, что в то время, это начало 1960-х годов, на столах был хлеб общей доступности…
Ещё хрущёвская инициатива…
Да-да-да! И белый, и чёрный хлеб. Можно было сколько хочешь этого хлеба есть. Правда, не поощрялось с собой уносить, и никто не уносил. Кусочек кто-то возьмёт, спрячет, но чтобы буханки таскать ― этого не было.
Эта общественная еда для меня была совершенно естественной вещью. Кушать где-то ― это не трагедия. Единственное, что мне мама говорила: «Ты должен обязательно есть каждый день первое. Чтобы не заработать язву желудка. Поэтому обязательно ешь, не голодай!» Но я не голодал.
«Я был внесён в институт и поднят на третий этаж!»
Про неформальную студенческую жизнь. Складывается ощущение, что у вас аудитория, библиотека, ну, и на каких-то праздниках студенческих… А в город были вылазки на какие-то танцы?..
Я не любитель был танцев, ещё со времён своего школьного детства, потому что один раз был там ― такое количество пьяных… Там постоянно возникали драки.
В Кишинёве?
Да. Плюс я стеснялся одновременно. Внутренне такое было, юноша совсем. Там пригласить… Со своими одноклассниками ― это понятно, но куда-то ходить… ты не знаешь, тебя не знают. Тем более это всё сопровождалось неприятной атмосферой назревающих драк. Один раз я в Коломне, пошёл ― здесь то же самое. Не то чтоб что драки были, нет, конечно, но тоже такая немножко напряжённая, для меня, по крайней мере, атмосфера. Жена моя ходила на танцы, но не особенно любила тоже. Так что на общественные танцы ― нет. А у себя в общежитии собирались студенты, отмечали те или иные праздники, в комнате, собирались, песни пели и всё прочее. Я уже об этом говорил, танцевать не танцевали. В моде была гитара, вполне понятно, отсюда песня Высоцкого, репертуар до сих пор в голове сидит. Естественно, что в этой ситуации как-то аккордеон не очень котировался, больше гитара работала, аккордеон немножко для другого был. Но всё это было в дело.
Вы гитару не хотели освоить?
Я пытался, как-то не получалось, я начал пальцы сбивать. Если пальцы сбить, то как играть на аккордеоне? На том дело закончилось. Хотя очень хотелось, и я некоторые мелодии до сих пор могу на одной струне подобрать, но не более того. Остающиеся от струн следы…
Устраивали групповые праздники ― 8 Марта, 23 Февраля ― на этаже у себя. Украшали аудиторию картинками всякими, покупали элементарные пирожные, какие-то пирожки для интереса. Там аккордеон был уже востребован, потому что под него танцевали. Были, конечно, и проигрыватели.
Один раз был случай, когда я вспомнил своё школьное детство с доставкой аккордеона. К 8 Марта мы готовились, я поскользнулся и ногу подвернул, простейший элементарный вывих ― не пойдёшь, но всё было запланировано. Дальше было самое весёлое: аккордеон несли впереди меня. Я, сидя на руках у двоих однокурсников, которые руки вот так сложили, обняв их за плечи, был внесён в институт и поднят на третий этаж! Правда, последний пролёт я уже шёл сам, прихрамывая, потому что до второго донести тяжеловато, дальше я сам уже поднимался, на третий этаж. Поиграл ― и таким же образом вернули меня. Как вещь положили на место! Это реально было!
Что ценно, что с лучшей стороны характеризует наших преподавателей, в частности, Наталью Александровну Рощину: она нашу группу пригласила к себе на дачу в Пески, и мы к ней поехали. Это было на 9 Мая. Поехали утром рано к ней. Я с аккордеоном, вполне понятно, на электричке до Песков, дальше через лесок, через посёлок, через лесок, дальше дачный посёлок наших преподавателей. Она нам там устроила соответствующий стол с минимальным питьём, хоть там водки не было, так, чуть-чуть, и мы сами понимали, что это такое. Мы там пели, танцевали, потом в лес ушли, в лесу ещё костёр сделали. Куда без знаменитой сгущёнки, которая стала коричневой по причине её вываривания в кастрюле на огне, она стала шоколадным маслом! Мы на костре это делали.
День провели прекрасно. Обратно решили на электричку не ходить, на автобусе решили поехать. Наталью Александровну мы как могли благодарили, сели в автобус. Я для того, чтобы не таскать футляр аккордеона, я взял его за спину, чтобы спину не оттягивать, он большой, за спиной рюкзак любой носит, чтобы спину не оттягивать. Сели мы все в автобус в Коломну. Народ едет с 9 Мая, увидели меня с аккордеоном: «И что ты сидишь так впустую? Играть умеешь ― давай!» До Коломны пели военные песни. Всем автобусом! Это был 1967 год.
«Колонна была костюмированная ― матросы с кобурами, солдаты…»
Уже тогда активно праздновали 9 Мая?
Его активно праздновали с 1965 года. Каждый год праздновали мои родители с одноклассниками, все приходили с орденами. 9 мая 1965 года была демонстрация на центральной площади, по центральной улице в Кишинёве. Я сам ходил с этой демонстрацией. К этому рассказывали о своих родителях и выступали в школе. Я мамины ордена вытащил: у неё Красная Звезда, медали «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «За оборону Кавказа» и ещё медали… Всё это я притащил, показывал фотографии военные.
Родители как относились к этому празднику?
Особым образом, конечно, всегда так было, и до сего дня мы так к нему относимся. Здесь без каких-то изъятий. Оскорбительны были попытки нововведений в начале 1990-х годов, когда убрали с Красной площади военный парад, переместили в другое место, вообще эти демонстрации запретили фактически по Красной площади… Спасибо ветеранам.
Демонстрации в Коломне чем-то запомнились? В то время вы выходили?
Да! Флаг таскал! Факультетский флаг мне доверили нести! Это были большие демонстрации, которые начинались так: место сбора ― наш институт, когда я был студентом, уже получали готовые и несли впереди эмблему института, факультетский флаг, потом портреты членов политбюро, всякие плакаты, лозунги на растяжке, транспаранты. Настроение весёлое, хорошее.
Как к этому относились?
Очень хорошо! Пообщаться, походить, погулять! Тем более что Виктор Михайлович Андреев, декан наш, всегда болел за факультет. Он невероятный в этом смысле патриот факультета, декан наш. Всегда с деканом физмата находился в такой соревновательной части, всегда два факультета соревновались ― самые большие, самые старые в конце концов. И он всегда стремился из общей колонны нашего института выделить истфак. Это шло, по крайней мере, с того как я помнил, с самых первых демонстраций 7 Ноября и потом 1 Мая, это 1966-1967 год. Приём, который он использовал, был до безобразие прост. Когда вся колонна институтская вступала на площадь ― сначала это была та площадь, где памятник Ленину, потом это была площадь уже перед «белым домом», сегодняшняя площадь Советская, ― Виктор Михайлович, который шёл вслед за нашей эмблемой (он шёл, шли преподаватели, потом студенты), давал команду идущим впереди с эмблемой: короче шаг. Это означало, что мы должны были немножко отстать от идущего впереди факультета. Так формировался своеобразный прогал, пустота. И получалось, что все факультеты шли кучей, а эти вступали почти отдельно. Это не сепаратизм, это его желание показать факультет! Как следствие, мы получали с трибуны: «Привет преподавателям исторического факультета!» Мы орали соответствующими голосами «ура» и махали, чем можно было махать ― руками, цветами и так далее ― и шли дальше. И это было всегда!
В какой момент этот прогал начался?
Мы подходили на площадь все вместе. Когда уже ближе к трибуне, этот момент наступал ― там всего нужно 10 секунд, ведь скорость движения человеческих ног довольно велика, ― и сразу формируется расстояние 5-10 метров, чтобы мы были заметны, выделены и так далее. Так было всегда. Когда уже я, уже будучи преподавателем, сам отвечал за эту колонну, за демонстрацию, мы из этого особое представление делали. Виктор Михайлович себе не изменил, он, когда мы вступали на площадь колонной, колонна была костюмированная ― шли матросы с кобурами, шли солдаты…
Прямо из числа студентов?
Конечно, одеты в шинели! Я из воинской части привёз шинели, от моряков нынешних привёз флотскую форму соответствующую. И девочки с красными платочками шли, плюс отдельно транспаранты, на шестах, сделанных из проволоки, были цветы искусственные. Нечто невероятное было! Особенно когда мы ещё потащили «Аврору» ― это вообще было за пределами разумного! Семиметровый макет! Мы его готовили несколько дней. Он сделан из дерева и картона. Это была моя инициатива. Это уже был 1977 год, я уже был преподавателем. Чтобы такое всё придумать, я консультировался у дизайнеров, которые украшали на Коломзаводе и на ЗТС свои колонны, и они мне эту идею подсказали. Виктор Михайлович мне идею согласовал, всё было устроено. У Андреева было очень всё просто, он меня вызвал, я только начал работать: «Ты отвечаешь за демонстрацию, за нашу колонну. И она должна быть лучше, чем физмат!»
Вот это часть наших торжеств, которые были. Когда всё это завершалось, я благополучно на электричку ― и к своим родственникам в Наро-Фоминск.
«Культурная часть была материально обеспечена»
Ездили в театры. Будучи на экскурсиях в Москве, мы с преподавателями ездили в музей имени Пушкина, где древности и всё прочее, в Третьяковку, в Музей революции на Тверской, бывший английский клуб там располагался исторически. Ездили в Исторический музей, в музей Советской Армии ездили. Каждый раз выезд обычно предполагал для меня, что потом будет продолжение ― театр. Я тогда уже ухаживал за своей нынешней супругой, и мы с ней вечером в театр шли.
Отделялись от своих и шли вдвоём?
Да. Билеты покупали самые дешёвые, покупали в этот же день. Это не были сверхмодные спектакли, но хороший текущий репертуар. Для нас это было прелесть. Кстати, в этой связи просмотрели Островского, ещё «Маскарад» в Малом театре. Возвращались поздно на электричке. Я её до дома провожал, потом сам шёл в общежитие. В общежитии я предупреждал, что я поздно приду. Холодно было зимой, это ужас, конечно! Пешком шёл. Она жила в районе пушки, там дома 1925 года (пушка, которая стреляет, у Музея боевой славы). Я провожал её и дальше сам, мороз не мороз…
Вы шли от Голутвина?
От Коломны (станция железной дороги – ред.), там выходили, рядом потому что, поздно ночью, полвторого даже. Но это неизбежная плата за… Мы там в кафе ходили, в Москве, «Лира» и «Арфа», это два кафе за Кузнецком мостом. Я к тому времени, уже это был третий курс, был богатым человеком, поскольку я летом уже поработал в стройотряде, раз. Во-вторых, я подрабатывал, и у меня была подработка очень хорошая: я работал музыкальным руководителем в школе № 3, где я практику проходил, меня попросили там остаться, хору аккомпанировать. Я получал свои полставки 30 рублей, плюс стипендия повышенная 35, плюс родители ― 30 рублей. Это у меня получалось под 100 рублей! Я мог в кафе водить, книги мог покупать, театры мог оплачивать. Ухаживать, разумеется! Цветы не дарил. Но это всё можно было делать, я себя с деньгами, конечно, свободно чувствовал. 90 рублей получать по тем временам… Минимум зарплаты был 60.
Культурная часть была материально обеспечена. Скучно не было. Как следствие, учёба плюс то, что связано было со свободным времяпрепровождением, плюс поездки в Москву, плюс библиотеки ― это всё делало жизнь насыщенной. Читал я очень много в то время, выходило за пределы.
Институтской библиотекой в основном пользовались?
Да, в основном институтской библиотекой.
Библиотекой Лажечникова?
На первом курсе ею очень много пользовался. Я там очень много времени проводил, благо она была в нынешнем кафе, которое там сейчас располагается, шахматный клуб был позднее. Там же было деревянное здание, бывшее глухих, ещё называли его, оно сгорело, к несчастью. Оно тогда было прекрасное! Ещё нынешний магазин на улице Лажечникова, с правой стороны, где сувениры, ― там была часть библиотеки, большой читальный зал. Я там занимался, очень много, у них литература была хорошая, особенно по истории КПСС, по истории СССР. По этой причине очень интересно было там именно заниматься. И не только мне.
Свободного времени практически мало было. Учёба была просто для меня счастьем.
«Нас преподаватели мыслить учили, это бесценное»
Вы хорошо себя чувствовали в качестве студента? Как вы сейчас оцениваете уровень вашего образования?
Скажу слова Алексея Борисовича Мазурова, который произнёс это, отвечая на такой же вопрос, он давал интервью. Он сказал так: образование, которое он получил здесь (он про себя говорил, в бытность, когда я уже был преподавателем, но я его совершенно спокойно транслирую назад, такая реконструкция), на историческом факультете, было для него вполне достаточно, чтобы себя чувствовать уверенно и в Московском университете, и в аспирантуре, и в Институте истории Академии наук. Оно было достойным образованием!
Конечно, в силу того, что это была всё-таки не университетская, а педагогическая программа, там курсы были сокращены. Это неизбежно, это не какой-то камень в огород преподавателя. Но они очень много компенсировали из того, что говорили за пределами учебников, исходя из того, что учили нас думать, мыслить, читать, и мы сами ковырялись, нас подталкивали к этой творческой мыслительной работе. Главное было не отрапортовать, что называется, а при работе с источниками поразмышлять. Это делали все, на всех предметах, я имею в виду, и на предметах нашего специального цикла: история древнего мира, средневековья, позднее история СССР, история КПСС, кстати, один из самых любимых предметов был. Но и по предметам иного: идёт философия ― с текстами работать философскими…
Философия ― это первый курс?
Нет, это второй. На первом курсе у нас была история КПСС из общественных предметов. На втором курсе была философия, на третьем ― политэкономия, на четвёртом ― теория научного коммунизма.
Нас мыслить стимулировали, и мы сами выросли в хрущёвскую эпоху, когда нас наши преподаватели тоже в школе мыслить учили, и мы пришли с этим запалом думать. Это бесценное, что я вынес с тех времён.
Кстати, по истории партии у нас был Василий Максимович Шилохвостов, сильнейший преподаватель. Мы всё, что угодно, могли нести ― любую, с позиции того времени, ересь, в том числе обсуждали темы, которые сегодня кажутся совершенно естественными, но по тем временам это было на полном серьёзе. Культ личности ― это только советский признак? Или это вообще характерно для коммунистического движения, революционного движения? Вот в Китае тоже культ личности ― Мау Цзэдуна, в Албании ― Энвера Ходжа, там очень похоже, Чаушеску в Румынии… Как это всё осмысливать? Или темы обсуждаемые: были ли закономерными Февральская и Октябрьская революции? Как соотношение революции, революционности и революционаризма ― оттеночки рассматривались. Почему НЭП закончили? Это уже 1967 год. Как нам с Хрущёвым быть и с культом личности Сталина? Что это такое? Что это за явление? Мы думали, говорили, спорили взахлёб! И неслучайно, когда мы закончили первый курс, на втором курсе мы сфотографировались все вместе с Василием Максимовичем Шилохвостовым, который нам давал возможность говорить, как с одним из любимых преподавателей. Поэтому когда я слышу про историю КПСС, которые наши деятели культуры не любили, понятно, почему не любили ― у них другая совершенно стезя была. История вообще и история партии, ко всему прочему, эти съезды заучивать!.. Им это претило, они неслучайно это всё с минусом абсолютным говорят. Мы иначе совершенно всё это воспринимали. Поэтому всё то, что потом пошло в перестройку, мы уже практически большинство знали.
Наверное, всё-таки были какие-то границы дозволенного?
Мы антисоветчину прямую не говорили. И не потому, что мы чего-то боялись, а потому что мы это не считали столь важным. Часть мы не знали просто, т. е. репрессии нам были известны очень хорошо, а вот что после войны было, это было менее известно. Известна борьба с космополитизмом, дело врачей ― об этом знали, но как-то на это внимания особо не обращали. Вопрос по XX съезду, выносу Сталина ― об этом речь шла в рамках истории партии, но плюсы советского времени, советской власти, реальные изменения, которые были в быте народа, в судьбе каждой семьи, практически, даже если были репрессированные, настолько были впечатляющими, что мы на критику власти как таковой не то что не осмеливались, даже не переходили, не имели такого позыва на это перейти. Хотя довольно критически относились к Хрущёву в этой связи, прекрасно понимали, что глупость с кукурузой. Она на юге прекрасно растёт! Я любитель был этой самой варёной кукурузы, «папушойка» по-молдавски. Но расти в нашей зоне, кроме как кормовой, нельзя, на севере вообще она не нужна. В этом отношении, когда мы говорим о наших воззрениях, они были как раз в той части. Был ещё за пределы выходящий кружок политической карты мира. Его Митрофан Егорович Сучков вёл. Там все проблемы мировой политики обсуждались, все абсолютно, и благоприятные и неблагоприятные, и ввод войск в Чехословакию тоже обсуждался, и отношения с Югославией, которые были, и отношения с Китаем, которые были. Всё-всё-всё это говорилось. Но на выраженную борьбу с властью и всё прочее ― мы к этому и не подходили в своём сознании, именно на этой дистанции: что было и что стало.
«Мы должны ноги целовать советской власти»
Тем более, что в моей семье примерно то же самое было. И хотя к Сталину отношение было в моей семье разное, я сейчас такую деталь просто введу. Когда Сталин умер, я очень хорошо это помню, я ходил в детский садик, март месяц, и мне на левую руку на мою кофточку, в которой я ходил (до сих пор запомнил, синяя кофточка), ― чёрную повязку, красная окантовка. Я с ней ходил несколько дней, не понимая! Ходил до похорон, остальные дети тоже ходили с таким траурным элементом. Папа мой сказал, когда умер Сталин, два слова, после которых мама с ним не разговаривала. Это потом мне они рассказали. Два слова были такие: «Поздно умер». Мама вступила в партию в 1945 году на фронте. И она с ним была не согласна. Они потом помирились. Пришёл 1956 год, XX съезд, все партийные организации получили письмо соответствующее, которое зачитывали в партийных организациях. Мама приходит, что называется, с белым лицом, рассказывает: так и так. На что папа сказал торжествующе: «Я же тебе говорил!»
Она приняла это как данность?
Она переживала, конечно. Говорила, что войну выиграли с его именем, и всё. Это если в той части, которая связана с этой персоной. Бабушка со стороны мужа моей тёти говорила, что мы должны ноги целовать все советской власти. Вот так, на контрасте. Потому что выходцы из этих маленьких городов. Из их семьи мама моя стала единственной, которая получила высшее образование. Брат её был трактористом, потом рабочим, слесарем, моложе её на несколько лет. Сестра окончила финансовый техникум, и она всю жизнь проработала бухгалтером. Она единственная имела высшее образование.
Папа мой тоже имел высшее образование единственный в их семье, потому что одна сестра вообще никакого не имела образования. Она была хорошим работником, она хорошо полола, прекрасно полола. Другая удачно вышла замуж, и она за мужем была. И отсюда отношение к советской власти.
Они были благодарны системе?
Абсолютно! Разница в быте, в отношении к людям. Про репрессии все знали. Дело в том, что мама моя была из семьи лишенцев. За что? Дело в том, что в городе Рыбница народ жил мелкой торговлей, ремеслом и так далее. Но там же были месторождения, залежи известняка, шла добыча известняка, на другой стороне Днестра. Часть людей работала на этих работах. Дедушка был в том числе, со стороны мамы, на этих работах, именем его меня назвали, он до войны умер. В 1918-1919 годах, когда шла Гражданская война, всякие бродили, зелёные, белые, красные, коричневые… Была такая борьба за власть, и всякие банды ходили, был организован отряд самообороны в городе Рыбница. Он был вооружён, мой дедушка был командиром этого отряда. Коль он командир отряда, где-то он раздобыл кожанку. Все ходили с винтовками, он ходил в кожанке и ещё с маузером. По крайней мере, так говорили, что он с ним ходил. Город патрулями такими закрывали. Он шёл по берегу Днестра вместе со своим отрядом, а на той стороне уже была Румыния, которая оккупировала Бессарабию в январе 1918 года. Оттуда пограничник, который не очень любил живущих на советском берегу, выстрелил. В кого он стрелял? Конечно, в командира. Командир был ранен. Я понял, что какое-то не тяжёлое ранение было, лёгкое. Но рана была, по тем временам это шум. Там уже к тому времени была пограничная служба, заявили протест. Всё честь по чести, как положено в таких случаях. Никто не обнаружил румына, кто стрелял, может, это и не солдат румынский. Дедушка сразу стал героем, пострадавшим. Он получил медаль красного партизана с соответствующим статусом в самом городе.
Кончилась Гражданская война. Начался НЭП. Дедушке моему нужно было кормить семью, в которой были четыре девочки и один мальчик и ещё жена, больная диабетом. Нужно их кормить. Он уже раненый был, и он решил у себя открыть ― это же НЭП наступил! ― лавку. Смысл этой лавки был следующий: крестьяне из окрестных сёл привозили ему кукурузу в початках, вся семья садилась, эти початки обдирала, получали кукурузу уже россыпью, зерно. Это зерно он в своей лавке продавал. Или он это зерно вёз на мельницу, там его превращали в муку, кукурузная мука тоже продавалась. Вот такой был «большой» бизнес. И то, и другое пользовалось спросом, потому что из кукурузы делали мамалыгу ― ту самую кашу знаменитую молдавскую, которая заменяла чаще всего хлеб. Кстати, не очень сытная, но вкусная.
Он этим кормил до тех пор, пока НЭП не кончился. Дело было всё это выгодное, потому что початки шли в печку, и таким образом они ещё получали дрова! НЭП кончался, нужно было платить налоги. Семья большая, прибыль в такой «большой» коммерции невелика, и он стал должником. Это уже плохо, но главное было другое: если он стал нэпманом, у него забрали медаль красного партизана, книжку, потому что он стал теперь маленький, но буржуй. А если он нэпман, то дальше последовали все наказания: он был лишён избирательных прав и вся семья его тоже была лишена избирательных прав. Отсюда название «лишенец». Их, детей лишенцев и самих лишенцев, в армию не брали, чтобы не давать в руки оружие. Налоги платить надо ― пришли из финотдела фининспекторы его, что называется, раскулачить. Ничего не нашли. Забрали две вещи: крупорушку, где они зерно мололи, когда небольшие были объёмы, и забрали его выходной костюм, в котором он ходил молился. Всё. Больше брать было нечего!
Дочь лишенца ― по этой причине она, которая хорошо училась, не была принята в Одесский университет (она на химический факультет хотела поступить). И дальше она оказалась поэтому в Смоленске. Но она всё равно была из семьи лишенцев, поэтому стипендию не получала. Родители посылали, что могли ― деньги, посылки посылали. Плюс время от времени подкармливали её смоленские девочки, с кем она вместе училась. Так что она в этом смысле пострадавшая. Но никакой ненависти к власти она не испытывала.
У папы такого не было, он был из совершенно другой семьи, тружеников. Потому что его папа взял землю, они землю эту обрабатывали, выращивали всё, что положено, сдавали государству, себе оставляли. У них была лошадь, папа сам занимался вспашкой. В то время он ребёнком был, потом подрос. Потом пошла коллективизация, они в колхоз вступили и отказались от всего, на том дело закончилось. Они землю имели, потом они вступили сельскохозяйственную артель «Красная звезда», потом эта артель влилась в колхоз, и они отдали свою землю колхозу, отдали всё, что у них было, колхозу ― весь инвентарь, лошадь туда ушла.
Понятно же, что это под давлением!
Никакой ненависти к власти ни они, ни родители тоже не испытывали! Они благодарны были: дети учились, потом получали образование. Папа учился в институте, мама то же самое. Потом оба говорили: «Если бы родители видели, как мы живём (это уже 1950―1960 годы), ― мы же буржуи настоящие!» Вот их отношение было. И отношение было в массе такое. Хотя отчасти пострадавшими себя… Было, за что обижаться на эту власть вполне, но были и те, кто не хотел не хотел обижаться. Хотя из той же самой школы, где учились родители, был арестован, репрессирован директор школы за просто так, что называется. Папа мой избежал с трудом такого рода репрессалий. Это 1937 год. Дело в том, что один из учеников, играя, бросаясь, кинул тряпку и попал в портрет Сталина. Тягали папу в НКВД: что это такое?! никто не подговорил? это не специально? как вообще воспитываете?! Он был старший пионервожатый в своей школе. В этом смысле не то что притеснение, это, с точки зрения пострадавших по-настоящему, ерунда, комариный укус. Но отношение в принципе такое.
«Исторической памяти в нашем понимании тогда не существовало!»
Об истории семьи, про бабушку и про дедушку вы узнали, уже будучи взрослым?
Я уже занимался этим, когда был уже совсем-совсем взрослым. Больше того, когда появились возможности интернета, и там я эту линию всю восстановил.
До этого вы не знали таких подробностей?
В самом общем виде.
Не принято было это обсуждать?
Не было повода. Родня приезжала из разных мест, как таковая она присутствовала, и к ней уважение абсолютное. Но туда, в дебри, далеко-далеко просто никто не забирался. Учтите, это такое было мировосприятие в целом у всего населения. У нас очень часто путают систему мировосприятия, исторической памяти, идущую от людей образованных, дворянства, образованного купечества, даже мещанства образованного и тех, кто к ним не принадлежал. Мы невольно транслируем на ту эпоху наше сегодняшнее представление. А людей, живших тогда, в крестьянской среде или среди бедных мещан, то, что было 100 лет назад, 50 лет назад, мало интересовало, никак не интересовало. Жили и жили, были такие и были. Фамильные драгоценности не оставались и не могли остаться, это исключалось напрочь. Известно было минимально.
Я вытащил по линии папы примерно до начала XIX века, но только имена, чем они занимались, мне абсолютно непонятно. Хотя принципе я себе представляю ― есть подсказка, в том числе фамилия, которую я нашёл. Идёт речь о том, что система ценностей того времени была абсолютно иной в сравнении с нами. Это было массовое явление, ещё раз напомню, оно касалось не только семейной истории, но касалось и большой истории, в том числе. Я приведу пример, который вас удивит. Я наткнулся, будучи преподавателем, читая документы Белинского (он из Пензенской губернии), его дневники, и в том числе, как он проезжал через город Коломну. Это нормальный путь, и сейчас автобусы через Коломну идут на Пензу, Тамбов (раньше, по крайней мере, ходили). Так вот, проезжая через наш город, он оставил следующую запись: в городе имеется крепость, скорее всего, её разрушил Наполеон. И как?! Это образованный человек! Более того, коломенская дума обратилась с предложением о разборе крепости нашей, кремля. Мазуров это описал, и я это сам читал.
Исторической памяти в нашем понимании тогда не существовало! Она только формировалась, и в этом ничего удивительного нет. Говорить о каком-то тупом народе и так далее ― это оскорбительно, потому что не берётся в расчёт миропонимания людей, живших 150―200 лет тому назад. Так что здесь я делаю такую трансляцию от семейного до общего. Ценностна была башня Свиблова, которую уничтожили? Конечно. Уничтожили благополучно, под крики «ура» её обрушили. Почему? Да всё потому.
«Практика меня примирила с учительством»
О практике.
Практика, которая была, изменила вообще всё в моей жизни. Я говорю всё, поскольку она меня примирила с учительством и развернула в пользу школы и преподавания в целом. Потому что до этого я учителем быть не хотел. Когда я участвовал в конкурсе «Золотые имена Высшей школы» в номинации «За преданность профессии, нужно было эссе написать. Я написал, что учителем быть не хотел, из принципиальных соображений. Я потом те соображения скажу. И изменили эти соображения фактически обстоятельства, связанные с практиками ― в пионерском лагере и в школе. Без неё говорить о моей преподавательской деятельности в Коломне, о влияния Коломны на меня не получится.
Дело в том, что меня пригласили в 2022 году на пятидесятилетие выпуска Парфентьевской школы, где я работал с 1971 года. 51 год. 50 лет было в 2021 году ― это был год ковида, поэтому не собирались. Это были первые мои выпускники, начал я работать в 1970 году. Через 50 лет меня пригласили для встречи. Там я о себе очень много узнал. Я к их юбилею и к моему, к моей встрече (мы встретились на их площадке, в доме одного из выпускников, там ещё одна была учительница), я им написал. Название ― «Выпускникам Парфентьевский средней школы 1971 года к пятидесятилетию окончания». Там упоминается одна фамилия, это фамилия завуча, очень жёсткой женщины.
Ах, какое было время!
Я в нём молод, а вы юны,
и годов не давит бремя,
и в душе аккордом струны.
Сеет школа знаний поле,
я ж с уроками в полночи,
ну а племя молодое
рвётся знати, превозмочи.
Центр встреч в библиотеке,
книжек чтение в почёте,
и бурлят дискуссий реки
на собраньях, на зачёте.
Память держит то, что ярко:
галстук, хор, уборка в классе.
На экзамене так жарко,
был разбор на классном часе.
В год по два, по три похода,
плюс концерты к разным датам.
Голос Мухиной у входа:
«Что же ты такой патлатый?!»
Волейбол, три дня на свёкле,
диафильмовы картинки…
В школу шли, совсем промокли.
Танцевали под пластинки.
Как наполнено вы жили!
Жили, не существовали.
Бытием же в сельской школе
вовсе не комплексовали.
Воздадим годам минувшим
благодарность и признанье.
Ведь для нас всё было лучшим.
Это внукам в назиданье.
Вы жизнелюбы. В чём секрет?
Источник ― радость школьных лет!
Переориентир полностью состоялся.
Прекрасно! Спасибо, Нисон Семёнович, и доброго здоровья вам, спасибо за ваше время.
Спасибо. Мне очень было приятно с вами это всё вспоминать!
«Хрущёвка проходная мне снится каждую ночь, милей её нет»
Рассказчик: Павел Юрьевич Уваров.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 28 июня 2023 года.
Я родился в Коломне 4 июля 1970 года.
Давайте начнём с ваших родителей, с самых ранних воспоминаний.
Мой отец родился, как и я, в Коломне. Дед его был родом из Воронежа и приехал в Коломну служить в армии. Здесь он познакомился с моей бабушкой, матерью моего отца, они поженились, у них родился мой отец, который здесь родился и вырос. Дед был при Коломзаводе КГБ-шником, он остался здесь после армии служить, во время начала войны его вместе с заводом и семьёй эвакуировали в Ленинабад. Там он в 1942 году отказался от брони, у него бронь была, и ушёл на фронт, сразу в Сталинград. Через две недели пришла похоронка ― его сразу убили. Времени было доехать до линии фронта ― и похоронка вернулась обратно.
После войны, не сразу, бабушка с сыном ― моим отцом ― вернулись в Коломну, купили часть дома в Митяеве, на Ямках, там он вырос, в армию ушёл. Продолжал жить в городе до самой смерти, умер он в 2020 году.
Назовите имя отца.
Его фамилия была Паршиков Юрий Иванович, 1934 года рождения. Мама родилась в Белгороде, потом её семья переехала в Курск, когда ей было 9 лет, во второй класс она пошла. Там она окончила школу, вот её школьные фотографии: это в седьмом классе, а это уже выпускница, она стоит в выпускном платье. После школы она хотела поступать в медицинский институт в Курске, не поступила и, как тогда было положено честным комсомольцам, пришла в горком комсомола и попросила комсомольскую путёвку на стройки коммунизма. Её направили на обувную фабрику, вот её фотография с фабрики. Там она работала честно два года, после этого уехала в Москву поступать и учиться на инженера-строителя, поступила в Московский инженерно-строительный институт. Его она кончила. В 1957 году она школу окончила, в 1959-м поступила в институт или в 1957-м, в 1961-м она его окончила. По распределению её отправили сюда, в Коломну. Здесь она познакомилась с моим отцом, и здесь они поженились. Всю жизнь она здесь проработала в ТПМ-7 (территориальная проектная мастерская № 7 Мосгражданпроекта – ред.), которая изначально называлась по-другому, построила тут полгорода. Она была инженером вертикальной планировки. Вся новая часть города, начиная от старой заставы, от улицы Пионерской в сторону Колычёва, и Щурово, и Радужный ― все новые районы города она знает, во всём она принимала участие. Это на она третьем курсе, на четвёртом (здесь и далее рассматривают фотографии – ред.), в общежитии на первом курсе, вот она на практике ставит знаменитую ракету на ВДНХ. Она была на строительной практике в институте ― эта ракета тогда строилась (ракета в таком положении ― очень редкий кадр). Это 1965 год. Ей дали комнату в общежитии, здесь они сидят. Здесь они поженились с отцом. Здесь родились дети: сначала Инна моя сестра, потом я маленький тут сижу с гармошкой. Отец был фрезеровщиком 8-го разряда, работал на всех заводах, которые есть в городе: Коломзавод, ЗТС, ВНИКТИ, КБМ, канатная фабрика. Это сидит бабушка Надя ― мама моей мамы из Курска, её фамилия была Уварова.
«Родина моя снится мне постоянно…»
Где вы родились? В каком роддоме?
Был один роддом, его сейчас нет, он выходил фасадом на улицу Гагарина. Там я родился, моя сестра там же родилась.
До этого был на Комсомольской роддом?
Самый старый роддом ― это трамвайная остановка «Сад дворца», где улица Калинина упирается в улицу Октябрьской Революции, вот там стоит самый старый роддом. И сейчас стоит это модерновое здание на перекрёстке трамвайных путей. Где был второй, не помню.
Вспомните ваши первые воспоминания, где вы жили в то время?
В этом общежитии, где фотографии показывал, там моя сестра родилась. Это улица Кирова, дом 12А, он стоит перпендикулярно улице Кирова, напротив трамвайного управления. Тогда это было общежитие, у них была комната с балконом, трёхкомнатная квартира. До моего рождения они получали двухкомнатную квартиру, сейчас это улица Макеева, дом 6. Всё мой детства ― это была улица Дзержинского, дом 104, квартира 30. Там воспоминания моего раннего детства, там я учился до второго класса в 8-й школе. Рядом детский сад «Ладушки», Кирова дом 24 или 26.
На Макеева дом 6 и Дзержинского дом 104 стоял во дворе деревянный магазин, который сгорел в моём детстве. На его месте была мусорка, остался только тарный склад, где принимали пустую посуду с деревянными ящиками, из которых мы каждую неделю разводили костры, и каждую неделю приезжала пожарная машина тушить! Я помню отчётливо своё детство с двухлетнего возраста. Меня надо привести в детский сад, в группу, я скажу, где стоял шкаф, какая погода была на улице, какой мальчишка рядом стоял, это был Саша Рябов, какой самосвальчик мы разглядывали, что было надето на мне и что было надето на нём. Я всё помню!
Вы ходили в ясельную группу?
Ясли были на улице Кирова ― перекрёсток улиц Ленина и Шилова, там на первом этаже были ясли, я туда ходил.
Кто вас водил?
По-разному. Чаще мама, потому что папа уходил на работу рано, к 8 утра, ему на Коломзавод надо было в трамвай протиснуться, а маме было проще. Было разделение: мама водила меня, а папа мою сестру, потому что были два разных детских сада, надо было разорваться. Забирала чаще мама. Папа тоже забирал. Он работал до четырёх, а она до пяти, или наоборот. Кто-то одного ребёнка забирал, а кто-то другого.
Вам нравилось в садик ходить?
В садик никому не нравится ходить. Красоты садика понимают, когда начинают ходить в школу. Я как детям своим говорил, когда они не хотели ходить в садик: будешь вспоминать садик как сладкий сон, когда пойдёшь в первый класс. Так и получилось: через два месяца он осознал всю тяжесть своей неправоты. Сразу стал понимать, что тихий час ― это хорошо, а не плохо, а в школе надо уроки делать, хоть пораньше идёшь домой. Моя сестра любила школу.
Как лето раннее проводили? Садик работал летом?
У нас садик был практически шестидневным. В субботу ходили в детский сад, но был короткий день, до двух-трёх часов дня. Родители часто работали по субботам в 1970-е годы. Даже когда я работать начал в 1980-е, «чёрные» субботы, рабочие, каждый месяц были. Когда садика не было, мама нас часто брала на работу в субботу, поэтому ТПМ-7 ― я вырос среди этих макетов, которые по стенам видят. Когда я болел, мама брала на работу. Отец всё время по заводам, туда детей не возьмёшь, а мама брала. Помню, между кульманов ходил, рейсшины двигал. Может, поэтому это отразилось на выборе моей профессии в дальнейшем. Воспоминания в детстве, картинки меня преследуют. Родина моя снится мне постоянно…
Потом нам дали трёхкомнатную квартиру на Калинина, 10, меня перевели во 2-ю школу. А моя сестра старшая пошла в 9-ю школу, для меня в 9-й школе места не нашлось.
«Я подумал, что судьба моя предрешена: буду пожизненным двоечником»
Вы сами ходили в школу?
Сам, с первого класса. Я помню, страшно зол был на родителей за то, что они меня законопатили в пионерский лагерь между детским садом и первым классом. Меня в семилетнем возрасте отправили в детский лагерь имени Павлика Морозова, от Текстильмаша он был. Он был Берхино, за Осетром, когда Осётр переехать, от него руины сейчас остались, одни фундаменты стоят и каменная столовая, остов от неё остался. Маленький был, четыре отряда всего.
Почему злоба? Что-то пошло не так?
Я хотел быть дома, а меня куда-то от родителей оторвали!
Это был первый опыт лагерной жизни?
Да. И он не удался. Я же был маленький, стеснялся попроситься в туалет, например, в тихий час, до утра мог терпеть. Хотя нам вожатые, помню, просто ведро ставили, чтобы туда дети ходили. Туалеты же были как клозеты, на улице, ничего же не было… А потом уже каждое лето одну-две смены я был в лагере.
Это тоже было мучительно?
Да. Я вообще домосед. Моя сестра и лагеря и школу любила, была передовая очень, всё время лезла во всё.
Если оставались дома, то чем занимались?
Ничем! Отдыхал. Пластинки слушали. Телевизор был чёрно-белый.
У вас был проигрыватель?
Да, «Кантата-203», был с самого детства.
Что из пластинок помните?
«Бременские музыканты» были, он же мюзикл, мультик такой, его показывали очень редко, а слушать его можно было. Где-то сохранились у меня пластинки…
Что читали?
Ну что мы там читали! «Мойдодыр» да «Чиполлино» мы читали. Читать я не любил. Я был троечником в школе. У меня первая оценка была «двойка», я даже помню, за что: я слово «трава» перенёс ― поставил чёрточку, перенёс букву «а» на следующую строчку, за это мне «двойку» влепили. В первом классе. Я подумал, что судьба моя предрешена, я буду пожизненным двоечником, но оказался неправ ― был троечником!
Сестра училась с «четвёрки» на «пятёрку», чуть-чуть до отличницы не дотягивала.
Как родители относились к вашей успеваемости?
Заставляли делать уроки, которые я делал из-под палки, мне было лениво и неинтересно. На самом деле, от преподавателя очень многое зависит, потому что когда я впоследствии поступил учиться в техникум в Москву…
В какой?
После школы я уехал покорять в Москву ― в институт, по маминым стопам, в инженерно-строительный я не поступил в первый год, я поступил во второй на вечернее отделение. Учиться я там не смог, полгода проучился и просто завалил сессию. Очень тяжело было учиться в вечернюю сессию в масштабах Москвы: рабочий день с 8 до 5, а учёба начинается в 6. Если у меня объект в подмосковных Ватутинках, я должен был успеть на Ярославское шоссе. Я физически не успевал доехать туда. Большие очень расстояния. Сидеть носом клевать, жить в общежитии, где никто не покормит, общежитие рабочее, а не студенческое, там поспать могут не дать. Было очень тяжело, я ушёл оттуда. Потом я поступил в техникум, без экзаменов меня взяли, у меня был красный диплом профессионально-технического училища, я там даром времени не терял, когда в институт не поступил. Тогда было положение такое: в институт брали без экзаменов тех, кто окончил школу с золотой медалью, либо тех, кто окончил ПТУ с красным дипломом. Я сделал ход конём, взял красный диплом.
Вы прошли всю программу, экстерном сдали?
Нет, какой экстерн?! Тогда было дневное отделение. Вот техникум я экстерном сдавал, мне надо было проучиться три года. Я с первого семестра второго курса перевёлся на второй семестр сразу четвёртого. Я всё посдавал, мне надоело сидеть фигнёй страдать. Учительница по сопромату была просто очень хорошей женщиной, она объяснила хорошо, смогла заинтересовать предметом. Но, правда, она заинтересовала только меня изо всей группы, все остальные почему-то обращались ко мне, чтобы я им щёлкал как орехи эпюры моментов, рассчитывал фермы, я мог это за положенное время сделать не одно задание, а 6-7 сразу всем окружающим. В школе то же самое: Лидия Ивановна, моя первая учительница в 8-й школе, она была почему-то лучший учитель города, она была с деревенским образованием, всё время была в зелёной юбке и белых валенках, зимой. Она очень грозная, суровая была. На весь класс стучала громко пальцем, когда шалил кто-нибудь. Я сидел на первой парте ― и весь грохот был на меня, я боялся дышать просто!
В школу вы пошли в 1977 году?
Да. В 1977 году. Вот 8 школа, сейчас она иначе выглядит, её застроили. Подписано: 8 школа, 1977 год, учитель Лидия Ивановна Мухина.
Воспоминания у вас жутковатые из вашей школьной жизни?
Школа дала мне меньше любви, чем родители, наверное. Поэтому это контрастировало. Хотя моя сестра любила школу, она обожала и ждала, когда 1 сентября наступит. Но она странный человек ― она, например, любила, когда ей зубы сверлили, мне это было непонятно. Сейчас ей непонятно, когда мои дети не хотят идти в школу.
Сколько у вас с сестрой разница?
Три года. Когда она пошла в четвёртый класс, я пошёл в первый класс.
«Как показали фильм про Будулая, все начали кнутами хлестать»
Дворовая компания у вас была одна?
Разные. На Дзержинского, 104 они нас считали малышнёй. Она играла в хоккей, футбол, делала самострелы, рогатки, она была всегда в первых рядах. Все новости двора я узнавал от её. Сейчас в моде самострелы ― мы начинали делать самострелы, стрелять пульками, камнями. Потом рогатки пошли. Когда показали по телевизору фильм про Будулая, все начали кнутами хлестать ― из палки и верёвки, из чего попало делали, развлечься же нечем было. Когда были постарше, жили на Калинина, ходили на Вторчермет, мы пилили железки ножовкой по металлу, этот магний (до сих пор не могу понять, как мы магний отличали от немагния), опилки смешиваешь один к двум с марганцовкой, получалась страшная взрывуха. Бабахало! Если привязать в подъезде этот пакетик к звонку, зажечь, позвонить и уйти, то будет весело. Наверное. Потому что мы убегали. Что только не делали! Поджигали почтовые ящики, лазили на стройки, катались на крышах, залезали на башенные краны… Куда мы только не лазили! В отличие от сегодняшних детей, они только в интернете сидят, никуда больше не залезают. Никуда не заставишь, на велосипедах кататься не умеют, плавать только Ивана научил, сейчас бы Анфиса заплыла… на велосипеде он так и не хочет кататься…
До Коломенки, Москвы-реки купаться доходили?
Мы доходили. На велосипедах доезжали. Все водоёмы измеряли. Я плавать-то не умел, я учился плавать сам, когда мне было лет 18.
В Мезенке был дачный участок, там я сам научился плавать. Отец меня не научил. Училась сестра в пионерском лагере «Юный ленинец», который сейчас в руинах. Все лагеря сейчас в руинах, прямо жалко, весь правый берег Оки, все базы отдыха, там только «Чайка» действует и пионерлагерь «Сокол» или турбаза «Сокол» закрылась сейчас тоже на ремонт. Всё это погибло, было жалко. Турбаза «Белый лес», которую проектировала моя мама, вот её проект неосуществлённый, не весь, не так осуществлённый, как в проекте. Это макет. Название турбазе мама придумала: ехали, думали, как назвать, а вокруг белые берёзы, она предложила «Белый лес» ― красиво.
Что припомните в целом про Коломну, про город из своих ранних воспоминаний, чуть позже? Как менялся город?
Менялся, конечно, на моих глазах менялся. Строились девятиэтажки, в одной из которых нам дали потом трёхкомнатную квартиру. Было двое детей, две комнаты было тесновато. Хрущёвка проходная наискосок, которая мне снится каждую ночь и милей которой, мне кажется, нет. Оргалитовая дверь давала защиту от всего мира, от всех невзгод, защищала просто железно, на третьем этаже. Далее на Калинина, 10 на восьмом уже этаже, дом коломзаводской был. Те дома строил трест ― Мособлстрой-3, а там были коломзаводские рабочие, служащие (на Калинина, 10).
Там была своя атмосфера, компания?
Кто выходил во двор гулять. Моя одноклассница была: я жил в пятом подъезде, а она жила в третьем. Я об этом узнал буквально три года назад, что она со мной в одном доме жила! Она просто была домашней, никуда не выходила, сидела дома всё время, такая тихая, скромная девочка. Сейчас уже у неё муж моряк, курит, ругается скверно.
Вы почувствовали, что в многоэтажке другая жизнь пошла?
Я же родился в пятиэтажке, я в частном доме не жил. Бабушка, мать моего отца, Варвара Николаевна, она жила в частном доме, на Ямках. Мы к ней приходили. Я обожал топить печку, сидеть смотреть на огонь. На Ямках ― это поворот через тоннель в сторону Митяевского моста, здесь ПТУ-6, а здесь район называется улица Ямки (чуть проехали дальше ― там Митяево), потому что там раньше была Ямская слобода, жили ямщики. Там бабушка после эвакуации приехала, купила одну треть дома. Дом маленький, в три окошка ― вот одно окошко было их, с печкой. Печку я эту помню, с тех пор я обожаю печку топить. Этой зимой даже у себя построил своими руками печь, о чём мечтал всю жизнь, ― красивая получилась, изразцы 19 века нашёл, применил. Этой зимой буду топить, сейчас она сохнет. Она для красоты, там отопление есть, конечно.
Тогда вам тоже доверяли печь топить?
Подкидывать поленья. Была открыта дверца, и я мог подкидывать поленья, мог смотреть на огонь бесконечно. Специфика жизни в своём доме: свой двор, можно побегать… дворик был маленький, полторы сотки всего. Но всё равно это лучше, чем многоэтажный жилой дом ― девятиэтажка, 36 квартир, в каждой по три-четыре человека, все в одну дверь входят, у кого-то собаки, у нас пианино было, за что нас весь подъезд ненавидел, что мы бренчали…
Кто играл на пианино?
Инна. Я не стал учиться, в музыкальную школу походил и перестал. Я просто очень стеснительным был. Я и сейчас, в принципе, такой социофобный интроверт, я не люблю быть в центре внимания, выступать, если мены засунуть на трибуну, я там ничего не промямлю, хотя будет что сказать. Я не любил это. А она очень любила быть в центре внимания, в хоровой студии занималась: она на сцене поёт, на неё все смотрят. Она честно отучилась семь лет в музыкальной школе, возможно, это дало ей какой-то толчок в будущем, в актёрском образовании. Она получила актёрское образование. Она тоже училась в МИСИ, бросила на четвёртом курсе, пошла в театральный институт.
Как к этому семья отнеслась?
Отрицательно, конечно! Она была на четвёртом курсе, а я заканчивал школу. Я тоже учиться не хотел, меня из школы выпихнули ― наконец-то это кончилось, каторга, я просто ждал, как срок тянул, когда это школа кончится! А тут опять надо идти в институт ― меня пихают, а я не хочу, не могу! Я вообще не знаю, чего хочу. Мне посидеть бы дома, я бы лучше на завод пошёл работать, чем туда. Но родители пихали, и правильно делали, мама меня выпихивала в Москву. Вся жизнь такая была: в Москве всё образование, у нас образование можно было получить на уровне педагогического. Был ещё политехнический институт, но это было не моё. Я строить любил. Я рос когда, под окнами на Калинина, 10 строился 12-этажный дом, он на глазах у меня рос всё детство, мне нравилось смотреть, наблюдать, как это строилось. Строить я люблю, и сейчас это делаю.
Потом моя сестра одумалась. Театральный она окончила, два года преподавала в ГИТИСе. У неё на курсе училась дочка Пугачёвой Орбакайте, сын Семёна Фарады, Деревянко актёр ― это всё это бывшие студенты. К тем порам я уже окончил академию, в должности архитектора бегал зарабатывал, она увидела, что в нулевых годах строители стали зарабатывать, она вспомнила, что у неё есть незаконченный институт МИСИ, пришла туда, окончила заочно за полтора года, получила диплом, у неё два диплома. Проработала в Минатоме где-то, и грянул кризис банковский, строительный бизнес стал опять не в фаворе. Сейчас она работает в театре. Но инженером она проработала во МХАТе много лет, инженером по отделу реконструкции. Сейчас работает в театре имени Пушкина начальником отдела снабжения. Она и строитель, и, получается, театрал. Но не актёрской деятельностью занимается. Тем не менее, она снималась в некоторых фильмах, в «Следе» сериале, но она театральный актёр, театральные актёры от киношных немного отличаются.
«В школьном пиджаке уехал покорять Москву»
После института ваша работа была связана с Москвой или с Коломной?
Я как закончил школу ― в школьном пиджаке уехал покорять Москву. Прямо после выпускного бала, не выспавшись, на котором все танцевали, плясали, а я просто спал на стульях, не знаю, зачем. Надо было домой идти спать! Наутро я не выспавшись уехал в Москву. В школьном пиджаке, фиолетовый четвертак с Лениным в кармане. Пошёл в институт, общежитие. По общежитиям я таскался года два ― в ПТУ-шном, учебном, и в рабочем. Потом трёхкмонатную квартиру на Калинина, 10 мама разменяла на однокомнатную квартиру в Коломне и комнату в коммуналке в Москве, в Лефортове. Я перестал жить в общежитии, стал жить в этой комнате. Там я поступил в техникум (понял всё-таки, что надо учиться, а не дурака валять), который я окончил экстерном. После него я сращу пошёл поступать в МАРХИ, хотя я не рисовал. Я в детстве умел рисовать, любил, но для меня в художественной школе места не нашлось. А в МАРХИ я взял карандаш в руки и стал учиться рисовать по академическому рисунку.
Поступили на общих основаниях, по конкурсу?
Я поступил на подготовительное отделение, на дневное ― год там учат и платят стипендию как студентам. Выпускные экзамены на подготовительном отделении засчитываются в качестве вступительных. Я их всё равно завалил ― не нарисовал, не помню, что, что-то не начертил. Я тогда поступил в Академию живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова. В ней я проучился шесть лет, её окончил. Это наши студенческие пьянки, вот я со студентами на третьем курсе (здесь и дальше ― на фото – ред.).
Как вы там себя ощущали?
Я был в стадии превращения из обезьяны в человека. Вот наши скульпторы, мы у них в мастерской всё время зависали.
Расскажите об атмосфере.
Хорошая атмосфера. Она и сейчас, наверное, хорошая. С 2020 года я оттуда ушёл, после пандемии. Я уже не преподаю, потому что умер наш ректор Илья Сергеевич, умерла декан, завкафедрой, другие люди пришли, грянула пандемия. Обмерная практика, которую я вёл в Коломне, стала невыездной, а я уже совсем переселился жить в Коломну. И если честно, дело неблагодарное ― преподавание.
Вы остались преподавать после окончания?
Они меня после диплома попросили остаться преподавать.
Что вы преподавали?
Профилирующий предмет ― архитектурное проектирование. Это я с работами на пятом курсе. Вот мой диплом: церковь Троицы в Новых Черёмушках ― её там построили, кстати. Вот Глазунов, я защищаюсь, он на меня смотрит. Он всех ругал всё время, он был такой человек: всё плохо было ему. Система оценки была просмотровая по профилирующим предметам ― архитектурное проектирование, рисунок и живопись. Остальные предметы выставляют путём зачёта (зачёт или оценки). А это просмотр: вывешиваются работы, приходит комиссия и смотрит. Сначала преподавательский просмотр, потом ректорский. Приезжает Глазунов ― и всех разносит: кому поставили «пять» ― тому «три», кому «четыре» ― тому «кол», кому «два» ― тому «пять» могут поставить… Непредсказуемо. Он всех ругал, все тряслись. Обещал приехать к 10 часам утра ― придёт в 10 вечерам, все ходят голодные, ждут, когда приедет. С людьми не считался особо. У нас единственное заведение оставалось, которое работало вручную. В МАРХИ давно чертили на компьютере, а нас заставляли чертить вручную. И я заставлял. Люди должны уметь, потому что на компьютере любой дурак может начертить: три месяца курс ― и он любую программу освоит, если есть голова на плечах. А вот вручную поди научись! Нас заставляли.
Мою основную картину с диплома оставили в метфонде. В каком-то году устроили конкурс среди всех вузов ― архитектурных факультетов, меня даже не спрашивали ― мою работу взяли из метфонда и на этот конкурс отправили. Методический фонд есть в любом учебном заведении, оттуда отбирают. Например, я возил сына в Питер, в Академию художеств зашёл, там музей, там висят студенческие работы Маковского, всех наших мэтров живописи, которые теперь в Третьяковке висят, их студенческие работы. Это и 19 век, и 18-й ― она же в 1747 году была основана, её Екатерина основала. И вот оказывается, я выиграл, моя работа заняла первое место, мне позвонили, сказали: заберите приз. Она была лучшей среди всех вузов, имеющих архитектурный факультет. Там были МАРХИ, Строгановка, Суриковский институт и наш.
Во время защиты вы такую отличную оценку не смогли получить, при Глазунове?
Мне «пять» поставили. Но он всех ругал: «Почему зелёные фасады?! Что за непонятная архитектура?! Это что за ерунда такая?! Всем “пять”, всем “пять” однозначно!» Приходит человек, чертит фасад, отмоет бледненько, чтобы воздушно всё было, он придёт: «Что же у вас всё бледненько? Может, болеете? нет? Хорошо себя чувствуете?» На следующий семестр человек отмоет, ярко, как конфету сделает. Он придёт: «Хорошо. А почему такой красный свет? Вы не губной помадой случайно красили?» То есть невозможно угодить на него. Непонятно. Все старались, лезли как могли. Но он всё время такой вопрос задаст!..
Я возил студентов на выездные практики, наш вуз единственным был, который возил на выездные практики ― в 1990-х годах, когда страна почти в руинах, образование никому не нужно… МАРХИ, Строгановка половину зданий своих посдавали в аренду, студенты скидывались натурщику, чтобы он сидел и не уходил, чтобы можно было рисовать… А у нас были натурщики, мы ездили на выездные практики, нам выдавали даже спецодежду, нам кирзовые сапоги выдавали, нам выдавали краски, ватман, бумагу, этюдники. Но с нас требовали! Он возил нас бесплатно в Питер на месяц, оплачивали нам гостиницу, кормили нас два раза в неделю, выдавали суточные, и ещё он нас возил за свой счёт в Псков, чтобы мы посмотрели Псков, Псково-Печерский монастырь. Всех студентов! Потом я в 2000 году окончил академию, меня попросили остаться преподавать, и меня тут же направили на эту практику, я уже повёз студентов на следующий год в Питер и из него в Псков. Возили весь курс, наверное, человек 80 ― первый курс факультета архитектуры с тремя кафедрами ― реставрация, архитектура и охрана культурного наследия. Факультет живописи с тремя мастерскими ― портретная, пейзажная и историческая живопись. Факультет скульптуры и факультет искусствоведения. Вот всех возили на каждом курсе. У нас было на архитектуре человек 30, на живописи человек 40, скульпторов 10, искусствоведов 10. Всей толпой возил. Но он требовал! Он собирал всех в академии художеств и начинал экзамены устраивать: кто где был, кто что видел. Вызывает любого: «Что можешь рассказать про Павловск?» ― «Строил архитектор такой-то, стоит памятник…» ― «А кто скульптор?» Не знает. Вызовет искусствоведа: «С чего начинал Петербург?» ― «Приехал архитектор Доменико Трезини, Пётр призвал…» ― «А откуда приехал?» Кто же его знает! Парень знал: из Лугано. Искусствоведов он не любил, он от них пострадал, Илья Сергеевич, поэтому на экзамене любил гонять страшно, в основном девчонки там были. Он считал, что девочки идут в Академию художеств ради удачного брака, нечего им тут делать. На живописи вообще девочек не было, за пять лет одна только была. В основном на реставрации девочки были, на архитектуре девочек было побольше почему-то. Когда я начал возить студентов, у меня один курс были вообще одни девочки, 20 девчонок и ни одного парня. Архитектор, я считаю, профессия мужская, потому что надо разговаривать с прорабами, найти подход к рабочим, чтобы они тебя уважали, тебя слушали. Девочки архитекторами реже и работают, они больше уходят в дизайн, выходят замуж, разбредаются кто куда. Следишь, как их жизнь складывается: меньше половины работают в архитектуре.
«Это был чистый альтруизм»
Расскажите, как студентов в Коломну возили.
В художественном вузе любом три семестра. Первые два ― теория, там есть практический курс: рисунок, живопись и архитектурное проектирование, третий семестр ― практика: либо это пленэр, живописцы всё время рисуют, либо у нас была выездная ознакомительная практика, мы должны были ездить, смотреть памятники архитектуры. В первые годы основания нашей академии Илья Сергеевич возил в Италию людей! Тогда и студентов было мало: на первом курсе два человека, на втором один, на третьем четыре, на каждом факультете. Он основал её в 1987 году, про неё никто ничего не знал. Я о ней узнал случайно от своей однокурсницы, с которой мы вместе учились в МАРХИ. Мы с ней встретились на улице. «Где учишься?» ― «А вот тут». ― «А как про неё узнала?» ― «Шла по улице, табличку увидела, заглянула». Тогда же интернета не было, никто ничего не знал. Когда я поступал в 1994 году, нас поступало 12 человек на архитектуру, а брали 10. Кто нарисовал на «кол» по десятибалльной системе, того отмели. Я нарисовал на «два» ― меня взяли! То есть учился рисовать я фактически в академии. Подготовки практически не было, поэтому я и в МАРХИ не поступил.
Вы довольны образованием в академии?
Да. Это серьёзный пласт моей жизни. Я там шесть лет учился и потом ещё 20 лет преподавал. 26 лет ― это серьёзный жизненный пласт. Я после академии работал: я преподавал два дня в неделю, не считал нужным уходить,чисто из альтруистических побуждений. Меня попросили остаться, я мог бы отказаться, потому что меня не одного просили, с каждого года выпускников просили. Они работали год и уходили, потому что зарплата была минимальной. Стипендия в 2000 году, когда я уходил из академии, была у нас 700 рублей, а зарплату мне стали платить 1040 рублей! Это едва хватало на проездной ― до места работы доехать. То есть это был чистый альтруизм. Платить стали только в 2012 году: уже вместо 12 тысяч заплатили 20 тысяч. Ставка голая 2 000. Все, кто преподаёт, у них сейчас зарплаты там тысяч 40. Не так уж много.
За счёт этого текучесть была?
Старые преподаватели работали, пенсионеры потому что, всё равно дома делать нечего. Для меня это было напряжно. Нулевые годы, Рублёвка цвела, всюду деньги рекой были, можно зарабатывать, а я два дня в неделю ходил вместо того, чтобы работать. Я вёл одновременно четыре объекта, три из них в Вологодской области были. Один аж в Хабаровском крае был. В Подмосковье, в Москве ни одного не было. Надо было прямым подрядом, не просто приходить и следить, чтобы делали, я набирал рабочих, завозил материал, смотрел, довезут ли. На фоне этого руки чесались зарабатывать деньги. Но я заработал. Я за год работы купил квартиру в Москве. Не преподавал бы ― купил бы две, кто знает. Поэтому надо понимать, что с моей стороны это было хорошее такое пожертвование. Шесть лет прошли: шесть лет я учился, шесть лет я учил ― могу уходить с чистой совестью; но я остался и преподавал вплоть до 2020 года. С 2016 года я остался только на обмерную практику, которую проводил в Коломне, чем, считаю, сделал для города большое дело: мы померили эти обмеры, часть я привёз, могу показать.
Расскажите с точки зрения концепции практики.
Студенты-архитекторы должны уметь мерить. Обмеры везде нужны, даже если новое здание строится: надо вставить окна ― бери рулетку и иди обмеряй, потому что как они там построили, бог его знает, могут с проектом не совпадать, т. е. нельзя, глядя в проект, заказать окна, они не подойдут, надо обмерить. Про памятники архитектуры, которые с какого-то века косые, кривые, перекошенные стоят, вообще речи нет, они строили без уровней, в лучшем случае ― ватерпас, и ещё 300 лет это простояло, всё покосилось, провалилось, бывает здание в руинированном состоянии… Там в альбомах есть церковь, которую восстановили в Вологодской области: после пожара простояла 20 лет, была в руинированном состоянии, мы её воссоздали, за четыре года подняли из руин буквально. Мы эти обмеры обмерили ― это надо уметь сделать быстро, профессионально, точно, потому что на основании этих обмеров потом составляется дефектная ведомость: то, что утрачено, выявляется и то, что должно быть, делается проект реставрации, разница между вторым и первым ― дефектная ведомость составляется, смета работ.
На практике вы занимались только обмерами?
Да. Я должен был студентов научить мерить. Сначала практика была три месяца, потом три недели, потом две ― мало средств выделялось. Я за две недели должен был людей научить обмерять. Причём это единственная работа в коллективе, с которой студенты сталкивались. Любое задание дают ― каждый делает своё: на первом курсе какой-то парковой павильон, на втором делают жилой дом-коттедж, на третьем театр, общественное задние, на четвёртом храм. Каждый делает своё ― фасады, планы, всё придумывают. В коллективе они работали именно на обмерной практике, когда один мерит, другой кричит размер, вместе сидят вычерчивают кроки… Им в перспективе надо уметь работать в коллективе: когда три человека, а один заболел, они не могут сказать: извините, мы не сделали, потому что он заболел. Такого не бывает ― надо брать и делать вместо него. Это им в голову надо было вбить: все в одной лодке, если кто-то весло бросил, двое гребут вместо него, иначе всех вынесет в океан.
Удавалось эту мысль донести?
Нет. Им это удавалось с трудом большим. Они плакали, на просмотрах им выставляли «двойки». Был просмотр на обмерной практике. Даже если есть обмеры, то я настаивал, чтобы поставить «тройку» или «двойку», потому что я их не видел некоторых вообще: один день побудет и уедет. Причём обидно: мы им всё оплачиваем ― гостиницу, суточные, а ему это не надо! Я понимаю Илью Сергеевича Глазунова, который возил нас в Псков ― он по списку проверял, кого нет, и шутил: всех в газовую камеру, кого нет. Он 1,5 тысячи долларов отдал ― тогда же доллары были, в 90-е, ― чтобы людей вывезти, чтобы они посмотрели памятники архитектуры! А они не приходят! Спит, ему лень! Здесь то же самое: мы их размещаем, с ними возимся, я вместо своих дел за три копейки хожу, им что-то вещаю, а они просто не идут. Дети же, они ленивые, это первый курс, 18-19 лет. Кто постарше, те понимают. Остальные, такие девочки, сидят сейчас в телефонах, им это ничего не надо.
На практику возили первый курс?
Между первым и вторым курсом. Мы спешили вывезти, пока деньги есть. Люди поступили, деньги есть ― быстрее вывезти, потому что в любой момент это могло прекратиться. Финансирование ― это было исключительно усердие Ильи Сергеевича, он просто шёл к президенту, к Путину или Медведеву, и выбивал, объяснял, что это нужно, что это будущее нашей страны, нужно деньги давать на это. Ему давали. Что не давали, он давал из личных, он был не бедный человек, за свой счёт оплачивал. Книги часто покупал в библиотеку. И того же требовал от других, от нас, преподавателей: вы должны быть такими людьми, это понятно, что времена такие, времена сякие, 1990-е годы, есть нечего, продукты по талонам, ходить не в чем, бумаги нет элементарно. Он закупал гипсы из Америки, холсты привозил за свой счёт. Того же требовал от всех остальных.
Академия в моей жизни ― это серьёзный пласт. Её выпускники у нас работают. Моя супруга ―тоже выпускница академии. И тут в Коломне моя бывшая выпускница работает, прекрасно себя чувствует архитектором. Устраиваются в жизни, когда хотят. Но не всем удаётся, конечно. У всех жизнь по-разному складывается. Но общая направленность такая.
«Здесь не порезвились коммунисты»
Расскажите об объёмах этих обмеров.
Приезжает 20 человек, мы их размещали. Сначала город шёл навстречу, бесплатно селил в общежитии Текстильмаша на Яна Грунта, дом 3. Потом они перестали это делать. Года три они нас селили, потом мы стали сами платить, арендовать хостелы: 10 человек здесь, 10 там. Я между ними бегал. Я их выставлял на объекты по два человека на каждый объект. Если объект крупный, например, Шанинская богадельня в Запрудах, которую того гляди снесут, она памятником не была, поэтому её хотели снесли, но благодаря тому, что собственник сел в тюрьму, её не снесли. Туда я ставил четыре человека. А так в среднем по два человека на объект. За восемь приблизительно лет обмерной практики мы где-то 80 объектов обмерили, мы не повторились ни разу, и есть ещё улицы, на которые мы ни разу не заходили, потому что город наш уникален. Я сам был удивлён: когда окончил академию, начал заниматься изыскательской работой, я пришёл в музей архитектуры Щусева, в фототеку, и стал искать объекты Коломны. Там у них сейчас, наверное, всё оцифровано, а тогда было в бумажном виде ― на карточках. Стоят стеллажи с ящиками, их выдвигаешь, на каждом стеллаже написано название города. Я ищу в стеллаже, Коломну не нахожу, меня это удивляет. Я спрашиваю: «А где Коломна?» Мне говорят: «Вот Коломна». Я поворачиваюсь ― стоит целый стеллаж «Коломна», в нём уже ящики по улицам. Понимаете, насколько у нас в городе много гражданской архитектуры? Это результат того, что здесь не порезвились коммунисты, как резвились в других городах! В других городах не считались, просто всё сносили.
Снимки откуда?
Это делали архитекторы. Люди интеллигентные, которые понимали, зачем это надо, все титаны реставрации, начиная с Барановского, Давида… много кого было …мой учитель Медович, его церковь очень любит, потому что он много сделал для церкви, восстановил фактически Троице-Сергиеву лавру. Отпевали его на Бауманке в соборе, он был кафедральный, до Храма Христа Спасителя, отпевал его лично патриарх. Он был моим учителем по реставрации, он меня учил реставрации. У нас в городе был Орловский, архитектор, он просто ходил и всё фотографировал. Я тоже свою лепту внёс ― я пошёл мерить эти памятники, насколько возможно. Много обмеров они тоже делали. Это всё хранится в архивах. Некоторые объекты нельзя было померить. Например, Тихвинская церковь в Вологодской области: мне на обмеры дали один день. Дали машину с шофёром, бывший военный оказался, хороший парень, мы с ним вдвоём по пояс в мартовских сугробах за один день обмерили всю церковь. Он сначала подошёл, кротко так спросил: «Может, помочь чем?» Я говорю: «Давай, бери палку, беги туда». В конце дня он стоял уже в изнеможении, я загонял его. Я за неделю вычертил, составил дефектную ведомость. Заказчик сказал: «Да, буду восстанавливать церковь». Частное лицо. Восстановил, на этом не остановился, в соседнем селе восстановил алтарь, я там тоже строил купол, из кирпича заставил его выложить на известковом растворе. Есть приёмы реставрации: если надо восстановить купол, они ставят опалубку и просто в бетоне его отливают. Я заставил выложить в кирпиче на известковом растворе! Нашёл систему перевязки ― в Лавре, в библиотеке, нашёл специальные книги 19 века, в которых есть система перевязки сводов. Научил рабочих, которые ничего не умеют, а работали белорусы: один ― учитель физкультуры, другой ― токарь с завода… Они ни разу этого не делали, и обучить их, заставить выложить ― это тоже дорогого стоит. Дом причта построили из архангельского леса, в общем, жизнь там идёт, всё хорошо.
С коломенскими объектами удавалось так?
Здесь был Орловский, он никого сюда не пускал. Сейчас он умер уже. Как сейчас идёт реставрация, я не знаю, как-то идёт. Финансирования мало на это, государственная реставрация почти не идёт, восстанавливается многое благодаря частным музеям нашим новым ― музею пастилы, музею «Калачная», Арткоммуналка. Радует, что люди понимают, почему это нужно, что это культурное наследие есть, несмотря на то, что вроде обычные столы, стулья, рамы, которые на помойку выкидывают,― тем не менее, это культурный пласт нашей страны, нашего города, который я бесконечно люблю. Когда я пожил в Москве, вернулся в родной город, потому что начал строить дом для себя (где его строить, как не здесь!), и сам сейчас живу в Старом городе, наслаждаюсь пейзажами его.
«Зачем лезть в Старый город!»
Профессионально как-то связаны?
Частная практика, если заказывают, если это кому-то надо. Сейчас кризис глубокий, строят мало, сильная конкуренция: в интернете эти проекты есть, их просто можно взять, не платя архитектору, отдать рабочим. Люди же многие не понимают, что можно красиво, а можно подешевле, как попало, и будет стоять коробка. Да и пусть себе строят, ради бога, пусть строят в Подлипках, но зачем лезть в Старый город! Перекрёсток улицы Пушкина и Посадской ― снёс историческое здание, половину дома отпилил. Предыдущий собственник сделал крышу мансардную, изуродовал, вторую половину спасало то, что жили просто алкаши, а когда их убрали, человек ничего умнее не придумал ― отпилил полдома, вывез на мусор, стоит пустой участок. Зачем он это сделал? Что он вместо этого хочет построить? Был хороший крепкий сруб, можно было просто привести в порядок. Но у людей понимания нет совершенно никакого.
А вот эти обмеры где хранятся?
В академии, в фонде. Периодически его выкидывают, через пять-десять лет обновляют постоянно.
Вам не жалко этих трудов?
Жалко. Поэтому все эти обмеры я множил. Нам большое содействие оказывала Ольга Милославская, она делала нам протекцию в администрации, убеждала администрацию, что нужно студентов разместить, что большое дело делаем. Мы заплатить не могли, делали обмеры. Мы за это ей давали возможность эти работы откопировать. В копировальном центре множили, оригиналы я сдавал в академию, а копии отдавал Милославской, часть оставлял себе. У неё с каждого года. Они остались Администрации это не нужно, они про это забыли, им вообще непонятно, зачем это нужно, перестали нас селить. Они нам оказывали содействие ― в лучшем случае давали лестницу. Потом и это перестали делать, лестницу нам давала Милославская, я свою купил. Мы с ней вдвоём продолжали это делать на автопилоте. В общем, у неё обмеры сохранились, что мы обмерили. Почти то же самое есть у меня. Оцифровать ― там очень мелко всё, очень тонкие линии студенты делали, очень много размеров ― на экране монитора это невозможно увидеть, это надо воочию увидеть. Некоторые здания сгорели, их нет, а мы их померили, у меня есть обмеры, если кто-то захочет восстановить ― пожалуйста. Низ каменный, верх деревянный, например, он был не памятник, но были хорошие двери. Две двери я, кстати, со студентами спас, они у меня хранятся, двери в гостиную (это улица Пионерская, дом 1, он нежилой сейчас, и тогда-то там один человек жил, бомжи отирались, они всё и сожгли).
Польза от этого есть, я считаю. Например, благодаря обмеру Барановского, был такой архитектор-реставратор, он сделал обмеры в 1920-е годы, когда была революция, эти церкви жгли, на дрова пилили, с бесовщиной боролись. Он просто один ездил и обмерял, он Русский Север весь обмерил, благодаря чему есть возможность восстанавливать. Церковь до сих пор помнит. Сгорела церковь в Кондопоге в 2010 году, мирового значения памятник подожгли какие-то сатанисты. В музее в Коломенском, в Москве, под открытым небом стоит башня Кирилло-Белозерского монастыря деревянная. Мало кто знает, что он лично за свой счёт её оттуда вывез один, лично сам грузил на подводы и здесь собирал, он это музеефицировал. Благодаря ему восстановлена Казанская церковь на Красной площади, в которой был общественный туалет, потом её взорвали. Иверская часовня… он просто всё обмерил, хотя хотели снести. Сухаревой башни нет, а обмеры есть, он обмерил, если понадобится воссоздать, её можно воссоздать.
Это дело нужное. Хотя времена прошли, когда всё сносили. В Успенском соборе был овощной склад, то же самое было в собор Брусенского монастыря, в Коломне была одна действующая церковь ― Рождества Богородицы у станции Коломна. Всё остальное было в запустении, но слава богу, не взрывали. Разбирали колокольни: Николы-на-Посаде церковь, там колокольни нет, её разобрали просто на кирпич. Или церковь не трогали, а выпиливали связи металлические, когда металла не хватало на войну, подрезали эти связи, а то, что колокольня могла рухнуть, это никого не касалось. В Ярославле много взрывали, даже не на кирпич, а просто на щебень, зачем ― мне не понятно. Просто стоит колокольня ― давай взорвём, комсомольцы-атеисты это делали. Храм Христа Спасителя несколько раз пытались взорвать, никак не могли. Чудов монастырь снесли. Тогда тенденция была при Сталине: они понимали, что это памятник, и вот есть 17-й век ― давай от 17 века один-два памятника оставим, а остальные снесём. Будет, на что посмотреть, как выглядел наш 17 век, с вас достаточно, а остальное снесём. Сейчас никто не будет по Старому городу рубить ― как Калининский проспект в Москве прорубили, всё посносили. Хорошо, что церковь не задели, в которой Суворов венчался, только это остановило.
Поэтому я дело сделал, насколько мог, нужное. Обмеры сделать было невозможно особенно ― людям же платить надо. А силами студентов я это сделал. Что сделано, то сделано, пригодится ― хорошо. Нет ― буду жить с чистой совестью, что всё, что смог, я сделал со своей стороны для своего любимого города.
Надо это сохранить. Найти способ это опубличить, чтобы это было в общем доступе ― это цифра.
У меня всё хранится. Тут надо осторожно к этому подходить, потому что во многом это собственность академии. То, что я себе оставлял, они на это закрывали глаза и не знали особо.
Если они это хранят ограниченное время… склад же тоже не бесконечный…
Да, метфонд лопнет просто, ещё тогда говорили, что надо что-то отсеивать. Причём отдавать авторам не приветствуется, это особенность академии. Один студент пришёл забрать работу свою ― вызывали милицию, как будто пришёл воровать. Студент сделал, как он привык: всё равно же валяется в коридорах ― дай заберу. Его поймали.
«Туристам эти тротуары не нужны!»
Какими ещё воспоминаниями вы можете поделиться?
Хотелось бы про город сказать, пользуясь случаем. Очень обидно было, когда делалось… Я понимаю, что администрация приводила город в порядок, хотела сделать лучше для поддержания туристической отрасли в городе: мостили тротуары, сделали улицы, пять лет назад. Но делалось всё таким варварским способом! Часть проектов делалось в ПК «Проект», у них ни одного вертикальщика в штате не было: они подняли уровень тротуаров и дорог выше, чем уровень зданий окружающих. Так быть не должно! Здание при этом начинает погибать. То, к чему мы приводим туристов, чем мы гордимся в нашем городе, начинает исчезать благодаря тротуарам, по которым ведут туристов. На самом деле туристам эти тротуары не нужны, потому что этих тротуаров мощёных они в Москве насмотрелись. Они сюда едут посмотреть провинциальную жизнь провинциального города. Траву косить перед собой косой дедовской начинаешь когда ― просто визжат: «Дайте попробовать! Дайте покосить» Если они увидят козу, они кидаются сразу. Если бы они шли по обычной улице с обочинами, травкой засеенными, с лопухами растущими, это бы их привлекало больше, чем тротуары с красивыми фонарями, лавочки на каждом шагу, когда должны были завалинки. Я сам такой же! Мы ездили, провинциальные города смотрели: Мышкин, Гороховец великолепный… Дух провинции, по которому душа истосковалась у человека, живущего в каменных джунглях, зажатого индустрией. Люди хотят именно это увидеть. Сделали тротуары, может быть, и стало красивее, взгляд к ним уже привык. Зелень повырубали, или она стала погибать… Самое обидное, что стали погибать памятники, потому что дорога высокая, дождевая вода, которая должна из дворов вытекать на эти улицы по всем законам, наоборот с дорог втекает в эти дворы, в бутовые фундаменты, которые подмокают, здания начинают трещать, рушатся. До администрации города почему-то это никак не доходило. Они это сделали лишь бы, видимо, освоить деньги, выделенные из федерального, регионального бюджета, сделать эти тротуары. На самом деле это уничтожает город, его архитектурно-историческую среду, потому что, извините, при царе Горохе этих мощёных силикатными камнями тротуаров не было! Была булыга в лучшем случае или дощатые помосты на случай слякоти или распутицы. В остальное время жили куры вместе с людьми. Наш кремль коломенский уникален тем, что он единственный из российских и европейских кремлей сохранил свою изначальную функцию ― жилую: у нас в кремле до сих пор живут. Нигде не живут ― ни в Москве, ни в Зарайске, ни в Нижнем Новгороде! А у нас живут, простые люди, как жили тогда, в обычных домах. Даже верблюд живёт в монастыре, ослы там кричат, козы, курят ходят. Я сплю ― меня будят петухи, собаки лают, хорьки всю ночь спать не дают, лиса бегает, ёжики. Где ещё такое можно видеть?! В Московском кремле даже президент не живёт, все уже посбегали, хотя вплоть до 1930-х годов там жили люди, были многоэтажные жилые дома. Поэтому это надо сохранять, этим надо гордиться просто и знать, как правильно это использовать.
Радует, что музеи открываются с уклоном на историзм, а не музей ЛЕГО! В Калуге будет приемлем музей космонавтки, а у нас ― лавки: калачная, пастила… в историзм уклон имеющие музеи. Плохо, что они частные, почему государство этим не занимается, не понимаю, почему оно не видит культурное наследие собственной страны и не поддерживает. В лучшем случае администрация занимается тем, что просто не мешает тому, кто хочет это сделать. Хотя иногда бывает. Вот когда мы были студентами, восстановили усадьбу в Захарове, в которой родился Пушкин, жил там. Это уже после нас, но мы были там студентами, копали, участвовали в раскопках. Я был ещё на Валааме, будучи студентом, там восстанавливали церковь.
«Кто-то пошёл и стуканул участковому милиционеру…»
Это они сидят во дворе у себя. Это она школьница, выпускной. Из-за того, что сами шили это платье, на её маму возбудили уголовное дело, потому что нашли лоскуты в сарае ― значит, кто-то пошёл и стуканул участковому милиционеру, что они шьют и продают. Надо было доказывать, что шили не на продажу, а просто соседке, потому что она выпускница.
После школы она поработала на обувной фабрике, потом поступила в МИСИ. Это на обувной фабрике. Это она студентка третьего курса, 1958 или 1959 год. Потом она приехал в Коломну, ей даже комнату в общежитии, на Кирова, 12А, кажется. Здесь она вышла замуж за моего отца, вот они на свадьбе. Это ракета, которую она, делала, будучи студенткой, на практике. Это они тоже студенты в общежитии, на Электрозаводской было общежитие. Это появились дети, мы ― сначала сестра, потом я. Это вот отец, это мама с нами тоже.
Это в вашей квартире?
Это сейчас Макеева, дом 6, там я уже родился в двухкомнатной квартире. Сестра Инна родилась в этой общаге. Потом им дали квартиру, в 1969 году, в 1970-м я родился, в этой квартире мы жили двумя детьми. Это мы с бабушкой Надей ― маминой мамой. Это я в детском саду. Отец, сестра и я.
Что это за дворик?
Это была лавочка, за спиной ул. Октябрьской Революции, Дома торговли тогда не было, а это забор старого кладбища, где сейчас Мемориальный парк. Там была стела, её снесли, с лавкой.
Это ограда?
Кирпичная ограда, на углу часовня стоит, справа пойдёшь ― будет пушка, гаубица. Это вид на Соборной площади.
Это какой год?
Это я ходил, будучи пионером, в кружок, снимал (нас гоняли в город). Это я в первый сад пошёл. Это уже 1982 год.
Ещё не приводили в порядок?
Нет. Это 1982 год, Олимпиада только прошла, ещё такая тихая уютная провинция, монастырь ещё монастырю не отдали, там были жилые квартиры. У нас же 101-й километр, сюда высылали неблагонадёжных личностей из Москвы, их селили в эти монастыри, потому что там не было туалета, ванны ― с них и так хватит. У меня одна одноклассница была, она родилась в этом монастыре, потом им дали квартиру, она со мной в одну школу ходила. Это я в первом классе, это уже в третьем классе во 2-й школе. Это первый класс с учительницей в 8-й школе.
Это моя мама в ТПМ-7 со своими сотрудницами. Вот она руководитель бригады в ТПМ-7. Это вся наша семья, это я во втором классе, Инна в пятом.
Это вы в студию ходили?
Да. Чаще всего мы ходили на улицу Ленина, там фотостудия «Юпитер», рядом был магазин. Раз в год, раз в два года ходили ― наряжались и ходили фотографировались. Эти фотографии ― это наш отец звал своего знакомого фотографа, он у нас дома снимал, очень хорошие по композиции снимки. Кто там снимал, я не знаю, но мужик был молодец. Он очень хорошо сажал в кадр, подбирал моменты. Фотография же была плёночная. Это сейчас на цифру нащёлкать 15 раз, а потом лучший кадр выбрал. А тогда же надо было поймать, чтобы все смотрели в кадр, чтобы ребёнок не заплакал: я страшно боялся, когда видел камеру, начинал реветь ― надо было момент подловить. Тут меня поймали, а к маме я пересел ― уже начинаю хныкать. Тут я отвлёкся на солдатика, поднял глаз, он меня успел поймать, молодец был дядька, хорошо своё дело делал.
Это я уже школу закончил. Инна учится в МИСИ, причёска ― «взрыв на макаронной фабрике»! А я только окончил школу, это где-то 1988-1989 год. Это мы с отцом сходили, где-то 1988 год, он меня взял на фотостудию «Юпитер». А буквально через год, в 1990-м, она перестала существовать.
Это мама проектирует, это она в 1970-х в ТПМ-7, кульманы стоят. Это мы в пионерском лагере с моей сестрой, какие-то подписи она там делает. Описывает только себя: Паршикова Инесса, слева от вас, 12 лет, рост метр 55, цвет глаз серый, тёмный. Всё! Кто стоит рядом, её не интересовало, что это брат, младший, любимый, в каком отряде ― себя любимую описала и всё.
Это я в пятом классе, пионер, 1980-1981 год, прошла Олимпиада, умер Высоцкий.
Это наш вид из окна на площадь, где автобусы разворачивались, тут ещё нет никакой застройки, домиков 1990-х годов, вид на эту башню.
«Я два года жил в монастыре на Валааме»
Это уже в Москве. Это интересный снимок: когда я уже оканчивал академию, 1999 год, мы в Можайске на обретении мощей преподобного Ферапонта, там был он погребён под спудом, и в конце 1990-х эти мощи церковь решила обрести. Мы туда поехали, наша преподавательница повезла двоих лучших студентов ― меня и моего приятеля Олега Климова. Местное духовенство, владыка, местный журналист, глава района с мордой вот такой, наша преподавательница… А вот эта маленькая личность ― самая ключевая фигура во всей затее, это главный археолог Московского кремля, благодаря ей мы нашли эти мощи. Местный мэр пригнал экскаватор, узнав, что там идут раскопки, обретают мощи, и начал ковшом искать мощи. Она единственная закричала: «Стойте!» ― она увидела длинную чёрную полосочку. Я вообще не понял, что это, она по своему опыту узнала, что это остатки древнего гробовища, хоронили в колоду в гробах, мы нашли эти мощи, они сейчас находятся в можайском монастыре. Это было археологическое обретение мощей. Через неделю было официальное обретение мощей, приехал патриарх, накрыли там поляну и сделали сцены необходимые. Местное духовенство, монахи приехали, это игумен отец Борис этого можайского монастыря. Это исторический кадр. Он даже написал икону, мы там даже присутствовали на этой иконе ― «Обретение мощей преподобного Ферапонта». Это святой 16 века, глубоко чтимый, Можайский женский монастырь, там фрески Дионисия сохранились. Наши преподаватели помогали сделать так, чтобы вода не стояла в соборе, открывали фундамент, вода ушла (фрески Дионисия, а вода по колено стояла ― конечно, надо что-то делать!).
Это в академии, я заканчиваю диплом. Это на пятом курсе я черчу работы. Всё вручную, они тоже в конкурсах принимали участие, я завоёвывал первые места. Это мы на первом курсе с гитарами. Это на четвёртом курсе, уже взгляд осознанный появился: сразу понятно, что интеллект у человека нарастает по сравнению с этой фотографией, где я обалдуй, взгляд пустой, неосмысленный совершенно!
Это мы на третьем курсе. Это восстановленный благодаря нашей обмерной практике археологической дом: этот дом сгорел, мы его восстанавливали. Потом наша преподавательница, она была реставраторам, она восстановила эту усадьбу, какая она была при Пушкине.
Илья Сергеевич на моём дипломе. Я защищаю диплом. Это, будучи на третьем на курсе, я поехал на Валаам. Я два года жил в монастыре на Валааме, мы там восстанавливали скит Александра Свирского, церковь восстановили. До сих пор там стоит корпус, который по моему студенческому проекту восстановлен ― трапезная братского корпуса (братский корпус не смогли восстановить, а трапезную восстановили). А церковь сгорела потом, она пережила финнов, пережила коммунистов, а в монастыре она сгорела, какие-то алкаши сожгли.
Это я уже со своими студентами, уже я преподаватель. Это я в Коломне в 1998 году, наслаждаюсь видами, ещё будучи студентом. Это я тогда же вместе с отцом стою, на Ямках он жил. Это уже после академии, мы связь поддерживали, всё время ездили и смотрели памятники архитектуры по областям. Начинаются каникулы новогодние, с 1 по 10 января мы так просто не сидим, мы собираемся и едем в Ярославль, Ферапонтово… мороз ― не мороз… был мороз 47 ― мы ехали и смотрели памятники архитектуры.
Это мы в Звенигороде. Архитектор должен видеть вокруг себя среду и постоянно в ней крутиться. Он должен постоянно ей питаться, иначе просто ты перестанешь поддерживать свой профессиональный уровень.
Это тоже Валаам. Остров Валаам, вокруг него архипелаг, некоторые скиты расположены на этих островах, куда даже паломников не пускали, это был закрытый скит, мы там находились только в целях реставрации церкви. Надо было воссоздать его. Был замкнутый круг людей, дьякон один, он каждое лето проводил ― там и принял постриг, там остался. Это игумен, дети какие-то вместе с нами приехали, я там стою в рабочей спецовке, восстанавливаю. Это всё восстановительные работы.
Это после академии, молодые, но ещё не женатые: за окном уже ночь, мы сидим чертим, нас за уши не оттащишь! Это я уже будучи преподавателем на ректорском совете, где-то тут Глазунов, где-то наш декан, мы сидим в академии нашей, в хорошем интерьере, обсуждаем, как будем жить дальше, как учебный план составлять. Это мы по памятникам архитектуры в Тверской области, надгробие 16 века. Это я уже с сыном нахожусь в нашей академии, среди скульптур в фойе академии ходим. Это ему два года, смотрит на скульптуры. Это всё наши студенты делали. Это Аполлон. Это дипломные проекты наших скульпторов. Это диплом архитектурный двумя курсами младше меня учился парень, у нас в академии висит в метфонде. Я с Ваней на фоне его проектов, это мы с Ваней в Коломне ходим, целая же эпопея, когда родились дети, это следующий целый пласт жизни пошёл. Это я в церкви Симеона Столпника за Яузой, мы там проект реставрации колокольни делали, это я ещё студентом тогда был. Это бабушка Валентина Михайловна, приходила к вам сюда, Иван, Анфиса, Анфисе три года, Ивану семь лет. Это мы с Иваном ездили на ёлку, сын работал в театре МХАТ, мы на ёлку ездили туда. Это актёры с детьми, это Трухин, по-моему, который в «Улицах разбитых фонарей» играет. Это мы с Иваном, ему два годика. Такая жизнь.
«Для меня это вся жизнь»
Про вашу семью сейчас что-то добавите, про Ваню и Анфису?
Это отдельная песня. Ивану 13 лет наступило. Для меня это просто ужас! Он ходит, с меня требует: «Ты должен меня обеспечивать. Ты почему не проводишь интернет?» Интернет мобильный гикнулся, нужен безлимит, ему нужен постоянно. Я говорю: «Тебе же нужно, мне не нужно особенно, давай дом помогай строить!» Пытаюсь его к труду приучить. Он говорит: «Мне это неинтересно». Я говорю: «А мне неинтересно интернет проводить». ― «Ты мой родитель, ты обязан обеспечить всем необходимым. Интернет, телефон ― это необходимое». Какое это необходимое?! Унитаз ― это необходимое! А интернет этот… Такие споры постоянно у нас с ним ― переходный возраст. Суворов, говрят, за 10 дней Альпы перешёл, когда он перейдёт, не знаю. Анфиса подрастает, ей 9 лет, то же самое будет. У Ивана возраст этот закончится, а у Анфисы начнётся.
Мои альбомы. Тогда же не было цифровых фотоаппаратов, мы снимали на плёнку. Церковь в псковском стиле ― я на четвёртом курсе делал, всё вручную, тоже первое место на каком-то конкурсе заняла. Интерьер внутри с иконостасом…
Это часовня, которую я делал вне программы. Мне академической программы было мало. Нам давали задание на три месяца, я эту церковь делал за месяц, а остальные два месяца я не знал, что мне делать, проектировал часовни, потом пытался продать, никто их не покупал.
Дипломный проект ― вот такая красота. Мои студенты смотрели и спрашивали: «Как вы это делали?». Это всё вручную сделано, не на компьютере. Иконостас, к нему делал ещё дом причта, размещал функции: приходская школа, трапезная, книжный магазин, свечной ящик, даже пихал сюда подземные гаражи, будку сторожа. Прихожане приедут ― они же должны машины поставить куда-то. Картину рисовал зимой.
Оригинальные рисунки сохранились?
Да. Это у меня есть. С этим я, кстати, судился, потому что председатель приходского совета эту работу взял у меня, 400 долларов несчастному студенту не заплатил, опубликовал в газете, издал рекламный буклет и собрал большие деньги. Мне стало обидно, я подал на них в суд по авторскому праву. Все юристы и адвокаты удивляются, спрашивают, судились или нет. Я отвечаю, что судился. Спрашивают, с чем связано, ― отвечаю: с авторским правом. «Без адвоката?» ― «Да». ― «Это же очень тяжело!» Я говорю: «Мне это не стоило труда: авторская подпись есть на работе». Я на уши всех поставил: управу района Калужского Москвы, газету эту несчастную, присудили 1000 рублей газете, которая опубликовал эту картинку. Я просто не пошёл брать исполнительный лист, потому что считал, что газета не виновата: он принёс мою картинку и попросил напечатать…
Эту церковь построили в Хабаровском крае, я делал эскизный проект, они её сделали. Немного в другом виде, но она стоит в Хабаровском крае, был заказчик такой, лесопромышленник, он добывал лес, он просил сделать проект. Вот её освещали. Из лиственницы она построена, лемех сделан, деревянная крыша. Хотели золотые крыши сделать, я сказал, что не надо, давайте деревянные, как положено. Вот её основу кладут. На болотине её поставили ― там сплошь одни болота.
Это то, что я строил в Вологодской области: алтарь пристроил к церкви 19 века снесённой. Когда строили, нашли скелеты людей. Часто находишь скелеты людей, расстрелянных, в черепе дырки, ставили к стенке и расстреливали. Всё на извести, кирпич, белый камень, опалубку ставили, на неё выкладывали свод. Так это в конечном счёте получалась церковь с таким иконостасом. Всё это никому не доверишь. Ворота кладут, арки… Подряды сам брал ― не было так, чтобы продать проект и кто-то другой делает. Вот она с руин поднимается, церковь, постепенно. Была в таком состоянии. И то это мы уже крышу делали. Дырка была, такие были руины. Она в этом виде простояла 20-30 лет. Была школа, школа сгорела. Мы её воссоздали и восстановили. Для меня это вся жизнь. Может, лучшие годы моей жизни ― нулевые годы, когда было финансирование, были добрые люди: ведь это же восстанавливало церковь просто частное лицо, просто давал деньги. Зачем, непонятно. Было обидно видеть, когда местные, которые живут в деревне, не понимали, зачем это. Раньше были коммунисты, строили клубы. Сейчас пришли попы, строят церкви. Зачем это им надо?.. Пришёл КамАЗ с цементом, их зовёшь разгрузить, они просят деньги. Я говорю: вы живёте в квартире, я, чужой посторонний человек, звоню вам в дверь, и говорю: я вам плитку кафельную купил, от вас требуется помочь разгрузить ей. А вы мне скажете: а сколько ты мне заплатишь за то, что я затащу плитку в свою квартиру и бесплатно получу? То есть они не понимали, что для них бесплатно кто-то строит, свою лепту, хотя бы в виде разгрузки, они не могли внести. Когда такой же КамАЗ приходил в клуб и председатель колхоза просил их разгрузить, они разгружали. Им не заплатили деньги, но они всё лето будут бесплатно танцевать. Я говорю: вам строят церковь, вы будете ходить бесплатно всю жизнь! Нет, они не понимают… Это мы ставим крест на эту церковь. Со школы всех детей с уроков сняли привели ― знаковое событие.
А это я был штатным архитектором в Первой градской больнице, там церковь Царевича Димитрия, там был тогда настоятель Аркадий Шатов, сейчас он отец Пантелеимон, епископ Наро-Фоминский. В его церкви был миссионерский отряд, они ездили по деревням крестить людей. Меня просили сделать походную палатку, храм походный. Я её соорудил. Синженерил сам, придумал, изготовили: боковые стенки поднимаются, больше людей влезает, здесь алтарь с крестом. Собирался он за два часа. Если четверых людей толковых дать, то собирался он за час, разбирался за полчаса. Он мог в навес превратиться ― в случае непогоды закрыться. До сих пор он там и есть, до сих пор куда-то с ним ездят. Служба там идёт. Походная палатка так ставилась. Это с местными мужиками мы ставим. Сколько прихожан вмещалось. Цель была ― приехать, всю деревню окрестить, один раз в реке даже крестили ― макали, как в иордань. Раз было человек по 400. Столько людей туда влезало. С детьми работали. Приезжал недели на две-три священник, миссионерский отряд, с которым мне приходилось ездить. Оплатил всё спонсор, он же купил автобус, сделали багажник ― храм лежал наверху в сложенном виде. Садились в этот ПАЗик и ехали. Ехали километра за 2-3 тысячи, в северные районы, Архангельскую область, где церкви не было вообще никогда. По пути останавливались, застревали, нас КамАЗом вытаскивали. Я построил палатку, и мне приходилось с ней ездить, потому что её никто собрать не мог кроме меня.
Тут стоит одноэтажный дом частный на два хозяина. Я взял только совсем малую долю. У меня папок много.
Это формат А1?
Это да. Ноль. Они чертят их на планшетах, потом срезают, уши убираются.
Где они висели у вас?
На просмотр вешаем. Ставим оценки, потом снимаем. 2014 год. Писал, кто выполнил, для чего. Козлова Марина, Вахрушева Анна, преподаватель Уваров, ул. Савельича, дом 24. Это он же, но с дворовой части. Такой же буквой Г стоит.
Это Луковкиных усадьба. Тоже в жутком состоянии, оттуда сверху съехал художник, мастерская была. Это я носил оригиналы, сфотографировал, оригиналы в академии остался. Так они отмеряют методом триангуляции, потому треугольник ― жёсткая фигура, три размера дадут вам точку. Прямоугольник запросто может превратится в ромб, а треугольник никогда. Этим методам моя задача была их обучить, что им в жизни пригодилось, в работе. Деревянное здание на Октябрьской Революции, 56 стоит, красивое с наличниками. Так это приблизительно выглядело. Заставляли адрес писать, кто что, курс. Кроки все подписываются, передаются в архив. Если что-то в чертеже непонятно, они потом ищут размер в кроке, ищут того, кто чертил, могут разыскать и спросить, что ты наваял 15 лет назад, объясни нам. Вот они наличники мерят: если что-то сгорит, то можно взять и восстановить, было бы желание. Пока у всех желание только рушить.
Переулок Москворецкий, 4. Это 18 век, дом, где стенка сейчас отходит?
Да. Который в аварийном состоянии. Пока он не рухнул, я одним из первых загнал туда людей и померил: вдруг кто будет ломать.
Это объект культурного наследия.
Да. Надо восстанавливать, а не ждать, пока сам рухнет. Они ждут, пока рухнет, ничего не делают. Они входили вовнутрь, там окна позаколочены, в темноте мерили, фонарями светили. Это он же. Ул. Савельича, дом 40. Он же, другой фасад. Ул. Левшина, 16.
Как вы определяли, какое здание надо померить?
Профессиональным чутьём. Я вижу: памятник, отличаю 17, 18 век…
Вы шли от самых ранних образцов, которые сейчас под угрозой исчезновения?
В первую очередь мерили то, что в руинированном состоянии, что могут уничтожить, например. По-разному… Люди там живут, возьмёт, окно растешет, ему плевать, что это 18 век, ему света мало ― и всё.
Спасибо за ваш рассказ.
«Самый счастливый момент – мне 85-й год идёт, а я ещё живу и делаю что-то нужное!»
Рассказчик: Анатолий Иванович Кузовкин.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 16 октября 2023 года.
Давайте начнём с самого раннего времени, которое вы помните, с каких-то ранних детских воспоминаний: что запечатлелось, что осталось в памяти? Где вы в то время жили? Где семья жила в то время?
Наверное, с такого времени скажу, о котором я не помню, но мне и родители рассказывали, и родственники. Родился я в Москве 18 августа 1939 года, так что ещё довоенного выпуска. Где я родился, там-то жили – знал по рассказам. Но однажды, уже мне лет, наверное, 17 было, у меня в Москве родственники жили, двоюродные братья, сёстры, тёти, дяди, я к ним постоянно наезжал. Однажды откуда-то возвращался я, и что-то в глаз попало. Прихожу к тёте Тоне, жила она с дядей Сашей, с мужем, на Варшавском шоссе. Она говорит: «Ты чего?» Я говорю: «Натёр, наверное». Она: «Ну-ка, посмотрю. Ух ты, нет, там что-то в глаз попало! Надо к врачу обратиться». Я говорю: «Я не знаю, где тут врачи, где больница?» Саша пришёл с работы, муж её. Жили они в большом корпусе, на четвёртом этаже, в коммуналке. Корпус рядом с фабрикой хлопчатобумажной имени Фрунзе. У них газета выходила, многотиражка «Фрунзовец», многие годы. Она говорит: «Саш, ты поужинал. Сходи с Толей в больницу, посмотри, глаз какой красный у него». И поднялись немножко по Варшавке, он говорит: «Вот это больница, а вот роддом, где ты появился на свет». Я не знал – ни отец, ни мама, не говорили об этом. Говорит: «Здесь мы тебя приняли. Уже потом нашли твои родители комнату или просто где-то угол в Расторгуева». Это по Павелецкой дороге минут 15 ехать, если сейчас на электричке. Через месяца два-три, наверное, мы уехали в Коломну, об этом-то я уже знал. В Коломне жил мой дед с бабушкой, отец – до того, как поехать в Москву работать, его старший брат Павел из Коломны в Москву перебрался. В Коломне с дедом и бабушкой жил младший брат.
В общем, мы переехали к ним в Коломну, на улицу Арбатская, дом 15. Нумерация дома осталась, но сейчас это новодел. Там стояло интересное здание, двухэтажное, на углу улицы Арбатской и Москворецкой. Буквально в субботу прошлую приезжали родственники известных наших земляков – генерал-майора Анатолия Ивановича Малофеева и писателя Ивана Сергеевича Соколова-Микитова. Они на меня вышли, говорят: долго искали, в Интернете прочитали ваш материал «Венчается раб Божий» о том, как венчание прошло в церкви Воскресения (второе название её Никола-на-Посаде), нашли потом с трудом телефон мой. Позвонили: «Можно ли встретиться? Вы знали генерала Малофеева, в хороших отношениях с ним, дружеских были». Я говорю: «Лет 25, если не больше». – «Нам бы хотелось поговорить с вами. Вы бы показали места, связанные с жизнью Анатолия Ивановича Малофеева, его сестры Лидии Ивановны, которая стала женой писателя Соколова-Микитова». Вот они приехали девять дней назад, в субботу. Дождь, как сегодня, был. С ними часов пять или шесть провёл, по многим местам прошли. В том числе мы приехали и на улицу Арбатскую, у этого дома остановились. Я показываю: напротив, наискосок, стоит дом, на котором укреплены две мемориальные доски: здесь жил известный музыкальный деятель Александр Васильевич Свешников. А Елена Соколова ― праправнучка Соколова-Микитова и внучка Соколова – это ректор консерватории, он когда-то министром культуры был, приезжал в Коломну на Дни славянской письменности. Посмотрели на дом Свешникова, я говорю: «А вот тут когда-то был пристрой и семья Малофеева одно время жила. Бассеечка напротив, у дома. Когда-то рядом здание стояло, ныне уже новодел двухэтажный кирпичный, порт для своих нужд построил, потому что то здание ветхим стало. Бассеечка осталась, правда, она уже другой формы. Как раз на эту бассеечку выходило окно, где я когда-то в раннем детстве жил. Потом многие годы ходил сюда к деду с бабушкой, дядя мой жил».
Мы в этом доме прожили, наверное, года два. Практически до 1941-го, даже, наверное, пораньше отцу выделили жилплощадь на той же улице Арбатской, в доме № 1.
Кто выделил, чем занимался отец? Они переехали в Коломну, нужно было как-то устраиваться…
К деду, приехал, дед приютил его там. Работал в организации, связанной с выделением жилья, какая-то контора жилищная – он там плотником устроился, потому что до отъезда в Москву он работал на Коломзаводе, как и дед мой всю жизнь до пенсии, даже больше, на Коломзаводе работал. В доме № 1 поселились. Дом деревянный, крепкий, на три семьи был. Кому он раньше, до революции, принадлежал, я как краевед так и не выяснил.
Дед должен был взорвать Коломзавод
Получается, дом выходил на площадь?
По нашему коломенскому телевидению показали, что идёт ремонт в доме № 1 по Арбатской улице, двухэтажном. А тут оказалось, что под № 1 ныне существует несколько домов. Этот дом № 1, в который мы заселились в 1941 году, он сейчас носит № 1Г. Если вниз спускаться, в сторону Москвы-реки, с правой стороны. Дом 1 ныне кирпичный, угловой практически, а дальше 1А, 1Б, 1В и 1Г деревянный, и на нём укреплена мемориальная доска: в этом доме жил известный лётчик-истребитель гвардии полковник, дважды Герой Советского Союза Василий Александрович Зайцев.
Там родилась моя сестра младшая (я 18 августа) 19 августа 1941 года. Через какое-то время отца призвали в армию, и мы втроём, наша семья осталась, и плюс ещё две семьи. Но отца в апреле 1942 года комиссовали по болезни. Он вернулся сюда. Через несколько месяцев, в конце 1942 года, это я уже по рассказам отца знаю, пришли какие-то чиновники, то ли из горкома партии, то ли из горисполкома, и сказали: «Мы вас расселяем, три семьи, потому что этот дом понадобился кому-то». Кому, я пытался выяснить, дом-то хороший, красивый, в своё время там жила дочь Василия Александровича, дважды Героя, она работала в библиотеке, я её знал, и как-то заходил, и мой товарищ по школе, её муж, Саша Архангельский жил в этом доме.
В общем, предложил этот товарищ вот что: «Мы вам как фронтовику три предложения можем высказать, куда вас переселить». И поехали они по адресам. Один дом (он и сейчас стоит) у больницы, с остановки с трамвайной если посмотреть, четырёхэтажный дом – он торцом выходит на улицу Октябрьской Революции, тянется туда чуть ли не до улицы Гагарина. Вот в этот дом зашли: коммунальная квартира, одна комната, а нас четверо. Отец говорит: надо посмотреть, что ещё где-то. Ещё подъехали куда-то они: полуподвал. Говорит: маленькие дети в полуподвале?! Ему сказали: стоит один домик небольшой, уже несколько месяцев, может, и больше, там никто не живёт, если его подлатать, там можно жить. И поехали туда, в кремль, на улицу Пролетарскую, дом 8. Отец, говорит, посмотрел – стоит он заколоченный уже. Уже холодно, декабрь был. Две комнаты в этом доме, печка – отапливать эти две комнаты и рядом кухня. Почти половину кухни занимает огромная русская печь, но она не использовалась давно. Дальше чулан, подсобка такая. Он посмотрел, посоветоваться со своим отцом решил. Дед сказал ему: «Чего ты будешь в коммуналке ютиться? Какие там соседи, сколько их… или где-то в полуподвале… Это всё-таки деревянное здание. Если нужно, поможем чем-то». А дед в эвакуацию не поехал, остался, на Коломзаводе работал.
Я сейчас перескакиваю: года два назад мне позвонил заведующий коломенским архивом (мы были знакомы много лет), он уже не работает года полтора, там другой начальник. Он говорит: «Анатолий Иванович, нам принесли списки награждённых коломзаводцев медалью “За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.”. Я читаю: Кузовкин Михаил Георгиевич. Вы не знаете, может, это родственник ваш? Я решил спросить у вас, поинтересоваться: список списком, а мы хотим для себя кое-что узнать об этих людях». Я говорю: это мой дед родной. Кое-что я ему рассказал.
Любопытный момент такой, когда Коломзавод в октябре 1941 года эвакуировался. Я-то не знал об этом, уже мой отец мне сказал уже, наверное, перед самой смертью. Деда оставили здесь с таким прицелом, что он на Коломзаводе остаётся, завод был заминирован, и если немцы придут сюда, то в том цехе, в котором он работает, он должен был подорвать то-то, то-то, то-то. Я ничего не знал о деде, до последних лет, года полтора-два только случайно выяснил. Внучатый племянник дважды Героя Зайцева собирает материалы о своём прославленном деде. Мы с ним стали встречаться, я кое-какие ему материалы передал. Мы даже фильм сделали для канала «Звезда» на телевидении, год назад, наверное, этот фильм проходил у них. И вот однажды я ему говорю: «Володь, у меня есть снимок деда: три офицера (офицеры ещё царской армии) в красивой форме стоят с шашками». Он говорит: »Можно посмотреть?» Я полез на антресоль, достал папку, снимок. Назвал фамилию, имя, отчество его, год рождения, год смерти. Он открывает компьютер, набрал что-то: «Так. Вот: участник Первой мировой войны, там-то был, был ранен тогда-то, лечился в лазарете таком-то, уже Рязанской губернии». Я впервые вижу! Вот так открывается дед мне со временем.
Из семьи никто не говорил, не рассказывал, это не обсуждалось?
Нет. Дед умер в 1964 году, на старом кладбище похоронен, бабушка – в 1954 году, мама моя тоже рано – 44 года ей было, я в армии служил – умерла. А с отцом о чём-то говорили, но вроде ладно, успеется ещё, тут рядом!.. Я какие-то поиски свои краеведческие вёл, посвящённые другим людям, а о себе… Так выяснил я. Любопытно, с этими домами что связано.
«9 мая 1945 года мы посадили четыре яблони»
Как туда переехали, мне было 3,5 года. Документ я не так давно обнаружил, копался в завалах папок (где-то что-то мне отец оставлял), нашёл коробочку – там бумажка небольшого размера, написано: «От 30 декабря 1942 года, что вам выделена жилплощадь по адресу: улица Пролетарская, дом № 8». С 1968 года это улица Казакова. Кстати, любопытно: до 1921 года улица называлась Дворянская, потом Пролетарская и с 1968-го – Казакова. Отец работал (он несколько месяцев, пока не мог устроиться, плохо себя чувствовал, то и дело в больницу попадал) в такой артели, как в народе говорили «Артель имени 5 декабря». 5 декабря у нас сталинскую Конституцию приняли в 1936 году – наверное, артели такое имя дали. Он говорит: «Я плохо себя чувствовал, вроде я как и плотницкую работу знал. Мы, в основном, гробы делали, потому что умирало много людей – и в госпиталях у нас, и так, жителей».
Это про военное время он говорил?
Да, приехал он сюда в мае 1942 года, в эти месяцы жил здесь. И запомнилось мне: он, наверное, в этой артели с лошадью договорился, чтобы какой-то скарб перевезти с улицы Арбатской. У нас всего ничего было: стол, два стула, шкафчик (он долго у нас был!), кровать, кое-что из посуды, из одежды, – но всё равно. Доехали мы: сестра, ей год только с небольшим был, я постарше, вроде, хотел идти – мол, я большой! Какой большой! Посадили меня, доехали мы до кремля, разгрузились. Помню, заходим – влево двери высокие такие – три комнаты смотрят на улицу, две комнаты во двор. Меня привлекло, что стены какие-то серебристые. Я ближе подошёл. У окна, правое окно почти у угла было, думаю, что это такое есть. То рукой, языком ― иней!
Весь промёрз дом. Вы въезжали в холодный, получается, не протопили его?
А что делать? Пока документов не было. Такие половички (где-то я и у вас видел местного производства – из разных тряпочек, каких-то полосочек) были у нас, и мама с отцом эти двери занавесили. Печку растопил отец. И ещё маленькая комнатка была, тёмная, без окна, и все вчетвером в этой комнате. Печка прогрелась, стало тепло. Так мы стали обживать этот дом. Потом потихоньку отец его ремонтировал. В этом доме я прожил до 1988 года. Кстати, уже в редакции работал, как-то пригласил по какому-то поводу (наверное, у меня какой-то юбилей был), и подивились люди. Алёна приготовила всё, мы сели за стол. Говорит редактор: «Что у вас, воды нет?» Я говорю: нет. «Как так?!» Я говорю: за водой ходим или по нашей улице – это метров 200 с лишним до Кремлёвской туда, или к Блюдечку, к 3-й школе, там бассейка стоит. «А туалет где?» Я говорю: 20 метров во дворе. «Газ-то есть?» Я говорю, отец провёл, я в армии был. «Надо что-то делать…» В общем, поставили на очередь. Это в 1979 году было, 40 лет, наверное, прошло. И очередь двигалась медленно, и только в 1988 году выделили квартиру на Огородной улице, с той поры я адрес сменил.
С какими чувствами уезжали из этого дома? Жалко вам было?
Конечно, жалко! Все детские годы и юность там прошли, и женился там, и сын появился там. У нас там маленький участочек был. С этим участком интересное что произошло. Это уже, наверное, летом 1943 года. Вышел во двор. Ворота, забор был небольшой, соседний дом, красивый дом под номером 8А стоял, и во дворе ещё стоял деревянный дом 8Б ― под одним номером три строения. Выхожу во двор, лето, идёт старичок какой-то с ведром помойным, подходит почти к нашему дому. А там яма была вырыта – выбросил нечистоты туда. Через некоторое время смотрю: отец приехал на какой-то подводе, один раз, два, три ― с кем уж он договаривался, не знаю. В общем, эту яму засыпали, и отец сам, как потом оказалось, с домуправом была договорённость, уже туда дальше, за эти строения, выкопал там выгребные ямы, и стали сбрасывать мусор туда.
На этом месте 9 мая 1945 года мы посадили четыре яблони, грушовки. Почему мне запомнилось: приехал из Москвы (я рассказывал, он в больницу меня водил с глазом) дядя Саша, он участник войны, ну, приехал он сюда, вроде бы, отдохнуть на свежий воздух, с гармошкой. И вот мы 9 мая посадили четыре саженца. Кстати, в этом году с Сашкой, сыном, ездили туда (ему сейчас дом этот принадлежит): смотри-ка, яблоки ещё наверху! Несколько яблочек…
В честь Победы вы посадили?
Дело к тому шло, мы с утра посадили эти яблоньки, а тут и сообщение – рядом громкоговоритель, на площади Двух Революций, 200 метров. Когда демонстрации проходили, ещё что-то – громко вещали! Нам всё слышно было хорошо. Мы знали, что объявлен сегодняшний день Днём Победы, праздник! И тут решили, отец говорит: «Надо, наверное, нам собраться, деда пригласить». Мы с ним отправились на Арбатскую улицу. К вечеру пришли дед Миша, бабушка Маша, младший брат отца Коля, он уже на Коломзаводе работал, лет 16-17 ему было. Недалеко, на Посадкой улице, мой крёстный жил с женой, их пригласили. Кто-то ещё пришёл… В соседнем доме старенькая учительница жила, она одинокая была, её пригласили. Снимок остался. У отца был знакомый, жил в Брусенском монастыре (тогда адрес был такой ― переулок Советский, сейчас все дома снесены практически, только три кирпичных осталось), недалеко от входа. Фамилия его Владимиров, Владимир Владимирович, это я уже позже узнал. Это известный по 1920–1930-м годам фотограф-краевед, и старые книги выходили ещё в 1920-е годы, хорошая книга «Коломна» называлась – там его фотографии в качестве иллюстрации использовались. Он сфотографировал: мы сидим все за столом. Мы так не раз на праздники у нас собирались, площадь позволяла – мы её называли большая комната, размещались все.
Фотография сохранилась?
Сохранилась, я не знаю, где. Я готовил к 75-летию музея Боевой славы, там творческий вечер мой был, посвящённый юбилею, и три выставки открывали там: выставку живописи, выставку книг моих и выставку фотографий мох. Тогда-то мы использовали там и эти снимки. Где-то наверняка есть, но не попадалось. Надо было мне недавно кое-что найти, у меня в одной комнате вообще до потолка всё завалено, а когда разбираться, не знаю. Снимок интересный. Главное, он чётко выполнен, профессионалом. Хотя позднее он приходил каждый раз по какому-то поводу, отец приглашал его: то родственники приедут то из Сибири, то из Москвы. Он фотографировал, но уже, наверное, возраст и глаза подводили его ― не такие чёткие снимки получались. Но любопытно было. Я так представляю, на столе, что стоит: вино, бутылка водки и закуска. Мама всегда готовила… и красный и светлый, смотря из каких фруктов готовила, типа желе, кусочками нарезано.
Это как десерт?
Шут его знает! Такое у нас столе было, когда детьми были, вкусно!
Из каких, не помните, фруктов, ягод?
Яблоки, само собой, яблок было много, наверное, крыжовник, может, смородина, потому что в памяти осталось что-то такое белесое, зеленоватое, такого красноватого цвета… Как мармелад что ли… Плотная структура, как мармелад кусочками нарезано было. Там, наверное, три тарелочки лежали.
Вы не подглядывали, как мама это делала?
Мне 5-6 лет было! Ещё там картошка, капуста…
Это был взрослый стол, а для детей отдельно делали?
Детей никого не было, мы с сестрой на снимке только, больше никого не было.
Когда семья собиралась, кроме вас двоих с сестрой, никого не было?
У деда с бабушкой только Николай был, младший. Кстати, бабушка не родная, потому что, когда Николаю было год-полтора года, мама его умерла (мама и моего отца, и дяди Паши), и дед женился второй раз, и Коля её считал за родную маму, так она его и воспитывала. У моего крёстного с женой детей тоже не было. Так что маленьких больше никого не было, одни мы.
Вы начали рассказывать о том, как стол выглядел: бутылка вина, бутылка водки. Это бутылками стояло или переливали в кувшины?
Бутылками. Я помню, одна бутылка как-то она так стояла… Тут сидел отец, мама, Тома сидела, моя сестра, у отца на коленях, и я тут рядышком. И эта бутылка на столе загораживала сестру, и когда куда-то (то ли для книжки…) я хотел использовать этот снимок, думаю: вроде можно убрать бутылку, оставить только семью… Но, по-моему, так это и оставили в какой-то книжке.
Вы помните это застолье сами или больше по фотографии?
Помню только, весело было! Дядя Саша из Москвы с гармошкой приехал, посидели, потом пошли на площадь. Тут народу было много! Трансляция шла, то ли нашего радиоузла, песни неслись, иногда из Москвы что-то передавали, иногда включал наш радиоцентр коломенский. Он размещался – вон здание на углу стоит, где сейчас почта, улица Ивановская.
По какому случаю ещё семья собиралась? На какие праздники в то время, в 1940-е, когда вы были маленькие?
Отмечали дни рождений родителей и наши. Мама пироги любила печь, я хорошо это помню, и в школьные годы и уже позже. Мы, кстати, начиная, наверное, с года 1947 приспособились пускать на зиму водников, мы их так называли ― это работники коломенской пристани. Иной раз зимой вставал быстро лёд, река замерзала, и некоторые корабли, пароходы, баржи, приписанные к Москве, к Нагатинскому затону, практически оставались здесь, потому что могли вмёрзнуть. Закрывали быстро шлюзы с Северского до Москвы, и судёнышки оставались здесь зимовать. И помню, два молодых человека – тогда они казались мощными такими парнями. Они в те годы все ходили в форме, не в морской, а в речной форме: у них летом были фуражки, тельняшки. Одного звали Юра, я это запомнил, а второго нет. Запомнилось, как они ходили за водой: санки были – ставили бачок, ведро и отправлялись или к 3-й школе или к Кремлёвской улице. Потом они привозили воду вечером и устраивали прогулки для нас:меня, Тамару сажали на санки и по этой улице катали нас. Но они один сезон зимний прожили и потом больше в Коломну не заявлялись. Мы их не видели.
Они снимали у вас угол в доме?
Они снимали тёмную комнату. Отец к этому времени уже подлатал венцы, где соединяются брёвнышки снизу (всё прогнило). В большой комнате два окна выходили во двор, одно окно он забил полностью, так что теплее даже от этого стало.
Были у нас очень хорошие отношения. Мы дружили много-много лет, практически до последних дней моих родителей и этих товарищей, муж и жена по фамилии Пронины. Иван Иванович Пронин ― его так и жена его называла, не Ваня, а Иван Иванович,из уважения. Он участник войны, в боях под Киевом участвовал, там в плен попал. И я запомнил 1949, наверное, год. У нас стали портиться отношения с Югославией. Я во втором классе учился или в третьем, мне как-то далеко было до Югославии… А Иван Иванович рассказывал о том, как в концлагере с ним вместе находились бойцы югославской народной армии, и он очень хорошо о них отзывался. Кстати, прошло много лет, наверно, в 1965 году учреждена была медаль за оборону Киева. В годы войны несколько медалей за оборону, за взятие городов было учреждено, а это только в 1965 году такая медаль. И помню, Иван Иванович как-то зашёл (им уже выделил квартиру на улице Ленина) с этой медалью, говорит: «Из военкомата иду, хочу показать». Мамы уже не было у меня, отцу похвастался, по этому поводу они присели, обмыли. Ему эту награду, вручили спустя много лет.
Вы сблизились с супругами на почве, что они у вас жили какое-то время?
Они зимы три-четыре жили.
Кем они были по профессии?
Иван Иванович был начальником пристани в Бочманове. Вначале они ходили на пароходе «Сигнальщик», и был ещё пароход «1 мая», в народе его звали «Маёк». Он ходил из Коломны, отсюда, по Москве-реке и вниз по Оке. А «Сигнальщик» вверх по Оке до Белых Колодезей. Это пассажирские пароходы были.
Маруся (жена Ивана Ивановича – ред.) ― матрос, она так числилась. Мы её звали Маруся в нашей семье, взрослые и дети. Иван Иванович – с уважением, он и войну прошёл, такой тяжёлый путь был у него. У них родилась дочка первая, Валя. Я, наверное, в третьем классе был, они третий год жили у нас. Валю до сего дня я знаюсь, живёт здесь у остановки трамвайной «Площадь Двух Революций» с мужем. Ни Маруси, ни Ивана Ивановича уже нет. Брат младший у неё в Воскресенске живёт.
«В одну ночь проснулся: окно большое – всё в красном цвете!»
Запомнился такой момент. В третьем классе я учился. В декабре Тома заболела скарлатиной, тогда поветрие такое шло, тяжёлая болезнь. Мы с мамой с утра сходили на рынок – сейчас авторынок, а тогда колхозный был. Она купила там молока, ещё что-то такое, чтобы приготовить и в больницу сходить к Томе. Я помню, возвращаемся, веточку увидел такую… 25 декабря было. Я подобрал эту веточку, но мама говорит: «Папа привезёт ёлочку ближе к празднику». Ну, я с собой захватил её. Маруся была дома с Валей, она только что родилась, месяца, может, три-четыре ей было. Иван Иванович на работе, мой отец на работе. Мама говорит: «Ты смотри, слушайся Марусю». Я говорю: «Буду слушаться, конечно». – «Далеко не ходи!» – «Да нет, я буду кататься на коньках». Я привязал коньки, «гаги» такие были (обрусевшее название коньков норвежской фирмы «L.h. Hagen & Co. Christiania» – ред.), на валенки, закрутил хорошо. Где Ямская башня, отсюда видна, сплошной стены не было, можно было с площади прямо пройти по этой улице (сейчас она Святителя Филарета называется, а тогда называлась переулок Мешкова, потом стала улицей Болотникова, такие переименования шли). Если отсюда идти, справа Ямская башня, и с правой стороны бугор большой, мы называли это горкой, и с этой горки можно было кататься, прямо выезжать на улицу – машин было мало – на санках и на коньках.
И вот на коньках разгонишься – и вниз, если ветерок, то чуть ли не до 3-й школы можно было доезжать! Если ледок, поверхность такая скользкая. Рядом дом № 1 стоял по улице, угловой тоже, и какие-то хозяева решили пристрой делать, привезли брёвна, уложили их. И вот я катался с ребятами, смотрю, у меня что-то развязался один конёк. Я присел на бревно на это, нагнулся, затянул как следует конёк и слышу: «Толька!» Глаза открыл – мчатся на меня сани, вот такого размера, человек пять на них сидят, ребята не наши, они с той стороны откуда-то приходили. Как металлической обводкой мне по ноге! Только – хрусть!.. Думаю: «Ой…» Но тут с нашего двора были ребята: Валера Сударев, он на санках был с двумя палками, и Мамулин Валерка. (Те ребята сразу санки схватили свои большие и в горку бежать, убежали.) У меня в глазах темно, ногу больно. Так они помогли – на санки меня, до дома довезли, постучали. Маруся вышла: «Чего такое? Ой… Сейчас Иван Иванович придёт на обед, подожди!» Минут через пять пришёл. Она говорит: «Давай в больницу – смотри, у Толи чего-то с ногой». Он хотел валенок снять. Я говорю: «Ой, больно-больно!» Он меня ухватил на закорки: «Сейчас в больницу поедем!» Тоже запомнилось, какие моменты. Идём, ближе подходим уже к Ямской башне, но я не знал, что она Ямская – башня и башня. Девчонки навстречу идут, мои одноклассницы, в монастыре жили, не в Брусенском, а где сейчас женский монастырь (Свято-Троицкий Ново-Голутвин монастырь – ред.), он был мужской (а Брусенский женский был). И смотрю: они так глянули на меня. Думаю: «Это теперь они завтра в школе расскажут – большой малый, а его на закорках носят». Не по себе стало.
До трамвая дошли. А трамваи ходили сцепом, два вагона, длинные-длинные, и в этих вагонах, как в метро, сиденья были друг против друга. Иван Иванович вошёл, народу много сидело, какой-то мужчина с женщиной встали, и он меня прям усадил вдоль сиденья, у кабины водителя. Я постанываю. Какой-то мужчина говорит: «Ты чего, герой, стонешь? Мы на фронте то-то!.. Держаться надо!» В общем, до больницы доехали, идём, и навстречу мама, она уже с дочерью увиделась, поговорила. Естественно плакать: «Что такое?!» Определили меня в больницу, мы звали её диспансер, там хирургический корпус был. Здесь, наверное, приняли меня, посмотрели – и сразу туда переправили, и там оперировали: открытый перелом. У меня и сейчас остались такие большие шрамы. Я лежал несколько дней, и как-то мне показалось, в одну ночь: проснулся, темно на улице, окно большое – всё в красном цвете! Наверное, температура была. Я понял, что температура была, когда определили, что я тоже подхватил скарлатину. И меня на носилки, в другой корпус, он двухэтажный, стоит до сего дня – если на трамвае ехать от площади Двух Революций и дальше туда, там овраг есть такой, и последнее двухэтажное здание (чуть подальше уже семиэтажка стоит) – там со скарлатиной лежали, инфекционные, туда определили меня, и там ещё 40 дней отлежал.
Отец на работу ходил, а мама каждый день ходила навещать меня. А цоколь высокий, не видно ничего. Отец сделал лесенку, и чтобы не очень тяжёлая была, но всё-таки там несколько ступенечек, и мама с этой лесенкой (может, она там оставляла где-то, потом подставляла) – хоть в окно помахать рукой, спросить, как чувствую себя… не слышно, уже декабрь-январь. То есть через окно общались, никакого такого открытого доступа не было.
Запомнилось, что три человека лежали ещё. Один из монастыря (мы так и называли – монастырь), Славка звать его, потом много лет я с ним общался. Когда расселяли монастыри, он уехал в Колычёво, много лет уже не вижу его. И ещё один лежал, повзрослее, лет 15 ему было. Ему принесли книгу «Приключения Гулливера». Такого формата большого, иллюстрации красивые! Я помню, эту книгу листал, читал уже в третьем классе. Я в школе три месяца не учился – январь, февраль, март, – каникулы закончились, и я только появился под последок третьего года обучения. Но выдали мне… тогда дневники были в последующий год такого формата, а это у нас самоделки – вырезали из тетради половиночку и сами писали дни, какие уроки… Но закончил третий класс.
Съёмкам помешали самолёт, пароход и поезд
В какой школе вы учились?
Где сейчас краеведческий музей, это была начальная школа № 8. Когда проходили съёмки фильма «Шведская спичка», Валька, который жил во дворе, где Райпотребсоюз, говорит: «Ты давай-ка пораньше приходи, мы там во дворе встанем и будем наблюдать». И вот я наблюдал оттуда: этот товарищ с шашкой выбегал, перебегал улицу, стучал в металлическую дверь, открывалась защёлка (такая металлическая пластина), что-то показывалось там: чего, мол, нужно? «Сообщите: убили того-то!» – по сценарию-то, по рассказу Чехова. Я уже потом, через годы, узнал, что специально для того, чтобы этот сюжетик снять, прорезь сделали в металлической двери, и на петельках открывалась заслонка эта, она многие-многие годы была на двери. Когда стали переезжать из краеведческого музея туда, ремонтировать здание, убрали эту металлическую дверь. Я директору Арзуманову Аркадию Сергеевичу говорю: «Куда дели?!» – «Да шут её знает! Новую поставили». Я говорю: «Аркадий, какой сюжет интересный для экскурсий! Рассказывали бы, как всё это происходило». – «Ох, я не знал…»
Когда я рассказывал, как на коньках мы катались, если как-нибудь посмотрите по телеку «Шведскую спичку», да можно и в интернете увидеть, там показано, как скачет этот гонец в город сообщить о происшествии. Вначале съёмки проходили у нынешней платформы 113 км, потом вдоль Москвы-реки, затем на берегу, у Блюдечка (монтаж был, в разное время эти эпизоды вставляли) и у Ямской башни. Такой эпизод хороший: мчит, грязь, весна, у этой Ямской башни навстречу какие-то женщины идут, они отпрянули от лошади. Две женщины, одна на коромысле несла два ведра, и вот эта горочка – по этой горке, по склону, были проложены две тропки. Помню, мы всегда по этим тропкам бегали, чтобы не по дороге идти. В том фильме очень хорошо посмотреть: ага, вот она, тропочка наша!
Ещё такой эпизод. В какой-то день мама говорит: «Предупредили вчера нас, чтобы мы завтра по такой день не выходили со двора на улицу – будут съёмки проходить здесь». Наш дом стоял, этот красивый дом (там пять или шесть семей жили, более 50 человек), деревянная изгородь и ворота красивые-красивые (я снимки отдал архитекторам, но они всё-таки близко к оригиналу не восстановили их). Высокие ворота, тяжёлые ― мы их редко отрывали. С двух сторон от ворот к нашему дому дверца… пошире дверь такая была, и с другой стороны дверь. С нашей стороны ей не пользовались, а с правой стороны, к другому дому под номером «А», мы выходили. Думаю, ладно. А посмотреть-то хочется! Как раз, наверное, выходной был в школе, воскресенье, по всей вероятности. Одно-то окно осталось у нас, во двор которое выходило – я к окну прилип. Вдруг дверь открывается, калитка, приходит женщина в интересном таком облачении и мальчишка с ней. И вот они стоят, стоят, стоят… Видно, сигнала ждали. Потом им кто-то сказал (помощник режиссёра или кто), они дверь открывают, и я увидел: выходят на улицу, вдруг из-за угла на полном галопе на бричке товарищ какой-то выскакивает по нашей улице, а грязи было много, во все стороны вода, грязь полетела на женщину с ребёнком, и дальше!.. Думаю: интересно, и наш дом вошёл в фильм.
Этот фильм вышел на экраны в конце лета 1954 года. Я с сестрой и с родителями приехал в Серпухов, там мамины две сестры жили. Уговорили тёток-то: кино идёт у вас, «Шведская спичка», там наш дом показывать будут, пойдёмте! Пошли. Сидим, смотрим, как проезжает этот гонец мимо Ямской башни, по этой улице сворачивает на нашу – и всё. Следующие уже кадры, как он бегает между нынешним Райпотребсоюзом и краеведческим музеем. Вырезали, как часто бывает, по каким-то причинам.
Как относились к этим съёмкам? Как к беспокойству лишнему, или это с интересом воспринималось?
Больше с интересом. Заранее нас предупредили, что не выходите тогда-то, потому что тут съёмки пойдут. На Блюдечке (название места недалеко от слияния Москвы-реки и Коломенки, сквер – ред.) любопытно тоже получилось. Там два моих школьных товарища жили – Коля Ларин и Володя Королёв. Дом, где жил Коля Ларин, снесён, а где Королёв – его называют в литературе краеведческой Дом соляного пристава – с высокой крышей, напротив краеведческого музея он стоит. Мы у них там во дворе притулились. А подготовка ведётся прямо на самом обрыве Блюдечка. Дальше асфальтированная полоска, её асфальтировали, благоустройство уже проводилось в 1953 году, больше ничего на Блюдечке не было, правда, деревья высокие росли – тополя и, в основном, вязы, и даже один серебристый тополь как-то выделялся. Мы смотрим: большая пожарная машина подъехала. Этот асфальтированный тротуар такой, для того чтобы ходили люди, любовались Москвой-рекой, далями… Асфальт был положен в прошлом году, а тут земли привезли накануне. Была клумба посередине примерно, и от этой клумбы вниз хорошая, красивая беломраморная лестница шла вниз, спускалась к реке, но она не до самой реки, просто на откосе оврага. На эту клумбу ещё земли поднасыпали. А пожарные зачем приехали? Они кран открыли и из шлангов стали поливать эту землю, клумбу – такую грязищу развели! Через некоторое время появляются две фигуры. Одна на коне, в обмундировании полицейского, второй какой-то товарищ, которого вели под конвоем (я уж не помню, как этих героев звали). Идёт, руки сзади у него, грязь, склизко, и на этот бугорок он вроде ступает, оскользнулся, чуть не упал!.. Его конвойный подгоняет. Вроде прошёл, кто-то кричит в рупор: «Отставить!» Потом съёмки повторяются. Думаю: в чём же дело? (А мы тут бегаем, слушаем.) Корабль вышел на реку! Подождали, пока этот корабль прошёл, там уже крутой поворот, Пьяная лука, потом туда к Бобреневу монастырю и дальше. Повтор. Опять эти идут, прошли… «Отставить!» В чём дело? Самолёт появился! Коробчеевский аэродром, По-2 летел. Третий момент, оказалось, дали видны – и длинная цепочка с цистернами… Товарный поезд шёл! В общем, три раза я видел, как прекращали съёмки. Но потом в фильме очень эффектно прохождение конвойного с арестованным было. Думаю: я участвовал! Ну, в школе-то нагорело, конечно, нам. Школа прямо на берегу этого сквера стояла.
«С подачи Марии Ивановны всю жизнь поиском героев занимаюсь»
Чем школьные годы запомнились?
8-я школа была смешанная, там и мальчики, и девочки учились. Мне запомнилось 1 сентября 1947 года. Во-первых, я поступил восьмилетним уже. Почему мама меня не отдала? Худенький, маленький… Тогда, после войны, если плохо себя чувствовал будущий ученик, то и с восьми лет можно было. Она в школе узнала, об этом: ничего, ещё год побудет дома.
На территории там ещё двухэтажное здание кирпичное стоит. Когда мы собрались первого числа на территории, представили нам учительницу, Марию Ивановну Уварову, и она сказала: «1 “В” класс, пойдёмте за мной». Привела во второе здание на второй этаж. Начала урок…это сейчас уроки мужества проводят, или по-другому называют – она такой урок с нами провела, сказала: «Вы, наверное, ребятки знаете, что только что окончилась Великая Отечественная война. Мои бывшие ученики многие участвовали в войне, некоторые, к сожалению, погибли. Я очень горжусь, что мой ученик Миша Катуков стал дважды Героем Советского Союза». Мы, ребята, как-то интересовались этим, слышали, что такое звание Героя Советского Союза, тем более сосед мой был Герой Советского Союза, в доме 6 жил. Она говорит, что он генералом стал, ещё что-то рассказала. Потом говорит: «Если хотите познакомиться с нашими коломенцами – Героями Советского Союза, сходите в краеведческий музей. Он находится там, где трамвай кольцо делает, последняя остановка трамвая».
Я, естественно, заинтересовался этим, и мы с родителями в выходной пошли в музей. Действительно, увидел щит небольшой, может, с этот стол, поменьше даже, как лист ватмана, и там портреты 10 или 12 Героев Советского Союза: Зайцев Василий Александрович, Катуков Михаил Ефимович и ещё некоторые. Прочитал (или родители прочитали), что там написано, меня это заинтересовало, и с подачи Марии Ивановны Уваровой я заинтересовался и всю жизнь поиском героев занимаюсь. Если в 1965 году было известно, что с Коломной и Коломенской землёй связано 18 Героев Советского Союза, то в позапрошлом году удалось мне выяснить, что ещё один, 57-й Герой Советского Союза имеет отношение к Коломенской земле. Я в «Угле зрения» о нём написал.
Недавно кто-то мне позвонил и сказал, что выложена в интернете какая-то статья о нём – то ли правнуки написали… и со ссылкой на мою публикацию. Думаю, как-то надо с кем-то договориться, в интернет зайти и посмотреть, что за статья любопытная.
И вот Марью Ивановна я запомнил. Жила она в монастыре мужском, сейчас это уже женский монастырь. Так наш двор, а так монастырь тянется от улицы Лазарева до нашей улицы, сейчас Казакова. Её окошко выходило прямо на наш второй этаж, на наш двор. Она иной раз говорила: «Толя, чего вы там хулиганили вчера? Почему на вас ругались взрослые?» Мы вроде не хулиганили… ребята кричали, может, бегали… Я много лет разыскивал её, она уехала вскоре из Коломны, сказали, что кто-то из родственников её увёз. Жила она до приезда в Коломну в селе Большое Уварово Коломенского уезда. Я лет уже 25 в Бояркино приехал, они хорошую экспозицию в своей школе бояркинской сделали, посвящённую Катукову, и школе присвоено имя Михаила Ефимовича Катукова. После этого не раз у них там был. На общественных началах музей действует, и директором тоже на общественных началах учитель географии. Я про Уварову у него интересовался, он говорит: «Только снимок общий с детьми, она ещё молодая была. И второй снимок мы отсюда пересняли, увеличили, он размытый такой…» Я говорю: «Можно мне хотя бы копию!» Больше нигде, ничего найти не можем.
Это тот человек, который повлиял на вас?
Да. Её рассказ повлиял, потом хождение в музей. Последующие учителя заинтересованные краеведением были, и в 3-й школе. В этой школе-то я четыре года отучился, через два года Марья Ивановна ушла, молоденькая учительница появилась в третьем классе у нас, я у неё учился до декабря. В четвёртом классе ещё смена – молоденькая учительница, звали её Лидия Анатольевна, вышла замуж, стала по фамилии Пастухова (на кладбище я знаю, где похоронена, захожу туда). В четвёртом классе ещё смена учителей произошла – по фамилии Громова стала.
Поступили мы, мальчишки, из этой школы учиться в школу № 3, базовая школа Коломенского учительского института. Мужская школа была, только одни мальчишки там. В 1951 году.
Прямо весь класс, только мужской состав, мальчиков, перевели в 3-ю школу?
Нет, не весь класс. Не только из моего класса в туда влились, в 5 «В», но некоторые учились там, в 3-й школе, в начальных классах, разбавили нас, из других школ: 6-я школа была на улице Савельича, оттуда некоторых ребят бросили нам.
«Попали мы в бурсу!..»
На первый урок в пятом классе пришёл высокий мужчина, красавец такой, мощный: «Звать меня Виктор Васильевич Вагин. Я у вас буду классным руководителем, я буду у вас преподавать русский язык, литературу и немецкий язык». Прохаживается по рядам и говорит: «Если кто будет плохо учиться, если кто будет нарушать дисциплину, я буду вас учить уму-разуму при помощи пальца». Показывает ручищу такую! Пальцы!.. А нас с пятого класса по седьмой включительно всех наголо стригли – указание такое было директора школы. И он пальцем одному как дал по лысине! И указку берёт за тонкий конец… Попали мы в бурсу!.. В той школе совсем другие были условия. Говорит: «Дневники у всех есть?» Кто сказал, что нету. «Чтобы завтра были! Иначе…» Погрозил. «Открывайте дневник. Сверху видите расписание? Будете вписывать так: русский язык, рядом – Вагин Виктор Васильевич, литература – Вагин Виктор Васильевич, немецкий язык – Вагин… Другие вписывать будете. Теперь сверху отсюда напишите, я буду диктовать каждому: моё рабочее место номер…» И идёт вдоль, начал он с того края стенки, где дверь, а я сидел на последней парте с Вовой Сёминым, у окна, и пока дошёл до меня: «Так, Кузовкин Анатолий, пиши: номер 55». 55 человек в классе было! С ума сойти!
Это какого размера классы должны были быть?
Класс стандартные.
Как же вас рассаживали?
Четыре ряда были в начале, потом, через некоторые дни, три ряда оставили. Но кое-где маленькие ребятки были – на первых партах по три человека сидели. Если взять три ряда, средний ряд, его стол, а вот эти ряды, первая парта аж за учителя заходила, почти к стене. Здесь проход был.
Все места свободные парты занимали.
Все. Но буквально через несколько недель у нас поредели ряды: некоторые выпущены в четвёртом классе, но знания такие, что их опять отправляли в четвёртый класс, а некоторых, из-за того, что очень хулиганистые были, отправляли в какие-то спецклассы, спецшколы…
По какому принципу попадали дети и оставались в 3-й школе? Почему не всех ваших одноклассников из начальной школы перевели сюда?
Нет, почему, всех! Я не так немножко сказал: в нашем классе были девочки и мальчики. Девочек в 7-ю школу отправили, а мальчиков-то осталось уже… если там нас было 36, допустим, то 18 мальчиков. Поэтому разбавили уже в 3-й школе мальчишками. Некоторые ходили из 6-й школы: Бобренево напротив, бобреневские ребята ходили пешочком учиться сюда, в 3-ю школу. С некоторыми я познакомился. Я упомянул дом соляного пристава, там Володя Королёв, на две семьи был дом. Вторая половина – Ланины жили. У Константина Ланина дочка красавица была, со временем она стала женой товарища, который жил в Бобреневе, учился в 3-й школе. Как же его фамилия?.. Выпало… Он заслуженный рационализатор России, заслуженный изобретатель СССР. Кстати, он и ещё один товарищ, он художником работал в депо трамвайном, мы лет 15 назад устроили выставку в «Доме Озерова». Валентин… Он акварелью увлёкся. Я, в основном, маслом. И тот товарищ, у него и графика была. Директор Дроздова спрашивает: «Как назовёте свою выставку?» Сидим, думаем, а я говорю: «Давайте “Трое непохожих”». Под этим названием в «Доме Озерова» прошла выставка. Это я сейчас опять вспомнил тот дом, где он жил.
Бобреневские отличались от коломенских?
Отличались, конечно. Да даже два монастыря – один монастырь мужской, а этот женский сейчас, Брусенский, они друг с другом враждовали, хотя и тут в одной школе, в 8-й, учились и в 3-й. Но я как-то поддерживал дружеские отношения и с этими ребятами, и с теми. Потому что в 3-й школе с удовольствием занимался спортом – в гимнастической секции был, лёгкой атлетикой занимался. С третьего класса рисованием увлёкся, в Дом пионеров ходил, там и отсюда ребята занимались, и из этого монастыря. Юра Курчевский жил, где пчеловодный завод был, сейчас он в Радужном находится, а он находился на улице Лажечникова, – Юра там, в этом здании, жил.
И потом, в армии когда служил, ребята разных характеров – они с уважением все относятся к тем, кто чем-то выделяется. Я рисовал везде, если надо что-то такое выполнить – делал, невзирая на то, что служба идёт. Или я фотографировал. И никто никогда, даже тут когда школьниками были, не обижал.
Если и возникали стычки, скажем, на районе, что могло стать причиной этих стычек?
В 8-й школе был мой хороший друг Лёва Иванов, я с ним в одном классе учился. Его мама работала уборщицей в 8-й школе, а жили они (если сейчас пойти, по-моему, сейчас окна заложены там) в полуподвале. Я жил здесь. Если квадрат наш взять (улица Лажечникова, улица Лазарева, сейчас святители Филарета и наша Пролетарская), я чаще всего так и делал – по диагонали тут 5 минут пройти до школы, быстрее. Однажды чего-то мы с Лёвой делали. По-моему, Лидия Анатольевна решила поставить сценочки из Пушкина: там 33 богатыря выходили… по сказкам Пушкина, но не полностью. Она предложила нам: «Ребята, можно из папье-маше сделать шлемы, мечи. Вы во внеурочное время, мечи строгайте, чтобы не просто палки были у вас в руках». И мы с Лёвой у него во дворе, практически в школьном дворе, или у меня тут строгали, все мечи сделали, потом раскрасили их серебряночкой. И чего-то повздорили с ребятами из этого монастыря. Практически одноклассники мы были. А уже зима, снега много было, и сначала снежками (но снежки уже слежавшиеся такие, даже не снежки, а комки льда) стали бросаться. Мы на них: «Вы что, с ума сошли?!» Перепалка, потом в рукопашную пошли. У меня с раннего возраста только заденешь по носу – кровь быстро шла. И меня кто-то с силой ударил, у меня кровь покапала, а тут снега много… Прекратили всё это. В нашем классе Роза Айзатулина была, в этом монастыре жила (сейчас Ново-Голутвинский), по Кремлёвской улице, где монашки расположены, их кельи. Мы его называли «татарский дом» – там много татар жило. Вот она из этого дома, снегом всё меня, говорит: «Ой-ой, давай до дома проводим». Я говорю: «Ладно, пройдёт!» Мы с Лёвой пошли. На следующий день никаких у нас неприязненных отношений с этими ребятами не было.
Что касается бобреневских, они как-то особняком держались. Потом уже, к седьмому классу, вроде, нормально. Иной раз задиристые попадались. Но никаких, по большому счёту, выпадов ни с их, с нашей стороны, городских, не было.
Сталинский зачёс
Ещё любопытный момент. Некоторые по два-три года за семилетку сидели в классах. Заканчивали они семилетку – уже и по 17 им лет, и 18 некоторым, огромного роста ребята были. Всех директор школы Василий Никитич Новиков обязывал под нулёвку стричься. Мы стали доказывать: «Мы на танцы уже ходим, там думают, что мы проштрафившиеся, бандиты лысые!» – «Нет, нет, нет!» Мы решили: пойдём после школы к учительскому институту (где сейчас 7-я школа, у Пятницких ворот), встретимся с директором института, Арсёновым.
Аксёнов, может быть?
Аксёнов после него был, в пединституте ректором. Учительский институт – это рангом ниже пединститута. Мы пришли все, встали на ту сторону, по улице Зайцева, и выбрали троих молодцов – крепких, высоких, красивых – на переговоры. Стоим, ждём. Человек 15 собралось. 5 минут, 10, 15, 20… Кто-то говорит: «Арестовали, наверное, уже, с заднего крыльца подъехали. Нет ребят наших». Так пошутили! Вдруг дверь открывается, выходят они, и ребята говорят: «Всё нормально, разрешили!» Разрешили пять сантиметров чубчики! Вот в седьмом классе мы уже с такими чубчиками. А резон был у директора какой? У него самого зачёс такой – мы называли «сталинский зачёс», как у Вождя. Он приходил, Конституцию у нас вёл в седьмом классе, Конституцию СССР, доставал расчёску, причёсывался: «Вы всё недовольны, что я вас заставляю постригаться. Я 20–30 лет наголо стригся, и в армии когда служил – видите, какие у меня теперь волосы!?» – «Да видим, видим…» Столетие отмечали 3-й школе, проходило всё в Ледовом дворце, в конференц-зале. Я там выступил, общие такие фразы, поздравил коллектив. Потом учителя говорят (я в редакции работал, ответственный секретарь, они знали): «Пойдёмте с нами в третью школу». И вот мы пошли – Валентин был из Бобренева, Коля Ларин, он на Блюдечке жил, ещё несколько человек. Николай Иванович Дашков, Герой Соцтруда, мы с ним рядом сели, он тоже выпускник третьей школы, я с ним знаком был. Всё хорошо. Тут уже немножко мы разогрелись, и я об этом эпизоде вспомнил, говорю: «Если бы был жив Василий Никифорович, он бы посмотрел на нас, какие у нас волосы стали!» Всех он до седьмого класса стриг!
Ещё, я помню, у моего друга, Анатолия Ивановича Рогачёва, с Виктором Васильевичем Вагиным интересно складывались отношения. В пятом классе, когда некоторых стали куда-то отправлять, вдруг новый ученик появляется. Виктор Васильевич его представил: «Приехал к нам из Бояркина (это тогда был Озёрский район). Фамилия его Рогачёв, звать Анатолий. Ну, Рогачёв, иди к доске. Чего вы там в Бояркине проходили-то по литературе?» – «Мы изучали “Метелицу”». – «Хорошо, но вы отстали, правда, мы уже “Метелицу” прошли. Ну, давай рассказывай “Метелицу”». Толе незнакомые все, и учитель незнакомый возвышается над ним, он начал, запнулся… «Ну, что дальше?» – «Да я…» – «Ладно, завтра расскажешь мне “Метелицу”». И он всю неделю его к доске: рассказывай «Метелицу», пока не выучил он! Мы с Толей обмениваемся, правда, последнее время он не выходит никуда – инсульт, с палочкой по дому ходит. Полковник, отслужил у нас и два года выполнял интернациональный долг в Анголе, в Африке был.
До которого класса вы там?
Там закончил семилетку.
Это всё были мужские классы?
Да. А вот как в восьмой класс пойти, вышло решение правительства союзного о том, чтобы вновь объединить, сделать обучение совместное. Я поступил в восьмой класс в школу № 26, это улица Уманская, где сейчас МФЦ.
«За летние каникулы два-три раза обязательно в поход ходил»
Родители хотели, чтобы вы дальше пошли учиться? Это как-то обсуждалось?
Нет. Восьмой класс – уже за деньги! Я после третьего класса записался в изокружок Дома пионеров, к Николаю Ивановичу Бодрягину. Считаю, что это тоже мой один из лучших наставников, педагогов. На следующий год 29 октября будет 100 лет ему. Решили мы выставку в «Доме Озерова» сделать. Кстати, мы уже не раз делали и при его жизни, и после того, как его не стало: «Николай Иванович Бодрягин и его ученики». Его ученики интересными стали – людьми хорошими и художниками: Миша Абакумов – Народный художник, академик, Юра Рязанов – заслуженный художник РСФСР, художник военной студии имени Грекова, Женя Гринин, ещё некоторые, Корсаков – заслуженный художник, многие годы работал в Рязанском училище завучем…
Я решил в Рязань тоже поехать, в художественное училище. Но ребята, которые уже поступили туда, учились, сказали, что у них нет общежития. Они находят какие-то углы, сложностей много. Обменивались мнениями. А дома – мама плохо себя чувствовала, постоянно болела, один отец работал. Денег-то нету… А тут пришло разъяснение или постановление, что с восьмого класса отменили плату за обучение. И тогда я думаю: ближайшая школа 26-я, сходил туда, поговорил, отдал документы и стал учеником средней школы № 26 имени Героя Советского Союза Чкалова. Сейчас, наверное, уже никто и не помнит, что такое имя носила школа.
Это было ваше решение – пойти дальше учиться?
Николай Иванович советовал в Рязанское училище. Он говорил: «Понимаешь, некоторые поедут, вроде, сдают экзамены. У тебя получится, ты сдашь экзамены. Но там сложности, опять с деньгами все связано». И поэтому я решил в школу, в восьмой класс.
Наверное, после восьмого класса можно было только поступать в Рязанское училище?
У меня свидетельство было – с отличием окончил школу. Можно было только профессиональные экзамены сдавать. Николай Иванович Бодрягин говорил: «У тебя нормально и живопись, и рисунок идёт. Ты можешь поступить». Как-то меня уговаривал. Но ребята некоторые приезжали оттуда, его бывшие ученики, и с ними посоветовался: «Толь, не знаю, сложно очень. Мы живём, практически голодаем». И дома говорят: «Нет, лучше иди в школу, окончишь десятилетку, а там посмотришь, как».
Я окончил. Мне попадались на моём пути учителя очень хорошие, такие знающие как профессионалы, воспитатели хорошие. В 26 школе, допустим, Наталья Николаевна Гальперина, учительница истории, по географии Самсонов Иван Антонович. Мы с ними в походы ходили. С Самсоновым по Коломенке отправились, до Гололобова, потом вдоль железной дороги, пересекли, к Белым Колодезям вышли, Оку пересекли, по той стороне и до впадения Осетра в Оку дошли, уж потом сели на катер, до Бочманова доплыли. Это в каникулы.
С Николаем Ивановичем Бодрягиным за летние каникулы два-три раза обязательно в поход ходил, с ребятами разного возраста. Меня это прельстило как-то. Мы пешком из Коломны до Рязани однажды прошли, интересный поход был. Второй раз мы отправились в Абрамцево, по тем местам, по реке Воря, город Красноармейск там недалеко, Загорск. Уже даже студентом когда я стал, я три года отслужил в армии, поступил в институт, первый год закончил, Николай Иванович говорит: «Толь, мы в поход отправляемся, пойдём с нами». Я говорю: «Ребятам сколько? 14-15 лет, а мне-то уже 22!» – «Моим помощником!» – «Почему помощником?» – «Я же в Плёс собрался, это тысяча километров! А у меня 15 человек будет, я хочу тебя, Лёшу Фёдорова, он студент Рязанского училища художественного, привлечь. Он как будущий педагог-художник, а ты как педагог-историк – тебе это для практики пригодится». Уговорил меня. Я сдал экзамены, по-моему, два даже, пришлось договариваться с деканом нашего факультета Шпеером, он разрешил какие-то два экзамена сдать с другими, чтобы мне в поход уйти. Мы почти месяц жили там, в Плёсе, чудесное время было! А через год с тем же Николаем Ивановичем отправились ещё дальше, в Елабугу, на Каму.
Вы из Коломны до Плёса пешком?
Нет, мы до Москвы добрались – с какой-то машиной договорились, в кузове доехали до Химок, Северный порт. Там на пароходе, почти в трюмах. Выгадывали на чём можно дешёвые билеты, и дошли до Плёса на пароходе. Там выбрали место красивое, стоянку, и оттуда отправлялись по разным направлениям, места изучали, писали этюды, к вечеру развешивали их у костра, обсуждали. Потом на «Метеоре» домчались до Ярославля, там походили по окрестностям.
В какой-то раз мы в Загорск отправились, тоже по всем окрестностям ходили. В Ленинграде были, до него на поезде, естественно, а там уже и Царское Село, оно тогда Детское Село называлось ещё, не переименовали. Город Пушкин, в другие места, по Финскому заливу ходили, рисовали.
Никаныч бежит на выстрел
Что вас привлекало больше всего в этих походах, в этих путешествиях?
Во-первых, это у нас не просто путешествия были. В первую очередь, мы все шли с этюдниками, альбомами, красками, карандашами. Мы должны были рисовать, какие-то навыки приобретать, естественно, знакомство с новыми местами обогащало нас, кругозор расширяло, какие-то места новые познавали. Я с четвёртого класса уже с Николаем Ивановичем по Осетру до Зарайска отправился, я и Эдик Гимранов самые маленькие были.
Николай Иванович всегда готовился к этим походам, он прокладывал путь как штурман. Но главное – он всегда нам рассказывал о тех местах, где мы бывали, о людях, о реках, и мы всё это впитывали в себя. Литературы было намного меньше, чем сейчас. Где он это узнавал?! В том первом походе был из Нижнего Хорошова Саша Сироткин, высокий парень, ходил пешком в 10-ю школу (напротив депо, там школа спортивная какая-то, во дворе библиотека городская, это была 10-я школа, она ещё до войны была построена). Нельзя сказать, что он хулиган, но что-то такое всё время придумывал. Однажды мы с ребятами из школы идём, ждали поезда (электричек не было тогда ещё, чтобы в Хорошово уехать, в школу пешком они всегда ходили). И кто-то сказал, что на складах есть какие-то капсулы, можно с ними опыты химические ставить! Пошли и нашли несколько таких… как камушков. Один мальчишка – видно, дождик прошёл ещё днём-то – увидел лужицу и этот камушек туда бросил. Как оттуда пошли пузыри! Они бродили, набрали. Он в спичечную коробочку сложил несколько камушков таких, карбид. Утром в школу пришёл. А тогда писали ручками, обмакивали в непроливайку. Он высокий, сел на задней парте, думает, коробочку эту достал и пропихнул в чернила. Вдруг учительница вошла, как всегда все захлопали крышками парт, сели. Она говорит: «Чем-то пахнет у вас». Он говорит: «Я смотрю – у меня оттуда пузыри эти пошли! Вонь такая!» «Сироткин, опять ты хулиганишь! Вон из класса!» На следующем уроке: «Дневник давай-ка сюда. Запись: хулиганил, карбид опустил в чернильницу, вызываю к учителю». Он говорит: «Какое там! Мой отец с фронта без ноги пришёл, инвалид…» Отец что, поедет к учителю? Говорит: «Разбирайся сам, как хочешь!» Кто-то ему подсказал: «Ты рисуешь, у тебя альбом есть. А в Доме пионеров есть изокружок и хороший учитель, Николай Иванович Бодрягин. Ты как-нибудь бы к нему бы зашёл, нашёл применение своим… поискам». Он однажды пришёл, познакомился с Николаем Ивановичем и остался рисовать.
Мы когда в поход отправились, запомнился он мне: в ватничке, а лето было. Он говорит: «Я знаю, как летом иной раз холодно на земле спать, отец сказал, бери». У нас этюдников тогда ещё не было, мы сами делали ящики и по Оке вверх отправлялись. Однажды какой-то склон оврага, Николай Иванович говорит: «Я пойду на разведку, а вы отдыхайте здесь». Кого-то взял из ребят, отправились. У некоторых уже, у больших, у Юрки Рязанова, этюдники были. (А мы Николая Ивановича Никаныч звали сокращённо, он откликался.) И Сироткин говорит: «Юр, ставь этюдник». Достаёт пугач, он сам его сделал. «Хочешь, я попаду?» – «Не попадёшь!» Заспорили. Юрка говорит: «У тебя есть что-то наподобие этюдника, вот ставь его». Тот выставил, зарядил – бабах! Попал куда-то в угол. А там краски, разбавители, тряпочки масляные… Дым оттуда пошёл! Никаныч услышал выстрел, пришёл: «Кто? Что? Сироткин!!» Наказывать как в походе – никак.
Потом Саша стал главным художником Таганского района города Москвы, у Образцова занимался, кукол хороших делал, в Сибирь уехал, там работал. Вернулся в Коломну, здесь не нашёл работы и расписывал храмы в начале девяностых годов. Я в прошлом году дозвонился до него, у него юбилейный день был. Здесь до сестры дозвонился в Хорошове. Она говорит: «Он с женой в Москве живёт, можешь дозвониться до него». Я дозвонился. Он говорит: «Как приятно, что позвонил ты! А я теряю зрение, один глаз совсем не видит, второй… С палочкой иной раз выхожу, посижу у подъезда, подышу воздухом. Уже не рисую и не читаю. Телек включу, только слушаю, что там передают».
Позировала насупленная химичка
Тот момент, когда вы выбирали уже вуз, с какими событиями это было связано? Вы окончили школу, и нужно было идти дальше…
Я к Николаю Ивановичу до десятого класса включительно ходил. Там занимались Миша Абакумов (они моложе на 10–11 лет), Вася Бек, Женя Гринин. Они постановки делали, натюрморты рисовали. Он пригласил приходить, набивать руку. А я хотел поступить в Строгановское училище – Высшее художественно-промышленное (в то время писали в скобочках: «б. Строгановское», – сейчас имени Строганова уже).
В 26 школе черчение вёл у нас Травкин Сергей Иванович, он художник хороший, старый. Он мне как-то подошёл и говорит: «Ты в выставках городских участвовал как воспитанник изокружка. А что ты ко мне не хочешь ходить на занятия? Приходи, по воскресеньям мы собираемся, из разных классов приходят». Пришёл как-то, мы рисовали гипсовые фигуры – помню, принёс он ухо, потом нос, потом ещё что-то такое, конус. Он говорит: «У тебя рука набитая, давай попробуй кого-нибудь с натуры, я договорюсь с кем-то из преподавателей». И он договорился с учительницей химии – Анна Яковлевна, недалеко жила, на улице Дмитрия Донского, на Блюдечке. Пришла она, села, грозная такая, строгая, насупленная. И вот несколько сеансов я ходил, рисовал её, вроде, получилось что-то. По девятого класса выставка была городская, и этот портрет мой отобрали на выставку, и ещё живописное полотно взяли: я показал этюды Сергей Ивановичу, что мы с Николаем Ивановичем делали на Осетре однажды – он сказал переработать, поставить женскую фигурку… Сделал я эту картину, и две работы на городской выставке были. И помню, за это мне хорошую книгу подарили, дарственную, что-то связанное с Львом Николаевичем Толстым, про жизнь и творчество его…
Попытку я сделал – поехал (в 1957 году окончил школу) в Москву, сдал заявление, документы, какие нужно было, и работы показал. Допустили меня до вступительных экзаменов. Всё, вроде, нормально шло. Прихожу после последнего экзамена через день-два, смотрю ― не прошёл. Народа было много, конкурс большой. Пошёл в приёмную комиссию, там говорят: одного балла не добрал. Возвратился в Коломну в таком состоянии!.. Ребята все в школе думали: «Толька-то пройдёт! Он сколько лет занимается этим!» Другое дело, они не знали, какой вуз, какие документы. От школы даже написали бумагу: мол, просим пересмотреть итоги. Но кто будет пересматривать? Договорились: «Вы приезжаете к нам каждый месяц с работами, которые вы сделали за месяц. Преподаватель вам будет указывать на ваши какие-то огрехи. Главное, будьте готовы на будущий год, наверняка поступите».
Ученик ретушёра
Воодушевившись, я думаю: куда мне податься? Иду как-то, и здесь, на этом месте, встретился с классным руководителем своим, Печёнкиным Николаем Алексеевичем. Он участник войны, подпольщик, переводчиком у немцев был, истязали его страшно, когда на чём-то он попался… Но ни он, ни географ Самсонов, ни директор школы (тоже был участником войны) ― никто про войну не рассказывал. Это 1957 год, мы окончили школу. Я ему рассказал всё (это ещё до того, как они бумагу оформили, в сентябре дело было). «Слушай, – говорит, – ладно, пойдём». А рюмочная на Зайцева была. Я знал, что он прикладывался. «Давай, – говорит, – зайдём. Чтоб тебя не смущало, понемножку выпьем». – «Да у меня и денег нет». – «Да ладно, какие там деньги!» В общем, мы с ним выпили немножко, разговорились. Он говорит: «Что думаешь делать?» Я говорю: надо куда-то оформляться, работать. «Ладно, – говорит, – хорошо, что-то подумаю, потом к тебе зайду». Он знал, где я живу, потому что, я помню, в десятом классе учились, как-то сижу я, билеты по русскому изучаю, у меня рядом альбом, за мною вяз красивый – я отложил всё, альбом взял и рисую вяз. И только слышу – говорят: «А вон он там сидит». Думаю: про меня что ли? или в соседнем дворе, там ребята бегают? Слышу шаги: «Толя, здравствуй». Оборачиваюсь ― Николай Алексеевич. Он обход делал всех учеников своих, чтобы узнать, как готовятся к экзаменам. Такой заботливый человек был! Может, помощь какая-то нужна. Посмотрел: «Заканчиваешь уже рисунок?» Я говорю: «Да почти». – «Что же ты отложил билет в сторону?» Я говорю: «Сейчас!» После его ухода пришлось альбом закрыть, билеты эти учить. И лежит рисунок этот не оконченный до сего дня, вяз раскидистый.
И вот Николай Алексеевич заходит через несколько дней, говорит: «Собирайся, бери рисунки свои, сходим в фотографию, я с заведующим переговорил, Исаак Борисович Сигал». Фотография на улице Октябрьской Революции, по-моему, сейчас уже нет её – «Книжный мир», а рядом «Фотография № 4». Пришли туда. Познакомился я с Исааком Борисовичем, показал ему. «Так, хорошо. Завтра выходи». Я говорю: «А чем заняться?» «Ты слышал, – говорит, – слово есть такое: ретушёр?» «Слышал, – говорю, – конечно». «Ну, вот – учеником ретушёра». Я за 3–4 месяца, наверное, с ученика ретушёра стал ретушёром пятого разряда, это у них практически высший разряд. Лаборатория находилась напротив: магазин (по-старому – булочная Морозова, сейчас это угловой, я даже не знаю, что там: был винный магазин, часовые были), а впритык к этому магазину и была лаборатория. Там пять женщин работали, я и фотограф-лаборант Вася, он был и как фотограф, и приходил туда проявлять всё.
По какому случаю люди фотографировались в студии? На документы или необязательно?
Здесь и на документы фотографировали – 3 на 4, с уголком, как говорили, шесть штучек, можно на другие документы, 9 на 12, и на художественные фото: портреты делать открыточные, открытка не 9 на 12, а 10 на 15 формат. Групповые делали, выездные были. Был ещё Фёдор, Вася над ним всё шутил: «Он спец по жмурикам!» (то есть если там какие-то похороны, ещё чего-то). Он потом с ними остаётся, посидит за столом. Васька говорит: «Я лучше выездной, мало ли, свадьба какая или ещё что».
Я до августа 1958 года проработал здесь. Ездил в институт каждую субботу, от Голутвина отходил «Икарус», он до Таганки: Коломна–Москва–Таганка. На этом «Икарусе» венгерском быстро добирался. Мне сказали в институте: «Всё нормально, сдавайте вновь документы, работы свои привозите». В августе приехал. Почему в августе, а не в июле: был Всемирный фестиваль молодёжи и студентов. Побывал я на фестивале, не упустил возможность, с фотоаппаратом приехал, отснял. В августе уже или в конце июля в институт сдал документы все. Смотрю, и ребята знакомые – они в прошлый раз не поступили. Идёт девушка: «Ой, Толя, здравствуй!» Грузиночка из Тбилиси. Она говорит: «Я в пятый раз приезжаю сдавать! Мне родные сказали: не сдашь – домой не приходи! Оставайся, чем хочешь занимайся. Как это можно пятый раз сдавать!» И некоторые парни тоже говорят: «Не знаем, поступим, нет ли…» Я походил, походил, а документы сдал уже. Думаю: «У меня лежит из призывной комиссии повестка, чего же я ребятам поперёк стою? После армии меня запросто примут уже». Потому что некоторые рассказывали: армию отслужили, а после армии уже намного проще. Я захожу, говорю: «Можно, я заберу?» В общем, через несколько дней я уже в Челябинске был, на Урале, и там три года практически пробыл.
«Трамвай ходил без остановок, по степи»
Как из сегодняшнего дня вы оцениваете этот свой поступок?
Жизнь сложилась, но по-иному. Я не оставлял этой мысли в армии, и когда третий год служил, списался со Строгановским училищем, мне прислали документ – что нужно для того, чтобы сдавать, какие документы. Я к своему командиру иду: «Я заканчиваю службу, хочу поступать в художественно-промышленное училище. У меня в августе срок заканчивается службы». «Досрочно, – говорит, – в училище мы не увольняем». Я говорю: это же высшее училище, этоинститут. «Ничего не знаю!» Упёрся! Хорошо, в сержантской школе у нас замполитом был чудесный человек, отзывчивый. Я служил после сержантской школы секретарём комсомольской организации учебного пункта, потом в Копейск меня отправили, такой город недалеко от Челябинска, там избрали секретарём комсомольской организации, освобождённым от службы. Какое-то время был командиром отделения, поэтому приходилось мне в политотдел челябинский ездить, с этим товарищем, капитаном Ниловым, встречался. Он за всеми следил ребятами, кто в сержантской школе у него учился. Я говорю: «Не отпускает меня мой командир». Он сказал: «Пришло указание никого не увольнять с такого-то числа. Но если буквально завтра-послезавтра приедешь сюда…» Я говорю: «Ещё Володя Колин, вместе в сержансткой учились, тоже хочет увольняться». «Ладно, давайте!» Володя в соседнем подразделении служил, я ему позвонил, говорю: «Вовка, готовь обходные!» Я быстро оформил – как раз командир мой на несколько дней куда-то уехал. Заместитель характеристику на меня сочинил, ещё кто-то подписал, всё нормально. К Колину приехал. Он говорит: «Ты понимаешь, мне не подписывают!» В чём дело, он, вроде, тоже на хорошем счету, тоже секретарём комсомольской организации был. «На мне висит динамик какой-то. Куда он делся – шут его знает! Надо сдавать». Я говорю: «Сколько стоит? Мы сбросимся». Пошёл я переговорить с замполитом. Он сказал: «Да ладно, какие это деньги! Спишем мы». В общем, нас на машине довезли до трамвая, а трамвай ходил Челябинск–Копейск, без остановок, по степи! С такой скоростью, с таким грохотом! Иной раз сидишь, тебя качает, думаешь, что тебя выбросит в окно! Доехали мы, сдали документы Нилову, он говорит: «Ребята, сидите, никуда не выходите, а я к командиру полка пойду – надо, чтобы тот подписал». Сидим довольные, к вечеру мы можем быть на вокзале и, может, даже в поезде сидеть. И вдруг мой командир идёт! «Какого ты!.. – с матюгами, естественно. – Живо садись в «козёлик» – и в подразделение!» Я говорю: «Нет, у меня уже всё, мы и деньги получили проездные, всё у командира части уже на подписи». Он влетает туда, в приёмную. Через некоторое время, минут через 10–15, выходит, красный такой: «Ладно, счастливого пути. Полковник Петрушов подписал документы». Пожелал счастливого пути. Мы с капитаном с Ниловым расстались, пошли на вокзал в Челябинск, взяли билеты в кассе, бесплатный проезд… Когда он меня не отпустил, я сразу же телеграмму отбил сестре, она училась в пединституте здесь: «Тамара, не отпускают, и складывается обстановка такая… Ты сделай мне вызов от пединститута». Она к декану Шпееру пошла, разъяснила всё ему. Он от имени пединститута вызов послал, и с этим вызовом мы уже в штабе были, договорились.
Приехал я в Коломну, наверное, 30 или 31 июля, и на следующий день пошёл сдавать экзамены. Переоделся, дурачок, в пиджак свой ещё доармейский. Русский язык – сочинение написал вроде. Через 2–3 дня устный – литература и русский. Я прихожу, думаю: некоторые ребята сидят, кто ефрейтор, кто младший сержант, а я всё-таки сержант, отличник Советской Армии… И пошёл на третий экзамен, немецкий язык, уже при форме. Сестра мне сказала, что там надо перевод текста сделать в первой части. Я не сообразил спросить, посоветоваться… Прихожу, дали билет, и лежат словари; думаю: наверное, самый толстый надо взять, там побольше слов. Сел я, окунулся – и утонул в нём! Кое-как перевёл. Экзаменаторыпознакомились, ухмыляются сидят, какой-то вопрос задают: …швестер – …вроде сестра… – их бин… Наверно, спрашивают, есть у меня сестра (она уже на четвёртом-пятом курсе была)… Я говорю: «Мне можно идти?» Они говорят: «Три балла, идите». Думаю: и слава богу! Нет, это уже четвёртый экзамен был. На третий – история СССР – я тоже в форме пришёл. Думаю: а зачем в форме – профессор совершенно слепой, старший приёмных экзаменов. Но там ещё двое были. Я отвечал, мне история нравилась, я знал. Профессор этот довольный такой, какие-то вопросы задавал. Я ответил. «Отлично!» Потом по немецкому «тройка», ладно, думаю, я прошёл.
«В хорошем вузе среди хороших людей»
Я в хорошем вузе среди хороших людей оказался, проучился четыре года. Меня редактор газеты пригласил к себе ― Беловолов Борис Григорьевич. Мы с ним побеседовали. Я им нет-нет да и печатал, как студент, рисунки давал, о некоторых героях войны рассказывал, о практике – проходили мы в Парфентьевской школе с женой. Это тоже Глеб устроил, говорит: «Анатолий, у нас можно практику проходить в городе, можно на селе. Кто на селе проходит, им доплачивают, потому что они вроде бы в районе числятся. Есть Парфентьево – считается район, там дополнительно к зарплате студенческой будет». Я не против, и мы туда ходили полтора года, в Парфентьево.
Как преподаватель истории?
Да, уже как практика у нас была. Пионерская – само собой, мы в пионерлагере проходили летом, а это уже в школе: русский, литературу и историю там вели. Учительница Лидия Михайловна Мухина там была: «Вы могли бы с моими ребятками в Третьяковку съездить?» Пожалуйста, говорю. Договорились. Мы приехали в Хорошово на электричке отсюда, а они из Парфентьева добрались, в Хорошове сели. Мы с ними по Третьяковске походили, потом ещё на какую-то экскурсию. Потом Лидия Михайловна говорит: «На будущий год ведь будет юбилей Есенина. Могли бы мы в Константиново с ребятами?» В Константинове побывали! Так что отзывы были у нас с Алёной из школы хорошие, отличные за практику результаты. Но на пятом курсе секретарь парторганизации нашей институтской говорит (а я член партии, был из армии пришёл): «Анатолий Иванович, у нас новый факультет, там есть группа журналистская. Вы не хотите ходить? Вы же печатаетесь». Я говорю: «Нет, некогда». «С вами редактор хочет встретиться». Так я протянул четвёртый курс, не встретился, а в начале пятого курса мне в институте говорят: «Неудобно, надо сходить, он хочет с вами встретиться, он участник войны, инвалид, с палочкой ходит». Я зашёл к нему, и Борис Григорьевич предложила мне: «Я знаю, вы редактором газеты “Словесник” с первого курса являетесь и пишете нам в “Коломенскую правду”. А могли бы вы к нам на работу поступить?» «Да мне, – говорю, – ещё год учиться». – «Договоримся!» И меня в ноябре 1965 года определили на работу на полставки в «Коломенскую правду». Потом в феврале перевели на ставку, но уже спецкора сельхозотдела. Я к селу никакого отношения, кроме как в лес ходил по грибы, по ягоды. «Всё нормально, – Борис Григорьевич говорит. – Там Юрий Николаевич Воронцов, опытный человек, завотделом, вы с ним, я думаю, сработаетесь». И я сработался – 7 лет работал в сельхозотделе. Потом так получилось, что прямо на летучке нашей, редактор сидел, ответственный секретарь, я, Юра, ещё товарищ. С ним плохо стало, с ответственным секретарём, докладывал о номере очередном. «Скорую» вызвали, отвезли в больницу, но… инфаркт, не стало человека. А я уже за ответственного секретаря работал, когда он приболеет или в отпуске, меня натаскивал редактор. И меня сразу: вот макеты, заканчивай. Я сел – и 20 лет ответственным секретарём проработал. Потом в отделе общественно-политическом был. В общем, вот так получилось, что стал работать журналистом, втянулся. Ещё редактор говорил: «Вы же историк. Только что торжественно отметили в стране и в Коломне двадцатилетие Победы. Мы давали некоторые материалы, в том числе и ваши были, о Героях Советского Союза». Я говорю: там восемь или девять портрет маленьких, на колоночку, и краткие подписи. «Вот и займитесь поиском, потому что многие ветераны звонят, приходят сюда, спрашивают, почему мы не обо всех рассказали. Оказывается, их не только 18, как в музее и на собраниях говорят, их намного больше. Так что, Анатолий Иванович, займитесь и этим». Говорю, что я в сельхозотделе. «Это, – отвечает, – само собой, конечно, будете писать и о надоях, и о рекордах». Я втянулся в это, и сейчас, повторюсь, о 57 Героях Советского Союза стало известно.
Эта тема была вам более близкой, чем сельскохозяйственная?
Конечно! Почему и завёл в 1966 году рубрику «Край родной». Вначале раз в месяц по страничке выпускал, потом два раза в месяц, потом стал разворот раз в месяц, потом даже несколько лет газета в газете выходила у нас, «Край родной» – четыре страницы. Редактор выпуска: А. И. Кузовкин, так было подписано. В 2005 году инфарктик прихватил меня, ещё операция была, и новый редактор говорит: «Я не имею права тебя держать, давай пиши заявление». Уговорились, что я буду выпускать «Край родной» раз в месяц на двух страницах, но уже по договору, какой-то хитрый договор: в стаж не входит моё сотрудничество.
Вы ещё не вышли на пенсию к тому времени?
Это 2005 год был, наверное, вышел. Мне не хотелось, потому что отклики были уж очень хорошие по этой рубрике, «Край родной». Я столько лет вёл, с 1966 года, вроде, бросать всё… А тут позвонила мне директор Дома детского юношеского туризма и экскурсий в Запрудах Марина Зетгенизова: «Дошли слухи, что ты уволился. По такому договору, по которому ты сейчас там сотрудничаешь, стажа нет. Приходи ко мне краеведом, педагогом». Потому что образование педагогическое. Я пришёл и семь лет у них поработал.
В качестве кого, вы вели какой-то кружок?
Педагог, занятия там вёл. И вёл занятия в 8-й гимназии, раз в неделю с ребятами встречался – не только занятия в классе, но и мы выходили в город, в кремль, по объектам культовым и культурным. Так что я с ними тоже несколько лет.
Как вам работа с детьми? Всё-таки терпения определённого требует.
Вначале они набрали несколько классов. Я к завучу (Лёшина такая была, я с её мужем у Николая Ивановича занимался, когда в походы мы ходили, в Абрамцево, как его звать, я забыл) зашёл, говорю: «Приходят ребята, вроде не классные занятия, не такие нормальные уроки, им это неинтересно. Вы мне группу наберите: или один класс какой-то, или человек 20 из разных классов, но чтобы заинтересованы они были краеведением». Набрались такие ребята. И всё равно, до последнего… Как-то идём мы в кремль, к Пятницким воротам, зашли с обратной стороны. Я говорю: «Вы были, видели?» – «Да видели, видели». – «Смотрите, арка какая проездная. А с обратной стороны выходили, с тыльной?» – «Нет». Зашли – они удивились: ворота более мощные кажутся. Смотрю, один откололся от группы, там дерево стояло наклонившееся, сук такой – он прыгнул на этот сук, тот трещать стал. Я ему: «Вон отсюда! Разве можно! Суком прибьёт тебя, а мне за тебя отвечать! Нужен ты мне!» Но потом он вёл себя нормально.
Нормально с ними. Главное, преподаватели были довольны: я и в газете вёл рубрику и им каждую неделю сообщал, какие мероприятия у нас – юбилейные, круглые даты, чтобы нацеливать их и чтобы они могли в своих классах, на занятиях обращать внимание. 5 октября День учителя был – звонят. Жене всегда звонили – она в черкизовской школе 45 лет отработала, ездила до Черкизова, когда моста не было, вкруговую через Непецино или по железной дороге до Песков, потом пешочком до Москвы-реки. Её засыпали всегда открытками и звонками. А тут звонят и мне: «С Днём учителя, Анатолий Иванович! Вы наш первый учитель». Это они уже тоже на пенсии, эти люди.
Тут буквально недели полторы назад директор позвонила (Марина-то умерла уже лет 15 как), Светлана Александровна Чистова: «Просьба большая к вам. Наши дети решили откликнуться на призыв: обращение к школьникам было в Интернете размещено о том, чтобы все, кто интересуется жизнью и судьбой Михаила Тимофеевича Калашникова, конструктора, сделать сюжеты, посвящённые Калашникову. И пригласили в Ижевск (там юбилей отмечали, Путин приезжал). Могли бы с детьми нашими встретиться?» Я говорю, что не очень чувствую себя. «Мы отвезём вас, привезём!» Она сама приехала, забрала меня; походил я с ребятами по Мемориальному парку, по всем памятникам, про Вечный огонь рассказал, там бюст стоит Калашникова. Там у стелы – город трудовой доблести – тоже рисунок, гравировка сделана с фотографии: Калашников на полигоне нашем. Потом в музей зашли, там о Калашникове экспозиция есть, потом ещё с ребятами прошёлся, о других коломенцах рассказал. Часа 2,5 экскурсия продолжалась, всё это отсняли, потом сюжет сделали на пять минут. И звонит Светлана, говорит: «Анатолий Иванович, хороший очень сюжет получился, и по отзывам мы самые лучшие!» Приятно видеть и слышать. Поддерживаю с ними связь.
В школу приглашали учителя, которые как педагоги в ДДЮТ числились, но особенно часто в 3-ю школу мою, родную, с ребятами там проводил беседы, разговоры в школе и выходили по кремлю, Соборной площади – памятников на каждом шагу. В хороших отношениях и в 18 школе, в Колычёве на краю стоит, не раз они приглашали, выступал. 9, 14, 7, 15 школы, 17 школа – у них Думная есть, посвящённая Девичьему полю.
По особому заданию правительства
Интерес к истории города менялся с течением времени? Вы всегда вы чувствовали, что горожане тянутся как-то к этой теме или вы были, что называется, один в поле воин?
До 1965 года практически интереса к истории Коломны у большинства жителей, я считал, не было. И в школах как-то этому не очень много внимания уделяли. Такой даже случай. У нас историю в 3-й школе вела замечательный педагог Колосова Антонина Леонидовна. Однажды (пятый класс наш был на первом этаже) она что-то рассказывала по истории (а она знала хорошо историю Коломны и вклинивала в повествование моментики, связанные с историей) и говорит: «Вот, ребята, прямо перед нами из окна виден Успенский собор (мы его называли проще – Пятиглавка). Он связан с тем-то и тем-то. Вот колокольня шатровая, вот пониже – церковь Воскресения, там венчался Дмитрий Иванович будущий Донской с суздальской книжной Евдокией». Она вкрапления такие делала. На следующем уроке спрашивает: «Я рассказывала, кто-то запомнил из вас, с этой церковью что связано, которая полевее от шатровой колокольни стоит?» – «Здесь, в “Спартаке”, венчался Дмитрий Донской!» Там же спортобщество «Спартак», правление «Спартака» было, и ребята жили рядом, знали, что это «Спартак», там зал борьбы был. А что это связано с историей нашего города, с такими интересными людьми, не знали!
По большому счёту, когда в 1966 году я завёл эту рубрику, и было создано у нас отделение Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры ― ВООПИК сокращённо. Меня туда от редакции включили и избрали председателем секции пропаганды: заодно, мол, будешь в «Коломенской правде» проталкивать эти вопросы. Я набрал людей для этой секции, тех, кто на самом деле интересуются этим, – там и педагоги были, и просто ветераны некоторые. С ними начал вести эту рубрику, потом эти же люди переключились на «Край родной», я их как-то направлял на это дело.
Они были авторами публикаций?
Да. Некоторые публикации приходилось самому писать: с ними переговоришь немножко, и за их подписью напечатают. Это их как-то взбудоражит, воодушевит. Некоторые встречались, говорили: «Интересные материал Иван Иванович прошёл!» Я говорю: «Вот! А вы чего молчите? Вы же знаете об этом!» Так привлекал, и большой актив был.
Постепенно складывался круг людей, которые хотели и могли в этом участвовать…
И с большим интересом к этой работе относились.
Фактически эти страницы в газете и были тем, что объединяло людей, что было результатом их интереса?
Да. Но, увы, ротации (такое слово мне не очень нравилось, когда у нас в девяностые годы употребляли его в Думе и в других высоких инстанциях) постоянно проходили. На самом деле, одни люди уходят по старости или вообще из жизни, и надо было кого-то привлекать. И мы создали – я один из создателей – коломенский клуб краеведов. Посоветовал я председателем избрать Александра Евгеньевича Денисова, и он уже с 1996 года до сего дня (я у него первый заместитель председателя). Клуб краеведов был продолжением той работы, которая на страницах газеты «Коломенская правда» велась. Но сейчас, увы, ни «Коломенской правды» нет, и на телевидении мало внимания уделяют краеведению.
Как клуб краеведов сейчас себя чувствует?
Последнее занятие состоялось во вторник у нас. Каждый месяц что-то проходит. Во вторник у нас прошло занятие, посвящённое особому бронепоезду № 1 «За Сталина», который был в сентябре (1941 года – ред.) построен, в октябре у него был первый и последний бой, погиб под Можайском. В своё время группа энтузиастов, комсомольцев, группа «Дон-Кихоты», что-то узнали, поход совершили по тем местам. Но забыли, кто первооткрыватель этой темы ― Наталья Николаевна Гальперина с ребятами из 20-й школы. Многое перепутали, неточностей было много. Виктор Иванович Михайлов, полковник запаса (молодой полковник, ему 50 с небольшим, отслужил; он наш земляк, мы с ним жили тут недалеко, на улице Лажечникова; недавно он пристрастился к краеведению, лет пять назад) в архивах откопал интересные материалы под грифами «секретно» и «совершенно секретно». И об этих документах он доложил в минувший вторник. Выяснилось, что главным конструктором строительства этого бронепоезда был не Лебедянский, о котором в музеях сказано (хотя заслуги Лебедянского огромные), а другой инженер-конструктор. Удалось найти ему список поощрённых за строительство, но это было совершенно секретно, нигде не упоминалось: особое задание правительства – так было написано, нигде не упоминалось, что они строили бронепоезд. У нас и в книгах по истории Коломзавода говорится, что на средства коломенцев был построен, мол, был клич такой – и коломенцы откликнулись. Всё совершенно секретно было! Виктор нашёл документы, там переписка Конева, Жукова, на высшем уровне, командующих армиями о строительстве этого бронепоезда. Это очень большой вызвало интерес, это заседание последнее.
Кто ходит на заседания? Как вообще вы видите будущее этого клуба?
Ходят все любители. В интернете постоянно появляются объявления на сайте Коломенской библиотеки имени Лажечникова, потому что мы у них проводим заседания. Когда-то, лет 6–7 назад, в библиотеке Королёва проводили, сейчас решили там. А постоянным краеведам Саша сам дозваниваются, или, когда мы определяем, на какой день какая тема, я кому-то звоню. Год-два из Егорьевска, из библиотеки приезжает товарищ, Антон Калинин, на последнем заседании был. Он даже привёз – то ли купил где-то в Егорьевске, то ли ещё где – комбинезон, в который облачались члены команды бронепоездов (но не нашего). Он думал, нашего, но Денисов сказал, что это тёмно-синий, который он привёз, а тот был чёрный или тёмно-зелёный, по воспоминаниям. И несколько лет назад останки троих или четверых нашли на месте гибели, там клочки обмундирования, комбинезонов – он не тёмно-синий, а чёрный.
«Радуюсь, как изменилась Коломна»
Какой был самый счастливый период в вашей жизни и почему?
Счастливых моментов очень много. Самый счастливый – что уже 85-й год идёт, а я ещё живу и делаю что-то нужное! Автор более 80 книг и брошюр о Коломне, о коломенцах. Ещё пишу картины, правда, последние три года не прикасался к этюднику, хотя мне уже выкручивают руки и из «Дома Озерова», и из дома Шервинских в Черкизове (я у них дважды там выставлялся): «Давайте, Анатолий Иванович, давайте!» Я говорю: «Ладно, если что-то новенькое будет у меня, то на будущий год».
Радуюсь, как изменилась Коломна, особенно во время подготовки к 800-летию многое было сделано. Я тут прожил с раннего детства ― грязь непролазная была, перенаселение. В двух наших монастырях сколько народу жило! А что на территории Ново-Голутвина монастыря! Там стояли сараи, клети какие-то, и свиней водили, и гусей, и коров, и лошадей! Всё это стекалось, жижа была, зловонье… Кстати, картинка такая стоит. Как-то выхожу на улицу (сейчас она Святителя Филарета), вернее, переулок Мешкова (улица Мешкова у Мемориального парка, а переулок вдруг в кремле!), глянул туда, к Блюдечку, к 3-й школе, улица Лазарева проходит. Вдруг появилась лошадь, идёт неспеша, мужик сидит, что-то жуёт. Лошадь проезжает, бочка, палка и ковш прикреплены к бочке. Проехал. Следующая – точно такая же картина: нечистоты везут по городу. Их мы звали «злотарщики». Они к нам приезжали тоже чистить: вначале просили у нас воды, добавляли туда, размешивали всё это черпаками – и в свои бочки, естественно, неаккуратно… Но меня поражало, что он может поехать, чем-то вытереть руки – и яблоко, допустим, есть. Сейчас этих картин уже не увидишь!
Сейчас город поменялся. Вам нравятся эти изменения, которые в городе происходят? Есть принятие?
Есть. Мы с Лёшей Фёдоровым, моим другом, художником, краеведом, несколько книг сделали: он как художник, а я писал. Вот он говорит: «Ой, как раньше было!..» А я говорю: «Лёша, это с каких позиций? Тебе нравилось обшарпанное здание стоит – мазочек такой, такой. А сейчас колокольня стоит ― жёлтый и белый, никаких нюансов нет, да? Или штукатурки не было на этих же храмах, все здания не покрашены были! Заборы-то какие стояли? Сейчас аккуратнее». – «Да вылизан город стал!» Я говорю: «А что, разве плохо? Заботу проявляют, для людей же вылизывают город!» Так что в каких-то моментах я с ним не согласен.
Но многое меняется не в лучшую сторону. Сейчас к вам шёл, думал: у меня был снимок, мы его использовали в «Коломенской правде» – решили разыграть читателей к 1 апреля и рассказать, что над колокольней, над церковью Иоанна Богослова, появился летящий светящийся объект, НЛО. Я думаю, чего сделать? Взяли с фотографом Юрой Имханицким лист толстого стекла, я изобразил на стекле НЛО – лучи от него расходятся, он летит. Вылезли на крышу нашего здания редакционного. Я держал так, чтобы рук не было видно. Он сфотографировал через это стекло с рисунком, захватил он и колокольню, и основной купол церкви. Всё сфотографировал, проявил, напечатал. Что-то не то! Я говорю: «Юра, сделай этот снимок отдельно». И я взял и пририсовал всё это. Но в газете получилось, звонки были: «На самом деле? Вроде кто-то говорил». Это уже догадки пошли, никто не говорил. «Ой, у вас прямо там над Старым городом висело всё это!»
К чему я: шёл – колокольня, а здесь здания впритык к улице Октябрьской Революции, от углового дома и практически до «Книжного мира», поближе, наверное, немножко, и подивился: то сетка была, не видно было за ней, а сейчас сетку убрали. Думаю: что же вы сделали! На том снимке, который мы сделали лет 25 назад, там хорошо видны окна, какие были, орнамент, лепнина, похоже чем-то как с вашей стороны на этом здании. А сейчас… Сколько раз выступали в своё время, ещё в советские годы, и в «Крае родном» печатали об этом: мол, что же такая обезличка идёт?! Ремонт затевают, всё это стёсывают – так проще. И вот те на – через столько лет похожая картина! Совершенно не то здание получается, не 19 века.
Спасибо, Анатолий Иванович, за то, что вы пришли, за то, что вы рассказали, поделились, за ваше время! Будьте здоровы, и будем надеяться, что всё будет благополучно.
«Старый город останется в воспоминаниях до последних дней»
Ваш год рождения, если можно.
Какой же секрет? 1939 год, ноябрь месяц.
Пожалуйста, начните с самых ранних своих воспоминаний. Про семью, маму, папу, дедушку, бабушку, про вас. Что память сохранила из самого раннего?
Если говорить про самое раннее детство, что я помню про себя, такие эпизоды откладываются в памяти. Один из них: я помню себя в яслях — интересный случай! — в возрасте года четыре, не больше, был в яслях, просыпаюсь — в окно светит солнышко, а я под собой чувствую что-то неладное, одеяло откинул, а я там, оказывается, «по-лёгкому» сделал. Одеяло откинул — думаю, солнышко будет светить, прогреет, и всё высохнет. Года четыре было. Потом запомнился эпизод в садике. Это уже, наверное, пять, не то шесть лет, скорее всего, между пятью и шестью годами. У нас, как обычно в садике, яслях, после обеда сон полагается. И вот мы, когда заснули, проснулись, мы с девчонкой одной захотели спрятаться, не пойти на общую прогулку, залезли под кровати с ней. Такой яркий эпизод был. Почему мы залезли — не знаем.
Чем дело закончилось? Нашли вас?
Сами вышли. Потом запомнился эпизод: на празднике Октября нас, всю группу, погрузили в машину. Раньше машины назывались полуторки (полуторатонные) и трёхтонки. На бортовые машины нас загрузили всех — пацанов, девочек — и отвезли на митинг на завод Цемгигант, такой сейчас есть.
На Цемгиганте был лагерь для военнопленных
Потом в этот же период запомнился эпизод: заболел я, а уже учился в первом классе, умел немного читать, заболел я сильно. Маманя меня как-то умудрилась… я оказался в больнице. Эта больница находилась рядом с территорией Цемзавода. Раньше остановка называлась там Москворецкая, сейчас она дальше, а она была перед прудом. В общей палате я оказался пацан один. Там было коек шесть-семь перед моими глазами, там лежали в основном мужики. Я решил им продемонстрировать, что умею читать: газету взял в руки и что-то такое прочитал.
Видимо, одобрение было, раз запомнилось.
Наверное. Ещё один эпизод запомнился. Лет семь было, не больше. Обычно стайки пацанов гуляли кучками. Как-то один раз уже под вечер была у кого-то взята тележка четырёхколёсная, и на этой тележке мы поехали на станцию. Почему, не знаю. Пришёл поезд местный, и оттуда в нашу сторону направился солдат с чемоданом. Чемодан, по моим глазам, казался большой. Он говорит: «Пацаны, довезите чемодан». А у нас на Цемгиганте был лагерь для военнопленных. Недалеко стояли два старых довоенных четырёхэтажных дома. Один буквой «П» был, напротив него подлинней дома. И вот мы его довезли до лагеря, он нас проводил вовнутрь, завёл в столовую и повару говорит: «Накорми ребят». И повар накормил: молочная каша с лапши (вермишели раньше не было), каждому наложил по порции.
Из того времени ещё запомнилось. У меня был старший брат, на три года старше меня, как все военные мальчишки был шустрый. Вот он услыхал, что немцы бежали из лагеря и попрятались — там копны стояли из соломы, из ржи или пшеницы, и попрятались туда. Когда их обнаружили, солдаты их не щадили, кололи штыками. Когда он мне рассказал, я говорю: «Я пойду посмотрю». Нет, говорит, не пойдёшь, тебе нельзя. Он рассказывал этот эпизод.
Мама и домосмотрительница
Вы родились не в Коломне, а на Цемгиганте? Расскажите, что это за место.
Я там проживал на Цемгиганте, а родился я в Москве: маманька туда поехала, там случилось, что я родился.
Расскажите про маму.
Мама у меня была сирота. Если говорить откровенно, я ничего про неё не знаю, знаю, что сирота, родителей не было. Оказалась в Москве, как обычно приезжают из села на работу, скорее всего, там она и познакомилась с моим папой. Папа был из Калужской области, семья была большая у него. Как я судил по фотографии, у моего деда было восемь человек детей. Дед мой был из крестьян, зажиточный крестьянин, сами себя всем обеспечивали. К несчастью, дед был репрессирован и расстрелян в 1938 году, его я не видел, живым не застал. Бабушку тоже не видел.
Когда немцы были под Москвой, насколько я слышал из рассказов, скорее всего, матери, а не папы, когда немцы отступали, наши их выгоняли, они подумали, что уже выгнали всех, из погреба вылезли — её шальная пуля сразила.
Кого именно?
Бабушку. Деда расстреляли. Так что я не видел своих дедушек и бабушек.
Папа чем занимался?
Мама моя была посажена в тюрьму, раньше так называли, за спекуляции: она могла пошить кое-что, ездила перепродавала. За то, что она перепродавала, старалась накормить нас, детей, её осудили.
Когда вы уже жили на Цемгиганте?
Да.
Вы уже родились к тому времени?
Конечно. А мама оказалась в тюрьме. Потом, по-моему, в результате амнистии её отпустили. Она приехала домой, я помню, первым делом она кинулась наводить порядок в квартире. Так называемая квартира: там были две комнаты и две семьи.
Сколько в итоге она пробыла в заключении?
Более двух лет.
Вы были всё это время с отцом?
Да. Отец работал. У него была броня от воинской службы: некому было оставить детей. Он нанимал смотрительницу дома, она за нами приглядывали. В Коломне, скорее всего, её нашёл. Толком ничего сказать о ней не могу, не помню. Помню, что она любила свою постель украшать горкой подушек, начиная с большой. Когда мама пришла, она её выпроводила, сама нами занималась.
Сколько вам было лет, когда мама пришла?
В школу я не ходил, рано ещё было. Когда этой домосмотрительницы не было, отец, уезжая на работу, закрывал нас в комнате на ключ со старшим братом.
До вечера?
Да, до его приезда. Оставлял наваренную пищу в виде картошки.
А что ещё? Супов не было?
Нет! Хорошо, картошка была!
Чем ещё запомнились военные годы?
У нас окна выходили и на двор, и переднюю улицу. Когда немцев вели на работу в сопровождении охраны и собак, они шли строем, заставляли их петь песни на немецком языке. Эпизод запомнился: в детском саду мы гуляли, а немцы работали без конвоя (охрана была, а так работали без конвоя). Гуляли мы у гаража, а до гаража было метров 15–20, а они выходили на перекур и курили. Мы, пацаны, брали камушки и в них бросались — воевали с ними, так сказать.
Вы знали, что это немцы?
Знали. Пленных я видел.
Какие работы они выполняли?
Если в гараже, то по ремонту машин. На Цемзаводе восстанавливали, приводили в действие цеха по переработке цементной руды, из неё делали цемент. Они работали настройщиками и обслуживающим персоналом. Это запомнилось.
«Беспризорные были! Гуляли, пока не загонят домой»
Вы жили в первые годы в коммуналке на две семьи? Как она была устроена? Про соседей расскажите.
На Цемгиганте была двухкомнатная квартира, у нас комната была побольше, потому что детей было трое, а у соседей поменьше — двое. На четвёртом этаже мы жили, наша комната была с балконом, вернее, балконная дверь, открываешь — и можешь прыгать вниз, там ограждения не было. Туалет был. Вода с перебоями, но была. Зимой было отопление, удивительно, но отопление батареями работало!
Дом какой этажности был?
Четырёхэтажный.
Старый дом?
Довоенной постройки. Но прочный, он и сейчас спокойно стоит.
Папа работал на Цемгиганте?
Он и по области работал, в командировки посылали в Московской области. Основная база была в Коломне.
Кем он работал?
Электромонтажник, электромонтёр. Занимались оборудованием как производственных помещений, так и жилого помещения строящихся. Ему приходилось на заводе работать и на стройках по жилью.
Где вы гуляли? Цемгигант, как и сейчас, был посёлком городского типа?
Да.
Как проводили свободное время, вне школы?
Беспризорные были! Гуляли до тех пор, пока не загонят домой. С пацанами носились, бегали, играли, по-русски говоря. Такой период был на Цемгиганте.
Дальше как?
Дальше дали отцу жильё в Коломне. Нас на машине со всем скарбом привезли на улицу Зайцеву, уже в ту пору называлась улица Зайцева. Там бывшие купеческие торговые ряды, и сейчас эти дома в ряд стоят.
В сквере Зайцева, голубенькие такие, остатки гостиного двора?
Да-да.
С какого по какой год там жили?
Мы туда в 1949 году приехали, и сейчас за нами там числится жильё.
Там же вневедомственная охрана. Или она только часть занимает помещений?
В ту пору её не было. Там был просто частный сектор в этих больших соединённых домах. Там типа все коммуналки были. Мы жили на втором этаже, нас жили три семьи.
То есть вы жили не в гостином дворе, голубеньком, а по улице?
Да. Там сейчас школа. Раньше там был учительский институт. Потом его в 1962 году переименовали в педагогический институт. Мы напротив него жили.
Вы жили на втором этаже?
Да.
Расскажите об обстановке.
Когда мы получили, туда заехали, думали, там условия нормальные… Помещение для туалета было, а туалета самого не было. Туалет был во дворе. Поскольку там было много частных домов, во дворе стояло столько туалетов, сколько было хозяев. По скромным подсчётам, на нашем месте было пять туалетов: у каждого дома свой туалет в деревянной будке. Их обслуживало городское коммунальное хозяйство. Были такие телеги, полубочки, они на очистку туалетов приезжали с таким большим деревянным ведром, наполняли полубочку отходами из туалетов, накрывали рогожкой и везли это всё богатство на свалку.
Как часто проводили эту процедуру?
Раз в месяц — это точно. Были поезда: несколько человек объединялись и колонной вывозили через весь город на Озёрское шоссе. Там с правой стороны, за церковью (раньше садов там не было) заезжали наверх, почти поднимались на горку и там это всё вываливали.
Как ещё был устроен двор?
Двор был обустроен в основном сараями. У каждого дома был свой определённый участок, сараи там строили, у каждой семьи там был закуточек. Кто имел возможность, кто хотел, содержал в этих сарайчиках скот — свинюшек и кур в основном. Так что пропитание зависело от самого хозяина.
А огородики держали?
Нет, там огородов не было. Я знаю, что выделялась земля для предприятий, за городом выделялась земля под картошку. При доме не было.
Получается, внутри кремля были сарайчики за башней?
Да. У нас были два ряда сараев. Представляете, сколько там кур? Каждая хозяйка своих кур помечала: хвосты или крылышки чем-то закрашивали, определённой краской, чтобы знали своих кур.
Ваша детская забота была связана с ухаживаниями за ними?
А как же!
Что вы делали, что вам доверяли?
Доверяли отнести свиней накормить.
Вы не боялись?
Чего боятся-то?! Она рада, что придёшь к ней, откроешь закуточек, где она содержалась, вывалишь туда, закроешь. Она сделает своё дело, поест — и больше ей ничего не надо. Главное — вовремя принести.
У вашей семьи были животные в каком количестве?
По одному: одна свинюшка, кур не больше десятка.
У вас на завтрак всегда было свежее яйцо в доме?
Не часто, но было! Зимой они не неслись, там холодно. Когда тепло наступало, тогда мы пользовалось. Ещё в обязанность входило сходить за водой на колонку. Расстояние от нашего дома метров 100, наверное, напротив церкви.
Там она сохранилась.
Она сохранилось, но сейчас ей не пользуются, не разрешают туристам пользоваться.
Я видела, все прекрасно пользуются!
Не знаю, в целях экономии городского хозяйства, только так могу объяснить. Потому что подходят туристы, когда жарко, бывает, кран сломается, она течёт, никто ничего не делает. Пока придут, сообщат, слесари приедут, закроют. Они решили, видно, не доводить, сняли ручку, так что не надавишь — водички не будет.
По кастрюлям лазить привычки не было
Как внутри выглядела ваша квартира, соседи, какие нравы были, как вы дружили или ссорились, по каким случаям?
В пору коммунального общежития нормально мы жили. Не скажу, что как родная семья, но дружные были. На кухне была печка. В каждой комнате свой затоп. Дровами запасались всегда, и каждый топил у себя. На кухне, когда кто-то что-то готовил, обычно к празднику, затапливали печь, пироги пекли. А так на кухне содержались керосинки, керогазы, примусы. У каждого свой столик, и на нём занимались приготовлением пищи. Один раз меня даже осудили. У соседки, не знаю, как это получилось, но у меня сохранилось в памяти, что на меня написали заявление, что я из кастрюли украл мясо! Она подала заявление в суд. Мою семью оштрафовали, что как будто бы я украл мясо. А этого не было! Не помню, какая сумма штрафа была, но я это запомнил. Мне это было обидно долгие годы.
Сколько лет вам было?
Это уже было лет 11, наверное.
Как вы потом с этой соседкой общались?
Пацан! Что я, долго держал что ли в голове!
Родители ругали вас за это или были на вашей стороне?
На моей стороне. Я не мог это сделать — по кастрюлям лазить. У нас привычки не было. Мне кажется, что это одна из её дочек, одна была постарше, она помладше меня года на два, другая ещё меньше, может, кто-то из них… совершил ошибку. А чтобы избежать наказания, нашли козла отпущения.
Но это вы сейчас вспоминаете со смехом, а тогда?
Я долго держал в душе. Ещё нехороший случай был, в том плане, что я чуть её не наказал. У нас коридор-то общий, длиной, наверное, метров шесть. Ну пацан! Никого не было, я давай в дверь нож бросать, нарисовал там круг, нож столовый бросал.
В дверь соседки?
Да. Она ушла в сарай, я бросаю, а потом дверь открывается — этот нож мимо её носа в дверь!.. Он не воткнулся, а упал, он не мог воткнуться — он столовый был нож, скруглённый.
За это вам что было?
Ничего. Не знаю, почему. Она даже мужу не пожаловалась.
Как у вас обстановка в семье была? Как вы друг к другу относились?
Между нами, детьми, ссор больших не было. У меня старший брат был, он с 1936 года, он мне даже мне потакал, никогда не обижал. Я за ним гонялся, старался навредить ему, такой зловредный был!
Зарабатывали на мороженое
Про лимонадный завод напротив расскажите.
Он назывался Завод фруктовых вод, такое официальное название. Я там не был, но оттуда машина ездила с готовой продукцией раза три на дню. Бутылки там сдавали, развозили. Ничего про него сказать не могу.
Какой ассортимент был фруктовых вод?
По-моему, один лишь лимонад.
Про квас вспоминают. Про квас не слышали?
В те годы кваса, по-моему, не было. Может, потом, впоследствии, ближе к 1960-м годам и дальше, скорее всего, был. Но мы туда не наведывались.
В ваш дом попадал этот лимонад?
Только через магазин.
Покупали?
Когда была возможность, покупали.
Какие магазины поблизости были, куда ходили?
Там, где сейчас находится вневедомственная охрана, был такой неуклюжий проезд, под углом стоял однотипный барак. В нём на краю была парикмахерская, дальше магазин, назывался «Волков».
Почему «Волков»?
Этого я не знаю.
Это внутри голубенького гостиного двора или рядом?
По улице рядом он был. Там узкий проезд, столб стоял. Проезд был небольшой, только для машины. В этом магазине к праздникам выдавали муку и сахар. Пацаны, чтобы заработать, пристраивались к тем тётушкам, которые предлагали: «Становись со мной, я тебе заплачу, чтобы ты купил мне пакет муки».
Потому что была квота в руки?
Да. Один пакет по килограмму на руки. Всем хочется побольше. А мы, пацаны, этим пользовались, зарабатывали себе на мороженое. Это было к Новому году и к октябрьским праздникам.
В основное время этот магазин как продовольственный был?
Продовольственный. Там было от хлеба до мучных изделий, мясо, колбаса — продукты питания.
В основном вы туда ходили?
Да. Поближе.
Ниже по улице Зайцева, к реке?..
Где сейчас «Десять зайцев», там был магазин речного флота «Водники».
Туда не ходили?
Нет.
Почему?
Не знаю! Если только мамаша пошлёт купить, если в этом магазине нет, то там купить — он получше снабжался, чем магазин «Волков».
Антоновка в штанишках
Расскажите об этом куске города, нижние дома к реке спускающиеся, Пятницкие ворота… Как вы вспоминаете Пятницкие ворота в вашем детстве? Вы туда лазали?
Мы забирались на эти Пятницкие ворота по осколкам стены. Туда залезешь, а спускаться страшно. Когда вперёд лезешь, видишь, за что там ухватить, а когда вниз спускаешься, голова-то наверху, внизу головы нет! Спускаешься очень осторожно, как бы не упасть. Но всё равно что-то туда толкало! Были такие отчаянные пацаны, постарше меня немного, один из них жил на улице Лазарева: сейчас там старая церковь, а была производственная база для слепых, он там рядом жил. Он на эти Пятницкие ворота на спор залезал за определённое количество времени. Забирался на самый верх и даже умудрялся там стойку на руках делать! Но он всегда выигрывал. Потом он исчез, переехал в другое место.
Ещё случай из детства. Мы перешли уже в четвёртый класс. Сейчас на углу улиц Исаева и Зайцева двухэтажный дом, там коммерческие структуры, там школа была для четырёх классов. Один раз компанией, уже осенью, сезон сбора яблок уже закончился, собрались ватагой за яблочками сходить. Это были сады, где сейчас Коломенка идёт, там был раньше сельхозтехникум, а дальше были уже сады какого-то хозяйства. Почти весь урожай яблок уже собрали, остались две яблони около сторожки, антоновки, их срок сбора ещё не подошёл. Как оравой налетели на эти яблоньки, потрясли, кто куда, кто за пазуху!.. А у меня штанишки после коленок были на застёжках, я был без штанишек — антоновки накидал. Тут мужики из избушки выбегают — и за нами! Спуститься надо было, чтобы убежать к речке Коломенке, росли кусты. Я чувствую, что я не убегу. Что делать? В кусты эти нырнул, затих и спрятался. Мужики пацанов разогнали. Я почувствовал, что они ушли, и вышел, вдоль речи пошёл, а там меня пацаны дожидаются. Говорят: «А ты яблоки-то сохранил?» Они видят, что штанишки у меня отдуваются, а они всё побросали, говорят: «Дай яблочек!» Потом эти яблочки мне обошлись устным взысканием со стороны милиции: один пацан попался и всё рассказал, кто с ним был. В школе устроили общую поверку, линейку выстроили и давай называть имена. Меня назвали. Лейтенант, женщина из детской комнаты милиции, оповестила, что такой-то натворил…
Это на Соборной площади была линейка, напротив школы?
Нет, в помещении.
Но вы учились на Соборной площади сначала?
Нет. В бывшей школе, которая на улице Исаева, с улицы Зайцева.
Внутри кремля? Там сейчас школа.
Да. По улице Зайцева сейчас коммерческие всякие структуры. Угол улицы Исаева и Зайцева. Исаева идёт, отходя от улицы Зайцева, прямо вниз к речке.
Номер школы?
Четвёртый. Там до четвёртого класса. Линейку построили внутри здания, на втором этаже, всех по периметру выстроили.
Что испытывали, когда назвали ваше имя?
Ничего особенно. «Ай, накажут дома!» — больше ничего.
Как наказали дома?
Пригрозили!
Как учились в школе?
Честно признать, плохо. На уроке сижу слушаю. Домой приду — пять минут за тетрадкой посижу… «Мам, я всё сделал!» — и бегом на улицу! Учился я лодырь…
Куда ходили купаться?
Сейчас к Москве-реке спускаешься, там всё сейчас деревьями заросло, а раньше ни кустика не было. На левой стороне был естественный песчаный пляж, на противоположной стороне.
Там, где Пьяная лука поворачивает?
Да. Там в основном городской пляж был. Грибков там не было, просто придёшь, тряпки свои бросишь, располагаешься.
В какое же время пляж исчез?
Он начал исчезать уже с начала 1970-х годов. Где-то в 1975-м всё затихать начало.
С чем это было связано? Его обновляли каждый год, песок завозили? Или особого ухода не было?
Стихийно, по-моему. Сейчас там такие заросли… Раньше толпы народу шли туда купаться. Мост был разводной, разводили его не электричеством, а там лебёдка стояла, на ней работала в основном команда из женщин. Когда пароход идёт, он даёт сигнал гудком, эти работницы бежали на мост, вчетвером раскручивали трос. Когда заводят — накручивали, когда раскручивали, легче было. Этот мост заводился вручную минут 25–30, пока заведут. Женщины работали на этом мосту.
Почему же не мужчины?
Не знаю.
Пацан на льдине
Расскажите про разлив Москвы-реки. Это же было целое событие. До какого уровня доходило?
При мне она разливалась до состояния, когда Бобренево, монастырь, который там, был залит водой. То ли в конце 1960-х, то ли в начале 1970-х, где-то в этом промежутке было.
Со стороны города до куда доходила река?
На улице она поднималась до третьей подворотни.
Что люди в этом случае делали? Мы слышали, были лодки у людей.
По поводу разлива запомнился такой случай. Обычно шли смотреть при разливе, как лёд идёт. Не помню, какой год, я тоже там был, смотрю: из-за Пьяной луки льдина выплывает, на ней парень стоит. Не мечется — стоит. Где мост разводился, он по течению стоял, дальше там поперёк стояли баржи. На одной из барж стоял парень, рыбак, с удочкой. Когда увидели, что пацан стоит на льдине (ему лет, наверное, 16–17), один из мужиков, который рядом с речкой жил, побежал скорее за вёслами к своей лодке. Но он не успевал. Эта льдина неслась к барже. Хорошо, что там был этот рыбак! Подходит льдина к барже, упирается, этот парень кинулся к барже, схватился, рыбачок ему помог, вытащил — и эта льдина уходит под баржу. Только он успел залезть на баржу, эта льдина уходит под баржу! Спасся. Хорошо, рыбачок там был. Он ему пожал руку, рыбак, и продолжил спокойно ловить рыбу. Тот спокойно сошёл на берег. А вот где он сел на эту льдину — непонятно. Это у меня отложилось чётко, состояние было ужасное.
На глазах происходило?
Да. Я не один там был, там много людей было.
Из окон школы прыгали в снег
Вы до четвёртого класса учились в четвёртой школе, а дальше куда переходили?
Дальше школа у нас была на улице Савельича, напротив завода Текстильмаш. Она была под номером 6, там до седьмого класса учили.
Чем запомнились годы в этой школе?
Так же безответственно относился к учёбе! На уроке прослушаю, а дома уроки не делал. Зимой (наш класс был на втором этаже), когда было много снега, ребята отчаянные окно открывали и прыгали со второго этажа в снег. Достаточно снега было, не боялись, прыгали.
При переходе в седьмой класс (я же говорю, я лодырь учиться был) все на каникулы, а мне приходит посыльный от учительницы: «Приди в школу, а то оставлю на осень по математике». Пришлось сходить. Учительница была худощавая такая женщина, стрижка была покороче, чем у вас, тёмные волосы. У меня манера была давать клички. Вот я её прозвал Зеброй. Не знаю, почему! Классная руководительница была по русскому языку и литературе, у неё профиль был немножко похож на рыбью голову. Симпатичная! Я её прозвал Воблой. Так природой дано…
Кличками не только на них ограничивался. Когда уже взрослый был, по-дружески давал клички своим знакомым.
Вы сочинительством занимались, у вас сочинения хорошо получались? У вас образное такое видение.
Может быть. Просто так кличка-то не даётся. В поздние года, когда старый уже стал, мне в напарники — я в электросети последние 30 лет работал — был назначен офицер в отставке, он отслужил свой военный срок, Константин Лоцман. Спокойный, никогда не заругается, как бы ты с ним ни поспорил, спокойно ко всему относился. Я ему дал кличку Слон…
Пленные немцы расписывали синькой стены
Вспомните, как выглядел Текмаш в то время. Были истории, с ним связанные? Или это было закрытое производство, туда не попасть?
Только снаружи, внутри я там не был. Снаружи, запомнилось, было полуподвальное помещение, и когда там работали пленные немцы (не помню, до какого года, я их не застал уже), они работали в полуподвальном помещении, у них стены расписаны были синькой, других красок, наверное, не было. Больше ничего не помню.
Внутрь вы всё-таки заходили, значит?
Там окна были зарешёченные, со стороны ул. Савельича. Сейчас этих окон нет, конечно.
С Текстильмаша ещё доносились истории, новости?
Нет, ничего не слышал. Патефонкой он раньше называли. До войны там патефоны делали. Потом там делали веретёна для прядильных машин.
Вы это место называли Текстильмашем или Патефонкой?
Текстильмаш. А рабочие говорили: «Работаю на Патефонке». Почему там сейчас музей и открывают Патефонка, артквартал.
«Для пацанов специально фильмы старые показывали»
Можете про дом рассказать, где мы сейчас с вами находимся? Может, знаете жителей этого дома? Октябрьской Революции, 205. Здесь же вот площадь Двух Революций…
Здесь такой площади не было.
Как она выглядела в то время?
Этот скверик обнесён был литыми чугунными оградками, на выходе были ворота — арка из кирпичей сложена. Сюда приходили в основном к магазину, на углу почти был, «Три поросёнка». Вечерами ошивались здесь. Ниже, где сейчас магазин спорттоваров, на первом этаже, были столовые, не одна, а две штуки. На втором этаже был ресторан «Маяк». Ничего больше об этом сказать не могу.
Как проводили время у магазина? Припомните обстановку магазина?
Здесь была прогулочная зона. Она здесь начиналась и шла вдоль ул. Октябрьской Революции в сторону Кировской улицы. Не дрейфовали, а… променад, но слова «променад» тогда не было. Доходили до Пионерской улицы, разворачивались и шли обратно. Шли дорогой, хулиганили, кто-то кого-то толкнёт, кто-то кого-то за волосы дёрнет…
Про парк на улице Комсомольской что-то помните?
Осенью там был как бы выставочный центр сельхозпродукции. Каждый колхоз выставлял свою продукцию, а рыболовецкий колхоз привозил живую рыбу, там был фонтан, в этот фонтан её спускали.
Это в виде ярмарки однодневной?
Не ярмарка, просто выставка. Там не продавали, просто для обозрения. Раньше там в этом парке каждый вечер, кроме одного дня, играл военный духовой оркестр. Там была деревянная раковина большая, от неё звук отражался, и военный оркестр играл. Кто мог плясать — плясал, кто мог — танцевал. Вход туда был дешёвый по тем временем — рубль. А кто из пацанов будет платить рубли? Со стороны улицы Гражданской, через забор… он был доступен для пацанов. На халяву, как сейчас говорят, посещали.
Народу много собиралось?
Много всегда, особенно в субботу и воскресенье много.
Ближе к вечеру?
Естественно, не днём, а к вечеру. Довольно часто там показывали документальный фильм. Внутри был зрительный зал мест, наверное, на 400. Он длинный такой был. Не особо широкий, но длинный. Туда продавали билеты, они стоили от трёх рублей, по тем ценам, и до шести рублей. Шесть рублей — ближе к середине и к экрану.
Что показывали?
Художественный фильм.
То же самое, что в «Юности», «Востоке»?
В «Юности» летом не показывали, были сеансы в саду.
Вы это место называли садом? Просто сад?
Да. Всем было понятно, он тут один был. Для пацанов того времени Дом пионеров существовал, там для пацанов специально фильмы старые показывали.
Почему для пацанов? А для девчонок?
Им где-то надо было находиться! В основном туда пацаны приходили. Там были билеты дешёвые, по рублю. На втором этаже был зрительный зал, старые фильмы показывали: «Чингисхан», «Чапаев» и тому подобное.
Там же совсем маленькое место!
А пацаном что надо — зайти в зал, пристроятся везде, хоть на полу, хоть на подоконнике.
Ходили в студии в Доме пионеров, мастерские?
Нет.
Что с тем садом было, напротив Дома пионеров, как он выглядел тогда?
Там ничего не было.
Заброшенный, там неприятно было гулять?
Там порядок наводили, но специальных строений для развлечений не было, просто зелёная зона. Потом гаражи построили, часть гаражей под землю увели. Потом на углу ул. Савельича и Яна Грунта сделали типа бомбоубежища, оно и сейчас сохранилось, но как используется, не знаю.
«Все поезда пацанами летом были забиты»
На станцию Коломна бегали, что там делали?
А как же! Бегали. Ждали поезда, садились на поезд и ехали в лес.
И в ту, и в другую сторону?
В сторону Москвы. В Голутвин не было интереса ездить, в Луховицы не ездили, только в сторону Хорошова и до Конева Бора.
Вы на товарник цеплялись?
Пассажирские поезда ходили — рабочими их называли, вагоны со ступеньками. Раньше платформы-то не было, где-то они выше полметра от железнодорожного полотна, на них забирались, в вагон не заходили, а цеплялись на поручни. Все поезда пацанами летом были забиты. Держались за поручни и ехали до нужной остановки. Отчаянные были! На ходу садились, на ходу прыгали с поезда. С умом, конечно, прыгали. Потом эти вагоны исчезли, сейчас их только в кино или музеях увидишь.
В лесу что делали?
Когда был сезон ягод — ягоды собирали. Когда орехи — за орехами ездили. Проезд был бесплатный! В то время в каждом вагоне был кондуктор, так что в вагон ты мог и не войти, вот между вагонов ехали и на поручнях.
Кондукторы не прогоняли?
Куда прогонишь-то? Им надо за порядком в своём вагоне следить.
На станции был Вторчермет, туда забегали?
Ходили — что-нибудь найти интересное. Для пацанов интересны какие-то железяки, незамысловатые выброшенные вещи. Туда привозили, нам доставались остатки, остатки сбитых немецких самолётов. Металлолом был.
Вы туда каким-то образом проникали?
Туда спокойно можно было проникнуть, это сейчас не пройдёшь, с любой стороны можно было проходить в то время.
«Зимой приходилось несладко трактористам»
Канатная фабрика там была в то время?
Я отработал 17 лет на канатной фабрике электриком.
С какого года?
Я в 1967 году приехал из Германии, я там год работал электриком (завербовался на три года, а через год уехал). И устроился туда электриком работать, 17 лет там отработал. Сейчас канатная фабрика не то, что тогда: цеха были низкие, темновато было. В основном там работали одни женщины, мужики работали помощниками, мастерами, когда определённая машина забарахлит, он починит, и женщины дальше работают. В то время канатная фабрика работала в три смены. Работницы приезжали из Конева Бора, Хорошова, а то даже и с Цемгиганта. Так что мне пришлось там участвовать в реконструкции как электрику: проводку делать, станки подключать. Там я проработал до 1984 года. Потом окончил техникум, и начальник отдела кадров говорит: «Что ты электриком работаешь? Иди на Чермет, там должность, энергетика нужна». Я уже отработал, привык к канатной фабрике, отказывался, отказывался… Короче говоря, он меня уговорил. Он бывший подполковник, военнослужащий. Устроился я там, неделю не проработал, рассчитался ― не мог там работать, опять вернулся на канатку, а там до 1984 года работал.
Какой ассортимент был на канатной фабрике, что производили?
В то время ассортимент был начиная от ниток. Нитка ХБ и капроновая нить. Нитка шла на сети в основном. Сети на Канатке не делали, там делали нити — и до каната такой толщины, для кораблей, на причал, когда они швартуются. Потом, когда канатка вышла на высокий уровень, через Москву заказали итальянскую машину по плетению канатов. Был кручёный канат, а это по плетению. Местное начальство распорядилось самим поставить эту машину, построить для неё специальный фундамент. Построить помещение для неё из металлических конструкций. Утеплили всё, поставили машину и вспомогательные станки для плетения канатов. Сами освоили итальянскую машину. Мне кажется, она до сих пор работает.
Первая машина новая при мне пришла в 1968 или 1969 году, нашего производства. Раньше, чтобы катушку остановить и её перезарядить, женщины коленками нажимали на лопатке, зерно прекращало вращаться, и они меняли катушку. А тут у нас сообразили, на каждое веретено поставили электротормоз с выключателем: нажимаешь — тормоз отжимает ленту, которая вращает веретено, и они меняли. Сейчас это, можно сказать, ерунда. А столько было потрачено денег на эти катушки! В ряду-то веретён штук 60, если не больше, и на каждую катушку!.. А катушка была из меди, материал дорогой. При мне её уже старались не запускать, расход материала был большой.
Сколько человек работало тогда на предприятии, это большое предприятие считалось в Коломне?
Около 400 работало вместе со вспомогательной службой: трактористы, водители, грузчики, транспортный цех с его техникой и слесаря.
Вы говорите, в три смены работали.Это и ночная смена?
Да.
Настолько была востребована продукция.
Была востребована. Продукцию отправляли часто.
Что с заработными платами, насколько это была оплачиваемая работа?
Если женщины не уходили, значит, их устраивало. У меня зарплата была по шестому разряду — 140 рублей, наверное. В новых деньгах 1961 года, когда обмен произошёл. Ну и побочный заработок: когда реконструкция шла, за другую работу доплачивали, можно было и до 200. Но это не часто, когда шла реконструкция.
Вспомните ещё случаи из фабричной жизни, какие-то ситуации?
Я помню, что зимой приходилось несладко трактористам. Они должны сырьё, продукцию отвозить и привозить. Чтобы зимой работало в морозы, вставали специальные люди и в рабочем состоянии оставляли трактора на ночь, чтобы они не заглохли и не замёрзли. У нас механиком был Текучёв Василий Дмитриевич, член партии. По морозу-то надо как-то согреться — он для согрева принимал. А член партии! И вот кто-то на него нажаловался, вынесли на партсобрание, давай на него баллоны катить. Я возьми да и выступи в защиту его! Не понравилось! Всё равно выговор ему влепили.
Ещё раз было профсоюзное собрание, выбирали новый состав фабкома, фабричного комитета. Раньше назначали: ты выступишь, ты выступишь… А я возьми и руку протяни! Я уже член партии был, в армии вступил. На этом собрании, что на язык пришло, то и высказал. На собрании выдвигали членов, и кто за них голосует. Меня выдвинули. Проголосовали. Из президиума кричат: «Давайте посчитаем! Давайте снова проголосуем!» Понаушкали. Снова голосовать. Кто за меня голосовал, руки опустили! Так что не прошёл я в ряды фабричной интеллигенции!
Что вас туда манило, для чего вам в «фабричную интеллигенцию»?
Свобода высказывания, думаешь, там что… Почему я решил выдвинуться, я когда в армии был, вступал в партию, кандидатом был, там партийные собрания проходили: офицеры, старшины выступали, говорили безбоязненно. А у нас был инженер полка, майор Молодин, он без мата в выступлении на партийном собрании не обходился, как начнёт критиковать!.. Отложилось у меня в памяти, что я мог спокойно высказаться, не переживая ни за что, выберут меня, не выберут — мне это было до лампочки, как сейчас говорят.
Как попробовать сметанки
Служил я в авиации. Попал в учебную школу авиации, ШМАС — школа младших авиационных специалистов. Там обучали профессии механика радиолокационной авиационной станции. Там год проучился.
Это где именно?
Школа была под Вильнюсом, километров 12 от Вильнюса. Было раньше, видать, литовское военное учреждение, на его основе образовали школу, нас там учили, начиная с азов: электротехника, радиотехника, потом радиолокация — как говорится, доводили до ума. Ровно год мы там отучились.
А дальше что?
Дальше по назначениям. Нас, человек шесть-семь с Луховиц, Воскресенска, Коломны, направили в Астрахань, там стоял авиационный полк противовоздушной обороны.
Это в рамках срочной службы, три года тогда было?
Да. Я прослужил три года, четыре месяца и 12 дней! Просрочил. Когда начался Карибский кризис, нас задержали. Я призывался в октябре, а до февраля, 12 числа, меня демобилизовали, 1962 года.
Как это могло быть связано с вашим родом войск?
Это Карибский кризис! Когда между Америкой и нами конфуз из-за Кубы. Наши поддержали, а Атлантический альянс был уже сформирован, Турция против нас был… Наш полк как раз входил в зону обслуживания со стороны Турции. У нас был командир авиационной эскадрильи (там 12 самолётов) майор Русаков. На одном из срочных вылетов он шугнул два турецких самолёта, не знаю, посадил или отпугнул. Но его эскадрилья славилась: «О, у майора Русакова служите! Геройский мужик!» Там моя служба была до 1962 года.
Полк сначала стоял рядом с Астраханью, можно было на трамвае доехать, дальше совсем недалеко. Взлётная полоса была сложена из металлических листов рифлёных. Перевели нас на новый аэродром уже в начале 1960 года, там построили взлётную полосу бетонную длиной почти три километра. Обслуживающий персонал разместили в контейнерах, в которых были ранее привезённые самолёты, фюзеляж их там размещался, а их там приспособили под каптёрки для обслуживающего персонала. Потом со временем построили там нормальную аэродромную службу.
Ещё интересно. Когда в армию идёшь, пишешь автобиографию. Я там указал, что пошёл работать учеником плотника на Коломенский холодильник. Когда обживать аэродром начали, они эту запись нашли и предложили поработать на аэродроме, сделать стол для наблюдательного пункта: когда самолёт улетает, прилетает — там командный пункт наблюдательный. Для него надо большой стол построить. Ширина комнаты была метров пять, может, четыре, сбоку окна и перед собой окна. Где материал брать? Там рядом строился аэровокзал для пассажирских самолётов. Старшина: «Вот там найдёшь материал». Приходилось самообеспечение делать! Дал рубанок, ножовку, ещё какой инструмент… Воспользовались они моей записью!
Вы действительно владели плотницким мастерством?
Учеником плотника был на Холодильнике. В Холодильнике был внутри.
Это хладокомбинат?
Да. Он был построен в 1956 году. Тогда завозили всё, начиная от сметаны, сухого молока, сливок… творог бочками возили, мясо, колбасы, сыры… всё туда возили.
Хлебная была работа?
Это как сообразишь! Доступ к творогу, который стоял на улице, был свободен, но его много не съешь. Рабочие ухитрялись сметану есть. Как вагон разгружают, некоторые, чтобы сметанки попробовать, небольшой бочонок на плечи, потом раз, вроде бы споткнулся — она падала, разбивалась, бочка раскрывалась. Там она густая-густая, сметана, ведь холодильников не было. Перепадало иногда — из разбитого надо попробовать!
Год я проработал на Холодильнике. Потом мне посоветовали: «У тебя отец электриком, давай электриком устраивайся». Контора, где принимали заявку, была в Москве. Соседка меня туда отвезла, там я оформился на работу электриком. С тех пор я электриком работал до конца своей трудовой деятельности.
В Москве тоже поработали электриком?
Нет.
Тогда уже вы были определены в школу?
Да. Электриком мне поработать пришлось, поскольку контора канатной фабрики должна была помочь Москве обустроить для нового начальства новое задние, нас туда послали в командировку — обустраивать новое здание, электриком там немножко поработал.
«Разве до ресторанов было?»
Как вы в Германии оказались?
Тогда через военкомат нанимали уже отслуживших. Поскольку я уже был член партии, в начале 1965 года в военкомат вызвали: «Не хочешь в Германию поехать на работу?» — «Хочу». Ладно. Занесли в список, обозначали, какая зарплата будет: «У тебя здесь будет постоянный оклад 65 рублей, а там — на такой должности будешь. Там в марках, на местные деньги от 300 марок». У меня сначала было 300 марок, потом 340 марок. До этого я уже познакомился со своей будущей женой.
Вы ещё не женаты были?
Нет. На октябрьские праздники моя младшая сестра Нина (мы её Нинуля звали) со своей компанией устроили посиделки праздничные. Я дома был. Был выпивши… Они за стол сели, меня разбудили. А я с ней сел рядом. Так посмотрел — вроде ничего, хорошая. Она до этого познакомилась с моим соседом по улице, с ним пришла. А я так… ручки шаловливые, за спинку… Короче говоря, с ней познакомился, потом свидания назначал. Когда пришло время, пришла повестка ехать, она меня провожала. Часто писали друг другу письма, признательные, то да сё. Год такие письма продолжались. А потом она пишет: «Может, ты бросишь, приедешь?» Поставила перед фактом: либо ты приезжаешь, либо я… Пришлось контракт разорвать и приехать. И жениться! Приехал я в октябре, а в начале декабря сыграли свадьбу.
Как сыграли свадьбу? Что это было, ресторан?
Какой ресторан?! 1967 год, разве до ресторанов было? Не все могли позволить. У меня за этот год немного накопилось, сыграли свадьбу у меня дома. С её стороны достаточно народа было… Второго декабря мы с ней свадьбу сыграли.
Где стали жить?
И по сей день живём!
Как вы в этой квартире оказались? Это ваша семейная квартира, где вы с папой и мамой жили? На ул. Зайцева?
Да.
Вы до сих пор там и живёте?
Там сейчас живёт моя дочь. Я сейчас живу у внука. Как получилось? За эти годы накопления накопились, а тут мой старший сын говорит: «Дед, что ты деньги бережёшь? Купи квартиру!» У меня не было таких денег, чтобы купить квартиру, но половинка была. Меня уговорили, по объявлению нашли подходящую по стоимости, на втором этаже, невысоко. На Максима мы и оформили.
Где это?
На ул. Льва Толстого.
С какого года вы там живёте?
Недавно. Начиная с весны ранней этого года. Сын молодец, руки золотые, он дотошный в этом плане, всё старое аннулировал, капитальный ремонт там сделали. Оформили на Максима, среднего внука. Он говорит: «Живите здесь, вам удобно здесь, невысоко подниматься». Я пока ещё поднимусь, а моей Любаньке с ногами тяжело. Я могу каждый день наведываться на Зайцева, там дочь живёт с моими внуками.
Супруга чем занималась?
Она всю жизнь отработала на ЗТС — Завод тяжёлых станков. Потом, когда началась эта развалюха, её пригласил к себе работать её двоюродный брат. Он фирму организовал, она там была как кладовщица-приёмщица. Они продукцию канцелярскую выпускали свою: бумажные всякие приспособления, папки… Вот она там до окончательного ухода на пенсию работала.
Расскажите про детей.
У меня дочь и сын: сын 1969 года рождения, а дочь 1977 года, разрыв восемь лет. Сын с детства был увлечён машинами. Он учился сначала здесь, где рядом школа, а потом до окончания 10 класса — на Шавырина, в 22 школе. Там были курсы по труду, на шофёра там выучился, в школе получил права. В армию пошёл — там переподготовка водил, прошёл переподготовку, попал служить в Ригу. Там он шофёром сразу не стал, его определили в охрану, охраняли порт. Он шофёром хотел быть, он добился, чтобы его перевели в шофёры, настойчивый был в этом плане. Потом он на УАЗике возил командира. Год прошёл службы, моя говорит: «Съезди, навести Мишку в Риге». Я поехал в Ригу. Он нарисовал в письме план, где будет стоять, там он меня встретил, отвёз к себе в часть, с командиром познакомил. Командир отпустил его на ночь или на две. Бабушка ему харчей наготовила! Вот он со мной пробыл два дня. Приехал он и где-то через год женился. В наследство остался лишь один сыночек у него, назвали Мишей, так что старший у меня Михал Михалыч.
Дочь у меня 1977 года. Она закончила школу в этот перестроечный период, прошла курсы бухгалтера. Работы бухгалтером не нашлось… Немного поработала на почте. Потом там пошло сокращение… Потом поступила в вечерний институт, училась. Познакомилась в школе, в десятом классе, с одним молодым шофёром, училась и забеременела. Но молодец, не бросила, даже с животом ходила на занятия — вот родился их Максим. Защитилась и пошла работать на Коломзавод. Она там недолго проработала, устроилась в какой-то фирме. В этой фирме что-то ей не понравилось — ушла и опять устроилась на Коломзавод, сейчас там до сих пор работает, на Коломзаводе. У неё Максим родился, потом Ванька. Так что у меня от неё две мужицкие силы! Максим после 9 класса пошёл в училище, сейчас колледж называется. По той же тропе пошёл и Ванька, но он пошёл в колледж политехнического института, на программиста. В этом году заканчивает, в январе. От компьютера не отгонишь! Не знаю, как будет из него программист… я думаю, справиться. Но я посоветовал бы ему ещё какую-нибудь профессию приобрести, сейчас программистов наберётся куча.
В целом, на протяжении вашей жизни Коломна менялась. Как вы относитесь к тому, как сейчас выглядит город?
Конечно, вспоминаешь те улочки, кривые домишки, которые стояли на старой территории кремля… Народ устроился, кто хорошо воспринял эту ситуацию, приспособился, переучился, менялся на глазах.
Сейчас вы к этим изменениям хорошо относитесь, как меняется облик города?
Конечно! Старый город останется в воспоминаниях до последних дней, все его прелести коммунальной жизни, дворовой жизни. Это останется в памяти.
Спасибо за ваш очень интересный детальный рассказ.
Может, не всё я вам вспомнил…
«Дерево, ты помнишь: тут мы когда-то бегали»
Где и когда вы родились?
Коренной житель Коломны. Родилась 1 декабря в этом городе.
Вы сказали, что вы были в нашей квартире или знакомы с несколькими жителями из нашей квартиры. Начините про это рассказывать. Где, при каких обстоятельствах, когда, кого вы знали?
В этой квартире я появилась ребёнком. Это были 1960-е годы. Моя мама дружила с четой Шиловых, живших в этой квартире, в этой комнате. Гурий Алексеевич Шилов ― художник, Валентина Семёновна, супруга, ― зубной врач, стоматолог. У них были дети ― Юрочка и Валечка. С ними я и дружила, больше, конечно, с Валечкой: Юрочка был постарше. Почему я так говорю ― Юрочка, Валечка, ― потому что это пошло от моей мамы. Моя мама дружила с этой семьёй,от этой фразы и пошло ― Юрочка, Валечка, и так осталось до сих пор. С Валечкой мы дружили до определённого времени, потом она уехала в Москву. А брат Юрочка был редактором газеты «Коломенская правда».
Головка сыра к чаю
Расскажите о квартире, обстановке в этой квартире, в какое время вы бывали? В будни или по праздникам? Как встречи проходили?
Встречи проходили достойно. Это напоминала салон мадам Шерер у Толстого в «Войне и мире». Большая комната ― не эта, а та, которая сзади находится. Большой рояль. Что я запомнила ― большой рояль, как войдёшь, слева, именно рояль. На стене, над рояле, картина художника Гурия Алексеевича Шилова, как раз того, который жил в этой комнате.
Хозяйка этой квартиры, так сказать этого салона, Валентина Семёновна, приглашала мою маму: «Симочка, приходи, сегодня будет чета Белиных и Саша Полковников». Симочка брала меня, и мы приходили сюда. Саша Полковников играл на рояле ― не знаю, кем он был, я ребёнком была, но у меня остались очень хорошие воспоминания, беседы были благородные. А мы с Валечкой играли, бегали на улицу.
В некоторые годы приезжал зоопарк, он располагался в конце сквера, внизу.
Сквер Ленина?
Да. Мы бегали с Валечкой в зоопарк смотреть зверей. Детство проходило на ура.
В зоопарке кого вы видели, что за животных привозили?
Там небольшой зоопарк. Зебру я помню, лев, собачки.
Вернёмся в квартиру. На этой картине что было изображено?
Пейзаж очень красивый. Я потом его видела в кабинете Юрочки, когда он был редактором «Коломенской правды», в его кабинете висела эта картина, я её видела. Я на неё всегда обращала внимание.
На этих встречах были чаепития?
Обязательно! Художники ― народ гостеприимный, доброжелательный. Внизу же был магазин «Три поросёнка», и Гурий Алексеевич покупал головку сыра в этом магазине, чаепитие было с этим сыром и не только, были и другие угощения.
Припомните, какие ещё были?
Конфеты, печенья… Дети же особо не любят кушать, они больше любят бегать и играть. Запомнилась головка сыра! В то время никто головками сыра не располагал ― кусочек 200–300 грамм, а здесь головка сыра. Меня это, конечно, впечатляло!
Это год какой примерно был?
Где-то 1960-е, 1962–1963. Из окна парад смотрели. Раньше здесь проходил парад. Прямо из окон Шилова махали! Нас с Валечкой ставили на окно, мы были с шикарными бантами на голове, мы стояли и махали, а парад проходил. Мама рассказывала: «Военные идут и вот так показывают».
Вы чувствуете в это время, что вы в привилегированном положении?
Да!
Это положение нравилось?
Да, была эйфория, праздничное радостное настроение.
«Подошёл Дед Мороз ― и я расплакалась…»
Как оказалось, что Шиловы близки с вашей мамой? Чем занималась мама в это время? Кем она была?
Моя мама была фельдшером на здравпункте, а Валентина Семёновна, хозяйка, была стоматолог, тогда говорили зубной врач, стоматолог не очень звучало тогда. Они там познакомились.
Где находился здравпункт?
На заводе Текстильмаш. Он тогда действовал, там был здравпункт.
Мама вас брала на работу, вы были там?
Нет.
Где мама получала образование?
В Коломенском медицинском училище, фельдшерское отделение.
Часто приходилось с мамой проводить свободное время? Как вы проводили?
Часто. Очень много гуляли по городу! Я запомнила, мы шли улицей Октябрьской Революции в сторону Голутвина, по правой стороне, по тротуару. Весь тротуар был в листьях, это была осень. Я шла, ножками по листьям так делала. Мне это так нравилось, до сих пор осталось в памяти!
До Мемориального парка, наверное?
Да. Отсюда до Мемориального парка. Мы раньше жили раньше на улице Комсомольской, дом 2.
Это ближе к Октябрьской в старом городе?
Где сейчас соцзащита, раньше это был детский сад, я туда ходила. Напротив дом, он стоит углом, Комсомольская 2.
Что это был за дом? Это общежитие?
Это был четырёхэтажный элитный дом. Он так и назывался ― «дом ИТР» ― инженерно-технических работников. Во дворе был фонтан действующий. Жили в основном инженерные работники с Текстильмаша. Тогда ведь было много приезжих из Ленинграда инженеров: чтобы восстановить завод, прислали оттуда инженеров. Они жили в этом доме. И мы жили здесь.
До какого времени вы там прожили?
Наверное, до 1961—1963 года, точно уже не вспомню.
Квартиру там дали полноценную?
Нет, у нас была комната. Комнаты большие, потолки высокие, коридор шикарный: можно ставить диван и устраивать танцы! С нами жили ещё соседи: учительница, директор школы, где сейчас медицинское училище располагается. Там была школа, по-моему, номер 4, я сейчас не помню. Меня она как директор школы взяла, по-соседски, маленькую, туда на ёлку. Я помню, ко мне подошёл Дед Мороз ― и я расплакалась, я испугалась этого бородатого дядьку! Там была школа, она была директором, она была наша соседка. Жили очень хорошо, дружно, культурно.
«Мы прятались в рощице ромашек»
Чем была наполнена ваша жизнь? Почему вы говорите об этом сейчас как о жизни спокойной, добрососедской?
Детство у всех, по-моему, проходит шикарно, на ура. Было чувство спокойствия, равновесия что ли, благодатного взаимодействия со всеми. Это детство!..
Жили вы с мамой, в какой составе?
С мамой и тётей ― маминой сестрой. Тётушка Надежда Михайловна работала на Текстильмаше очень много лет. Она стахановка, зачинатель стахановского движения на Текстильмаше. О ней тоже есть статья в книге «Коломна». Её звали Надежда Михайловна Ерохина.
Маму как звали?
Серафима Михайловна Ерохина.
Квартиру вы получили, потому что мама и сестра работали?
Да, с Текстильмашем были связаны.
Кого-то ещё из соседей припомните, кроме директора этой школы? Кто ещё с вами там жил? У вас была комната и?..
И у директора школы.
На ваши две семьи была кухня?
Да. Большая кухня!
Расскажите, как это было: с плитами, топилось, не топилось?
Не топилось. Был газ, по-моему. Дров никаких не было ― это точно.
Какого времени этот дом? 1930-е годы?
Наверное, да. Он старинный, с фонтаном, с палисадниками. Один фонтан со множеством струй.
Он летом всегда работал?
Всегда работал! Мы играли, детишки, подбегали туда.
В какое время он исчез, этот фонтан?
Мы уже уехали оттуда. Мы переехали.
Припомните что-то из дворовой жизни, как это происходило?
Происходило очень весело. Летом выносили одеялко, детишки, на этом одеялке играли, располагались, лежали, баловались, веселились. Я помню, были очень высокие ромашки, росли садовые ромашки очень высокие, я же маленькая была. Мы заходили в эту рощицу ромашек и прятались, они с головой укрывали! Такой высоты они были.
Их кто-то высаживал, ухаживал?
Вероятно, кто-то высаживал.
Зимой какие развлечения были?
Строили горки из снега. В валенках, баловались, по снегу бегали, в снежки играли, прямо в снег лицом падали. Детство было хорошее.
Шикарный велосипед
В какие ещё близлежащие коломенские дома вы ходили с мамой в гости, кроме этого дома?
Напротив вашего дома стоит красный дом, там раньше был горисполком, потом паспортный стол. Вот туда мы ходили с мамой в гости, на второй этаж: как поднимешься ― и налево, где-то в середине комната, там тоже комнаты и длинный-длинный коридор. В одну из этих комнат мы ходили в гости, там жила женщина, мама называла её Соня, Софья, мы к ней приходили иногда в гости.
Там как обстановка была?
Там тоже высоченные потолки! Большая комната. Коридор длиннющий ― бегай не хочу!
Там тоже с кем-то из детей встречались?
Нет, там никого, там она одна жила. Подруга мамина.
Вид из окна был именно на площадь?
Да. Сюда, на памятник Ленину.
Расскажите об этом сквере. Вам тут приходилось гулять в то время?
Да. Каталась на трёхколёсном велосипеде, мама привезла из Москвы с таким трудом: раньше же электричка не ходила, доходила, по-моему, до Раменского, дальше пересадка на другой поезд, в общем, с трудом привезла этот велосипед. Шикарный велосипед! У меня где-то фотография есть, где я сижу на велосипеде. Катались вокруг памятника в этом сквере и в следующем, имени Зайцева.
Зайцева знала моя мама, дважды Героя (Советского Союза ― ред.). Он приходил в здравпункт лечить зубы. Очень скромный, это я запомнила, это мама рассказывала.
Все знали, что он Герой…
Да, и он очень скромный. Эти воспоминания о нём остались.
Ещё припомните о каких-то знакомых, друзьях, особенныхе местах в городе того периода? Про речку ― ходили ли вы купаться и куда?
Купаться ходили на пляж в Бочманово, когда уже переехали мы на улицу Дзержинского, дом 14.
В связи с чем переехали?
Поменялись. Те, которые жили на улице Дзержинского, 14, они работали на Текстильмаше, им было далеко ездить. А мама моя уже перешла работать в ту часть города. И мы с удовольствием поменялись ― они сюда, мы туда, разъехались. Мы на пляж уже ходили в Бочманово.
А здесь мы ходили на пляж, я ещё была маленькой девочкой, на Москву-реку. Мы переходили мост, на ту сторону, там был небольшой пляжик, песочек. Сейчас нет ничего, а раньше был пляжик, мы купались там немножко. Ещё на Коломенку ходили. Тогда плотины не было, Коломенка была меленькая такая, мы заходили попрыгать, побаловаться. Но водичка была чистая, и рыбки плавали маленькие, это я помню.
Где сейчас трамвай делает кольцо напротив тюрьмы, там тоже жили наши знакомые. Там был деревянный дом, шикарный сад. Мы приходили туда в гости.
Дом на отдельную семью?
Да, свой частный дом.
Это Гражданская улица?
Наверное, да. Где трамвай делает кольцо. Там был частный дом, сад, мы туда иногда приходили в гости. Сад красивый, в саду беседка, тоже очень уютная, приятная, увитая плющом. Мы играли, там был мальчик Коля, мы с ним играли. Потом на речку бежали, как раз на Коломенку.
Что там за семья жила?
Там жила семья Маковских.
Кем они были?
Дочь у них Руфина, она была соседка нашей в новом доме Дзержинского 14, Руфина Маковская была нашей соседкой, по мужу она Фролова. Моя мама дружила очень с ними. А там жили её родители, и мы иногда приходили в гости.
Что в саду росло?
Очень много цветов! Сад был весь из цветов. Мне кажется, там плодовых деревьев, может, один-два было. Всё в цветах!
Какие цветы были?
…Высокие! Гладиолусы, пионы… очень много цветов.
Это конец августа – гладиолусы?
Да. Мы когда уходили, она всегда нам цветы не рвала, а срезала. Для меня это так было интересно, у неё ножницы специальные, она каждый цветочек аккуратно срежет, срежет, в букет ― и нам давала.
Видно, что с любовью возделывала сад?
С любовью! Видно, что это её детище, что она вложила туда душу.
Огородных культур не было там?
Может быть, и были, но ребёнком это не интересовало: нам побегать, поиграть, побегать, повеселиться.
«Мы смеёмся и про козлика поём»
Как ваша детская жизнь изменилась с переездом на Дзержинского?
Новые друзья, новые знакомые, новые увлечения. Школа.
В какую школу вы ходили?
До восьмого класса в 24-ю школу, 9–10 классы (тогда 11-го не было) в 20-ю школу. Только хорошие воспоминания.
Где вам больше нравилось?
В 20-й школе. Я уже была более взрослой, более самостоятельной, в 20-й школе мне было комфортнее.
Любили школу?
С первого по четвёртый класс очень любила. 9–10-е очень любила, а вот промежуток с пятого по восьмой ― не очень.
Почему?
Произошёл перелом. С первого по четвёртый одна же учительница вела, мы были как её дети, Волкова Надежда Васильевна. С пятого по восьмой ― много учителей…
Кроме школы посещали студии, кружки, Дом пионеров?
Нет. Я рисовала. У нас была учительница по рисованию, она всё время говорила: «Галя, тебе надо поступать в Рязанское художественное училище!» Это уже восьмой класс. С первого по четвёртый класс был при школе детский хор, мы туда ходили петь, мне нравилось! Из разных классов был организован хор. У нас учительница весёлая была Лариса… отчество не вспомню. Мы пели песню про козлика: «Козлик-козлик…» Она дирижирует, так это торжественно, так всё весело, мы все смеёмся и про этого козлика поём. Помню до сих пор!
Потом с этим выступали на общешкольных мероприятиях?
На общешкольных концертах выступали. На Новый год я зайчиком была: спектакль организовывали всегда на Новый год, меня почему-то всегда выбирали зайчиком ― костюм надевали, уши белые, хвостик сзади такой пушистый.
Дома Новый год отмечали?
Обязательно настоящая натуральная ёлка из леса!
Ставили и на Комсомольской, и на Дзержинского?
Обязательно! Наряжали не только игрушками, но и конфетами, пряниками, орешками, заворачивали в слюду – «золотце» – и наряжали. Игрушки были интересные – не просто шары и сосульки, а именно фигурки: лошадка, машинка, Снегурочка маленькая. Ёлки очень красивые были, для детей одно наслаждение!
Есть ещё воспоминания, связанные с Новым годом, вы дожидались 12 часов?
Да, дожидались обязательно!
Это было застолье?
Небольшое застолье. Обязательно били часы. Загадывали желание. Не говорили никому! Торжественно… Не с разгульной весёлостью, а с торжественностью встречали Новый год.
На эти застолья приходила семья или кто-то ещё?
Очень редко. Мама уже позже, в более поздние годы, с четой Шиловых в ресторане справляли Новый год, сам Новый год непосредственно в ресторане.
В каком?
Мне кажется, «Советский» ресторан, по рассказам. Я там не была, мы, дети, оставались, и с нами один взрослый оставался.
Где он находился? Где гостиница «Советская»?
Он и сейчас есть. Да, по-моему, там.
Здесь же был ресторан «Коломна».
Да, но это ещё позже.
Кто-то из взрослых с нами оставался, мы детишками оставались, а взрослые шли в ресторан.
Другие праздники отмечали?
1 Мая обязательно! Из окна махали. И так на парад ходили, уже сами, когда стали постарше, в школе стали учиться, ходили с плакатами, шариками, цветы делали. Любили цветы делать! Из разных бумаг наберём, гофрированные бумажки: зелёный, красный, синий, жёлтый – из них вырезали цветы красивые, с ними на парад ходили.
«Нас в спальные мешки полностью закутывали и на веранду клали»
Ещё в какие-то дома ходили коломенские, на Красногвардейской улице? Или старались своим двором держаться?
Как бы да. Дворовые соседи…
Похоже, что ваш дом активный, многолюдный.
Да. Вы спрашивали Комсомольская, 2, кто ещё там жил. Там дом стоял (и сейчас стоит) буквой «Г». В ножке «Г» жили мы, в отведении жил главный инженер Бугера. Чета такая тоже интеллигентная, благородная, они жили там. Потом они переехали в район Голутвина, он уже служил в КБМ главным инженером.
До этого работал на Текстильмаше?
Да. Может быть, я ошиблась в чём-то. Просто я хочу сказать, что заслуженные люди.
Расскажите немножко про садик, про этот дом. Вам два шага было дойти.
Да. Но скажу сразу: садик я не очень любила. Когда меня мама отводила, я всегда просила: «Мам, пораньше! Мам, пораньше!..» Нет, в саду всё было хорошо: кормили… В кормёжке я не любила лук ― нальют суп, и там лук… Как же я не любили этот лук! Мы гуляли, там была территория, но помимо этого нас водили гулять на какой-то большой луг с цветами, на этом лугу мы гуляли, веселились, потом нас забирали и отводили обратно в детский сад. Развлечений было много в детском садике. Помню, там машинка была деревянная, стоящая на месте: деревянные колёса, деревянный кузов, – я любила там сидеть и рулить. Где-то фотография даже была, что я сижу за этой машинкой и рулю.
Двухэтажный дом был, мы там спали… Тогда практиковали веранды на свежем воздухе. Там стояли кроватки. Нас в спальные мешки с руками полностью закутывали и на эту веранду клали спать на свежем воздухе в дневной час после обеда. Я не любила: руки-то не вытащишь, нос чешется ― не почешешь! Нас пеленали полностью: голова, всё закрыто, открыто только личико, и это личико нельзя было почесать! А так всё благородно, всё достойно, всё на высшем уровне.
В летней период там же были? Кто-то рассказывает, что были летние дачи, выезжали за город…
Выезжали. На месяц нас вывозили в Запрудах стоял дом, там сквер сейчас новый сделали, в конце этого сквера параллельно дороги здание, в него нас вывозили, мы гуляли в этом сквере. Мне там не понравилось, я плакала, и меня мама забрала раньше времени.
Вы чувствовали, что вы любимый ребёнок в семье?
Да. Очень любимый! Столько любви я имела, это не описать словами!
Кто-то ещё из родственников в городе жил? Вы с тётей жили, получается. А бабушки, дедушки?
Нет, бабушки с дедушкой уже умерли.
Вы их совсем не застали?
Да. Ещё тётя с дядей: мамин брат и его жена. Они жили на улице Ленина. Дети их тоже учились в 24-й школе, Виктор и Михаил, сейчас никого нет.
Тогда вы поддерживали отношения?
Да-да-да, в гости ходили друг к другу. Гостеприимные очень люди, всегда стол накрыт ― только с порога входишь, уже стол накрыт. Они жили на улице Ленина, дом 4.
Это какие годы?
Это уже 1970-е.
В 1960-е они где жили?
Брат мамин военный, он политрук был на границе, как раз началась война, Брестская крепость ― он там был. Он как военный, по гарнизонам, на Дальнем Востоке он был… Промежуточек этот я не очень знаю. Знаю, что они жили даже не Ленина, 4, а на Ленина, 6, дом около стадиона.
На лыжах в тыл врага
Мама была участницей войны. Остались воспоминания?
Написана информация в газете «Коломенская правда». Часть информации: приезжал корреспондент, по Московской области собирал информацию о партизанских отрядах, приезжал к нам домой, она давала интервью.
Как она попала на войну?
Она как медик.
Была призвана?
Да. После окончания медицинского училища у неё было звание фельдшера.
Сколько ей было на момент начала войны?
Лет 30.
Какого она года?
30 мая 1913 года. Они учились сначала, их не сразу послали. Сформировали 52-й истребительный батальон.
Где это происходило?
В Коломне, на базе дома отдыха «Северское». Их учили обращаться с гранатой, бросать бутылки с зажигательной смесью, ходить на лыжах. Они как раз в декабре ― тулупы, лыжи, фляга со спиртом на случай обморожения, пистолет, сумка медицинская ― вот они на лыжах пошли в тыл врага.
В каком районе они оказались?
Район Подольска, Можайска, в ту сторону они пошли. У них было несколько походов.
Это уже 1942 год?
1941–1942, декабрь–январь.
Она всю войну прошла?
Нет, не всю. Потом их мобилизовали, и уже в городе она работала, где сейчас около трамвайной остановки «Комсомольская», там уголок милиции, полиции, там был здравпункт. У меня тоже интересовались, где здравпункт, я подарила им фотографию, у них музей организован небольшой.
При МВД, при участке?
Да. Там был здравпункт, моя мама работала на здравпункте после войны.
В какое время она вернулась в Коломну?
1942 год, по-моему, она уже в Коломне работала.
Ей приходилось участвовать в боях?
Да. Она рассказывала, что пули свистели над головой. Они преследовали группу фашистов, в их задачу входило обнаружить вражескую технику и живую силу противника и уничтожить. Они вышли как раз на эту группу. Начался сильнейший огонь ― миномётный, из всех орудий. Снег был глубокий, она говорит: «Мы легли в снег. В снегу лежишь, не шевелишься, тишина. Чуть шевельнулся ― пули свистят над головой!» Несмотря на то, что они были в маскхалатах, экипировка была очень хорошая: валенки, специальные варежки с двумя пальцами, чтобы стрелять, тулупы, маскхалаты, лыжи и палки.
Ещё она рассказывала (это следующий эпизод): её оставили ― пошли на разведку бойцы, а её оставили, вырыли землянку маленькую, блиндажик небольшой. Она говорит: «Пока жду бойцов, чай вскипячу!» И пошла с ёлочек снег собрать чистый. И слышит ― немецкая речь. Немцы проходят рядом. Она притаилась ― прошли. А то бы неизвестно, что было… Она чай поставила, бойцы пришли, чай горячий!
Это мама в какой-то момент рассказывала вам? Время от времени возвращалась к этой теме?
Особо на этом не акцентировали внимание. В основном ― когда начали интересоваться люди: краеведческий музей, музей боевой славы. Потом стали создавать советы ветеранов, она там участвовала, её приглашали на разные мероприятия.
С какими чувствами мама об этом вспоминала?
«Не дай бог! ― говорила она. ― Не приведи бог никому пережить это!»
У вас только мама была участницей войны в семье?
И дядя, политрук, мамин брат.
Дядя что-то рассказывал?
Нет. Он не любил говорить. Сами понимаете: на границе, Брестская крепость, политрук. Раньше ведь как: если политруки попадали в плен, фашисты вырезали звезду на теле, что он политрук, прямо по живому…
Другой мамин брат, Рафаил, на Текстильмаше работал. Был очень хорошим работником! Когда началась война, их в эвакуацию отправили в Харьков. Там завод, они там работали. Он там после войны так и остался, создал семью. Сейчас уже тоже никого нет.
«Королевство кривых зеркал»
Тогда вы ездили к брату?
Он приезжал.
Где гостей размещали?
Уже на Дзержинского, 14 жили. У нас.
На раскладушке?
Да. Ночь у нас, ночь у своего брата.
Кто-то ещё из иногородних приезжал к вам?
Да нет вроде.
На Дзержинского у вас была уже своя квартира?
Нет, тоже комната.
Там кто у вас среди соседей были?
Фроловы или Маковская, как я вам рассказывала. Она работала на Коломзаводе инженером, увлечение у неё было пение. Она занималась в кружке при Коломзаводе, пела очень хорошо. Я помню её песню «Ландыши»: «Ландыши, ландыши…» Она пела очень красиво, голос звонкий!
Другая там соседка там жила, её звали Татьяна. Потом стали все разъезжаться. В небольшой период одни соседи менялись, то другие, то мы уехали, то они уехали. Во дворе очень дружно все жили. Лавочек раньше очень много было во дворе, красивых таких, со спинками, помню, голубые крашеные лавочки. И все сидели на этих лавочках. Народу много! Мы прыгалки прыгали, и в верёвочку, и с битой прыгали. Игр было много разных: лапта… чего только не было! Раньше же не было ни интернетов, ни телефонов, телефон если был ― только стационарный, в квартирах. Игр было о-очень много! Потом, у нас через дорогу парк Ленина, сейчас называется сквер на Окском, там было очень много развлечений: карусели, помню, с фигурками, лошадок, жирафов. Я любила на жирафе всегда кататься! И другие разные: барабаны крутить ногами… очень много всего было.
При этом сквере ещё на лето организовывался лагерь, детишки приходили, до 5 часов там были, после 5 уходили домой, и так каждый день. Там было очень много развлечений. Там был летний сад, в котором устраивали концерты, показывали фильмы. Ещё была тайная комнатка, тёмная, мы её называли «королевство кривых зеркал»: подходишь ― в одном зеркале ты тонкая и длинная, в другом зеркале ты толстая и широкая.
Это постоянная была площадка?
Да-да-да. Сейчас, конечно, ничего не осталось, кроме старых деревьев. Я иногда хожу туда, дерево обниму: «Дерево, ты помнишь, тут мы когда-то бегали». Ещё там было очень много питьевых фонтанчиков. Мы набегаемся, жарко, попьём из этого фонтанчика ― да-альше бежать! Всё было интересно, всё красиво. Это детство! Детство у каждого достойное.
В каком возрасте вы поняли, что детство закончилось?
Никогда! Детство постоянно в душе остаётся.
Вопросы, связанные с тем, кем быть, куда пойти учиться…
Более умным становится человек, более хитрым.
Я полностью школу окончила. У нас тогда было 10 классов. Потом медицинское училище ― после десятилетки там сокращённая программа.
Училище на Пушкина?
Тогда было не на Пушкина, тогда было напротив военкомата, мы там учились.
Это в мещаниновском доме, в усадебноме?
Да.
В каком году вы поступили?
1971–1973.
Как сюда добирались с Дзержинского?
Очень легко: на трамвае до Пионерской, а дальше пешком по прямой. Никаких проблем! Я же говорю: детство, юность ― всё это легко, беспроблемно.
«У курсантов мы были в приоритете»
Вы соседствовали здесь с артиллерийским училищем. Какие-то истории были связаны с этим?
Обязательно! Они нас приглашали на «Огонёк», с угощениями небольшими, обязательно музыка живая, танцы. Они нас приглашали, мы к ним приходили, танцевали, знакомились.
Что это было за место?
Это был Красный уголок прямо у них на территории артучилища.
Все отзывались на приглашения?
Вероятно, все. Обычно выбирали группу. Мы были нарасхват: мы считались старшей группой, после десятилетки, такая группа одна. Обычно в медицинском училище группы после восьмилетки, а после десятилетки одна. К нам относились очень уважительно, мы были в приоритете, я бы сказала! Нас приглашали в артучилище. Мы были на первом месте!
Это без повода?
Нет, под праздники. Военное учреждение, объект военный, там особенно нельзя… Под Новый год, 8 Марта, 1 Мая, такие небольшие праздники.
Как готовились?
Готовились, в парикмахерскую ходили, очередь занимали ― парикмахерских было не так много, салонов вообще не было.
В какую вы ходили парикмахерскую?
В разные. Один раз знакомая сказала идти в какую-то, которую даже не знаю, где находится. Так я ходила в своём районе, на улице Ленина у нас парикмахерская. А это куда-то в район горбольницы, вглубь, к хлебокомбинату, где мастер необыкновенный. Мы туда пошли, нам причёски сделали, чтобы пойти на этот вечер!
Как наряжались? Как решали проблему с нарядами?
Раньше выбора особо не было в нарядах. Было одно–два платья специально выходных, праздничных. Из них выбор, из этих двух: или, или.
Другое платье, в котором вы посещали занятия? Формы же не было в медучилище?
В белых халатах, чепчиках.
На занятии и лекции?
Да.
Трудно рисовать море
Какое отделение в училище вы выбрали?
Медсестринское. После десятилетки только одно было, медсестринское.
Почему именно медучилище?
У меня мама же медик.
Мама настаивала?
Мама немного направила меня. Но мне и самой понравилось. Когда началась тема десмургия ― это повязки, ― там нужно было наложить повязку, а потом снять её. Бинты-то не были одноразовые, мы их использовали многократно. Бинты надо было скатывать. У меня лучше всех получалось скатывать бинты, потому что я уже знала!
Как же с художественными вашими желаниями и способностями?
Я рисовала дома.
Сами для себя?
Да. Мы поехали на юг как-то со спортивной секцией, на Чёрное море. Я в первый раз увидела Чёрное море. Я так была поражена! Мы ехали автобусом, я прильнула к окну автобуса и не могла оторваться взглядом от моря! Мы ещё ехали с горы, спускались, так красиво было! Когда мы на следующий год поехали, я взяла с собой краски, бумагу ― сейчас буду рисовать море. И у меня не получилось. Оказывается, так трудно рисовать море!..
Вы окончили тогда художественную школу или посещали студию?
У меня были учителя Шиловы.
Брали у них уроки?
Дочь Валечка поступила в Рязанское художественное училище, она мне давала уроки.
Вы поддерживали отношения?
Да, хотя всё меньше и меньше ― все заняты, у всех свои дела и проблемы. Помню, один раз она пришла ко мне, говорит: «Что ты делаешь?» Мне бы надо что-то нарисовать. «Сейчас я тебе нарисую!» Вот такими мазками красивыми она всё это… «Скажешь, что это дочь художника Шилова тебе рисовала!» Я до сих пор помню этот момент!
Она с гордостью или со смехом это говорила?
И с гордостью, и со смехом.
Она вас немного направляла, давала уроки? Это по-дружески было? Несистемно?
Нет, так, детское увлечение.
Вы сохранили до сего дня это увлечение?
Конечно, нет. Иногда фломастерами побалуюсь. Было вдохновение ― весь блокнот изрисовала портретами, просто из головы, из ниоткуда: портрет индейца, портрет ковбоя, третий портрет… просто вдохновение было.
На соревнования ― на молоковозе
Со спортивной секцией, вы сказали. Занимались спортом?
Да, лыжами.
Где и когда начали?
Спортклуб «Ока», стадион «Труд», по Окскому проспекту. Тренер ― Николай Малюгин, очень хороший человек, сейчас уже его нет. Он принял меня в свою секцию, очень добродушно ко мне относился, хорошо.
В каком возрасте?
Уже лет в 20.
Уже после окончания училища?
Да. Спонтанное желание было: хочу заняться спортом, именно лыжами. Он меня взял. У меня так пошло-пошло… Он потом брал меня на соревнование, мы выезжали группой, соревновались, у меня есть фотографии с лыжных соревнований.
Куда выезжали, в какие города?
По Подмосковью: Электросталь, Чехов, Подольск. Много ездили на соревнования. И здесь тоже, Морозовка ― там раньше очень часто были соревнования, там так было организовано было всё хорошо. Сейчас, по-моему, не проводятся соревнования, но раньше там очень часто проводились соревнования. Место такое хорошее, с горками.
Что это за место?
Это в сторону Богдановки, не доезжая Богдановки. Так и называли: «в Морозовку поедем». Один раз я проспала. Соревнования начало в 10 часов, а я в 9 только встала. Бегом-бегом! Хорошо, лыжи уже были готовы, смазка, в чехле. Подбегаю к автобусной остановке у Старого города ― автобусов нет. Что делать?! И вы не поверите: стоит машина, молоковоз (сейчас таких нет: кабина на двух человек, а сзади цистерна жёлтая, написано «Молоко»). Я к нему: «Вы понимаете, такая ситуация, мне нужно обязательно быть на соревнованиях, иначе команде не засчитают, будет поражение! Вы не могли бы меня довезти?». Он подумал: «Довезу!» Мы лыжи на эту цистерну сбоку, я к нему в кабину ― мы туда помчались! Успели. Примчались к деревне Морозовке, я быстрее лыжи схватила, бегом-бегом, расчехлила, надела ― и старт! Как я успела! Тренер: «Где ты была?» Но всё прошло благополучно, достойно.
Какие-то были особые достижения у вас спортивные?
Кандидат в мастера спорта.
Вас это как-то грело, удерживало в спорте, вам хотелось этих достижений?
Немного. Я не рвалась к большой высоте. Но немного ― да. После этого я как раз поступила в педагогический институт на факультет физического воспитания. После этих занятий меня так потянуло, я так решила. В конце совместила, закончив экстерном: с третьего курса я перешла сразу на пятый и совместила спорт и медицину ― работала методистом по лечебной физкультуре.
Где это?
Сначала в реабилитационном центре «Коломна», 27 лет там отработала. Потом в ЦРБ ― Коломенской центральной районной больнице. Везде всё было достойно, коллектив хороший и там, и там.
Есть истории, особенно приятные вашему сердцу из трудовой жизни?
Интересные и смешные истории есть. Когда я работала в реабилитационном центре, там в основном детишки ходили. После обеда взрослые приходили, а до обеда детишки: распределение по группам, занятия, после гимнастики занятия на тренажёрах. Ко мне мальчик один ходил такой хороший, он всё время очень хорошо занимался. Я говорю: «Кем ты хочешь быть? У тебя склонность к занятиям». Он посмотрел на меня и говорит: «Поваром». Я говорю: «Почему поваром?» Как раз было лето, жаркое лето такое, я говорю: «Посмотри, жара, ты будешь стоять у плиты, варить этот борщ, кастрюля большая, от плиты жар, тебе жарко…» Он мне ответил: «Но надо же кому-то кормить людей». Мальчик ― шесть лет. Володя его звали. Такие истории.
Ещё смешная история. Девочка из другого города, они приехали с мамой отдыхать. Велосипед стационарный (у меня много разных тренажёров). Сидит, крутит на велосипеде, худенькая, маленькая. Мы тоже с ней разговариваем: «Как ты дальше думаешь? Чем хочешь заняться?» Она крутит велосипед, не отвлекаясь: «Я вот что думаю, Галина Александровна, я работать не пойду, я замуж выйду и работать не буду». Историй таких много таких разных. С детишками вообще интересно работать.
Вам больше с детьми или взрослыми нравилось?
И с детьми, и со взрослыми. Свой талант как-то я должна отдавать ― и взрослым, и детям. С детьми просто легко, у них чистая душа, с ними легче.
Может, что-то ещё хотите рассказать?
Я всё рассказала. Единственное: хочу пожелать Коломенской земле мира, счастья и благополучия! Всем доброго здоровья!
Спасибо вам за такие добрые пожелания!
«Бабушка с дедушкой нам обеспечили счастливое детство и юность»
Мы поговорим о вас, вашем ощущении города, в котором вы прожили и живёте. Начнём с того, что вы представитесь полностью и скажете, когда и где вы родились.
Афанасьева Елена Сергеевна. Родилась в Коломне 29 марта 1956 года.
Начнём с самых ранних воспоминаний. Припомните, или иногда бывают истории, которые вы потом уже узнаёте, связанные с вашим рождением.
Помню, мама мне рассказывала. Родилась я в Коломне, потому что здесь постоянно жили бабушка с дедушкой. А мама с папой в это время жили где-то по пути от Коломны в Москву, совхоз где-то под Раменским. Какое-то время там жили. Мне рассказали про жуткую квартирку, в которой они жили, в которой иней появлялся в мороз в углу определённом. В семье было четыре дочери, я самая младшая. Грозили пальчиком: «Смотри, это Дед Мороз показал свою бороду».
Родители были настоящие советские люди. Скромные, особо ничего не гребли под себя, не захватывали. Но бабушка, которая увидела, в каких условиях живёт семья её дочери, чуть не написала Генеральному секретарю ЦК КПСС, чтобы оттуда вывезли. А папа – Герой Советского Союза. В каких условиях живёт семья Героя Советского Союза! Я не знаю, среагировали, не среагировали, но в конце концов мы оказались в Коломне. Этого я ничего не помню, мне было ещё до года.
Оказались в Коломне. Жили мы вместе с бабушкой. Кстати, нравы того времени. Бабушка с дедушкой жили в двухкомнатной квартире. Мы приехали туда – шесть человек сразу. В другом подъезде, напротив них, жила семья, их было четверо или трое. Это всё работники завода тяжёлого станкостроения. У них было три комнаты, и они сказали: «Пётр Иванович, переезжайте к нам. А мы к вам переедем, нам не нужно так много комнат». И вот мы оказались в трёхкомнатной квартире, в которой прошло моё детство и половина юности.
Это какой адрес?
Улица Суворова. Напротив завода тяжёлого станкостроения (Коломенский завод тяжёлых станков, КЗТС – ред.). Рабочий район. В доме были и коммунальные квартиры, рядом с нами, вот мы жили в трёхкомнатной. Строили дом, мне рассказывали, пленные немцы в 1940-е годы, начало 1950-х. Не знаю, как получилось, но квартира у нас была холодная долгое время, и когда делали капитальный ремонт, оказалось, что забутовывали только внешние стены, каркасы, а у нас были полые стены. После ремонта квартира стала тёплой.
В какие годы делали ремонт?
Наверное, 1960-е годы, середина 1960-х годов.
Что значит, в холодной квартире, не держала тепло?
Да, когда ветер дул в нашу сторону или был сильный мороз, там было достаточно холодно. Несмотря на то, что законопачивали щели, заклеивали окна,– это мало помогало.
В каком составе вы жили на Суворова, когда переехали?
Четверо взрослых и четверо детей. Бабушка, дедушка, мама, папа и нас четыре дочки.
Расскажите о бабушке и дедушке. Бабушка уже сыграла свою роль в этом переезде.
Бабушка почти всю жизнь была домохозяйкой, как было принято в довоенные годы. Дедушка мог обеспечивать семью, он работал на заводе тяжелого станкостроения. Он занимал ответственную должность – был зав. производством на заводе. Умнейший человек! Для нас, детей, он был самым лучшим дедушкой на свете! Нам вообще повезло с семьёй очень здорово. Когда дедушка в 60 лет ушёл на пенсию, он занялся домом. У него были золотые руки. Бабушка у нас была генератором идей, она ему предлагала, что можно сделать для дома. Дефицит был с мебелью тогда, со всеми товарами, сложно жилось (но в то же время жили хорошо). Он этажерки, два шкафа он сделал, мебель для кухни. Делал он это очень хорошо, очень красиво, аккуратно. До сих пор мы на его табуретках сидим.
Клуб имени Павлика Морозова
Немножечко перескачу. У нас в доме, в конце 1950-х годов — в начале 1960-х, работал клуб от домоуправления. Он занимал подвальное помещение (оно было отремонтировано), куда приходили дети, с ними занимались взрослые в разных кружках по интересам. Занимались на энтузиазме, как волонтёры.
Дедушка занимался там столярным делом с ребятами. Один наш сосед, уже очень пожилой мужчина, до сих пор вспоминает, какую он сделал в то время полочку, как красиво её вырезал, всё под дедушкиным руководством, какую табуретку он сделал сам, своими руками, и что это умение повлияло на его дальнейшую жизнь, он научился руками своими что-то полезное делать. В клубе учили вышиванию, ставили спектакли с детьми к праздникам. Новый год встречали замечательно! Всё это силами дома и близлежащих домов.
Взрослые находили возможность сами приходить туда в свободное время.
Да. В основном пенсионеры.
Им хорошо – они заняты. И дети узнают что-то новое, помимо школы, двора. Работало это по выходным, по вечерам?
По вечерам. Это зависело от того, когда удобно собираться детям. Совмещали время, чтобы было всем удобно. Вечером приходили, в выходные и будни.
Сколько это просуществовало?
Где-то до середины 1960-х. Я в 1956 году родилась, я помню, он назывался «Клуб имени Павлика Морозова». Помню его до школы. В школу я пошла в 1963 году, после этого клуб не помню. То ли меньше стала туда ходить. Может, и был ещё, просто время детства сливается: начальная школа, дошкольный период.
Это было свойственно только для вашего дома?
Нет, были везде по городу такие клубы при домоуправлениях. Между ними было даже какое-то соревнование. Помню почему: дедушка с обидой говорил, что они готовились с ребятами ко Дню птиц, должна была быть демонстрация, они должны были выйти с чем-то, что своими руками сделано, он нарисовал силуэты птиц, ребята вырезали их лобзиками, раскрашивали, на палочки… разных птиц, которые водятся в Подмосковье, вышли… но почему-то первое место он не занял. Ему было обидно, он считал, что несправедливо. Он вложил свою душу, столько времени, сил…
Где дедушка мог изготавливать ту мебель для вашей квартиры?
Прямо дома!
Как это могло быть организовано?!
Одна комната была отдельная, а две смежные. Бабушка с дедушкой жили в отдельной комнате, родители жили в дальней маленькой комнате, маленькие спали с родителями: там стояли небольшие кроватки, мы спали. Старшие две дочери спали в большой комнате. Я не помню, на чём раньше спали, но у нас стоял диван-кровать, раскладывали его.
Кухня, туалет и ванная были свои?
Да. Всё это не смежное, а отдельное тогда строилось. Смутно вспоминаю, когда я была ещё маленькой (в 1950-е годы газ провели), на кухне была дровяная печка. В ванной стояла колонка, в которой тоже воду разогревали дровами. Но вода была уже, водопровод. Помню, как мы собирались на кухне, ели по очереди, дети сначала ели. Помню, дедушка мне сделал, назывался чурбачок: видимо, ствол дерева хорошо обработанный, на котором кололись дрова на кухне. Он ещё потом использовался, потому что мне было тяжело дотянуться до стола, до столешницы. Ставили чурбачок, на который я садилась. А ствол был без сердцевины, она вынута, полегче он был, он как бы на ножках стоял – я на нём сидела за столом, когда мы трапезничали.
Дедушка обустраивал квартиру…
Не всегда, не всё время. Если надо было сделать, бабушка говорила. Кроме того, он занимался много с нами, у него была феноменальная память. Он даже своих правнуков нельзя сказать, что репетировал по математике, физике, химии, но он просто помогал. Если что-то не получалось: «Иди к дедушке». Дедушка посмотрит: «Давай, говори, что ты думаешь». И потом направлял.
Дедушка – интеллектуальный центр, бабушка – генератор идей
У него была ответственная должность, работа. Можно представить, в каком он напряжении, ответственности жил. Как это сказалось на его характере, отношениях с близкими?
Он был замечательный человек! Когда я общалась с его тётушкой, уже взрослая была, мне она сказала: «Твой дедушка – соглашатель, всю жизнь». Он просто был очень корректным человеком. Я не помню, чтобы он когда-то повышал голос. До сих пор обида помнится, потому что единственная: я ходила в магазин и забыла взять сдачу. Он: «Ну, пойдём с тобой». Пошёл в этот магазин, я помню, он дал мне там подзатыльник. Было так обидно! Это была моя вина, я была очень рассеянным ребёнком, постоянно ключи от квартиры забывала, могла оставить в квартире ключ, захлопнуть дверь и уйти, потом вспомнить: что же я наделала!.. Но это попозже было.
Мы жили ввосьмером в трёхкомнатной квартире. Позже мама моего папы, вторая бабушка, достаточно состарилась, и стали искать возможность поближе её перевезти. Она тоже жила в Коломне, комната у неё была, около Парка Мира дом стоял – или комната, или квартира отдельная. Оттуда её взяли, обмен сделали, она стала жить вместе с нами: напротив у нас была квартира, там была коммуналка, какое-то время там жили.
На одной лестничной площадке были обычные квартиры и коммуналки?
Да. У нас была квартира отдельная, а рядом с нами две квартиры были коммуналки. Причём одна квартира была очень долго коммунальной: я уехала в середине 1980-х, она ещё была коммунальной. Напротив квартира – вышел в каком-то году указ, что Героям Советского Союза положен больший метраж на человека. У нас семья-то большая, и там уже бабушка жила (они жили вдвоём с папиным отчимом). И оттуда выселили, дали квартиру тем жильцам, которые там жили. Получилось, что мы в двух квартирах жили.
В квартире, где жила вторая бабушка, тоже была своя отдельная квартира со своей кухней, ванной, или они ходили к вам?
Конечно, было всё своё.
Как это повлияло на вашу семейную жизнь? Чаще собирались, гуляли больше вместе?
Я не помню, кто занимал, по-моему, мы так и жили в одной квартире, восемь человек. Время от времени у нас всё менялось, порядок менялся. У бабушки была своя комната, она жила в квартире напротив. Может быть, родители переехали в квартиру напротив, когда выехали соседи, когда она превратилась в отдельную полноценную квартиру. Родители, наверное, туда переехали. Я помню (бабушка ещё была жива), сестра выходила замуж, это была первая свадьба, родители расстарались! В одной квартире было застолье: там две большие комнаты были и через коридор стояли столы – в одной комнате и во второй. Двери снимали с петель. Проход, конечно, был между рядом столов. Но сидели гости и в одной комнате, и в другой. А в квартиру напротив мы приходили потанцевать, побеседовать, поболтать.
Это какой год был, когда сестра вышла замуж?
По-моему, 1972-е.
Как зовут сестру?
Наталья.
Как дедушку звали?
Пётр Иванович Комаров.
Бабушка?
Елизавета Фёдоровна. Бабушка – тоже личность. Если дедушка был центр интеллектуальный, то бабушка была генератором идей и организатором. Они свою жизнь посвятили, особенно бабушка, всю жизнь она не работала, дедушка на пенсии, посвятили своим родным. Бабушка была очень волевым человеком, лидером, всё шло от неё.
Какие-то истории припомните?
Родители были постоянно на работе. Бабушка организовывала жизнь. Она готовила прекрасные обеды, завтраки и ужины систематически! Когда сама вырастаешь, думаешь, что это было заложено в детстве, так воспитано.
Что у вас в семье было принято на завтрак, обед, ужин?
Первое, я помню, сложно сказать: с мясными продуктами в то время было сложно. Но всё-таки первое всегда было мясное – наверное, ходили на рынок, покупали. На первое готовились супы, борщи. Причём ориентировались на папу, потому что у него со здоровьем были сложности, и, допустим, борщ всегда был лёгкий, без всяких зажарок, никогда ничего не было жареного, всё, в основном, варёное или разогретое на сковороде. Много было супов. Картофельный суп, иногда мог быть картофельный суп с вермишелью, борщ, щи, щи из кислой капусты, рассольники – разнообразные были первые блюда.
Второе – картошка, гречка, рис. Гречку я ужасно не любила! Бабушка знала, кто что любит, что не любит, она могла всем скорректировать. Одна сестра не любила лук в супе – она мелко резала, чтобы его было не заметно. Я просто ненавидела, не могла есть гречку – она мне потом сказала: «У меня всегда стоит варёная картошка в мундире, на всякий случай!» Вот ко второму мяса у нас не было, это редкость, когда появлялись котлеты или что-то такое. Это из раннего детства.
«Я город так не любила, как деревню свою!»
У нас было большое подспорье – дача. В 1950-е годы благодаря папе выделили землю в деревне. Это моя любимая деревня Берхино. Я город так не любила, как деревню свою! До определённого времени в Коломне просто не хотела оставаться! На даче было хозяйство: картофель, морковь, лук – все базовые овощи мы там выращивали. Мы всё лето проводили на даче, естественно, помогали, пололи, когда надо, убирали. Не сажали только – дедушка сажал сам. У дедушки был образцовый сад и огород. Он уезжал весной, как тронется лёд, где-то числа 12 апреля, в Берхино, начинал там всё готовить. На майские праздники к нему приезжала бабушка туда, когда становилось уже тепло. Уезжали они оттуда 10 октября. Такой был годовой распорядок.
Они там жили, там был домик?
Да. Там дача до сих пор есть. Построили его семьёй. Были близкие родственные отношения. Папа, наверное, тоже помогал. Я помню очень хорошо, что помогали. Те, кто работали – только в отпуске можно было помогать. Я была маленькая. Само собой разумеющееся, если близкие помогают. А ему очень много помогал муж сестры жены, мой двоюродный дедушка. Я это знаю, потому что в благодарность в любое время и они сами туда приезжали на дачу, и дети их приезжали, какое-то время жили там. У нас сохранились фотографии, когда строится этот дом.
Это какой год?
Конец 1950-х, примерно 1958 год. А дали эту землю ещё раньше, потому что я помню (наверное, моё самое раннее воспоминание, мне был год с чем-то… это было лето, если в марте, год и три, год и четыре месяца): взрослые собрались на какое-то застолье, тогда часто собирались все вместе за столом. Меня, чтобы не мешалась, отнесли в сад, он тогда был ещё пустой, травка росла, и посадили рядом с изгородью, постелили одеяло небольшое, игрушки дали. Я там сидела, и вдруг мимо меня что-то очень быстро проползло! Я думаю сейчас, что это ящерица была или уж. Но мне показалось тогда, что это что-то ужасное – с большой головой, короткое, с острым хвостом. Я закричала, мама пришла, меня забрала.
Участок большой был? Что сажали помимо овощей?
6 соток. Посадили яблони, до сих пор они есть. Груша была там, грушу уже спилили. Места для вишен не было, поэтому дедушка посадил маленькую вишню Альбу. Кустарники ягодные: смородина, крыжовник, малина. Естественно, огород, овощи. Сразу или позже дали небольшой участок для картошки, совсем рядом. Потом уже, позже, когда вторая квартира нам перешла, нам прирезали к участку площадь небольшую.
Набор растений, кустарников стандартный был? У соседей то же самое было? Или вы чем-то отличались?
Нет. Дедушка ещё очень любил цветы: ирисы, георгины, астры у него цвели, целая полянка, нашёл он место. Посадили, папа откуда-то привёз, иргу – в то время это был редкий кустарник для садов. Так и называли с самого начала ирга.
Любимая ягода детей и птиц!
Птиц. Мне не очень нравился вкус. Жасмин у него рос, перед домом сирень. Клён он посадил, или он сам вырос, не знаю, он в уголочки рос, не мешал совсем. До сих пор я вспоминаю, как мы сначала приезжали на дачу – благоухал жасмин… А ещё у нас участок стоял на краю небольшого оврага, мне кажется, это была древняя дорога, был пологий, не очень глубокий овраг, и по краям оврага росла черёмуха, вдоль нашего участка. Сначала, когда мы приезжали, благоухала черёмуха, потом жасмины, потом сирень. У меня сейчас отдельный дом, я до сих пор хочу это возобновить. С черёмухой не получится, потому что она разрастается, но сирень и жасмин у меня будут там расти!
Это к тому, что бабушка с дедушкой нам обеспечили счастливое детство и юность. Потому что вспоминаем все мы, не только мы, четверо детей. У бабушки с дедушкой было трое детей, и их дети, внуки тоже вспоминают. У нас с ними очень хорошие отношения, собираемся, вспоминаем бабушку на день рождения, стараемся летом собраться. И дедушку…
«В то время общность была»
Вы упомянули с самого начала, что вам повезло с семьёй. Вы ощущали, что у вас особенная, счастливая жизнь в отличие, может быть, от ситуаций в округе? Как складывались отношения с соседями по дому, с соседями по участку?
По деревне, по Берхино – замечательно! Место дачное, туда много приезжали, старались снять дачи, построить. Лучшие мои друзья – с дачи. Ребята, которые там жили, в деревне, с ними тоже прекрасные отношения. С ними были трения, немножко разные мы всё-таки были, но в то время общность была, это чувствовалась. У нас была такая компания! Собиралась вместе, проводили время человек 15, может быть, и больше!
А как проводили? Куда ходили? Гуляли?
Ходили купаться – самое любимое занятие летом. Ходили купаться на берег реки, Осётр там протекает, в то время была чистейшая вода, ходили загорать. Мы ходили после завтрака. Там явно руководила бабушка: что-то мы должны были сделать по дому или по саду, в 11 часов мы отправлялись загорать. В это место собирались все наши друзья, и мы загорали где-то до половины третьего, а в три часа мы должны были обязательно быть дома, потому что в три часа обед. Не придёшь (у меня, правда, никогда такого не было) – обедать не будешь! Взрослые так говорили. Может, бабушка сжалится потом и покормит, но строго с этим было. Жёсткий порядок. Дедушка – я помню подзатыльник, а бабушка – никогда! Она умела так всё организовать, так настроить, что голоса никогда не повышала. Я помню, что она грозила крапивой моим братьям двоюродным. Естественно: мальчишки, они больше шалят. Но чтобы девочкам ― никогда такого не было! Она могла огорчиться. Как-то она умела нас воспитывать.
Обедали дома или иногда на улице?
Началось всё с маленького дома, небольшого. Сразу для того, чтобы можно было поесть, попить, дедушка – конструктор – сделал навес, примыкающий к дому. Навес, стол под ним длинный, чтобы вся семья уселась за ним, вдоль него лавки. Нвес на столбах и огорожен ещё – стол и лавки были огорожены. Почти сразу же, как домик был построен, построили кухню, она примыкала к дому, но входили в неё отдельно. Сначала была маленькая кухня, там стояла плита, видимо, та плита, которая когда-то стояла у нас дома, её вывезли на дачу, дровяная плита. У бабушки ещё на даче была чудо-печка. Внутри-то она печь не могла, но в чудо-печке могла что-то напечь.
Как в духовке?
Да. Круглая форма и внутри отверстие, как бы соединённый цилиндр, как колесо… Нет, что-то неправильно я сказала… В середине выходила какая-то труба, раструб…
Вы это называли чудо-печкой? Там можно было выпекать?
Да-да-да! Она не чугунная, она лёгкая, из алюминия. Что-то там можно было делать, это редко было, но для нас это было лакомство.
Был летний навес, летняя столовая, кухня была, в ней тоже был длинный стол – на случай дождей, вдоль стены тоже была лавка сделана, она прикреплялась к стене, вокруг скамейки, или табуретки, или стулья стояли. Там обедали, принимали еду.
Обед в три часа. Обычно проходил под навесом, приходили все туда. На стол накрывали сами, бабушка говорила, что взять. Тарелки сначала стояли стопкой около торца стола. Бабушка приносила кастрюлю большую, ставила её на подставочку и всем разливала. Кстати, дедушка обедал с нами и вспоминал, как раньше у них в семье обедали. Бабушка из Берхино, дедушка из близлежащего села Городна, там он родился.
Какого года он рождения?
1897 года. Бабушка 1900 года. Дедушка вспоминал, как они обедали: тоже большая семья у них была, я считала, человек шесть точно было детей, или семь, садились за стол. Дедушка говорил, мама у них рано умерла родами, их воспитывала бабушка. По-моему, он рассказывал не про отца своего, а про деда. Отец занимался отхожим ремеслом, он в Москве работал. У деда была длинная ложка. Разливали всем первое, а порезанное мясо ставили посередине, в чашки. Дед командовал: по первому куску, по второму куску. Если он видел, что кто-то потянулся раньше, он брал ложку – и ложкой по лбу!
Жили в те времена небогато. Суп если с мясом, то это тушёнка была: холодильники не сразу появились, хотя у бабушки были хитрости, по которым она могла хранить еду. Рядом с кухней был небольшой сарайчик с земляным полом, чтобы лучше сохранялись продукты, какая-то яма, может, была… В большую кастрюлю наливали холодную воду, туда что-то ставили.
Дедушка был рыбак прекрасный, приносил… Осётр был тогда полон рыбы. Его племянники и его сын любили рыбачить, приезжали туда, приносили и щук, и жерехов, и окуней, и плотву. У нас фотографии сохранились, где мы с куканом стоим по очереди, висит такая гирлянда из рыб. Рыбу очень любили! Это всё в общей котёл шло, там не мыслилось иначе, индивидуализации не было, всё делилось поровну, по-справедливости старались распределить. Никто не был обижен.
Уха из рыбы. Жареная рыба.
Одна шинковка на подъезд
Что-то и солили?
Обязательно! На даче морковь собирали. У нас был погреб в доме в Коломне. Наверное, и сейчас есть эти подвалы-погреба. Там хранились картошка, свёкла, лук хранили на антресолях, в тепле, в доме, чеснок тоже. Капусту не сажали, а покупали. Огурцы, помидоры – всё это заготавливалось.
Превращалось в соления?
Всё было очень просто, никаких лечо. Лечо – это нужны перцы. Я помню, перец – это уже была вторая половина 1980-х годов, привезли в первый раз сладкий перец в Коломну, перед 1990-ми годами, до этого мы его и не видели.
В магазинах или на дачах стали выращивать?
На дачах позже стали выращивать. Папа в какое-то время выращивал, когда бабушка с дедушкой ушли, папа с мамой стали там хозяйничать, тогда папа стал выращивать перец, но это уже были 1990-е годы. Дедушка был жив, бабушка пораньше умерла, но он уже ничего делать не мог, в последние годы уже не выезжал в деревню, ему тяжело было.
Солёные огурцы или консервированные с уксусом. Покупали и квасили капусту. Я помню, что у нас был подвал, а ещё сараи были при домах. Большой квартал, большой двор, где-то шесть домов стоят в каре, а в центре прямоугольником сараи стоят, не деревянные, а газоблоки что ли… что-то рассыпающиеся, может быть, шлакобетон… Капитально построенный сарай. Внутри конструкции были деревянные. И вниз можно было спуститься, первый этаж и даже второй был, они на нескольких уровнях были, хотя он сам по себе не такой высокий, не достигал уровня двухэтажного дома. У нас был двух-трёхэтажный дом, в нашем подъезде три этажа были. Это был сарай. В то время люди жили в коммуналке. Где что хранить? Для этого сарай.
Квасили капусту родители: для этого у кого-то брали или вынимали из сарая шинковку большую – может быть, одна на подъезд или на несколько домов. Корытце под шинковку. Шинковали так. В давние времена очень много капусты заготавливали – на весь год, большая семья. Покупали по 50–60 килограмм капусты на семью, перед тем как солить, квасить. Руками всё не порежешь! Позже, когда сузились желания и нужда не такая стала, занимался этим дедушка, он очень тоненько резал капусту, всегда он занимался квашением. Была бочка деревянная с металлическими обручами, её родители пропаривали рябишником (это трава пижма, с жёлтыми соцветиями как таблеточки, антисептическое средство). Они пропаривали с рябишником, потом закладывали туда капусту. Бочка стояла в сарае, там холодно. Ходили следили: сверху, если появлялось, снять плесень. Бочка точно у нас была квашеной капусты. Была очень вкусная!
Мама готовила, в основном, завтраки. Ужин тоже она не успевала готовить. Она была очень общественный человек, у неё было очень много общественных дел, кроме работы. Бабушка занималась продовольствием и кормлением нашим всеобщим. В выходные бабушка отдыхала, мама занималась этим. Бабушка всегда следила: у нас всегда был какой-то салат – либо из моркови свежей, либо из свёклы варёной, или из капусты, или солёные огурцы, помидоры. Но никаких лечо или сложных салатов не было – о чём можно было говорить: какие салаты консервировать – некогда.
Консервацией бабушка занималась?
Они вместе – и бабушка, и мама. Дедушка не занимался. У него на даче был сарай, где был инструмент, но и в доме, естественно, был фанерный ящик, в нём лежали все инструменты, в прекрасной сохранности, всегда всё в порядке, всегда под рукой всё, что нужно. Может, что-то было в сарае, может, шкафчик делал для хранения…
Дворовые игры и Новый год в Лужниках
Вернёмся в Коломну. Про дворовую вашу жизнь.
Во дворе была общность. Это воспитывалось так, всей окружающей жизнью. Мы все дружили. Жили по-разному. Была сложная семья, где отец был алкоголиком, мальчишки рождались у них – вот к ним да, относились особо, про них говорили: так не делай, как он. У нас была определённая территория: мы зимой, весной и осенью, в основном, гуляли во дворе, особенно никуда не выезжали, не выходили, некуда родителям было выезжать. В другой двор нежелательно уходить, надо всегда быть на глазах. Окна у нас не выходили во двор, может, ещё и поэтому рядом со двором можно было где-то поиграть. За домом проходила дорога, потом трамвайная линия, потом картофельные поля тянулись (участки всем давали там), дальше проходила железная дорога, ветка – по ней какое-то время ходил паровоз из Коломны в Озёры. Она и сейчас есть. Долгое время ходил там тепловозик, который мы называли «кукушка», даже не знаю, почему. Название прилепилось, когда ещё он ходил паровоз. Были сооружения для стока дождевых и талых вод под этой железнодорожной веткой, какая-то арка в землю уходила, чтобы стекали все эти воды под железную дорогу – вот туда нам ни в коем случае нельзя было ходить. Там достаточно были обрывистые края, у этого водоканала. «Вот был там, туда пошёл этот мальчик, он упал и сломал там руку…» Мы не должны были выходить за дорогу, за трамвайную линию. Я вспоминаю дошкольное детство.
Когда я пошла в школу, нас приняли в музыкальную школу, мы ходили с Суворова туда, где сейчас музыкальное училище, совершенно спокойно самостоятельно. Может, в первое время нас и провожали, вдвоём ходили с сёстрами… Не помню, чтобы нас сопровождали… Наверное, это было до школы, но я помню это очень хорошо.
Во дворе были элементарные развлечения. Были замечательные карусели, которые отлично вращались! Мы раскручивались, с них прыгали, когда раскрутимся, было классно! Была песочница. Стоял столик со скамейками – для тех, кто играл в домино. Стола скамеечка у самого дома, на которой собирались бабушки. Было поле футбольное, ребята на нём играли, в какое-то время там даже стояли ворота футбольные. Вытоптанный участок – там играли в игры с мячом: штандер, салочки, лапта, чижик-пыжик, вышибалы. В прыгалки прыгали на асфальте рядом с домом. В мяч играли или рядом с домом, там не грязно на асфальте, или на этом поле. Один раз устроили там новогоднюю ёлку, заливали это поле зимой водой, был каток, мальчишки играли в хоккей. Может, там была ещё и волейбольная площадка, столбы стояли по краям?.. Там встречали Новый год, ёлка там стояла. Со всего каре домов приходили, может, и из близлежащих дворов ходили, если не было своего поля. Скорее всего, это домоуправление устраивало такие празднества.
Среди соседей были те, кто работал на ЗТС?
Да. Тогда распределяли жилплощадь по тому, кто на каком предприятии работает, поэтому и называли: ЗТС-овский дом, КБМ-овский дом, коломзаводской дом, по районам. Близлежащие район к заводу – скорее всего, будут там жить рабочие, сотрудники, работники завода.
На самом заводе проводили праздники для детей?
Нет. На завод проходили только по пропуску. Вывозили – да, ведь был свой дом культуры у ЗТС – «Станкостроитель». Сейчас здание осталось. Там был кинотеатр, самый близлежащий, там тоже устраивали празднества, туда тоже на Новый год ходили, давали пригласительные билеты родителям туда. Иногда билеты покупали в Москву, в Лужники, в Колонный зал Дома Союзов, туда тоже ездили.
В каком составе?
Дети. Назначали старшего по автобусу, видимо, от профсоюза устраивали, было несколько взрослых с группой детей от завода.
Одним днём?
Да. На представление – и назад.
Что-то запомнилось из этих поездок?
Сейчас всё слилось. Было много однотипного: Дед Мороз, Снегурочка. Если в Лужниках, то это на льду, ёлка в центре, амфитеатр огромный, где-то мы сидим. В фойе в Лужниках не было развлечений, только представление. А в Колонном зале Дома Союзов в зрительном зале смотрели представление, а в огромном зале были какие-то для детей развлечения: хороводы водили, стихи рассказывали, горки были небольшие, аттракционы…
«Такой старый, что ушёл в землю»
Где купались дети, остающиеся в городе? Вы-то в Осетре…
Я долгое время Оку не признавала: Осётр – самый чистый, только там буду купаться! Купались, конечно. Был пляж недалеко от ЗТС на берегу Оки, где был причал, пристань (оттуда мы всегда на дачу отправлялись на катере), а дальше, ниже по Оке метров 200 надо было пройти, там был городской пляж. Ходили ещё купаться, я уже студенткой была, «на камушки», это выше ЗТС. Колычево уже было в то время, можно сказать, это была черта города, но всё равно это было ближе к природе: домов рядом не было, высокий окский берег, камни, трава. Прекрасно там!..
Ещё был пляж (никогда там не купалась) на Коломенке.
В эту часть города выбирались?
Если только в гости мы ходили. У нас были родственники на улице Толстикова, у них там был дом. Помню, меня так удивляли дома, были же полуподвальные помещения во многих домах. Я шла и удивлялась: почему такие дома?! Мне говорили: «Этот дом старый. Он уже зарос землёй, такой старый, что ушёл в землю». На подоконниках во многих домах выкладывали вату, блёстки, сказочных персонажей выставляли, ёлочные веточки выкладывали. Я когда устраивала свой музей, мне хотелось тоже в окошко поставить куклу в школьном платье или ещё что-то такое!
На демонстрации мы стали ходить с пятого класса. Демонстрации проходили здесь, ставили трибуну. На майские праздники, когда маленькие были, выезжали сюда в гости, гуляли по городу. Смутно, но вспоминаю.
Сложно зацепить, ничего особенного не припоминается от старого города? Отличалось от того, что у вас на районе было?
Конечно! Вросшие в землю дома. В основном, были деревянные дома или низ каменный, а верх деревянный. Всё это любопытно.
Было пренебрежительное ощущение, что это город-деревня?
Никогда. Вообще у нас в семье неоткуда было взяться чувству превосходства: бабушка с дедушкой из крестьян, родители тоже труженики. Мало ли у кого как жизнь сложится! Конечно, осуждали, рядом с нами, допустим, в квартире жил вор, про него говорили, что он вор, что сделаешь. А я дружила с его дочерьми. Да, было к ним отношение… я чувствовала, что в семье у меня лучше. Зато мама у них так старалась устроить быт, очень чистоплотна была женщина. Здесь, как у всего: что-то не принимаешь, а к чему-то относишься с уважением.
Демонстрации любили?
Сначала очень любила, конечно! Сначала мы ходили на демонстрацию с родителями, дедушка с бабушкой брали нас на демонстрацию, ходили с флажками, цветочками, которые делали в домоуправлении, шариками. Папа на руки поднимал! После этих демонстраций мы и шли в гости к родственникам, там было застолье.
«На полу спать так здорово!»
Что собой представляло застолье?
Застолье в то время: салат оливье – это всю жизнь! – пюре картофельное, про мясо абсолютно не помню – меня это не особо тогда интересовало. Может быть, это была картошка с тушёнкой. Большими семьями собирались в те времена, большие столы накрывали. Может быть, что-то собой приносили. Это меня не касалось, поэтому сейчас не могу сказать. Те же самые соленья, обязательно студень с хреном (хрен домашний, делали сами). Взрослые, может быть, употребляли какие-то наливки и вино, водка, конечно, была. В семье были мужчины, которые выпивали, но это единицы, из дальних родственников один или два. Это осуждалось, с болью воспринималось.
А на сладкое?
Пироги, конфеты.
Пироги с чем?
Точно не могу сказать, впечатления слились. Бабушка обязательно на праздники пекла пироги: с капустой, капуста с яйцом, лук с яйцом (с картошкой вот она никогда не делала), рис с яйцом, с мясом, с яблоками, с вареньем, пироги открытые с вареньем яблочным, смородинным. Варили варенье из ягод, из малины, смородины. Смородины много было, малины поменьше.
Компоты обязательно делали. Летом бабушка всегда делала квас. Окрошку очень любили!
У родственников на Толстикова коммуналка была или отдельная квартира? Это какой номер дома?
Не помню. Визуально могу показать: всегда просто говорили, что идём на Толстикова, не проговаривали номер дома.
На 1 Мая, 9 Мая?
Мы не всегда к ним ходили. И дома собирались, естественно. Обычно, если на Толстикова собирались, это было после демонстрации. У нас дома застолья тоже были, родители были хлебосольные. Приезжали дети, внуки. Бабушка с дедушкой были в центре, старейшины семьи, к ним съезжались дети.
Застолья по случаю приезда родственников, праздников, дней рождений?
Да. На дни рождений могли привезти двоюродных братьев и сестру иногда, но не каждый раз. На праздники чаще всего приезжали к нам, приезжали к родителям, привозили детей. Приходили их племянники, двоюродные сёстры мамы. У папы родные жили в Москве, они приезжали реже. Приезжали больше дети маминых родителей.
Что дарили на дни рождений детям и взрослым? Как вообще подарки организовывали?
Сначала скажу про Новый год – мы очень любили этот праздник! Мама долгое время работала заведующей детского сада. Когда привозили ёлки для детского сада, она и себе заказывала ёлку – высокую, под потолок. У нас комната была с эркером, в эркер вписывалась эта ёлка. Это было что-то! Мы наряжали ёлку! С папой бумажные игрушки готовили, вырезали! Необыкновенные были Дед Мороз и Снегурочка! Мы считали, сколько там домиков, птичек, самолётиков – стояли вокруг ёлки. Когда наступал Новый год, самый первый подарок, я помню (спала ещё в маленькой кроватке с оградой, чтобы не упасть), я проснулась, у меня в ногах сидел пупс такой красивый, немецкий, в ярком комбинезончике, из папье-маше. Постарше стали, мне и сёстрам клали под ёлку. Когда мы стали постарше, под ёлку заглянули ― нет ничего. К родителям подхожу: «Странно, Дед Мороз ничего не принёс». Они: «Не может быть! Иди посмотри внимательней!» А они положили на лапы ёлочные! Ёлки были замечательные, густые. Звезда всегда стеклянная была наверху, до сих пор сохранилась, я её в краеведческий музей отдала. Фонарики были тогда элементарные, как лампочки. Один фонарик вставили в эту звезду, она светилась, это был эффект такой!..
Когда приезжали родные на праздники, на пол стелили перины, матрасы. На полу спать так здорово!
Освобождали место для гостей, а сами на полу спали?
Дети, в основном, спали на полу. Но не все: я очень хотела на полу спать, но мне не сразу разрешили. Раскладушка была на случай приезда: металлический, алюминиевый каркас и в центре брезент. Один раз решили устроить ложе спальное из стульев. Ставили стулья, кто-то из сестёр очень хотел поспать на стульях, но ночью они разъехались!..
Игры – хоронички, жмурки… Начинали играть, когда все собирались, это было очень здорово! Мы с сестрой выдумывали, когда ещё были маленькие, дошкольницы: в маленькой комнате, в которой мы спали, набрали пояски, какие-то верёвочки, связали паутину, привязали её к чему-то и сверху настелили одеял лёгких.
Был шалаш внутри комнаты?
Да, получилось, что по всей комнате, по всему периметру был низкий потолок.
Как родители относились к озорству детскому, выдумкам?
Нормально. Я совершенно не помню, чтобы нас за игры наказывали родители. Если начиналась беготня, нас предупреждали, что хватит уже, побегали. А прятались ― аж на шкаф залезали! Не помню, может, в диван прятались, у нас диваны-кровати были. У нас были два дивана-кровати, стояли в двух разных комнатах.
Хотели повспоминать про подарки. Когда у мамы день рождения, у дедушки, у бабушки…
Не помню. Какие-то стихи читали, песенку могли спеть. Помню, уже было мне лет 12–13, я маме плакатики написала, сёстры помогали, поздравительные. Не заходил разговор никогда, чтобы от нас общее… Этим взрослым занимались.
Когда я уже была в классе пятом, мне подарили замечательный набор карандашей, они в два ряда в коробочке лежали, их 24 было. Я была в восторге от этого подарка! Всегда нам старались либо равноценное дарить, либо всем одно и то же. Я помню, что пришла в школу с набором карандашей. Мне учитель рисования говорит: «Какие у тебя карандаши. Откуда?» – «Подарок на Новый год!» – «Это для всех? Всем вам подарили?» – «Это мне!»
Где живёт Баба-Яга
В детский сад вы ходили?
Да. Даже старшая сестра ходила. Сохранилось много фотографий, мама ведь была заведующей в детском саду при заводе. Она была очень коммуникабельный человек, её уважали, и когда фотограф делал фотографии, заведующей тоже обязательно печатал. И фотографии сохранились, я использую некоторые из них в музее: детские сады 1950-х.
Какие впечатления общие от детского сада?
Мне там всё нравилось! У меня там была любимая воспитательница Софья Алексеевна, которую я помню до сих пор (фамилию не помню, но она у меня записана). Единственное, что не нравилось в детском саду, что надо днём спать. Для меня это было мучение! Я очень любила детский сад, все занятия, рисование, рукоделие и участок. Участок мне казался сказочным: на пригорке вокруг ёлочки росли, на самой вершине холмика стоял маленький домик, к нему вела лестница. Я всегда смотрела: это что-то необыкновенное! Всё мне нравилось на участке! В воображении хотела нарисовать ещё… В старших группах или в средней группе нас перевели на крайний участок, на границе со стройкой. И между нами говорилось: а вот там, в строящемся доме, Баба-Яга!.. ещё кто-то… Один раз (наверное, это была галлюцинация!), я помню очень хорошо, как мы всегда боролись за первое место в строю (мы парами ходили), чтобы первыми встать. На этот случай говорили: «Кто вперёд, кто вперёд, того кошка обдерёт». Я была или первой или второй в паре, мы подошли – а вход на этот участок был в виде арки, и маленький штакетник ограждал, – стоим, ждём, когда воспитатель пройдёт вперёд, и я заглядываю в эту арку, смотрю на строящийся дом, и вдруг из-за этого дома появляется огромная жёлтая соломенная шляпа! Что-то похожее на шляпу выползло и пропало! Я была уверена, что это не сон. Я потом рассказывала всем. Объяснений не было никаких от взрослых, никто всерьёз не принимал. Воображение рисовало, хотелось увидеть что-то необыкновенное.
Помню ещё такой момент: я искала всегда что-то, вдруг что-то необычное найду! Зимой выпал снег, пороша, было холодно, мы гуляли на участке, я немножко в сторонку отошла на участке, по снегу случайно провела ногой, смотрю – под ним лёд гладкий, а подо льдом узоры необыкновенные, в виде снежинок, звёздочек. До сих пор помню, какое было чувство от того, что я увидела! Я понимала, что это не сказка, но очень красиво, поразило меня.
Годы в детском саду были благополучными, счастливыми?
Да. С удовольствием вспоминаю.
О школе и о книгах
В школу какую пошли?
Я пошла в 11-ю школу, она недалеко от нашего дома. Она до сих пор стоит, но её переименовали в 12-ю школу совсем недавно, в прошлом году (школы объединили в рамках процесса укрупнения, школа называется теперь «школа № 12, здание № 2» – ред.)
Вам хотелось в школу?
Да. Старшая сестра училась ещё в начальной школе, она на восемь лет старше меня, средняя тоже уже училась, а мне очень хотелось! Нам читали рассказы про Филиппка. Я ещё была маленькая очень, если она училась в четвёртом классе… Я помню, что меня привели, ещё четырёх лет не было. Почему? Может, я очень просила или меня надо было пристроить на какое-то время. И вот она вместе со мной пошла в школу. И почему-то я помню, что в то время не было двери, была занавеска какая-то, её отодвинули. Я вошла в класс… и вдруг увидела: класс заполнен, за партами сидят! я их не знаю никого! стоит учительница у доски!.. Она такая добрая: «Иди, проходи». У них было рисование что ли, и все мне улыбаются. А я никого не знаю!.. Я так засмущалась, расплакалась – и ушла оттуда! Мама и сестра были рассержены, что я просила-просила, но не смогла там побыть хоть немножечко!..
Это не отбило желания пойти в школу?
Нет! Я маленькая была. Мы все хотели научиться писать, читать мы все рано научились. Старшая сестра была эталоном для нас всегда и сейчас, она в четыре года научилась читать, очень хорошо читала. В детском саду её воспитательница очень любила (замечательная женщина, ушла из жизни уже), оставляла её читать детям книжки, она уже хорошо, бегло читала. Меня в пять лет научили, я помню, что все мои старшие сёстры уже учились в школе, а я была ещё на даче с бабушкой и дедушкой – проводили время прекрасно, ходили за грибами за белыми в начале сентября! – и бабушка учила меня читать. У неё это быстро получилось. В школу пошла, я бегло читала, проблем с этим не было никогда. Сейчас с детьми очень сложно, может, потому что стали меньше читать.
Книги были в доме?
О, конечно! Всё было в дефиците, книги хорошие было очень сложно купить, но родители всегда старались купить. Классика у нас была, собрания сочинений ещё 1950-х годов. Детские книги всегда покупали. Детские книги были прекрасные! Родственники привозили их из Москвы, дарили нам книги. Книги очень любили! Я очень любила энциклопедии – может, читать ещё не умела, но картинки хотелось все рассмотреть!.. Альбомы по искусству тоже меня очень привлекали.
Разрешалось брать книги с полки?
Да, естественно. У нас был тогда один только книжный шкаф, позже их стало больше. В 1980-е годы, когда появились клубы любителей книги, через которые можно было приобрести хорошие книги, у нас столько их стало! Книжные шкафы в каждой комнате. Сейчас мне с этим сложно, потому что дети, к сожалению, читают, но мало, внуки тоже не очень. Расстаться с книгами очень тяжело. Что-то я вывезла на дачу, что-то кому-то отдала, что-то отдали в библиотеку. Переговоры веду, чтобы ещё в библиотеку отдать. Книги очень почитались! Это был любимый подарок на дни рождения, Новый год. Прекрасные были издания сказок Пушкина, иллюстрации необыкновенные. Николай Носов был. Родители старались: и «раскладушки», и с мягким переплётом, и с твёрдым переплётом…
В библиотеку ходили?
Я была записана в библиотеку при Дворце культуры ЗТС. Я брала там книги, но не очень – я удовлетворялась тем, что у нас было, брала ещё у знакомых и родных. В библиотеке то возьму, то нет. Сестра зато моя проглатывала просто книги: по две-три книги брала в библиотеке и быстро очень читала.
В школе была библиотека?
Была, но я не помню, чтобы я что-то брала: нужды, наверное, не было, брали, наверное, когда нужна была классика, школьная литература, к уроку подготовиться. Я была записана, но чтобы я много брала, я не помню. Школьная библиотека была тоже популярна.
Чем запомнились школьные годы? Как можно охарактеризовать это время для вас?
Значимые! Мы были так воспитаны, что старались хорошо учиться. Старшая сестра была отличницей, надо было на неё равняться. У второй сестры были сложности со здоровьем, ей сложнее всё давалось. Третья сестра тоже чуть ли не отличница была, общественница, активная очень, её даже как активистку посылали в Артек. Я, если откровенно сказать, с ленцой. Я всегда преодолевала свою лень, старалась учиться, была хорошисткой. И я не активистка совсем, весь учебный год я вспоминала лето, дачу, нашу компанию друзей. Сейчас бы я не отпустила, а меня родители отпускали (правда, там меня встречали мои подруги) лет в 12–13 в Москву, я ездила спокойно на каникулы, проводили вместе. Либо они к нам приезжали, но реже, потому что в Москве интереснее.
На каком станке девочке работать легче
Это взрослые были или в компании детей?
Я одна садилась в электричку. В более старшем возрасте было гораздо легче: я приезжала и уже сама вытягивала своих подруг, уже после школы. С восьмого класса точно уже ездили. В 12–13 – это шестой класс, нет, в этом возрасте нет, это я себе прибавила. С класса седьмого-восьмого ездила, совсем были юные, там встречалась наша компания, есть фотографии. А почему сохранились фотографии, потому что, наверное, договорились. Мой двоюродный дядя жил в Берхино, но он почему-то оказался в Москве… или кто из друзей фотографировал… или из родственников девочек… но сохранились фотографии моей поездки в Москву.
Где гуляли, куда ходили в Москве?
На ВДНХ, в Третьяковку, на Красную площадь, по улицам просто. Девочки жили на Ждановской в Выхино, ходили в лес, просто болтали, просто были рады общению.
Кстати, мне было шесть лет, моя родная тётушка жила в Москве, её свекровь взялась с нами пожить у неё, и я с двоюродным братом была в Москве. Она нас водила везде: на ВДНХ, Красную площадь, в музее мы были, в кинотеатре «Ударник», в ГУМ, может быть, зашли показать, что это такое, Большой театр – центр и все достопримечательности мне показали. Так старались всем моим сёстрам дать представление о столице. В зоопарк, естественно, выезжали. Потом я любила ездить в Москву, открывать незнакомые места, своих друзей туда тащила.
Какое впечатление производила столица?
Восторгала! Удивления не может быть, потому что мы это всё видели ― телевизор, книги, фотографии. Появиться в этом месте, там пройти, где ходили писатели-поэты, великие люди всего мира ― это вдохновляло! Кремль, естественно, помню, – первый раз, когда повели к Царь-пушке, Царь-колоколу, это впечатляло.
Мавзолей?
Первый раз когда приезжала, не помню, посетили мы или нет, на меня большее впечатление произвело, когда мы приехали в Москву – нас принимали в пионеры. Нас принимали на Красной площади. Когда нас приняли в пионеры, повели сразу в мавзолей и музей Ленина.
Это было обычно для коломенских школ?
Не знаю. Многое зависит от родителей, как и сейчас. Может, чей-то родитель посодействовал, транспорт выделил завод, ведь в 11-й школе учились дети тех, кто работал на заводе тяжёлого станкостроения, это был завод-шеф, он помогал во всём: и ремонт помещений и мебели, и выезды, и организации чего-то. В первый раз я попала на завод (тогда было введено производственное обучение) в девятом классе, мы ходили на завод, нам выдали временные пропуска.
Что вы делали?
Нас обучали работе на токарном станке, и мальчиков, и девочек. Потом на фрезеровочном станке.
Это были уроки труда?
Да. С конца 1950-х годов это было введено. В 9-й школе, наверное, с 1958 или 1959-го, потому что в 1961 году уже вышли первые выпускники производственного обучения. В старших классах один день недели полностью посвящали производственному обучению, с конца 1950-х ― начала 1960-х и до середины 1970-х. Потом некоторые школы отказались, некоторые продолжали. Потом появился УПК, что в принципе то же самое было. Где сейчас МФЦ, там был учебно-производственный комбинат, там определённый день выделяли для обучения профессии школьников. В УПК профессии были самые разнообразные: и каменщики, и облицовщики, и штукатурщики, и швеи, и кулинары, и продавцы, и кассиры, какое-то время даже экскурсоводов готовили.
Предоставлялся выбор учащимся?
В наше время нет, нас просто распределяли.
Вам нравились эти дни?
Было интересно, конечно, но мне сложно давалась работа на токарном станке, на фрезерном как-то легче. Но экзамен сдала!
Для меня было удивлением обнаружить, что вблизи ЗТС есть памятник Маяковскому. Вы можете это объяснить?
Я в первый раз слышу.
На входе в сквер стоит, на территории. Сейчас это открытое, там можно пройтись.
Никогда не обращала внимания. Памятники Ленину стояли, да, во многих местах… Может, кто-то из директоров завода поставил.
Весенний ритуал перешивания платьев
Что касается магазинов. В какие магазины ходили вы, что было доступно, как менялся ассортимент?
В детстве мы выстаивали очереди за хлебом: знали, когда должны привезти хлеб (это было в младших классах школы или перед школой), ходили занять очередь. Постарше когда стали, покупали уже сами. Такие стеллажи были, немножечко наклоненные, на лотках лежал хлеб, прилавок, в белых одеждах продавщица выдавала хлеб. Не помню, выдавали ли по норме тогда хлеб, но помню, что достаточно большая была очередь. Не помню, это было обычным делом или был какой-то год, может быть, неурожай…
Не ощущали дефицита?
Очень даже ощущали. Бабушка говорила: на первое стараемся мясо давать, а на второе уже не можем. Что-то такое она сказала: «В некоторых семьях и на первое мясо не всегда бывает». Такую фразу помню от неё. Дефицит ощущался во всём. Поскольку большая семья, мы были ограничены в средствах, что тебе скажут покупать, то и покупали, за рамки никогда не выходили.
Это касалось одежды, игрушек?
Да. Игрушки – это радость была необыкновенная. В основном, игрушки дарили родственники на праздники. Одежду нам очень много бабушка перешивала. В одной семье сын бабушки с дедушкой хорошо обеспечивал семью, он работал за границей какое-то время. Я помню, что от двоюродной сестры нам переходили платья. Это был ритуал весенний, в марте начиналось. Мы примеряли платья, бабушка смотрела, что надо сделать, что сшить к лету. Летние платья перешивались, потому что в учебном году ходили в школьной форме. Было платье на выход, костюмчик. Помню, мама купила мне в детском саду матроску, я её носила до четвёртого класса точно, бабушка мне перешивала. Там была юбочка плиссе, она очень симпатичная, и по цветовому сочетанию. Бабушка удлиняла верхнюю часть, чтобы юбочка ниже опускалась, а сверху закрывала блузочка, красного цвета, шерстяная блузка, воротничок белый с синим, простой узор. Любила её очень, носила до четвёртого класса точно, может, до пятого.
Летние платья перешивала, потому что то и дело надо было менять платья: то травой испачкаешь, озеленишь, то ещё что-то. Так что нарядов было много, выбирали, какой надеть, но всё было перешито.
У бабушки была швейная машинка?
Да, «Зингер». Одна бабушка шила, а папина бабушка плела кружева, нам воротнички на платья вывязывала, вышивала хорошо.
В магазинах был дефицит, очень ощущалось это. Смутные воспоминания… То одни сыры там продавались. Мясное, не помню, чтобы продавалось в магазинах. Растительное масло, молоко, может быть, сметана, сыр. Молоко в 1970-е годы стало в магазинах обезжиренное! Летом мы приезжали на дачу, через дом жил бабушкин родной брат, у него была корова, и мы всегда пили парное молоко. Я знала настоящий вкус молока, и покупное молоко казалось подкрашенной водой. Кефир жидкий продавался. В 1980-е годы тоже. В 1990-е появились хорошие молочные продукты из фермерских хозяйств. Масло и есть масло. Творог тоже вкусный был. Бабушка иногда делала творог свой. Сметана жиденькая-жиденькая…
Макароны продавались – длинные трубочки такие, прямые, широкие, с большим диаметром.
Не было традиции выдувать их?
Нет. Мы их иногда грызли. Выдувать – это, может, как оружие мальчишки использовали? Я больше помню, что летом полые растения срезали типа дудочек, плевались из них шариками, далеко улетало…
Музей вместо вуза
Как вы припоминаете окончание школы? С какими чувствами заканчивали школу? Что тогда в семье происходило?
В семье это уже в четвёртый раз было – перед этим трое окончили школу. У меня был неудачный выпускной: прямо перед нашим выпуском запретили собираться в школе после выпускного. Мы всё равно собрались, пошли к однокласснику на квартиру. Родителей там не помню совсем. Ничего не осталось в памяти… Тесно, сидели за столом, некоторые мальчишки выпивали, тогда это было распространено, считалось, что это нормально. Помню только, что после этого застолья пошли пешком на Оку, рассвет встречали. Мне казалось, что это должен быть рассвет новой жизни, солнце должно появиться!.. Но нет, было облачно, я разочаровалась.
В школе было всё хорошо, поздравили как обычно. Ярких особых впечатлений не осталось.
Дальше вы должны были поступать.
Да. Так получилось, что мы раньше школу закончили, чем наши сверстники, у нас был экспериментальный класс – по эксперименту Л.В. Занкова. Когда училась, я об этом не слышала, потом узнала, что были ещё таких два класса в Коломне. У нас был эксперимент, от и до мы прошли его. В начальной школе мы учились три года. К нам приходила Горностаева (это педагог из института, у неё был кандидатская диссертация, она училась у Занкова, как я потом узнала), проводила тесты с нами какие-то в начальных классах. В то время, я так поняла, с введением производственного обучения, в школе стали обучаться 11 лет. Но 11 лет – это возраст в 11 классе, хотя сейчас уже не считается. Тогда считалось, что лучше сократить. Производственное обучение вводили, потому что не хватало рабочих рук: промышленность разрасталась – стали вводить в школах производственное обучение, чтобы дети не в институты поступали после 10 класса, а шли на завод ещё поработать. Из-за этого обучения удлинялся срок. Может, потом сократили за счёт каких-то уроков. Но в 1966 году последний 11 класс того времени был выпущен, и в этот же год были выпускные 10 классы. Видимо, старались сократить каким-то образом обучение, и один из экспериментов был на нашем классе. Мы учились в начальной школе три года всего лишь. Мы перешли в четвёртый класс, там были уже учителя разные по предметам, мы уже вливались в среднее звено и шли по той же программе, но были на год младше параллельных классов. Третий класс мы закончили, у нас была буква «Б», а в четвёртом классе дали букву «Э» – 5 «Э», пятый экспериментальный. До седьмого класса мы были лучшим классом города, так говорили. И учитель у нас был очень хороший в начальных классах, хорошо преподавала. Мы почти не делали домашние задания, только работа над ошибками, всё мы усваивали на уроках. В пятом классе эксперимент закончился, хотя педагог из института приходила ещё, тесты предлагала, но мы учились уже по обычной программе средней школы. Программу десятилетней школы мы прошли за 9 лет.
Кто-то поступил сразу в институт. Я не была очень успешной ученицей, чтобы поступить в институт, и родители решили сделать мне год подготовки. Для меня этот год был очень запоминающимся. Я поступила на подготовительные курсы в университет, на истфак, ездила туда. Поскольку была возможность, жила то у подруг, то у родственников, изучала Москву.
Как университет назывался?
МГУ – Московский государственный университет. Преподаватели были очень хорошие, необыкновенные. Сидела на их лекциях, всё улавливала. Говорили не так, как в школе, очень интересно, многое, что я не знала, многое для меня стало открытием. Филологи, историки, преподаватели иностранного языка. Была развёрнутая подготовка.
Год вы должны были проходить подготовительные курсы?
Да. Это были вечерние, не каждый день занимались на этих курсах. Я не поступила в университет.
Вы сдавали экзамены?
Да. Когда мне исполнилось 17 лет, я стала поступать в университет, но не прошла по конкурсу. На следующий год я уже поступила в наш пединститут, проучилась там, тоже на историческом.
Это какой год?
1974-й. В 1972 году закончила школу, год проболталась на курсах, на следующий год не поступила. Я работала на каких-то работах, поработала в краеведческом музее смотрителем.
Это в какой период?
Перед поступлением в пединститут, с зимы. Полгода работала – мама устроила по блату к себе в трест столовых, она работала начальником отдела кадров. У меня было название марочница: я заполняла таблицы, что-то подписывала. Мне не нравилось. Меня, наверное, не хотели загружать, было особое отношение. Меня больше привлекала работа в музее, пусть и смотрителем.
Какая посещаемость была в то время?
Посещаемость была очень небольшая. В выходные, конечно, экскурсии были.
Кто приходил в музей?
В основном приезжие. Школьники, естественно, как и всегда, и в будние дни, в выходные меньше. В выходные – приезжие, от экскурсбюро.
Тогда туризм тоже был?
Конечно. И просто в музей приходили какие-то иногородние, чтобы поинтересоваться.
Это 1973–74 год?
Да. В 1974 году я поступила в пединститут.
Вам нравилось смотрителем работать?
Я это воспринимала как должное: это нужно. Мне нужен был стаж. Это не ИТР, вроде бы могли быть баллы. Я не представляю, что в то время кто-то мог сидеть дома и не работать, называли конкретным словом – тунеядец.
«Ширь университетская»
Как вам далось поступление в коломенский вуз?
Это легко. Конкурс был небольшой – 12–13 человек на место. В университет – 25. Тогда истфак был очень популярен.
Чем была вызвана популярность?
Многие просто хотели в вузы поступить. Может быть, на физмат был поменьше конкурс: всё-таки у кого был ориентир на физику-математику, они старались поступить в московские вузы. Хотя у нас на факультете, я знаю, хорошо преподавали физику и математику.
Как обучение на факультете происходило, какие впечатления, довольны вы этим образованием?
Может быть, в университете дают более глубокие знания. Но многое зависит от учащегося. У нас были очень хорошие преподаватели, не все, но основной костяк хороший. Все мы превозносили нашего педагога по истории древнего мира Наталью Александровну Рощину – необыкновенно эмоциональный человек, она многое хотела нам дать, следила, как мы записывали лекции, потому что то, что она говорила, в учебнике невозможно было прочитать. Григорий Петрович Ефремцев тоже, старался развить логику. Читал интересно Андреев Виктор Михайлович, он был деканом факультета, нам историю России преподавал. Ногаев Алексей Степанович – высший класс! У нас он преподавал историю России 18–19 века. Советскую историю преподавал Андреев, русскую историю средневековья преподавал Ефремцев.
Про институт хочу сказать. Разговаривала когда с Ватником Нисоном Семёновичем о 90-х годах, когда готовила музей, зашёл разговор о институте. Всё-таки 1990-е годы на образование благотворно повлияли. Пусть было тяжело в других сферах, но педагогам дали возможность экспериментировать. В то время можно было наш институт называть университетом. Мне Нисон Семёнович говорил, какие дисциплины были на истфаке – ширь университетская!
Свобода, авторские программы?
Да.
В 1970-е такого не было?
Нет, не было. У нас были дополнительные спецкурсы, которые мы могли выбирать.
«Мы квартетом пели на семейных празднествах»
Помимо учёбы, что происходило в жизни? Вы жили дома, не в общежитии?
Да. Но в общежитии были друзья, я приходила, в основном болтали, иногда готовились вместе к экзаменам. В свободное время я любила в Москву выезжать, осенью особенно было желание объехать округу коломенскую, посмотреть все достопримечательности, храмы, тогда они были все в полуразрушенном состоянии.
Как вы путешествовали?
На автобусе. Я одна выезжала. Так было хорошо, романтика сплошная! С друзьями выезжали в Москву. Наталья Александровна любила вывозить нас в музеи: музей Пушкина, в исторический, в Новоиерусалимский – тогда это был не монастырь, а областной музей. Она нас хорошо повозила по области, по достопримечательностям, по Москве, именно она, не помню, чтобы кто-то с нами ещё выезжал. Ещё Сергей Михайлович вывозил нас в Музей Востока.
Вечера были. В общественной жизни института я не участвовала. В самодеятельности – да, почти обязательно на первых курсах. Мы же закончили музыкальную школу, две мои сестры закончили даже музыкальное училище. Мы квартетом пели на семейных празднествах, вообще у нас в семье в то время была развита культура пения. Мы всегда, когда были застолья, конечно, пели, на два-три голоса. Голоса, слух были хорошие. В деревне, помню, на бабушкин день рождения приехали, вышли за участок, к дороге, мимо женщины проходят и спрашивают: «Это что у вас там, радио что ли играет?»
Что в репертуаре было?
Советские, народные песни. Я, помню, была совсем маленькая девочка, собирались дедушка с друзьями, они часто пели песню «По Дону гуляет казак молодой». Я когда в первый раз услышала эту песню, всё просила, чтобы дедушка спел ещё раз мне – сюжет такой захватывающий! Он спел мне, рядом со своим столярным станком что-то делал. Моему брату двоюродному он сделал корабль в масштабе, макет корабля: трюм открывался, паруса натянуты, мачта, штурвал был, всё было соблюдено! Сломалась ручка у куклы: «Дедушка, сделай, пожалуйста!» Он выстругивает руку из дерева.
Выходили ли мы куда-то с родителями? Это было очень редко. Одна близкая подруга моей мамы, когда я к ней приходила, спрашивала: «Чем занимается твоя мама, стирает?» В выходные – стирка на всю семью. Раньше стиральных машин не было, позже, когда появились первые стиральные машины, всё кипятилось, стиралось. Все понедельники всегда на свежем белье. Это было любимое мамино занятие – стирка. Некогда было…
Бабушка с дедушкой были прирождённые педагоги, мама тоже. Я в папу. Он интроверт был. С ним, может, мы выезжали куда-то, но я не очень помню. Помню, что-то с ним мастерили… Помню, однажды вышли с семьёй в Парк Мира, в мае, в выходные. Тогда было популярно так выходить. Деревья ещё были невысокие, было много травы, на траве стелили одеяло, дети играли, бегали по травке, брали с собой термосы и бутерброды, яйца варёные взяли – несколько часов провели в парке в выходной день.
Это не так часто происходило?
Может, один раз и было всего! Более поздние воспоминания – все выходные мы выезжали на дачу. Там всегда работа в саду, огороде. Потом когда уже училась, я с сентября начинала думать, когда же наконец мы опять поедем на дачу. Встречалась с подругами, потому что у них тоже было такое желание, долгая разлука была невозможна!
Водить экскурсии было стыдно…
После института как у вас складывалась жизнь?
По состоянию моего здоровья родители постарались, чтобы я получила свободное распределение, приложили усилия, в основном, конечно, мама. Они чуть ли не в министерство ездили, чтобы выхлопотать мне свободное распределение. Меня распределили в музей, я в школе не работала, сразу в музей пошла работать научным сотрудником.
Как вас там приняли как научного сотрудника?
Там были очень доброжелательные отношения.
Там совсем маленький коллектив?
Три или четыре научных сотрудника, директор, завфондами, смотрители. Смотрители постоянно менялись, когда я пришла, там уже никого не было из тех, кто раньше был. Из научных сотрудников только зав. фондами осталась, директор уже другой был. Меня принимала уже Дымова, она какое-то время директором работала, потому что Лукин ушёл и не было никого. А после Дымовой пришла Кузнецова Эмилия Яковлевна, при ней я работала. Я работала там с 1979-го по 1986 год. Закончила директором работать. Оттуда уехала на Сахалин.
Как вы стали директором?
Эмилию Яковлевну Кузнецову назначили завотделом культуры района, место освободилось, надо было кого-то назначать. Я закончила истфак, я не общественный человек, числилась секретарём комитета комсомола. Кого ещё? Меня и назначили. Я неплохо работала ещё.
Вам нравилось в музее работать?
Да. Тогда рутина была. С чем это связано, сложно сказать, надо составить мнение об этом…
Что-то особенно происходило то время, когда работали директором краеведческого музея?
Ничего особенного. Я несколько месяцев была, вышла замуж и уехала на Сахалин. В то время, когда я работала научным сотрудником, на меня перекладывала директор (может, потому что она знала, что я числюсь в запасе, в резерве) некоторые хозяйственные дела: куда-то вечно ездила на машинах за оборудованием, мебелью. Ей некогда было этим заниматься, а у нас не было завхоза в то время.
Музей комплектовался, развивался?
В то время комплектовался, в основном, экспонатами советского периода. Я и занималась этим. Первая моя экспозиция была посвящена – это 1982 год – 75-летию революции, может быть, или 60-летие СССР. Ещё делала временные выставки, связанные с войной. К 1980-му году сделала к 800-летию Куликовской битвы – вот первая моя выставка, училась во многом. Экспозицию неплохо оценили. И я должна была сделать экспозицию по революции 1917 года: мы сначала писали тематический план, потом делали экспозицию на основе этого плана. Мы уже начали работать с художниками – и меня как раз назначили директором, работа прервалась, затормозилась, а через несколько месяцев я уехала на Сахалин.
Как вы возвращались в город?
Вернулась перед тем, как родить дочь, потому что не представляла себе, как я буду в тех условиях. Муж – военный, условия сложные, жили в бараке, правда, потом переехали в дом, но тоже квартира обшарпанная такая… Жили в центре Сахалина, в посёлке в середине острова. Оттуда я приехала рожать Юлю сюда. В мае я родила её, решила, что с маленькой я туда не полечу, перелёт не представляла себе. Мужа должны были перевести, перевели его на Украину. Когда Юльке было 4 месяца, мы переехали в Днепропетровск, там жили на съёмной квартире несколько месяцев. Потом я уехала, через год, наверное, к лету домой с Юлей, мужа перевели в Запорожье, и пока он не получил квартиру, я ездила то в Запорожье, то домой, потом ему дали квартиру, мы жили там в квартире на окраине. Молодые семьи были, много общего, хорошо там жилось.
Вы скучали по городу, пока не были в Коломне?
Конечно. Не по городу – по семье.
По деревне больше, чем по городу?
Естественно! Всегда внутренне вспоминаю с благодарностью нашего мэра Шувалова Валерия Павловича, который преобразил Коломну. В какой-то момент я приехала, обошла в город – я его не узнала! Я была в восхищении! Когда я работала в музее, вот воспоминания о старом городе: кремль был заросший, храмы полуразваленные, на крышах росли деревья, нельзя сказать, что было очень чисто. Водить экскурсии по кремлю – сердце кровью обливалось, было стыдно, очень обидно за город, что он в таком состоянии. Но в то же время я любила гулять по старым улочкам, видеть старинные дома. Вот одному порадовалась, а о другом пожалела: рядом с Мемориальным парком стояли прекрасные деревянные дома с красивой резьбой, красиво отстроенные – вместо них поставили непонятно что, каменное, кирпичное, тёмное. Это улица Красногвардейская. Там остался домик – его причислили к памятникам культуры. Другие домики, которые стояли… Проходить там – это сады, воздух, это было так хорошо, свой микроклимат. Когда работали в музее, очень любили проходить там, по посаду, по старым улицам. Что-то собирали, кто-то что-то нам передавал. Какое-то лето я ездила по Коломенскому району, собирала что у кого осталось, и рассказы, и информацию, и предметы быта иногда привозила. Здесь тоже вокруг музея мы ходили. Как-то на улице около храма на Репне я зашла в один домик (систематично проходила, в один день столько домов, в другой день столько, уделяла день), старушка меня встретила, завела меня, а у неё весь интерьер дома, мебель 19 – начало 20 веков: в стиле модерн горка, клавесин стоял, столы… я была в восторге! У музея не было возможности купить это. Я приводила наших сотрудников туда, показывала. Там люстра, посуда необыкновенные, стулья… Это куда-то всё уплыло.
Как она объясняла такую роскошную обстановку?
Я не расспрашивала. Это могли быть и мещане, родственники, и от купеческой семьи что-то остаться – не от самых известных, а были те, кто занимались торговлей не очень богатые.
Кстати, у моей подруги, у которой прадедушка был мастером на Коломзаводе, такие вещи остались. Она сначала на них внимания не обращала, а когда возникла нужда, она с лёгкостью продала всё антикварам. Может, это и не очень зажиточные были горожане по тем временам. А её прадедушка жил на улице Гражданской, здесь был его дом.
Вам предлагали как музею купить?
Она ничего не предлагала, говорила: я подумаю. Ей надо было на что-то менять, это же интерьер, в котором она живёт. Она жаловалась, что её дети не понимают ценности старинных вещей: 1970-80-е годы, стенки прямоугольные – им такая мебель нравится, а эту хоть на помойку. Я говорю: не надо на помойку, а нам отдайте! Но не получилось, куда-то всё ушло.
Музей для ветеранов и школьников
Расскажите о вашей нынешней деятельности, о музее. Как вы себя ощущаете в этой роли? Вы директор музея образования.
Официально я педагог-организатор при Центре дополнительного образования. Занимаюсь я музеем. Называли меня координатором музея, руководителем музея, но не директором. Естественно я руководитель – больше там никого нет! В хорошие времена давали нам две единицы, когда надо было собрать ещё и сделать экспозицию, а сейчас считают, что одного человека хватит. Это ведомственный музей управления образования администрации городского округа Коломна.
Какая идея музея, когда он начал создаваться, в какие годы?
Мечта или идея возникла в 1960-е годы, когда стали готовиться к 50-летию Октябрьской революции. Тогда учителя-пенсионеры стали собирать. Очень много отдали в краеведческий музей! Я знаю женщину, которая пыталась организовать музей при Доме учителя, она собирала, занималась поиском с другими учителями, воспоминания собирали, статистику. Она, как руководитель, и группа учителей-ветеранов напечатали работу к 50-летию советской школы, посвящённую истории образования в Коломне. Отпечатанная на машинке такая книга, в твёрдом переплёте. По детским садам, по дошкольному образованию тоже был написан труд к 50-летию.
Это сохранилось?
Да. Это подспорьем было для меня. Воспоминания, которые остались после их работы. Они уже тогда думали о музее, но не было возможности. Они сделали выставку. Остались фотографии, но не все: подлинники приклеивались тогда на стенды, и подлинников нет. Но фотографии стендов сохранились. В течение 1960-х, 1970-х, эту женщину я помню, она приходила в начале 1980-х годов, уже пожилой педагог, приносила что-то, тоже у своих сотрудников, коллег брала что-то, она уже приносила в краеведческий музей. Это правильно, очень хорошо, что работники Дома учителя всё сохранили, что было когда-то собрано. Они тоже пытались сделать музей: заказали четыре витрины – одна вертикальная, очень приличная и три горизонтальных витрины небольших. Приличные, но не совсем для меня удобные. Я всё равно их использовала, они хорошо смотрятся в первой комнате. Помещение маленькое, всего 36 квадратных метров.
Кому принадлежит помещение, оно сразу появилось?
Помещение ― Дом учителя, раньше принадлежал московской областной профсоюзной организации. Какое-то время бесплатно арендовал профсоюз у городской администрации, на особых условиях. Всё время над нами висел меч, что могут отобрать дом, Дом учителя закрыть. В конце концов передали это здание в ведение управления образования. Официально Дома учителя там нет, вывеска только осталась, профсоюз в этом здании.
Дом учителя кому предназначался?
Дом учителя для учителей, чтобы там собирались досуг проводить. Там библиотека была прекрасная. Какое-то время, в 1950-е годы, начало 1960-х там был бильярд, там был буфет, стоял огромный самовар пятиведёрный, там буфетчица работала, можно было чай попить. Директор Дома учителя Титов Михаил Михайлович жил в этом доме в 1950-е годы, Сейчас участок при доме зарастает травой, её косят иногда, а когда-то он организовал спортивное объединение для учителей, они волейболом там занимались. Спортивный человек был. В Доме учителя все праздники проходили для педагогов, не по школам, а собирался актив, конечно. На все праздники собирались туда. До сих пор на День учителя и День Победы стараются собрать учителей. Собирали и молодых учителей, проводили для них занятия, Новый год там постоянно отмечали, Новый год устраивали для детей учителей, тогда это было в традиции: при каждом заводе был дом культуры, а управление образования – тоже ведь огромная организация. Дом учителя существовал с 1920-х годов. Сначала был в бывшей церковно-приходской школе при посадском храме, он был за Пятницкими воротами, первый храм, Покровский. Какое-то время учебные занятия проходили в этом доме для классов, которые не вошли в основную школу, филиал школы был, отделение. Мне рассказывали, что клич бросили среди учителей, они приносили из своих библиотек личных книги для библиотеки.
Судьба библиотеки?
Кое-что осталось. Директор Дома учителя, когда встал вопрос о существовании библиотеки, раздала по школьным библиотекам, по городским. А то, что было собрано ветеранами, хранится.
Сейчас музей для кого больше предназначен, для ветеранов?
Всё-таки идея была открыть музей для ветеранов. Но сейчас, в основном, для школьников. С ветеранами у меня дружеские взаимоотношения, без них я тоже не могу. Они многое поведали, принесли, на основе того, что они передали, я создала экспозицию, и с их помощью, конечно. Они были самыми первыми ценителями, критиками. Очень благодарна всем!
Из чего фонды состоят? Какие экспонаты?
Есть и предметы. Я собираю письменные принадлежности, школьную форму, школьные поделки, тетради, учебники – большой объём занимают учебники разных времён, фотографии, документы разных времён.
Документы, связанные с педагогическим институтом, собираете?
Нет. У них свой музей есть. Хотя без того, чтобы сказать об институте, тоже не могу, он же готовил основную часть учителей. По крайней мере, о преобразованиях давних института у меня есть данные в экспозиции. У меня до 1991 года экспозиция, но 1990-е хочется захватить, были интересные истории, и школьные тоже.
В завершение: какие-то радостные периоды жизни, счастливые, светлые, безоблачные?
Конечно, это детство. Школьное детство на даче. Юность – с юностью связаны походы, я очень увлекалась турпоходами, уже после пединститута. Пединститут – там друзья, педагоги, но ярких впечатлений нет, может, потому что это связано с трудом. Яркие впечатления связаны с отдыхом. Рождение моих детей, первые годы замечательные (потом это обычная жизнь). Первые годы работы в музее образования. Собрать это всё, создать, воплотить, над этим подумать ― для меня это было счастье.
С какого года вы работаете в музее образования?
В 2010 году открылась первая комната, которую я сделала, можно сказать, экспозиция открылась. Меня привлекли к этой работе в 2009 году, вспоминая, что я когда-то работала в краеведческом музее. Поскольку педагогов я многих знаю, кто учился на истфаке, дружила с ними, поэтому меня привлекли.
Какие-то тёмные, тяжёлые времена, какие годы, периоды жизни? Или не было тяжёлых?
Про тяжёлые я бы не стала говорить просто.
Рассказчица: Нина Яковлевна Баркова.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 25 февраля 2023 года.
С Колымы – да в Коломну!
Когда, где вы родились? Расскажите про вашу семью: маму, папу, бабушек, дедушек.
Родилась я в Ленинграде в 1933 году. Я родилась 1 ноября, а 7 ноября, в праздник, папа с мамой рассказывали, что они шли из больницы, как раз была демонстрация, флаги, музыка. Меня несли (недалеко от дома был роддом). Жили они в квартире, в коммуналке, три комнаты в ней было, три хозяина. Мама жила у своей сестры Анны Петровны, у тёти Нюры. У неё была дочка Рая, а мужа у неё не было (я сейчас не помню, муж где-то отсутствовал, у него своя семья была, наверное, в другом месте). Анна Петровна работала на фабрике. Мама на «Скороходе» работала, где сандалии шили, а тётя Нюра работала на каком-то серьёзном заводе. Двоюродная сестра Рая ходила в школу, её лет 14-15 было. Мы очень дружно жили.
Ещё у нас был кот Борька, разумный такой. Когда звонили к нам, приходили, три звонка давали. Кот выходил на эти звонки первым к дверям. Он знал! Потом, он в туалет ходил в унитаз, никаких проблем, он ходил туда, куда надо было ходить!
С какого времени вы жили в этой коммуналке с семьёй сестры?
1933 год. Первая приехала тётя Нюра, потом к ней приехала мама. Ещё в Павловске под Ленинградом жила третья сестра мамина ― Матрёна Петровна. В то время у неё была дочь Рая, и у неё уже была внучка Нина.
Родители ― геологи. Папа приехал с Украины в 1930-х годах, ему было 18-19 лет, поступил в геолого-разведочный техникум.
Вся жизнь в движении
Это вы уже про своего папу?
Да. Они оба геологи, поэтому вся моя жизнь в движении. Папа учился в этом геолого-разведочном техникуме. Техникум был очень профессиональный: у них была буровая вышка прямо на территории техникума, учились как следует. Потом он стал институтом, кстати. Общежития папе сразу не дали, он жил, как мне рассказывал, в кубовой, где грели воду. Потом ему дали общежитие. Это 1930-е годы. С 1931-1932 года он поступил учиться.
Мама на «Скороходе» работала. Окончила, подучилась ещё (она в Сибири раньше жила), она поступила в этот же техникум, но позже, в 1936 году. Сейчас смотрела её диплом. Она поступила, и они там познакомились. В 1940-м году она его закончила – диплом 40-м годом кончается.
Они ездили, когда вместе стали жить, потому что расписались они только в 1946 году, когда родился мой брат, его не записывали как положено. Жили как муж и жена.
Они жили вместе, были не расписаны, но это не было проблемой? Родители не давили?
Родителей таких не было. У них мама умерла в 1930-х годах, а папа ещё раньше: он в 1919 году был расстрелян Колчаком – они же в Сибири жили, в Москоленке, это Омская область. Там памятник стоит. Фамилия у него, кстати, была Мамонтов, но не тот Мамонтов, просто однофамилец!
Так что родителей у них уже не было. У меня есть фотография дедушки с бабушкой. Когда-то мы с мамой ездили. У мамы было пятеро в семье детей, у родителей: два брата ― Савелий и Пётр ― и три сестры ― Матрёна, Нюра и Любовь.
Девичья фамилия Мамонтова у мамы?
Она осталась на всю жизнь. Она ещё в 1932 году вступила в партию коммунистическую, и в партии была до самой смерти, 60 лет, ей бриллиантовый знак подарили за то, что в коммунистической партии была 60 лет. Крещений, всего этого не было, вера там какая-то была, но во всяком случае, не крестили.
А папина семья?
Папа у меня еврей, родился на Украине. Семья тоже большая была. Тоже отец умер, мама умерла, они остались сиротами. Сестра взяла на себя… Он уехал оттуда и поступил в техникум.
Экспедиции на Колыму: месяцами не мылись…
Мама и папа говорили, почему именно эту профессию они выбрали?
Нет. Мама, может быть, потому что папа учился. Почему папа ― не знаю, он не говорил. Она ему нравилась, работа. Они уже в техникуме когда учились, когда были на практике, объездили всю Россию. Они были на Украине. Меня оставляли с тётей Нюрой, она тоже работала – я ходила в детский сад. Уезжали и там зарабатывали неплохие деньги. Могли уехать на месяц. Например, изыскания делали, где Воркута – изыскания под железную дорогу, работы проводили. Они много ездили именно на геологические работы. Папа ― буровик. Гидрогеолог в дипломе. Мама ― геолог-разведчик. Она в конторе обрабатывала результаты бурения и всё такое.
Они по разным командировкам ездили?
Вместе. Мама рассказывала, как они на лошадях переезжали, месяцами не мылись. А у мамы волосы длинные были – она их как-то расчёсывала…
Тяжёлая работа?
Не тяжёлая, она им как-то нравилась. Папа очень хорошо в этом разбирался. В 1940-м году поехали, решили меня уже взять, мне было 6 лет. Купили мне пианино, чтобы меня учить музыке. Решили, что на следующий год я пойду в школу, а на годик съездим на Колыму. Заключили договор, поехали на Колыму.
Пианино в Ленинграде осталось?
Да. Они собирались же вернуться, заключили договор на один год. Это была просто командировка. Дальстрой, Хабаровский край. Мы ехали туда целый месяц, по железной дороге, потом по морю. Эту поездку я помню. Когда стали собирать вещи с собой, у меня игрушки были, хотелось взять то и другое. Мне сказали: «Нет, места мало». Взяла только одну куклу. Когда ехали на пароходе, я стояла у парапета, куклу держала, мне понравилось стоять под брызгами, и кукла упала. Игрушек у меня вообще не было на Колыме, это было очень скучно. Ничего этого не было…
Подарки от геологов: живой заяц, ночная птица…
В ленинградском детстве что запомнилось?
У нас друзья все геологи, папины и мамины. Они приходили, иногда привозили что-то. Один раз привезли живого зайца. Он бегал у нас. Он здоровый был! Так топал!.. Потом привезли какую-то птицу – она у нас по ночам летала. Зайца зарезали (мама не стала есть), он жил дня три… Птица ночная была, по ночам летала, мама боялась… Птицу потом отдали куда-то.
Геологи приходили в гости, я их помню. У нас были пластинки, патефон электрический. И было много пластинок! Был Зощенко, певицы, другие, сейчас не помню… Это было очень интересно, я любила слушать. Они долго звучали. Он электрический ― включишь, не надо ничего заводить.
Патефон включали в любое время, не по праздникам?
Конечно. Все слушали. Праздники… Есть фотография ёлки, на ёлку водили.
Кто снимал?
В студии. Много фотографий из фотоателье: папа, с мамой, мы втроём, меня.
Жили вы вместе с семьёй тёти и больше в коммунальной квартире?..
Ещё две семьи были. Одну соседку Соней звали. Потому что мама рассказала, что Соня пошла в туалет, а туда пошёл Борька, она говорит: «Борька, подожди». А Борька сел около двери и ждал. Борька ― это кот. Он же ходил в туалет. Я помню, что одна соседка Соня была, больше не помню.
Ещё помню один эпизод. Одной девочке дома монетку дали, мы из детского сада «Очага» пошли покупать конфеты, леденцы. Она знала, где их купить. Мы оттуда ушли без разрешения. Потом из-за этого нас очень ругали. Не помню, как мы оттуда вышли, помню, шли с ней, а куда – не помню. Дома там пятиэтажные были.
Как район назывался?
Георгиевский переулок, где мы жили до войны. Район сейчас уже не помню.
Вы там после бывали?
Как-то бывали, но лет 30… я здесь, в Коломне, уже 60 лет. Забывается.
Судьба такая: во время блокады Ленинграда оказались на Колыме
Приехали на Колыму. Посёлок Аркагала, угольный район. Там жили год-полтора. Помню, когда началась война, мама плакала. Я пришла – она сидит, плачет. Оказывается, началась война, она мне сказала. Мне не было тогда ясно, что это значит. Но мама-то понимала. Там осталась её сестра, даже две сестры. Что случилось с родными ― это катастрофа… Тётя Нюра умерла. Потом попала бомба между этажами ― Рая осталась одна, потом пропала без вести. Тётя Нюра на заводе «Электросила» работала, есть фотография, как она стоит там со своими работницами.
Тётя Мотя жила в Павловске. Его заняли немцы. Тётю Мотю с дочкой и внучкой угнали в Германию. Они попали на ферму, там они работали, вернулись оттуда: и тётя Мотя, и её дочь, и девочка эта, Нина. Они выжили, работали, повезло им. Судьба такая: мы уехали, а могли и не уехать…
Потом мы из Аркагалы (геологов всё время переводили с места на место) поехали в другой посёлок, потом ещё в другой посёлок. Там трасса центральная, всё грузится в «студебеккер», под тентом, скраб наш, – и вот так едем в другой посёлок.
Папу спас бывший заключённый
Мне надо было уже в школу, и меня мама не хотела семилетней отвозить. Школа далеко, одна школа на огромный район, интернат. Мама решила сэкономить. Наняли для меня и ещё двух детей то ли учительницу, то ли знающего просто человека. Она нас готовила: учила математике, письму. Меня сразу в третий класс подготовила. Другие двое ребятишек в первый или второй класс пошли, не помню. Я два класса прошла с ней.
На домашней обучении фактически?
Да. Она приходила всю зиму.
Получается, вы за один год подготовили к третьему классу?
Но зато один год потеряла. В 9 лет пошла в третий класс.
Как обучение было организовано?
Приходила женщина, она жила в рабочем посёлке.
Она была из числа геологов?
Не знаю, вряд ли: геологи же все работали. Было много освобождённых, которые сидели по 58 статье – очень много приличных, умных, образованных людей. Был случай с моим папой. На буровой вышке, это огромная труба, которая бурит землю очень глубоко. Там что-то упало ему на лицо, раздробило часть лба, нос, переносицу. Он сразу упал, лилась кровь, а они разбежались, испугались. Потом пришёл бригадир, его на телегу и отвезли в больницу для заключённых. В этой больнице оказался очень хороший врач-хирург, именно то, что ему надо было. Он сделал операцию, лицо сохранил, на переносице только был шовчик, зрение сохранил. Зрение у папы и так было неважное, в очках всю жизнь ходил. Это из бывших заключённых врач операцию сделал уникальную. Папа сказал, что если бы несколько миллиметров – и уже бы ничего не помогло.
Мы изучали винтовку, маршировку…
Как устроен был ваш быт?
В каждом доме был дневальный – на несколько квартир в коммуналке. Он привозил воду. Бараки-дома, разные, одноэтажные и двухэтажные были. Привозил воду, топил общую печку, готовили на кухне. Комнаты разные были. В одной квартире когда мы жили, у нас котят развели, кошки у нас всю жизнь жили.
Дети были предоставлены сами себе. Был такой случай. Соседи наши по дому выпустил мальчика погулять. В земле была вкопана бочка – с крыши вода стекала в эту бочку, она была почти на уровне земли. Он туда упал, утонул, мальчик двухлетний. Мать недосмотрела…
Садиков, групп каких-то не было?
Нет.
Выучить детей школьного возраста тоже было проблемой?
Потом, когда я пошла в третий класс, я уже жила в интернате. Было одноэтажное здание, есть его фотография. В части комнат мы жили, а часть – были классы. Там я в третьем классе, в четвёртом училась. Но не хватало мест для жилья: много очень ребят приезжали, а жить негде было. Построили здание интерната для жилья. Маму, как члена партии, уговорили оборудовать это здание чем полагается – мебелью, постельными принадлежностями и заведовать. Она стала заведующей интернатом, перевели их в посёлок, где был интернат. Поэтому в пятом классе я уже жила дома с родителями.
Кончилась война. Четвёртый класс был заключительным для начального образования. У меня есть свидетельство об окончании четырёхклассного образования. Был один педагог у нас – Удальцов Алексей Иванович. А уже в пятом классе были разные преподаватели. Свидетельство от какого-то числа мая. А 9 мая мама вошла в класс и объявила: «Кончилась война». Это запомнилось. Был митинг.
После пятого класса поехали уже в другой посёлок, опять пришлось ехать в интернат. В шестой класс я поехала в интернат. Из этого мы уехали, всё время переезды.
В том интернате мама пыталась договориться, чтобы меня поучили музыке. Договорилась с женщиной. Несколько раз позанималась, а потом я застеснялась: придёшь – то пианино занято, то ещё что-то… А я очень стеснительная была, зажатая – ну и всё… В 4-5 классе, кстати, у нас было военное дело, мы изучали винтовку, маршировали, винтовку к ноге, на плечо, деревянные винтовки были, занимались как положено, все команды выполняли. И мальчики и девочки.
Это 1945-1946 год?
Да. 4-5 класс. У меня в свидетельстве написано: «военное дело» и отметка.
После не было военного дела?
Нет. В шестом классе – это другой посёлок, а рядом в этом посёлке был роддом. Мама (у меня на фотографии не видно) в положении была, ― родился брат. Позвонили мне в интернат, папа сообщил: «У тебя родился братик. Павлик». 1946 год.
Костюм берёзки и клоун Карандаш
Оттуда мы уехали в Ленинград. Шестой класс – это 1946-1947 год, у родителей отпуск на целый год, потому что все эти года отпусков не давали. Там я должна была поступить в седьмой класс. Но мне там дали контрольную, я её не совсем правильно решила: понятно, различия есть с Ленинградом… Там закончила опять шестой класс, о чём я нисколько не жалею, и мы опять вернулись на Колыму, только в другой посёлок. Это посёлок Нексикан, там я три года подряд училась в одной школе, с 7 по 9 класс, там меня в комсомол приняли в 1949 году. У нас была замечательная школа, были праздники, ёлки, бал новогодний, шили наряды. Мама сшила мне костюм берёзки на Новый год ― фотография есть: белое платье с полосками тёмными. Разные наряды были, кто как. Очень хорошо отмечали.
Подруга моя занималась танцами, танцы народов они изучали, у них было несколько пар, мальчики, девочки ― тоже есть фотография. Она занималась в танцевальном кружке, они иногда выступали.
Это была благополучная жизнь? Весёлая?
Да. Не то, что весёлая… В посёлок приезжали артисты, был спектакль театра заключённых один раз, Вадим Козин приезжал – он в Магадане жил какое-то время, он в заключении был, потом в Магадане жил долго. Это 1950-51 год. Ещё приезжал в соседний посёлок комик Карандаш – артист Мусин. Мы туда ездили. Он так комично выступал, я в жизни так никогда не смеялась, как там! Мне было 17-18 лет. Удивительно, здорово выступал! Он был одет в пиджак, у него то шляпа упадёт, то тросточка упадёт, он то поднимает – это падает. Можно это делать – и не будет смешно. Но он как делал!.. Мы поехали туда с папой и мамой.
Как братика украли
Родители дружно жили?
Да. Всегда нормально. Однажды, брату было года два, я его на санки посадила, пошла погулять с ним. (Кстати, дневальный смотрел и за детьми.) В магазин зашла… Там были места, где золото когда-то добывали, а потом забросили – некоторые ребята и взрослые ходили туда мыть золото, брат моей подруги ходил. И был магазин, где за золото… Там песчинки! Я папу однажды уговорила: был лоток специальный, намыли несколько золотинок, я своими руками попробовала, как это делается, больше не ходили (это далеко, на реке).
Как это делается, расскажите.
Лоток, площадка из дощечек собран, они в трещинах, там щёлка и бортики небольшие. Туда загружают лопатой грунт, который предполагается промывать. Надо стоять в воде, промывать – лопаткой такой специальной сгребать – крупную гальку, мусор. Потом ещё промывают водой. Золото тяжёлое, оно оставалось в щёлке. Оно смывалось постепенно, это надо было терпение: если ты сразу выплеснешь, то ничего не останется, надо тихонечко, чтобы оно туда ушло, а мусор весь смыть.
Так вот, за золото можно было купить дефицитные будильники, часы, интересные вещи. Я зашла в этот магазин (а полмагазина ― это продукты), я не собиралась ничего покупать, просто зашла посмотреть. Павлика оставила на улице на санках. Через некоторое время заходит женщина и говорит: «Чей там ребёнок? Какой-то мужчина взял его и повёз». Я на неё смотрю и не верю. Думала, что она шутит. Я вышла – никого нет, не знаю, куда идти. Магазин на окраине, лесок небольшой, и спросить некого, никого нет. Я побежала к лесу по тропинке, повернула – вижу, идёт мужик, несёт его на руках. Я догнала. Он шёл не очень быстро, он мог убежать, но он уже понял… За это ему грозил расстрел, за такие вещи. Я догнала, говорю: «Отдайте братика!». Он отдал сразу. Я его взяла на руки и обратно пошла. Всю меня трясёт… мама ругать будет. Когда я вернулась, уже вызвали милицию, НКВД. Они прочесали этот лесок, но уже никого не нашли. Это был незнакомый мужчина. Не знаю, для каких целей… Могли и съесть – это же всё-таки лагеря… Может, кто-то бежал из лагерей, прятался.
Похожие случаи могли быть?
Я не знаю досконально. Мне было лет 16-17 (1950-й год). Такая неопытная, ничего не видела.
Кубики из дров и песни про эшелоны
Я помню, ещё до школы в посёлке жили, родители на целый день уходили, меня закрывали. Никаких игрушек, книжек. Целый день сидеть! Я это очень хорошо помню. Там кубики были, стояла коробка, видимо, от старых жителей, кубики, нарезанные из дров, из них что-то строила. Это неинтересно!
Испытание тяжёлое для ребёнка. Так целыми днями могло быть?
Да. Это не очень долго было – прямо перед самой школой, оттуда мы переехали в другой посёлок, там меня стали готовить уже к школе.
Вам нравилось учиться?
Ничего. Некоторые вещи запомнились. Например, обидно просто было. Я же в Ленинграде жила, и вот учительница диктует изложение писать. Прочитала рассказ, надо написать сочинение на эту тему. Я написала. Там было ленинградское слово такое, я неправильно написала – название места под Ленинградом, с ошибкой. Она: «Вот ведь, жила в Ленинграде, а название написала неправильно!». Я в семь лет оттуда уехала! Что я могла знать в Ленинграде, под Ленинградом, какие места?
Сколько человек в классе было? Учительница была осведомлена, кто откуда приехал, получается?
Видимо, так. В четвёртом-пятом классе было. Нормальный класс был.
Что ещё запомнилось из школьных занятий?
Когда я второй раз была в интернате, был хор. Приглашали всех в хор, я тоже пошла. Он постепенно стал распадаться, но я всё равно до последнего оставалась. Пели мы песни какие? Из оперы «Евгений Онегин», песня девушек, которые должны были петь, чтобы не есть (не есть ягоды, которые они собирали – ред.): «Девушки, красавицы, душеньки-подруженьки…». Потом ещё песни довоенные:
Эшелон за эшелоном,
Эшелон за эшелоном,
Путь-дорога широка…
За Царицын, за Царицын
Дни и ночи будем биться,
Пики с пиками скрестя…
Я запомнила! Пели мы эти песни – не сравнить с тем, что сейчас. Это был 1946 год. Это был детский хор в школе, в закрытом пространстве. Мы тут жили, тут и учились, это интернат, никуда мы не ходили, ничего не видели.
Телеграммы печатали на газетах
Как праздники отмечали?
На большие праздники домой ездили. Каникулы у нас были. На Новый год дома. Не помню, какие ещё праздники…
7 ноября, 1 мая ещё не было?
Я не помню этих праздников. Вряд ли в интернате…
Внутренних праздников не было? Дни рождений?
Нет. Всё-таки была война. Питались мы ничего так. Часто была рыба, горбуша вымоченная. Хлеба в достатке. Мы не голодали, всё нормально.
По настроению вы чувствовали, что идёт война?
Когда ещё война шла, была проблема с Ленинградом, мама переживала. Были сначала телеграммы. Телеграммы на Колыму приходили напечатанные на газете, у меня даже есть такая. В каком виде она попадала к нам: полоска газеты, на неё наклеивали телеграмму. Бумаги не было – ни специальной, ни какой. Но в школе были тетради.
Вы получали новости оттуда через телеграммы? Или были ещё письма?
Про письма не помню. В основном были телеграммы. Помню, пришла телеграмма, что мама заболела, это Рая прислала, ей 15-16 лет было. В Ленинграде квартира была уже погибшей, ей пришлось где-то жить… Моя двоюродная сестра вообще пропала без вести… Мать просто умерла с голоду, как многие там… Это Анна Петровна, тётя Нюра.
Альбом от тренера по плаванию
Вы из Ленинграда снова на Колыму попали? Это 1950-е были?
До войны в Ленинграде жили в одной комнате – папа с мамой, тётя Нюра с Раей. В Ленинграде это всегда так. Моя подруга одесская – они жили ещё хуже, уже и после войны, мы уже в институте учились. У них комната была большая, но они жили: папа с мамой, мамина мама ― бабушка, папа с мамой, Люся и её сестра Галя, у них двое детей было. Потом Галя вышла замуж за Эдика, родила Лену – и они всё равно были в этой одной комнате. Когда-то эта квартира этой бабушке принадлежала вся. Так что ещё страшнее!.. Потом бабушка умерла, папа Люсин у них ушёл, Эдик тоже сбежал. Осталась Валентин Алексеевна ― мама Люсина, Люся, Галя, Леночка. Леночка ― моя крестница. Так жили. Ужас! Потом этой маме дали квартиру далеко от Ленинграда, но это уже было потом, она уже болела…
Как складывалась дальше ваша жизнь?
1951 год. В 9 классе осталась одна четверть. Мы ещё на Колыме. Но мы уезжаем в Ленинград. Мы в Ленинграде – всё, я попрощалась с Колымой. Я закончила четвертую четверть в Ленинграде. Папе дали путёвку в санаторий имени Орджоникидзе в Сочи, санаторий с бассейном – это тогда единственный случай, это санаторий НКВД, где папа работал. Мы поехали все, тётю Мотю ещё взяли: брат, мама с папой и я. Снимали квартиру в домах, где обслуживающий персонал санатория. Папа меня сразу устроил в бассейн ― я до того воды не видела, не плавала. Он договорился с тренером, он начал меня учить с доской плавать. Я была очень сутулая, сгибалась. Этот тренер меня сфотографировал в каждом упражнении, которое надо было, описал упражнение, сделал альбом и мне предоставил (папа заплатил, конечно). Там и год написан. Фотографии небольшие, альбом сохранился.
Для чего тренер это сделал?
Чтобы я не сутулилась, могла самостоятельно заниматься дома этими упражнениями. Какое-то время позанималась, но… уже, наверное, было поздно. Ещё я там химией занималась, потому что она у меня была на осень (сдача экзамена – ред.). В школе у нас не было химика, мы учили по учебнику что-то. Приходил директор школы, с нами занимался по учебнику, а в химии же надо и показать и рассказать… В общем, химии у нас не было. Мы поехали в санаторий, мама договорилась с женщиной, которая стала заниматься со мной, чтобы химию мне на осень. Я и занималась, и на море ходила.
Один раз чуть не утонула. Море волнуется, а я решила искупаться, поплавать попробовать. Попробовала. Обратно стала плыть, море меня волной назад. Я собираюсь встать – а дна не чувствую! Так меня мотало-мотало. Они сидят, не видят, потому что далеко. Парень подошёл, руку протянул, когда я была близко, вытянул меня оттуда, а то я бы у берега утонула! Уже из сил выбилась…
…А бутерброды резали и мазали топором!
Мама каждый раз пыталась помогать вам в плане образования: химия, музыка?..
Конечно. Она же и пианино купила!
Что случилось с квартирой, в которой жили до войны?
Ту квартиру не сохранили, дома не было. Родители встали в очередь, но она бесконечная была. Сначала мы жили у тёти Моти в Павловске, в первый приезд в Ленинград. Потом родители в Ленинграде прописались в квартире: в ЖЭКе подсказали, что женщина уезжает насовсем в другой город к мужу с ребёнком, в комнате она вас пропишет. Она прописала нас и уехала, сама выписалась. Папа ей заплатил, конечно. Комната была 11 метров, она, наверное, в квартире была для слуг, потому что была очень небольшая, 11 метров, одно окно в стену, другое во двор (а во дворе ткацкая фабрика, которая беспрерывно тарахтела). Но это был 4 этаж.
Кухня огромная. Даже ванная была, но воды горячей не было. Это в общем пользовании, она у самого входа в дом была. Но соседи были нормальными, жили так ничего. Потом родители купили телевизор с линзой. Когда мы приехали из Сочи, в санатории были месяц (мы-то не в санатории, питались в кафе…), сдала химию, поступила в 10 класс, закончила 10 классов. Пыталась поступить в университет ленинградский, хотела на биофак – не прошла, по физике задачу не решила, в общем, ладно…
Почему на биофак?
Я сама решала: был справочник для поступающих, я помню, листала, искала – не знала, куда поступить. Потом я нашла, что в инженерно-экономическом институте много факультетов: химфак, физфак, что-то ещё… Я окончила курсы для подготовки в институт и поступила на химфак в этот институт. Пять лет училась, закончила.
В институте было много интересного! После первого курса нас отправили на стройку. Ефимовский район Ленинградской области, он был очень заболочен, там дорогу гатить надо было. Вот студентов туда, не всех, кто хотел – я поехала. Там ребята пилили деревья, не очень толстые, а мы их укладывали на дорогу, на болото, чтобы они в воде лежали: дорога между двумя посёлками должна была проходить в болоте. Были руководители, которые говорили, что делать.
Приехали, забыли ножи! С собой прихватили еду, купили. Жили в сарае. Ребята взяли топор (накупили маргарин вместо масла…) и хлеб резали топором, мазали тоже топором! У меня фотография есть, где парень стоит и мажет топором бутерброд. Жили там весело! Вечером ребята чудачили: то балет покажут, парень юбку наденет и вытанцовывает… Но мы работали!
Тяжёлая физическая работа была?
Да. В болоте. Когда приехала домой, мама уехала домой на Украину, в Жмеринку, отдыхать, на Южный Буг. И я туда поехала к ним. Дороги тогда были… трудно было ехать, билетов было мало, редко поезда ходили. Ну, в общем, я туда доехала, с ними вместе провела остаток лета.
На третьем курсе нам предложили ехать в Казахстан – помогать убирать зерно. Собрали его много очень, горы. Я своими глазами видела и стояла на этой горе зерна. Убрать надо было быстро, потому что оно всё испортится. Студентов организовали, и наш институт, и другие – снарядили целый эшелон ехать на целину. Я тоже записалась с подругой. Ехали в теплушках – это были товарные вагоны, ехали недели две. Нас кормили, останавливали. В туалет ― девочки направо… ведро для ночи стояло. И мальчики и девочки были в одном вагоне, только пополам занавеска висела. Кошмар, но ничего, доехали!
В Павлодаре нас выгрузили. Потом на грузовике нас везли по степи. Нас привезли – мы друг друга уже не узнали: пыль. Мы от пыли были чёрные все! А знаете как ехали? Грузовик, доски поперёк, сидели на этих досках, не облокотиться. И на открытой машине час-два ехали по степи. Опылились мы хорошо! Поселили нас в школу. Наш институт только в одном вагоне, по-моему был. Есть фотография, даже с нашим деканам Крюквин (?), я фотографировала.
Начало фотожизни
Я забыла сказать: в 7-8 классе мне папа купил фотоаппарат «Комсомолец»: небольшая квадратная плёнка… Я научилась с ним обращаться, фотографировала, потом купила ФЭД вместо него, надо было проявлять – я всё освоила. Был фотоклуб в Ленинграде, был руководитель, мы ходили на природу в разную погоду, даже в дождь, он нам рассказывал, как что фотографировать.
Как вы проявляли в условиях коммуналки?
Можно было и в комнате, погасив свет.
Вы всем занимались сами? Не относили на проявку?
Нет. А куда относить?
Мы ходили на вечер молодых поэтов, там был Окуджава, Роберт Рождественский, Ким, ещё кто-то, я их тоже фотографировала. Нас провели бесплатно, мы были в оркестровой яме, фотографировали. Сохранились эти фотографии.
Значит, в Казахстане мы веяли зерно. Веялок было мало. Потом ещё копнили сено: трактор шёл, собирал, а солому надо было вовремя скинуть – грузовик едет, у него заполняется кузов, надо нажать кнопку и сбросить. Нажимаешь, а она не открывается. Девчонки наши прыгали в солому и собой открывали такую дверцу сзади машины. Это опасно: стоишь на мостике, всё трясётся… У нас на косточках были синяки – мы же всё время наклонялись, чтобы вилами подправить, чтобы сено из желобка, которое собирает трактор, падало аккуратно. Если много сразу столбом, то тогда неправильно, его надо было разбрасывать аккуратно.
Мы два месяца были там. Ребята жили в палатках. Ночью, уже под конец, на палатках была изморозь, там же континентальный климат. Мы в Иртыше купались. В ванну ходили, в магазинчик. Кормили нас в столовой. Потом нам немного заплатили, но за питание вычли.
Вы смогли бы купить что-то на это в то время?
Не помню. Карманные, конечно, деньги. Обратно ехали поездом нормальным, но уплотнённым: там в два раза больше народу в каждый вагон было загружено, так что третьи полки были заняты, где-то сидели вдвоём. Но мы за неделю доехали.
Фестиваль молодёжи и студентов
В 1957 году я училась на четвёртом курсе. Каникулы. Фестиваль молодёжи и студентов мира. Приехали в Москву. Впервые занавес рухнул, они приехали со всех концов. А я приехала на каникулы в город Калинин, сейчас Тверь, там была недалеко партия мамы с папой – они в полевой партии работали уже, не далеко, а здесь, то под Ухтой, то недалеко от Москвы. Я приехала к ним в гости на лето. Мамины сотрудницы говорят: «Нин, в Москве такой праздник, а ты тут сидишь. Поезжай!». Я говорю: «У там меня никого нет, где остановиться, я в Москве вообще не бывала». Моментально позвонили! Один биолог со своей дочкой получили в Черёмушках квартиру двухкомнатную, договорились с ними. Они меня очень любезно приняли. Я девять дней жила у них! Ходила по разным местам Москвы. Очень интересно!
Была на ВДНХ, там были очень интересные концерты, выступали разные народности. Музей был открыт, картины, скульптуры смотрела, там было поразительно интересно – скульптуры из металла. Я кое-что фотографировала. Это был музей специальный для фестиваля, туда привезли со всех краёв.
Была ещё на стадионе, где выступали наши: поздравления, фигуры выписывали – это был общий праздник, начало фестиваля. Потом я уехала, на закрытии не была.
Какое впечатление было?
Очень грандиозное! Когда я только приехала и вышла с вокзала, как раз мимо вокзала проезжала кавалькада цирковых. Эти артисты ехали и по дороге выписывали на машинах фигуры довольно опасные. Так что видно было, что едут циркачи.
На стадион билетов не было, но я всё-таки прошла. Я купила билет на другой объект на стадионе: там же борцы, игры какие-то проводились… Мне так посоветовали. А потом, поскольку я оказалась на стадионе, я прошла с какой-то делегацией. Место нашла, сидела. Это был второй день фестиваля, повторяли программу первого дня.
Я ходила по городу и по ВДНХ в основном – там всё время разные артисты показывали своё искусство. Мы даже с ними знакомились, мне автографы давали (на открытке какая-то фамилия – мне её не прочитать, но просто память о том, что я была на фестивале).
Как бы вы описали атмосферу в городе, как люди друг с другом общались?
Очень хорошо! Их всех приветствовали, встречали и провожали очень хорошо. Очень дружеская атмосфера была. По телевизору всё время показывали (я телевизор у наших хозяев смотрела, передачи, посвящённые фестивалю). Было здорово!
Вы раньше уехали?
Мне было неудобно, что я так долго живу у людей. Хватит. Девять плёнок сняла: девять дней – девять плёнок. В Ленинграде потом проявляла.
Уволилась из-за курящей начальницы
Что ещё интересного? Закончила институт, направление получила в Воронеж. У нас был выбор. А мне мама вдруг сообщает: «Мы уезжаем в Якутию, где школы нет. А брат в третьем классе учился ― мы тебе его оставим». А мы уже комнату ту поменяли, была другая комната, недалеко от того места: та была на Большом проспекте, а теперь была на Зверинской. Там комната 20 метров, третий этаж. А мне же ехать надо. Как быть? Я пишу в Воронеж, что не могу приехать. Они мне пишут: «Инженеры, которые не хотят у нас работать, нам не нужны». Ну что ж? И слава богу. Я им не нужна, и они мне.
Какой выбор был?
Оставаться в Ленинграде, но искать себе работу. Я нашла быстро. Мы на шинном заводе практику проходили, у нас же химфак, у нас была практика в Прибалтике, в Сталиногорске… Сначала мне сказали, что экономистов пока не надо, а вот на выжимке камер склад, и я там полгода работала. Непыльная работа. Прибор приставишь к готовой камере, вытащишь воздух ― и на склад. Потом меня пригласили в финансовый отдел экономистом на этом же шинном заводе, по специальности. Я год отработала, потом уволилась, заболела, у меня операция на щитовидке была.
Потом я шла, объявление увидела на заборе: слюдяной фабрике нужен экономист производственного отдела. Пришла. Меня взяли.
Конечно, на шинном я, может, ещё бы поработала, но у нас начальница, она сидела напротив меня, очень много курила, беспрерывно, одну заканчивала, от неё зажигала новую… Комнатка у нас метров шесть, финансовый отдел. Тут же машинистка документы в банк печатает. Начальница уходила время от времени, а мы там всё время сидели.
Вы не курили?
Нет. Когда я училась в институте, ходила в бассейн, плавала, гимнастикой спортивной занималась, второй разряд был, и нас проверяли: у меня щитовидка была увеличена уже, я была под наблюдением. А после этого пребывания в финансовом отделе мне вообще предстояла операция, потому что она настолько увеличилась, что узлы надо было оперировать. Я начальнице говорю: «Вы не курите тут, тяжело дышать». Она игнорировала. Мне кто-то говорит: «Напиши в газету «Шинник»», – была такая на заводе. Я написала, что начальник не уважает свой персонал, курит при нас. Она приносит мне эту статью и говорит: «Ну что? Я или ты». Я подала заявление об уходе по собственному желанию.
Вы об этом пожалели?
Нет, конечно. Очень было тяжело – она много курила, счастье, когда уходила из помещения.
Сколько вам было лет тогда?
26-27 лет. В Ленинграде у меня была подруга, с которой мы ездили в Казахстан. Мы много времени посвящали искусству, ходили в театры, на спектакли, концерты. (неразборчиво 1 час 20:05) слушала несколько раз, я даже у неё взяла автограф, на одном концерте её сфотографировала, а на другом отдала фотографию. Ей понравилась, она говорит: «Ещё бы напечатать». Она написал мне адрес своей рукой. Я потом напечатала и послала ей.
Светский фотограф))
Я просто для себя.
Романтическая встреча в Закарпатье
Как вы попали в Коломну?
Сначала я поехала в Венгрию. Была путёвка со встречей Нового года. Я купила путёвку, она была молодёжная, недорогая, на 11 дней. Подруга не успела оформить свои документы: надо было документы о здоровье, от «треугольника», где работаешь (фабрика «Красный треугольник» в Ленинграде, изготовлявшая резиновые изделия, в т.ч. шины – ред.), областного комитета партии, что благонадёжная. Так что пока она собирали, не успела. А я поехала. Будапешт, другие города – красота, я с удовольствием посмотрела Венгрию! На следующий год я купила путёвку в Закарпатье: разные города, Львов и другие. На первый же день, как мы приехали. Там такая система: идёт группа (приезжают, физкульт-привет, это же туризм, мне и значок туриста дали за путешествие), встречает нас та партия, которая накануне пришла. Вечером мы знакомимся. Танцы. На танцах мы с Виталием познакомились, с мужем будущем. На следующий день был поход на гору Говерла ― высшая точка Карпат, 900 метров. Мы уже шли вместе. Я там потеряла ремешок от фотоаппарата (у него тоже был фотоаппарат), так он побежал на гору за этим ремешком, принёс.
Он откуда был?
Из Коломны. У нас путёвки одинаковые. Правда, они старенькие – две путёвки на путешествие в Закарпатье. Там прямо граница. Там с ним познакомились, дошли до Львова. А в Ужгороде он где-то на горе набрал белых грибов, он вообще любитель по лесу походить, вот принёс. Мы питались в ресторане, он отдал эти грибы и говорит: «Можно нам их поджарить?». Нам сказали: пожалуйста – и, можно сказать, за бесплатно нажарили этих грибов. Такие вкусные были! Там был не только Виталий, ещё две женщины.
Через три-четыре дня он, когда физкульт-привет (утром все выходят, строятся, группа, которая пришла, напротив выстраивается – мы здороваемся) был, с цветами пришёл.
Жили в доме, не в палатках жили. Мы и они в разных местах жили. Не помню, где, но нормально. Мы шли в разных городах, в автобусы загружались и ехали, потом вечером сюда возвращались. Он меня уже цветами встречал в следующем приезде. Наши группы шли друг за другом: мы приходили – они нас уже встречали этим физкульт-приветом.
Чистенькая Коломна
Как у вас с Виталием дальше развивалось? Вы разъехались по разным городам…
А потом он меня пригласил в Коломну приехать. Я приехала, познакомилась с его отцом, мачехой, дом у них. Папа мне немного показал город, и сам он водил меня по городу, и сама я ходила. У меня есть пачка фотографий, которые я снимала в 1963 году именно в приезд мой. Это совсем другая Коломна, чистенькая какая-то.
Какое впечатление произвела?
Коломна мне понравилась.
Что отметили для себя, что запомнилось? Ощущалось, что это небольшой город?
Конечно. По фотографиям видно, что это приятный такой город. Ничего страшного жить в доме, потому что до этого я жила в разных домах.
Вы ехали уже в статусе невесты?
Нет. Это только знакомство было. Потом он приехал к нам в Ленинград. Тогда уже как жених приехал. Мы уже договорились, решался вопрос, где жить. Мама была дома, мама уже не ездила в экспедиции. Мама даже строила кооператив за городом, в Ленинграде, считая, что я выйду замуж, буду жить. Но он был не совсем в Ленинграде, в дальних районах. И очень дорогой. Но он уже строился… Тут мы стали решать, где жить, все за и против. Его за Коломну: у него отец старый, 70 лет, но он ещё два месяца в году работал, тогда пенсию не платили работающим. Чтобы подработать, они ездили на юг «отдыхать» летом с женой.
Я решила, что надо жить самостоятельно. Мама есть мама, у неё свои интересы, и в кооператив мне не хочется ездить далеко, а комната у нас одна в коммуналке…
Виталий тогда инженером-технологом работал на Коломзаводе.
У него была хорошая по тем временам работа?
Она не сильно оплачивалась – 100 рублей. В общем, я решила в Коломну поехать. Никогда не пожалела. Хоть мне и говорили, что ты Ленинград-то променяла…
Мама приняла это решение? Они потом приезжали сюда?
Конечно. Тем более Павлик оставался неженатый. В тот раз, когда они уехали, а брата мне оставили, мы с ним прекрасно год провели. Я на родительские собрания ходила. Он выпиливал, мне рамочку выпилил для фотографии моей. Я старалась его занять. Он лобзиком поработал))
Помните первый приезд в Коломну, что показывали, куда ходили?
На Блюдечко мы ходили, там была пивная, очень красивый вид на реку, просто замечательный, мне там очень понравилось.
Вы же шли через кремль, что кремль собой представлял? Это были больше руины?
Особых руин не было. Домики какие-то стояли, да, потом их снесли.
К Блюдечку подходили они?
Да, и там были какие-то строения, и около стены, где Маринкина башня. Это место красивое, стена красивая.
Вас повели сразу в историческую часть?
Да.
В Голутвине что тогда было? В этой части нечего было делать?
Фотография у меня есть: наверное, дальше, за Голутвином. Места очень хорошие. Река мне очень понравилась, Москва-река.
На Оку не возили?
Нет. Я день-два побывала у них да и уехала.
Вы ехали через Москву и на электричке сюда приезжали?
Да.
Коломзавод: хорошее отношение к трудящимся
И вот вы вернулись. Где свадьба была?
Нет. Мы расписались в Ленинграде. Я на слюдяной фабрике работала, оттуда несколько товарищей были на свадьбе, девушка, парень, которые со мной там работали. Мои родные были, так что немного отметили, в квартире было. Одна знакомая с фабрики мне посоветовала зайти в фотографию, где очень хорошо фотографию делают – вот у меня оттуда есть фотография. Я купила костюм: жакетка, сарафан, шарфик такой специально для этого. Потом, думала, пригодится, но не пригодился.
После праздника поехали в Коломну?
Да.
Все вопросы здесь решали, с трудоустройством?..
Я экономист, сразу на Коломзавод обратилась. Места экономиста не было, сначала меня послали в М-2, потом М-6.
Это в структуре Коломзавода?
Да. Они хотели третьего экономиста взять. Я побывала у них какое-то время, но решили третьего брать, это расходы лишние на цех. Они раздумали. Привели меня в М-6, там кто-то собирался уходить, но потом тоже раздумал. У меня есть бумага от Тряшина (?): посылается в инструментальный цех Баркова Нина Яковлевна экономистом. Там женщина собиралась уходить, экономист. С этой бумагой я пришла в цех. Начальник написал: «Согласен». Это середина 1960-х была. Полгода проболталась в других цехах, стала в инструментальном. Там 20 лет проработала.
Какое впечатление произвёл Коломзавод по сравнению с ленинградскими фабриками?
Завод очень понравился. Огромный! Хорошее отношение к трудящимся: поликлиника, хорошая столовая. Поликлиника сыграла огромную роль для здоровья наших всех трудящихся. Женщине, например, стало плохо – тут же моментально пришёл врач, забрали ( у неё оказался приступ диабета, она даже не знала о том, что у неё диабет, а ей стало плохо).
А как же диспансеризация?
Не было, по-моему, не помню. Сейчас проверяют в поликлинике. Тогда на Коломзаводе зубной был, невропатолог, отдельный терапевт для цеха, все врачи были рядом. Если идти в рабочий день – у меня времени нет (по дороге надо купить продукты, да и далеко от дома, идти в поликлинику времени нет), а тут я в обед могу пойти проконсультироваться.
Где вы жили тогда?
Дом и сейчас стоит на улице Островского. Часть дома Юле принадлежит, полдома.
Когда вы приехали, он полностью принадлежал семье мужа?
Нет. Половина. Половину дядя занимал, Михаил Васильевич, а половину отец Виталия, Иван Васильевич, т.е. он принадлежал двум родным братьям. Вход один был, у каждого кухня была, туалет был на улице, на лестнице, холодный.
Вам как молодым выделили комнату?
Да. Комната 17 метров была. Мы все там были – дети, мы. Папа через год умер. Мачеха, баба Лиза, жила там же, на половине, где жил Иван Васильевич, Виталий.
На вашей половине?
Да. Там была отделена комната, как бы две комнаты было, побольше и поменьше, там жила баба Лиз, шкафом от входа была закрыта.
Стояла печка сначала, когда я приехала. Потом Виталий сделал АОГВ.
Помидоры по килограмму весом
Вам комфортно было в этой семье жить?
Нормально. Я привычная ко всему. Я на это была готова, когда посмотрела всё это.
Взаимоотношения в семье?..
Были нормальные. Есть фотографии, где Иван Васильевич держит первую дочку, Юлю, на руках, Елизавета Никитична там. Т.е. приняли меня нормально.
Вы жили в этом доме, ходили на работу. А то, что было в Ленинграде – посещение музеев, концертов, – вы оставили для себя?
Мне Виталий обещал, что будет возить в Москву. Сначала мы ходили на лыжах прямо из дома, у нас тут край города, так что мы на лыжах катались. В Москву ездили, гуляли, в театр ездили.
Это было раз в неделю, в месяц?
Не так часто. Через год родилась Юля – тут уже не особенно… Иногда только.
В городе посещали культурные заведения?
Когда можно было. У Виталия много родни в Москве: двоюродные братья, сёстры, все такие образованные. С ними до сих пор связь, кто остался, держим. Юля помогает в Москве двоюродной сестре Виталия, отца. Она осталась одна из всех. Были две сестры его мамы, Юлии, Шишковы, Барковы.
Здесь начали общаться с местными, с молодёжью, у Виталия были друзья?
Сначала общались с его братом. На Кремлёвской улице тётка Виталия жила, Предтеченская Ираида Васильевна, она сестра отца.
Вы ходили к ней в дом?
Она жила тоже в частном доме, у неё дочь была одна. А муж биолог что ли – у него огород замечательный был. Он однажды дал семена помидоров, я посадила их во дворе, поскольку сад заросший был, тени много. Во дворе я посадила эти семена – выросли на килограмм помидоры! Есть фотографии.
На Кремлёвской у них были земля, огород?
Да. Небольшой, но был.
Кроме помидор что выращивали?
Сейчас не помню. Готовила специально семена, потом сажала у себя.
Он был профессионально связан с ботаникой?
Да, когда-то. Это муж тётки Виталия.
Присутствовал при подписании договора о ненападении
Есть интересные у Виталия родственники. Вот Владимир Николаевич Барков – очень много про него: он был революционер, здесь в Коломне он работал, его упоминает Козлов в книге про Коломну «Жизнь в борьбе», толстая книга. Там про революционные действия и Владимир Николаевич упоминается. Потом он стал в Москве работать при Кремле. Ездил в Германию, был начальник протокольного отдела, была такая должность. Подписывали с Германией договор о ненападении, он тогда присутствовал. Не повезло: его арестовали потом.
В семье про него рассказывали открыто?
Я не знаю. Есть биография его – сам Владимир Николаевич написал, потом Кузовкин (известный коломенский краевед – ред.) – есть серия газет, где он пишет о Владимире Николаевиче, используя его воспоминания. Очень интересные воспоминания!
Расскажите про жизнь и работу на заводе. Какие-то эпизоды запомнились?
Работали нормально. Был кабинет, где сидели бухгалтер, статистик, которая для экономиста готовила писчую работу (посчитать или что), она служащая была, я, экономист, нормировщица, она собирала наряды по цеху, и старшая табельщица (табельщица внизу на табели, а она старшая). Коллектив был очень неплохой. Помогали друг другу. Статистик жила недалеко от Коломны, она умерла, потом другая женщина работала, с этой мы очень дружили, жалко, что она ушла (она сначала на пенсию ушла, потом уже её не стало).
Нарядчица – тоже служащая, собирала наряды. Был начальник нашего отдела, он был технологом, в другом месте. Служащая, которая собирала наряды, у него в подчинении была, Алла Павловна. Муж её работал в цехе, фрезеровщик. Она 20 лет отработала.
Нашему цеху дали несколько квартир, семь сразу. Строили дом на ул. Октябрьской Революции, около «Меридиана», напротив паровоза. Там часть построили, один подъезд, – там квартиры строили сами, часы нарабатывали. А в следующих двух подъездах квартиры дали. Впереди дома ещё не было, только четыре подъезда. Нам дали квартиры со служащей Аллой в одном подъезде, мы дружили всю жизнь, сейчас дружим с её дочкой и внучкой.
Какую квартиру дали?
Мне дали трёхкомнатную квартиру. Юля уехала в это время уже, вышла замуж. Сначала она училась в Ленинграде в медицинском техникуме. Здесь она познакомилась с выпускником КАУ (училище артиллерийское). Он закончил с отличием, и когда Юля приехала в отпуск, в каникулы, они поженились. Потом он уехал по распределению в Германию, а потом она закончила училище и тоже туда поехала.
То, что старшая дочь поехала в Ленинград, связано с тем, что было где остановиться, родственники?
Да, там бабушка. К этому времени уже Аня замуж вышла, у них ребёнок был.
К тому времени, когда вам дали квартиру?
Да. Внучата и там, и там были, они почти одновременно родились. Только Юля из Германии уехала в Сибирь. Аня снимала квартиру три года. Когда давали квартиру, мне дали трёхкомнатную квартиру. Алле дали двухкомнатную, она с матерью мужа жила. Мы на одной площадке получили квартиры и радовались, что были рядом. В других подъездах тоже дали работникам из нашего цеха. Потом уже другие порядки стали.
Из техников ушёл в рабочие ради семьи
Припомните, что в городе происходило, события, в которых вы участвовали? В какие магазины ходили, куда ходили развлекаться?
В Коломне я любила на концерт когда сходить. Когда мы познакомились с Виталием, он сказал, что нашему заводу 100 лет исполнилось. Сейчас ему будет отмечать 160 лет, в этом году.
Как отмечалось столетие?
У него значок был «100 лет Коломенскому заводу». Завод для его семьи, для нашей семьи, много значил: отец много лет конструктором отработал. Виталий сначала технологом, потом простым рабочим, потому что мы как-то очень скромно жили, и он решил, что надо в 1,5 раза больше получать. Остался смену работать, так удобнее было, и отводить детей и всё…
Так он и работал?
Да. Потом он раньше получил пенсию, работал и пенсию получал. Всё для семьи.
Виталий был краеведом. Любил очень и знал Коломну. Виталий Иванович Барков. Есть статья в книжке, что такой краевед был в Коломне.
Он публиковался или делал записи «в стол»?
Он не публиковался. Но был клуб краеведов. Он вообще участвовал в жизни Коломны. Например, был конкурс в Коломне про комсомол, он участвовал и, получил второе место, ему за это дали путёвку на турбазу «Чайка». Я купила путёвку, она 10 рублей стоила, и мы поехали на эту турбазу и провели там десять дней очень хороших.
Где это находится?
На Оке. Туристическая база Коломзавода «Чайка». Я попросила маму приехать на это время, дети ходили в детский сад. Я их определила на круглосуточное пребывание. Так они до сих пор вспоминают, особенно младшая Аня: не нравилось им, только на выходных же их брали домой, хотя мама вечером ходила, навещала. Мы здорово отдохнули! Мы на лодках ходили по Осетру, ходили на лодках вверх по течению, костры зажигали на берегу, ночевали. Здорово было!
Это был единичный случай?
Турбаза работала постоянно. Там вокруг такие места, бывшая усадьба Сенницы – там такие аллеи красивые, муж грибы собирал рядом. А мы жили в палатке – очень здорово!
Когда жили в Коломне, ходили на Оку?
Ходили. Не так часто.
Где купались? В Москве-реке?
Это дети. Я не купалась.
Тыквы и ёлка: земля от Коломзавода
Про сад. У Виталия был сад – «Сады номер 4» при Коломзаводе, они за новым кладбищем, туда далеко надо было тащиться. Если не обрабатываешь участок, то его могли отобрать. Виталий посадил там деревья. Его сестра двоюродная в Москве агрономом была, учёным по этой части. Она рекомендовала, какие растения сажать. Он сажал, всё это росло. Пять соток было, он и сейчас у нас, он уже был, когда я приехала – в 1958 году где-то давали эти участки. Там целый район участков, очень много – садовое товарищество. Потом дали отдельно ещё по две сотки под картошку, а я там посадила тыквы. Так у меня две тыквы выросли – тяжёлые огромные две тыквы выросли! Там не было крыши, ничего не стояло, так Виталий из каких-то досок бросовых, с завода выписал старые шпалы, построил домик. Потом внук, Анин сын, построил дом хороший.
Вы ходили тогда каждые выходные обрабатывать участок?
Приходилось ещё и туда ходить. Я завела тетрадь, записывала, что я сажаю, что собираю. Там было прилично: и ягоды, и огурцы. Там у меня ещё и ёлка растёт, метра 2,5: как-то была в Ленинграде, брат привёз мне небольшую ёлочку из своего сада, я её привезла в Коломну, весной посадила.
Наряжаете её на Новый год?
Нет. Но она выросла очень красивой.
Были знакомые в этой части города? Ходили гулять на площадь Двух Революций, на демонстрации, наверняка же организовались от Коломзавода?
Конечно. Коломзавод ― замечательный завод. Когда я работала там, тысяч 20 там работали, а сейчас… уменьшился здорово. Вроде как возрождается, говорят. Там музей хороший. Постоянно учения были – повышение квалификации. Меня всё время направляли, у меня несколько свидетельств, что я прошла курсы. Надо было отдельно ходить, это при заводе было.
У вас там был некий клуб, где был курс по русской литературе. Один из жильцов нашей коммуналки, Пасман, ездил туда читать лекции по выходным. Вы что-нибудь помните об этом?
Нет. Это я не посещала. Политинформации были, я и сама вела, мне надо было подучиться самой. В цехе я вела политинформацию, как экономист, надо было.
В городе на концерты ходила – в ДК «Коломна», он тогда назывался им. Ленина (принадлежал заводу тяжёлого станкостроения – ред.), в Тепловозостроителей (ДК им. Куйбышева, принадлежал Коломзаводу – ред.), в музыкальное училище. На концерты обязательно ходила, это интересно. И сейчас хожу. В музыкальном училище всегда были замечательные концерты, они бесплатные. И сейчас бывают, например, недавно был замечательный концерт баяниста, он из Новосибирска приехал, выписывал такие красивые мелодии – просто здорово!
«Креста на вас нет!»
Какое было впечатление от той части города, который сейчас называется Коломенский посад?
Улица Посадская – это наш район. Девчонки учились в 7-й школе, напротив Пятницких ворот. На Посадской был магазин макулатуры (книжный магазин, где книги покупали по талонам, полученным за сданную макулатуру – ред.)…
Богоявленский храм, рядом.
Да. Мы в него не ходил, мы некрещённые были.
Но он был действующим.
Знаете, однажды я ходила к какому-то чиновнику в «белый дом» (народное прозвание здания администрации города – ред.) по какому-то вопросу, и он сказал мне: «Креста на вас нет!». Я пошла и крестилась.
После той встречи?
Да. Хотя я была уже пенсионеркой. Никогда не связана была с церковью, никто мне не рассказывал. Мама была некрещённая, папа тоже, об этом речи не было. После этого я очень рада, что это произошло. Это было в 1990-е, я была уже пенсионеркой. 1992 год. По-разному к этому приходят…
Что-то ещё хотите рассказать? Особенные эпизоды, связанные с посадской жизнью?
Муж Виталий дружил с Маевским, был такой краевед, Кузовкина хорошо знал, о нём даже писал, других краеведов. Они общались, думали о коломенских всяких делах.
Где они встречались? При библиотеке?
Наверное, да. Были заседания. Маевский в Москве раскопал о нашем доме на Островского купчую и Виталию передал. У нас есть копия этой купчей, что в 1860-м, кажется, году этот дом приобрела купчиха Баркова.
Т.е. семья была купеческой?
Наверное, мещанская.
Чем занимались, неизвестно?
Виталий говорил, что когда-то в старину барки гоняли по Москве-реке.
Отсюда фамилия, возможно, связанная с торговлей по реке.
Да. Перегоном леса занимались. В какой-то год река стала рано, и лес пошёл на строительство этого дома.
При этом доме выращивали сад?
Да. Там Виталий даже соорудил теплицу. Однажды был такой огромный урожай огурцов!
Яблоневый сад был?
Да. Ему рекомендовала сестра Людмила. Сестра хорошая, Юле в Москве после смерти завещала квартиру, она туда потом переехала с семьёй, в Москву (она работала в Москве в больнице, ухаживала за ней, помогала). На связи с Виталием всегда были.
Стихийный митинг на Дворцовой: человек в космосе!
Когда Гагарин полетел в космос, запомнилось событие?
В этот день я отпросилась, чтобы приехать попозже на часик-два. Я работал на слюдяной фабрике в производственном отделе экономистом. Мне разрешили. И вот еду я в автобусе. Все переговариваются: человек в космос полетел! Я вышла не у фабрике, а у начала Невского проспекта, пошла на Дворцовую площадь. А там народ прибывает! Все говорят «Ура!». Даже писали на памятнике: «Ура, Гагарин!». Митинг произошёл стихийный. Я сама не услышала это объявление, но таким образом узнала. Потом там потусовалась и поехала на работу.
Знаете, фотоаппарат в руках ― это и хорошо, и плохо. Приехал Фидель Кастро. Едет по Ленинграду. Машины, люди приветствуют. Я, конечно, фотографировала. Фотографии: Фидель Кастро едет. Плохо, что иногда не видишь из-за фотоаппарата события: и это хочется, и это хочется, а всё в общем – … отвлекает.
До конца не ощущаешь полноту момента.
Да. И я пошла и фотоаппарат свой продала за копейки, хотя и жалко было: у меня был «Киев» в последние годы. Потому что я устала. Фотографий так много!..
Когда вы его продали?
Лет пять назад. Всю жизнь я с ним! У меня школьных фотографий много, я же ещё когда училась в школе начала снимать. Сначала квадратным… Все мои события зафиксированы!
Когда появилась цветная печать, вы перешли на цветную плёнку?
Цветную мало сняла. У меня очень красивый вид Ленинграда цветной. А потом что-то не стала фотографировать. Большая часть фотографий чёрно-белая. Я снимал Ленинград рано утром, когда восходит солнце, когда оно из-за ростральной колонны выходит. Конечно, не тот эффект, если не цветная, но всё равно фотографии мне дороги.
В Ленинграде когда училась, ездила за город, на лыжах каталась, посещала пригороды – красота там, конечно, на Исаакиевский собор ходили на экскурсию, на самый верх забирались, сейчас не пускают на самый верх, а мы там были, у меня есть фотографии.
Сейчас посмотрим фотографии. (с 2 часа 17:30 минут)
Ездила в Венгрию. Две путёвки. Та самая, соединившая двух людей. Всего на сутки в одной группе. Такие развалистые.
Фамилии карандашом подписаны.
Когда в Венгрию съездила, часть фотографий отнесла в газету «Смена».
Вы сделали серию работ, как здесь написано, они отмечены были жюри.
Газета «Смена», 1962 год. Одна из фотографий. Матрёшку подарили. Девочки работают на железной дороге. Специально напечатали.
Это я стою. Тоже венгерские фотографии. Меня сфотографировали моим фотоаппаратом.
Вильнер ― моя фамилия отцовская.
Еврейская?
Да.
Целина. Путёвка комсомольская, район меня отправил в 1956 году. Вот мы едем. Вот в такой вагон нас сажают. Это я, моя подруга одесская. Это наша девчонка.
Вот я на этом самом копнителе стою. А это перевозили. В Иртыше после работы. Это зерно, на котором мы, вёдрами бросали его и провеивали.
Это наш декан института в костюме Конквин.
Это Фидель Кастро.
Вы предлагали эту фотографию средствам массовой информации?
Нет. Но мне всегда было интересно зафиксировать.
Я рассказывала про Московский фестиваль. Вот автобус. Как их встречали. Вот они едут. Вот гости. Это на ВДНХ. Это на стадионе праздник. Вот такой дяденька. Фестиваль, 1957 год. Интересные ребятки.
Здесь с автографами. Тогда издавали открытки с частушками. Открытки того времени. Это ничего не значащие. Адрес. Вот ещё чего-то написал. Италия. Привет участникам фестиваля.
Это в школе. Писали друг другу. 1949 год. Аппликация. Девчонки букетик приклеили. Волк какой-то. Песня Галины из кинофильма. Кто-то рисовал просто. Писали друг другу. Песни списывали по радио. Колыма, Нексикан. Это мои бабушка и дедушка. Это мамин отец, расстрелянный Колчаком.
Это нас водил наш руководитель фотокружка во дворце Кирова в Ленинграде.
Ходили уже взрослые молодые ребята?
Да. Рождественские. Окуджава. В начале в оркестровой яме, потом вылезали.
Это я, это мои родители. 1939 год. Это уже прислали на Колыму тётя Нюра.
Подпись: Каштановой шалунье.
Это так меня называли. Папа с бородой. Это наша школа. Сначала мы спали в одних классах, в других учились. Потом только школа, построили отдельно. Это первая фотография на Колыме. Я была предоставлена сама себе. В радиорубке меня сфотографировали.
Форма была интернатовская?
Нет. Это просто платье. Это праздник Нового года.
Это когда топором мазали хлеб в Ленинградской области маргарин. Это дорогу мы уже сделали. Это просто отдыхаем.
Такой Коломну я встретила. Это у Пятницких ворот. Мне очень понравился город.
Это всё в старой части города?
Да. 1963 год.
Рядом с Семёновской башней жил двоюродный брат.
Это Щурово. Это наверное, с моста фотографирую.
Это не Старо-Голутвинский? Или у Брусенского монастыря?
Не знаю.
Это автостанция.
Это Ново-Голутвинский.
Это всё сфотографировала, когда знакомилась с Коломной.
Помидоры. Аня и Юля.
Это улица Островского около нашего дома. Коляску дедушка из Прибалтики выписал.
Вы двоюродные сёстры, как мы выяснили. Разница у вас в возрасте 12 лет. Анна Петровна, давайте начнём с вас. Расскажите, когда, где вы родились? Какие моменты связаны с моментом вашего рождения? Из семьи, может, вам что-то рассказывали.
Горбачёва: Родилась я в селе Парфентьеве в 1929 году, в декабре. Родители мои: Пётр Васильевич был продавец, работал в селе Чанки, а мама Ольга Фёдоровна была домохозяйкой. Сначала жили в середине, у церкви, у деда с бабкой. Бабушки не было в живых, а дед был жив. Работал он в колхозе.
Как звали деда?
Горбачёва: Василий Егорович. Бабушки уже не было. А он работал шорником в колхозе. Потом дед выделил землю. Жили мы в центре, около церкви. Этот дом они купили. Откуда они приехали, не могу сказать. Были ещё две тёти и дядя.
Братья и сёстры ваших родителей?
Горбачёва: Да. Отцу выделили землю ближе к Амереву, во втором порядке, и отец выстроил дом. В этот дом мы переехали и там жили. У меня был брат – Борисов Пётр Васильевич.
В каком году дом построил? Вы уже родились?
Горбачёва: Не знаю. Я уже родилась. В этом доме я уже жила. Отец работал в Чанках, через село, продавцом в магазине. Мама была домохозяйка. У меня был старший брат Александр 1926 года. Я была 1929-го. И с 1931-го была сестрёнка. Мы все втроём – мама была с нами – жили в этом доме.
Магазин что продавал?
Горбачёва: Продуктовый. Выстроен в середине села магазин, он и сейчас там есть, отец работал там продавцом.
Папа – как Гулливер!
Как складывалась ваша жизнь, какие впечатления самые ранние?
Горбачёва: Впечатление, что папа был огромного роста! Мне казалось. Он действительно был очень высоким. Когда он ходил через село (рядом было Амерево, а потом Чанки), когда он кончал работать и подходил к Амереву… У нас была собака Бобик, он по нюху знал, что идёт хозяин, он с брёхом отправлялся его встречать! Как раз там, где кончалась наша деревня перед Амеревом, овраги были с леса, потому что много было воды, и когда с бугров таяли снега, вода по этим оврагам стекала в озёра железной дороги. В это время, когда он отца встречал, он был очень рад. Отец возвращался. Мне казался, когда была я маленькой, что отец огромного роста, как Гулливер. Почему? Когда он входил к месту, где стояла русская печка и висели занавески, он сгибался, занавескочу поднимал, и у меня было впечатление, что мой отец великан, большого роста.
Про маму какие воспоминания?
Горбачёва: Мама была домработницей всё время. А когда началась война, отца уже не было, мама уже пошла работать. В это время мы все уже учились.
Школа была в Парфентьеве?
Горбачёва: Да. Выстроили там трёхэтажную кирпичную школу. А рядом была школа духовенства, деревянная. Старшие классы учились в кирпичной школе, а мы, начальная школа, до четвёртого класса учились в деревянной школе.
Так много детей было в селе?
Горбачёва: К нам приходили Чанки, потому что там и в Амереве было только четыре класса. Семилетка была только в Парфентьеве. Приходили, когда они три класса кончали, ещё Выселки и Пестриково. Амерево и Пестриково и хоронили умерших у нас на кладбище. У нас стояла церковь, там церкви не было. Правда, с самого начала колокольню рушили. С левой стороны кирпич подрубили, подставили деревянные леса, сколько могли, не полностью, и их подожгли. Когда горели леса, с этой стороны была сторожка церковная, а потом там был магазин, мы пользовались, жители. Колокольня была немного меньше, чем в городе, в Коломне.
Иоанна Богослова, которая у нас из окна видна?
Горбачёва: Она немного меньше была. Она наклонилась на ту сторону, на которую сгорали дерева. Потом, когда уже почти выгорели все, рухнула. Причём как паперть, вход в церковь, так она наклонилась, потом вывернулась, так она упала. Сутки стояла пыль кирпичная. А потом мы с горки катались зимой – там получилась горка хорошая, на санках катались.
Вы это своими глазами видели?
Горбачёва: Да.
Это середина 1930-х?
Горбачёва: Я уже в школе начальной училась, в начальных классах. Остался купол у церкви. Там крест подпилили, привязали верёвки, нас обязали, жителей (мы дежурили от пожаров, по два человека дежурили) всё время дёргать, и в результате, не могу сказать, какой период, но этот крест упал.
Это дети делали?
Горбачёва: Взрослые.
Как это у людей считалось? Что они делают? С какой мыслью это происходило? Или никто не обсуждал, не задумывался?
Горбачёва: Церковь ― это неправильно. Не знаю, не могу сказать.
Пока наблюдали детским взглядом, происходило как норма?
Горбачёва: Да. Потом всё это восстановилось.
Бабушка-повитуха на все случаи жизни
Давайте с Лидией Михайловной поговорим. Когда и где вы родились, про какие-то ваши первые воспоминания?
Пышкина: Я родилась в Чанках в 1941 году, 30 ноября. Родилась я… маму не смогли переправить в Коломну, так что я родилась с бабушкой-повитухой, замечательной женщиной Натальей Егоровной. Она была у нас и костоправ, и лечебник на все случаи жизни.
Горбачёва: Без образования.
Пышкина: В год и девять месяцев я и ещё три мальчика заболели корью и дифтерией, кто чем. Мой братик Володя – дифтеритом, он его задушил. Со мной произошло такое. Папа мой ― Михаил Михайлович Пышкин, он был уже на фронте, он воевал. В 1942 году он погиб в Ингушетии. Года три назад нашли его останки. Это поисковый отряд из Горького. Ребята приезжали ко мне.
Горбачёва: Там была написана фамилия.
Пышкина: Его привезли, я его похоронила здесь уже к маме. Так что у меня уже здесь вся семья.
Так как я ослепла, в 1950 году…
Анна Петровна хочет добавить.
Горбачёва: Была корь, не было медицинских работников, не было лекарств.
Пышкина: Так ведь была война…
Горбачёва: Очень многие дети, и постарше и помладше… была очень высокая температура. Детский сад расформировали. Она лежала дома, температура у неё высокая. Потом её мать просит совхоз (совхоз организовался, колхоза ещё не было). В совхозе запрягли лошадь, дали извозчика. Она закрутила детей своих, старшего брата и её, и в больницу в городскую повезла в Коломну. Она была детская, на Комсомольской. Привезли сюда. Врач когда вышел, увидел её, взял её из саней и, не говоря ни слова, по коридору отправился в операционную. Когда он вошёл в больницу, положил её, приподнял ей веки и говорит: «Она у вас, мама, будет слепая». Высокая температура очень, до 40 доходила – и всё, глаз нет. Очень многие ослепли, но все умерли. Выжила только она одна.
В результате этой эпидемии?
Горбачёва: Лекарства от кори не было.
Спецшкола в барском доме
Пышкина: Так как я не видела, в 1950 году через наше районо коломенское меня отправили в спецшколу в посёлок Болшево, сейчас это Королёв. Великолепный барский дом водочника Петрова! Загородный, с огромной территорией, садом, сосны огромные!
Описываете как сказочный дворец!
Пышкина: Это был действительно сказочный дворец. Необыкновенный паркет. И 140 сорванцов. Всяких, хулиганистых, в том числе, и я не из тихих.
Это пансион был?
Пышкина: Спецшкола.
Вы там ночевали?
Пышкина: Конечно. Интернат.
Кто в семье оставался?
Пышкина: Мама, бабушка. Мама привезёт – плакать хочется, жалко. В селе своём я была не одинока, со мной дружили все ребята, меня никто не обижал. Я хорошо плавала, хорошо лазила везде.
Скучали по дому?
Пышкина: Маму-то жалко. Я улыбаюсь, пока мама не уйдёт за ворота. Потом я похнычу потихоньку в кровати. Не я одна… Потом всё же появляются новые друзья, товарищи, воспитатели.
Горбачёва: Дети со всего Союза?
Пышкина: Нет, с Московской области. Доучились мы там до четвёртого класса, и этот красивый дом сгорел от грозы. Покрасили всю школу масляной краской, оставили открытыми окна – один удар молнии… Хорошо, что сирот спасли, там ещё сироты жили. Нас переправили в Малаховку. Малаховка ― это вообще место интернатов, детдомов, санаториев. Мы учились два года там.
Это какой класс?
Пышкина: Это четвёртый–пятый. В шестой мы вернулись к себе, в новую школу, которую нам слепили солдаты – кое-как кое-что. В Королёв. Закончила я десятилетку. Приехала в Коломну.
«Пальцы были в крови просто!»
Как вы проводили лето?
Пышкина: На каникулы домой.
На весенние и осенние тоже?
Пышкина: Нет. На осенние и весенние у мамы просто даже средств не хватало. Так что домой на зимние и летние. И пришла я на коломенское учебно-производственное предприятие слепых.
Которое до сих пор существует.
Пышкина: Да. Но не узнать. Было очень громкое предприятие, славилось по России. Ну а теперь я даже не знаю, что они делают.
Тогда какая была работа?
Пышкина: Работа была тяжёлая. Мы собирали рубильники к станкам. Приходилось винтики закручивать пальцами. Пальцы были в крови просто!
Без инструментов?
Пышкина: Да.
Рубильники к станкам ― это что?
Пышкина: Продавали их заводам. Видно, как-то их подключали, и через эти рубильники включали станок. Бог его знает как. Работа всегда ручная. Ещё хуже были трансформаторы для сельских подстанций. Тяжёлые, пятикилограммовые. Их мы делали штук до 30. Пока набьёшь стержень пластиной, руки-то очень даже исколешь.
Руки не защищали?
Пышкина: Никогда. Единственное, когда мы стали собирать блоки питания к телевизорам «Юность» (по-моему, сейчас их тоже уже нигде нет), вот здесь мы жили, конечно! Мы были в белых халатах, всё было приспособлено. Здесь у нас было королевское житьё!
Телевизоры в 1960-е?
Пышкина: В 1960-е рубильники. Трансформаторы тоже 1960-е, где-то 1963-й, наверное. Телевизоры – это, наверное, 1984-й. Здесь мы уже по-королевски жили.
Что значит по-королевски? Производственная налаженная база, более человеческая среда?
Пышкина: Да. Мы были в белых халатах. Очень много цветов, деревьев. Красивая территория.
Замечательная коммуналка
Где вы жили в это время?
Пышкина: Сначала мы приехали из Чанок на ул. Черняховского и на ул. Суворова. Это март 1962-го. Нам дали комнату. Интересно: из своей-то избы вдруг ты попадаешь в городское жильё, с печкой, три затопа в коридоре, потому что три семьи, три стола на кухни. Коммуналка на Суворова. Замечательная коммуналка!
Дома были деревянные?
Пышкина: Нет. Их пленные немцы строили из чего попало, как говорили.
У домов широкие входы?
Пышкина: Да. Это от Коломзавода, мама там работала.
Мама как оказалась на Коломзаводе?
Пышкина: Все Чанки работали на Коломзаводе, и Парфентьево, даже Луховицы.
Как они добирались каждый день?
Пышкина: Пешком.
Горбачёва: А во время разлива через мост пропускали. А то на поезде ездили.
Пышкина: Мама уже ездила, здесь ходила электричка. Из Чанок много ходили на работу туда.
Кем работала мама?
Пушкина: Она рабочая в цеху. Она числилась рабочей по разделки шихты. Что это такое, на знаю. Очевидно, более крупная и более мелкая стружка. Но работа считалась вредной, мама на пенсию пошла раньше. После комнатки на Черняховке нам дали комнатку тоже в коммуналке, но уже с двумя соседями, на Зелёной. Это уже был наш дом.
Что значит «наш дом»?
Пушкина: От нашего предприятия. Коммуналка на две семьи. Потом как семье погибшего дали нам квартиру на Макеева, д. 1. Раньше это было Дзержинского, д. 100. Где аптека.
Про первую коммуналку есть воспоминания? Вам было около 20 лет? На Суворова.
Пышкина: Замечательная коммуналка! Замечательная! У нас работала с мамой женщина, и они жили в 18 метрах, их было человек шесть. Это была семья. Ещё была семья: трое – муж, жена и парнишка. Был у них мой любимец Толик. Ещё был махонький Вовка из той комнаты, он дрова из своей печки перекладывал в нашу, за что конфет получал.
Вы нянчили детей, присматривали?
Пышкина: Ну да. Семья у тёти Нади была очень интересная! Они так ловко ссорились!
Расскажите.
Пышкина: Неудобно… Они так ссорились, так плакали, казалось, что никогда в жизни они… Кстати, недавно рассказывала то же самое Лариса Луппиан, жена Боярского. Оказывается, Боярские ругались так же! Они так ссорились, что казалось: ну всё, эти люди в жизни друг с другом разговаривать не будут. Но женщина выходит на кухню готовить, а при этом (поёт – ред.): «А у нас во дворе…». Совершенно весёлый человек, поёт песни! И потом кричит: «Все кушать!». И всё забыто. Нам так это нравилось!
Лёгкие были люди, видимо.
Пышкина: Да. Это было так здорово! Мы хорошо жили.
Холодильник в ванне
Как праздники проходили в коммуналке?
Пышкина: В коммуналке мы не праздновали. Мы на праздники шли к Горбачёвым или к её брату в Митяево.
Горбачёва: Сначала на демонстрацию. Обязательно!
Пышкина: Да, туда даже я ходила.
Как праздники проходили, что готовили, что пели в 1960-е?
Горбачёва: Демонстрация обязательно! Все цеха обязательно готовили цветы бумажные, украшения, портреты, названия цехов. Каждый раз заново делалось: что нравилось, оставалось, что-то делалось добавочно. В шеренгу несколько человек шли. Собирались на стадионе «Авангард», выстраивались в колонны, оттуда выходили и шли сюда. С этой стороны обратно возвращались, а мы с этой стороны шли в Коломну. Как всегда «Здравствуйте!» – «Здравствуйте!», пели песни, поворачивали за стелой вот здесь. И возвращались по этой улице, по скверу Ленина, по Красногвардейской, обратно, чтобы не мешать.
Пышкина: Музыка. Все же наряжались! Демонстрация мод. А холодильников-то не было, и все свои продукты вывешивали в сетках за форточку.
Горбачёва: Холодильники были в ваннах. Большая ванна общая. Колонка, отапливаемая дровами. Закрывали ванну, наливали холодной воды – и все кастрюли ставили. Периодически (неважно, кто) кто подошёл, трогал – тёплые, тогда спускали воду и наливали опять новой. Потом кастрюльку забирали, на кухне разговаривали.
Пышина: Все так жили.
Горбачёва: В 1960-х заводы образовали очередь, писали по всем цехам: стали на завод привозить холодильники.
Где вы в это время работали?
Горбачёва: В лаборатории, я там всю жизнь проработала. ЦЗЛ лаборатория, при всех цехах лаборатория – это контроль металла. На Коломзаводе, я на завод перешла. Работала сначала в земельной лаборатории, где готовилась земля для отливки: отливали в землю детали, потом отливали металл. Но с Москвы появилась женщина, и на заводе дали указание: организовать контроль – и металла, и всего. Контрольная лаборатория, для контроля качества готовых изделий. Стали организовывать новую лабораторию. В эту новую лабораторию я из земельной перешла, она называлась спектральная. Мы приобрели приборы. Нам с Ворошиловграда вернулись эвакуированные рабочие и стали организовывать (появилась у нас такая Вера Акимовна Жукаева) при ЦЗЛ в главной конторе завода лабораторию. Получили с министерства стилоскопы – проверять марки металла, разбраковывать. Раньше старые опытные мастера как определяли? Приходил в цех металл – сваливали все прутки, всё остальное, отрежут кусок и мастеру несут. Мастер несёт к точилу и по определённым искрам определяет марку стали, почти точно угадывали. И всё равно были случаи, когда сделают деталь, поставят, а она не годится, разваливались. Детали ломались. Аварийная была ситуация. Эту лабораторию мы начали организовывать.
Воспитателем не стала: на глазах дети утонули
В каком году?
Горбачёва: Это было в 1945 году. Я пошла в 1941-м в школу в Парфентьеве. Сначала организовали детский сад «Муравейник», мы из Парфентьева пешком на неделю ходили с сестрёнкой, а мама работала смену. Это было на территории Коломзавода, он заводской был. Сейчас даже нет здания этого «Муравейника», его снесли. После этого меня заведующая решила отправить на курсы воспитателей, не хватало воспитателей.
Сколько вам лет было?
Горбачёва: Я семилетку окончила. Это уже лето было. В Песках организовали для детей дачу, из заводского садика на три месяца вывозили детей отдыхать. Одноэтажные здания. Сначала воспитателем. Однажды я работала там техничкой, воспитатели там были. Однажды пошли купаться. Детей по три-четыре человека на берегу раздевали, в воду, они там побарахтаются, потом каждого окунут. А я стою на глубине, чтобы они не заходили. А рядом детский сад не нашего завода, и оттуда пришла воспитательница одна, она впустила человек 10 детей купаться, остальные сидели на берегу, ещё не раздевались. Пока она прозевала, очень много детей, пять-шесть, утонули на глубине. Это на меня так подействовала, что я ушла на завод. Я на курсы не пошла, я пошла в ЦЗЛ. Мы организовали на заводе 52 точки по контролю металла. Я уже говорила, как мастера определяли, какая марка стали. И вот пришли стилоскопы, я сижу за прибором. Он придёт, сточит это место, подгар, и несёт мне. Я ставлю, мастер ждёт: скажу я то же самое или нет – проверяли. Потом они убедились, что прибор точный, мы определяем, и мы разбраковывали склады, металлы. А то приходят, а детали разваливаются, свёрла, допустим, ещё какие, потому что они делали из углеродистой стали, а она должна быть легированная! Вот такой контроль, 52 точки, на заводе мы организовали.
Учились вы этому при заводе на курсах?
Горбачёва: Да. Была начальник лаборатории, инженер, она сама литейщик, но она заканчивала курсы где-то под Москвой по спектральному анализу. Только внедрялся этот метод. Она окончила и обучала нас. Мы точки организовывали, сажали приёмщиков ОТК, строгий контроль, полностью.
Получается, ваша работа началась с 15 лет?
Горбачёва: Да. Так и проработала там.
Где жили в это время?
Горбачёва: В 1950 году я выхожу замуж.
В столовую – строем и с песней
Вам был 21 год. Как случилась встреча с вашем мужем?
Горбачёва: Мой Виктор Васильевич, они приезжие, не нашего села жители. У него отец был священник, а он работал сварщиком и учился. В это время организовали на заводе школу рабочей молодёжи, открыли десятилетку. Мой брат и Виктор учились вечерами, заканчивали десятилетку. Это было при техникуме ВШРМ. Организовывали эти точки. Мы рядом жили. Наш дом стоял, а рядом жили дедушка и бабушка, и когда они приехали в село, отец, его семья, две сестры и он, Виктор. У него отец был священник, работал старостой в церкви. Брат мой старший, 1926 года, он сразу с ним познакомился. Мы друг друга знали уже в школе. Они закончили, пошли на завод, в ремесленное – новое ремесленное (училище – ред.) организовали на заводе, они пошли в форме: кокарды, брюки, ремень, пряжка. Ходили в столовую строем, пели песню, со всех цехов с удовольствием ходили! Потом ремесленное выстроили сбоку.
Потом где вы жили?
Горбачёва: Мы жили в Парфентьеве, с мамой, папы уже не было. Мы встречались – на разлив (реки – ред.) ходили, в клуб, в кино, по железной дороге ходили или так пешком ходили. В Парфентьеве кино показывали, приезжали. Большой огромный дом, в котором жители умерли, одноэтажный, но большой. Там клуб, всегда показывали кино, привозили, разные вечера устраивали, вечерние танцы для молодёжи – под радиолу или баянисты приходили, свои же жители. «Кто сегодня играет?» – «Володя». – «О, замечательно! Он в оркестре играл». Идём на танцы! Не пройдёшь в город: выйдешь, весь завод светится, огни горят, а в деревне вода налита. Мы можем только петь и танцевать! В 1950-м я вышла замуж. Мы с Виктором дружили, встречались, потом поженились. Получили квартиру, проезд Панфиловцев, д. 4. Четыре соседа…
Пышкина: Комнатку.
Горбачёва: Да, комнатку, 16 метров. Там мы жили до 1970-го. Это была коммуналка. Были балконы. Летом собирали вещи, матрасы и на балконе спали. Дружно жили! Очень дружно. И пели, и всё что угодно делали. В 1970-м стояли на очереди. В 1970-м выстроили дом на ул. Ленина, мы туда в пятиэтажку въехали, уже в трёхкомнатную квартиру.
«Да какая война – это же комсомольцы идут!»
Горбачёва: Потом дали указание строить. Мы же все комсомольцы, мы же молодёжь (вступали – сюда в город приходили, сдавали: кем работает товарищ Сталин, перечисляли все его должности)! Потом в «Сказку» (пионерлагерь «Лесная сказка» – ред.) ходили, место выбирали, на пароходе нас отвозили, с оркестром нас отвозили в город. Старый мост там был, переходили деревянный, потом по берегу шли до Берхино. В это время уже ночь была, 9 часов вечера, подходили к Берхино, оркестр с нами был. На этой стороне деревня была и там сторож. Вдруг он увидел, что народ идёт. Он начал в деревяшку стучать. Народ вышел: «Что случилось, дядя Ваня?» Он; «Девки, война! Опять война!» А ему говорят: «Да какая война – это же комсомольцы идут!» Мы потом пришли, место выбрали, где будем строить.
Это на Оке?
Горбачёва: Да. Рассвет. Ракеты ребята пускали. Мы прямо по берегу шли. «Лесная сказка» в лесу, мы её выбрали. Потом работали. Сначала маленькие деревянные домики, потом выстроили здания. Следующей очередью строили трамвай (первую трамвайную линию в Коломне – ред.). Пришло задание на завод. От Дворца культуры мы ровняли землю, клали рельсы. Первые трамваи пошли ― это мы строили. Поворачивали они обратно в Голутвине. Потом они прошли до домов студентов, там повернули. Потом пошли вкруговую. А потом уже выстроили Колычёво (микрорайон Коломны – ред.). Колычёво тоже строили мы!
Что вы чувствовали? Какое тогда было настроение? Вы с энтузиазмом относились?
Горбачёва: В каждых делах мы обязаны были быть! Мы считали, что обязаны были. Ни одно мероприятие не проходило без нас. Мы же комсомольцы! А раз комсомольцы – значит, должны
Пышкина: Никогда никакой обузы.
Горбачёва: Никакой. Абсолютно.
Чувствовали, что вы приносите пользу, вы нужны, вы делаете, что можете?
Горбачёва: Да. У нас уже было двое детей, два сына, маленькие были, в садик ходили. У нас на посёлке детский сад выстроен был. Потом пошли в школу. Учились в техникуме. Потом выстроили школу. Первый выпускник школы новой выстроенной. Всё на глазах, всё это строилось здесь.
Пышкина: Хорошая жизнь.
Горбачёва: Да. И всё успевали.
Аншлаги в деревнях
Как проводили свободное время?
Горбачёва: В одно прекрасное время некоторые наши родственники посвободнее ездили на юг и нас сагитировали. Мы решили поехать на юг отдыхать, с двумя детьми! В Пески ездили отдыхать.
А на юг как ездили?
Горбачёва: На юг дикарём.
Пышкина: Всегда ездили дикарём.
Без путёвок, просто садились в поезд?..
Горбачёва: Да, с чемоданами, собирали вещи…
Пышкина: Вы знаете, там встречали хозяева.
Горбачёва: Говорили: «Вы отдыхать? Пойдёмте с нами».
Пышкина: Такие хорошие! И мы к ним ездили. Михаил Александрович.
Горбачёва: На говорили бабули: «Вот три комнаты, вам кровать, вот ещё кровати ребятам». Всё: мы чемоданы оставили, пошли смотреть.
В каком месте это было?
Горбачёва: Адлер был первый.
Пышкина: Феодосия. К Михаилу Александровичу ездили.
Горбачёва: Это уже второй год мы приезжали.
То есть вы сдруживались с хозяевами и на следующий год к ним ездили. На месяц?
Горбачёва: Приблизительно. Ездили, купались в море.
Лидия Михайловна, а как ваше время проходило в 1960-1970-е? С кем вы работали, что это за люди, дружили ли вы?
Пышкина: Да, был дружный хороший коллектив. Я и сейчас дружу. Есть две женщинки старенькие, как и я. Одна была наш был цеховой технолог, а другая была инженер-технолог по предприятию. Вот сегодня приду, им позвоню, скажу, где была, как меня пытали!
Было ли у вас свободное время? Как его проводили?
Пышкина: Естественно было. У нас был большой хор, большой духовой оркестр.
Из числа сотрудников самодеятельность?
Пышкина: Да. Был струнный ещё оркестр.
Вы только у себя выступали?
Пышкина: Мы ездили всему городу, по всем деревням. Нас очень любили в деревнях, народу всегда было полно.
Какой репертуар у вас был?
Пышкина: Пели «Огней так много золотых на улицах Саратова», «Ленин всегда живой, Ленин всегда с тобой»…
Был художественный руководитель?
Пышкина: Конечно. У нас была женщина с великолепным русским голосом. Она пела чисто русские песни: «Перевоз Дуня держала» – такие песни. Я, в основном, была чтецом. Я читала Виктора Ардова. А вы знаете, как в сельских клубах: мест не хватает, они, особенно дети, на сцене сидят. И вот стоишь, думаешь: сейчас наступишь на кого-нибудь…
Аншлаг был на ваших выступлениях?
Пышкина: Всегда!
Как вы учили тексты?
Пышкина: Я переписывала по своей системе – я же в школе-то училась. Если бы я знала, то принесла бы, показала… Я переписывала, заучивала. У меня хорошая была память. И ещё я пела.
Горбачёва: Ещё она ходила на все спектакли. Ходила в кино. Как мы в кино ходили: я сажусь рядом и рассказываю, кто в чём одет, какой кадр, что происходит на простановке.
Пышкина: И мама со мной ходила. И они мне мешали! Потому что я слушаю, а она мне ду-ду-ду в ухо… В общем, мы занимались самодеятельностью, занимались спортом. У нас были лыжи, коньки, бег, прыжки, шахматы и шашки.
В Союз инвалидов не было
Это было на производстве или ходили куда-то?
Пышкина: В Парк Мира ездили. Я занималась лыжами. У нас были областные, зональные, российские соревнования. Ведь в советское время было поставлено так, что в Союзе инвалидов нет. Это было табу. Потом уже, сейчас наши ребята, паралимпийцы, как по миру выступают! А раньше нас не пускали. Но внутренние соревнования у нас были.
Вы ездили на общесоюзные, российские соревнования?
Пышкина: Нет, не тянула. Я только на областных. Мы были в Звенигороде, в Яхроме, на Планерской. Хорошие места.
Какую музыку слушали? Был проигрыватель?
Пышкина: Конечно! Тамара Миансарова – «Рыжий-рыжий». Потом Магомаев! Кобзон. Потом уже Майя Кристалинская, Ирочка Бржевская. Это было замечательно! Потом уже Толкунова, Лещенко. Музыкау нас была всегда.
Когда телевизор появился в семье?
Пышкина: В 1967 году. Нас вот они сагитировали. Дядя Витя нам говорит: «Чего вы живёте?!» И купили мы белорусский телевизор «Зорька-2».
Уже без линзы?
Пышкина: Да, уже настоящий. Он у нас долго работал. Мы уже жили на ул. Дзержинского.
Момент получения квартиры помните, впечатления, чувства? Вы радовались?
Пышкина: Да. В отдельную квартиру! Когда с Зелёной мы переехали из коммуналки, я вошла в квартиру на Дзержинского (Макеева, 1 теперь) и говорю: господи, какая же она большая и грязная, как же мы её отмоем!.. Делали неаккуратно, стёкла были замазаны краской, белилами. Но рады были тому, что ключи получили. Потом приносили к плитам газовое оборудование, подключали воду, слесаря ходили всегда пьяненькие, наглые, всегда что-то с вас получить хотят… Обустраивались не сразу.
Вы переехали с мамой?
Пышкина: Да.
Живёте сейчас там же?
Пышкина: Теперь живу на улице Зелёной. Недалеко от своего родного предприятия.
На предприятии до какого возраста вы проработали?
Пышкина: Я проработала 36 лет – значит, где-то до 65. Предприятие разваливалось, у нас ушли хорошие профили, там уже молодёжи было делать нечего. Поэтому мы, старшее поколение, говорили: «Что мы тут? Мы уже всё заработали, наверное, нам лучше уступить».
«Женщина просто принесла мне деньги на книжку»
Какое самое сильное впечатление в вашей жизни?
Пышкина: У меня, во-первых, когда нашли останки папы. Я очень долго не могла успокоиться… Во-вторых, когда вышла моя первая книжка стихов.
Расскажите про стихи. Как вы начали писать?
Пышкина: Я начала писать в начальной школе – я по огромному парку усадьбы-то шастала. Потом всё время писала, удачно, неудачно. В конце концов пришла к Александру Фёдоровичу (Кирсанову – коломенскому поэту, члену Союза писателей СССР – ред.). Было у нас замечательное объединение «Зарница». Там была Маша Майер (Карпухина), мы с ней до сих пор дружим, Наташа Евстигнеева, может, вы ещё читаете её, она ещё есть, Валентина Бондаренко, царство ей небесное…
Вы публиковались в литературном альманахе?
Пышкина: Да, у Мельникова («Коломенский альманах» – ежегодное литературно-публицистическое издание, редколлегию которого возглавляет В.С. Мельников – ред.). Ещё я публиковалась: газеты «Ленинское знамя», «Московский комсомолец», в своём журнале для слепых, он назывался «Наша жизнь» – там я много публиковалась. Был у нас сборник общий «Второе зрение». Потом у меня вышли свои сборники.
Что произвело на вас самое большое впечатление?
Пышкина: Наверное, мой первый сборник. Мне лет было уже много, это была перестройка. Нехорошая пора. Я и не рассчитывала… Но я выступила со стихами в доме отдыха «Северское», и женщина просто принесла мне деньги на книжку.
Подготовили её к публикации здесь, в Коломне?
Пышкина: Да. Галина Николаевна Матвеева. Была презентация, собрались все мои доброжелатели, почитатели. Происходило это в библиотеке Лажечникова.
Литературное объединение «Зарница» там же было?
Пышкина: Нет, мы собирались во дворце имени Куйбышева. Когда началась перестройка, нас оттуда выгнали.
Сколько ваших персональных сборников напечатано на сегодня?
Пышкина: Напечатано три. Ещё один уже не могу издать, не берусь даже. Я сейчас просто иду в Интернет, мне проще, да сейчас и читают-то бумажные издания мало кто.
У вас есть страница в литературных альманаха в Интернете?
Пышкина: Я просто их пускаю, через Машу Майер, потому что у меня интернета нет.
«Мы расселяли монастыри»
Анна Петровна, расскажите теперь вы о своём впечатлении в жизни сильном, о каком-то важном большом событии в вашей жизни.
Горбачёва: Даже и не знаю, и не вспомнить… Везде и всюду! Считали так: когда приходили, говорили «надо», значит, надо. Где только не работала, общественной работой занималась! Была депутатом 11 лет.
Вас просили или сами хотели?
Горбачёва: Рекомендовали. Причём с двумя маленькими детьми, и работа.
В каком возрасте вы были депутатом?
Горбачёва: Молодой.
Были возможности как у депутата влиять на какие-то процессы?
Горбачёва: Дежурства, участки, строительство города шло, дома, улицы, заводы строили, вселяли. Мы выясняли, уточняли… В Голутвинском монастыре же жили в кельях – расселяли мы его. Были коммуналки, жили приезжие, татары, разные народы.
Удобства были плачевные у них?
Пышкина: Да никаких!
Куда вы их расселяли?
Горбачёва: Завод сдавал дом. Без этих жителей дом не принимался в исполкоме: 3–4 таких семьи обязательно должны были быть в любом доме. Этим мы занимались. При институте дежурили на всех участках. Техникум там, Голутвинский и Бобренев монастыри – мы заседали до 11 часов ночи, чтобы расселить, и приняли решение, постановление в исполком: в списки на вселение в новые здания без жителей монастырей не принимать. И расселили монастыри.
Вы были знакомы с Пасманами?
Пышкина: Илья Семёнович Пасман был юристом, у него было плохое зрение, он состоял на учёте у нас, вернее даже у пенсионеров. Он был такой живой и весёлый дяденька! Его не угнетало. Зрение-то он стал терять взрослым, но он всегда был весёлый, добродушный. Как юрист он помогал предприятию нашему, пока у нас не появился уже официальный юрист.
Он оказывал юридические услуги?
Пышкина: Да. Помощь оказывал, если обращался кто по личным вопросам. Хороший был дяденька.
Ещё были истории, впечатления, с ним связанные?
Пышкина: Хороший человек – это уже впечатление.
С его сыном не знакомы?
Пышкина: Нет. Он приходит в наш подъезд, мне кажется, Семён Ильич, кажется, его зовут.
Вроде, в Москве живёт семья Пасманов.
Пышкина: Возможно…
Горбачёва: С нашего завода очень многие жили здесь. Сейчас уже не припомню фамилии. Вселяли, пока не выстроили новые дома и посёлки, тогда расселяли.
Утюг по открытке
В старой части города вы гуляли в 1960–1970-е?
Горбачёва: В основном мы ходили в наш Дворец культуры имени Куйбышева. И театр достраивали, деревянный который был. Ещё сад дворца: там оркестр, комсомольские мероприятия проводили. Завод строили. Партком был у фабрики кухни, и строили кругом…
Впечатление о старой Коломне было какое? Как о заброшенной территории?
Пышкина: Да. Дома были такие…
Горбачёва: Когда гастроном отстраивался, мы сюда с работы, с проходной – уже трамвай пустили, – моментально садимся, сюда приезжаем. Здесь очередь. Директор такой был – действительно директор: высокого роста, в белом халате! Стояла очередь, мясо покупали.
Пышкина: Да уж, очереди забыть нельзя!
Гастроном имел поставки из Москвы?
Пышкина: Нет, с нашего мясокомбината.
Горбачёва: А там были «Спорттовары», там стиральные машины – тоже были очереди (та сторона улицы, где Сбербанк).
Пышкина: Стиральные машины и холодильник и всё прочее, вплоть до утюга, – по открытке. Если на профкоме дадут открытку, значит, ты достоин утюга. Знаете, что-то было хорошее тогда. А что-то… Вот я сейчас думаю как старый человек: я сама рабочий, мы работали в три смены, выпускали телевизоры, делали, конечно, и на соцстраны – на Польшу, Венгрию, но и себе. Но неужели у нас в стране не хватало утюгов? Вот обязательно по открытке! И на профкоме ещё руки поднимут: достоин ты этого или недостоин. Вот это в советском было плохо, не надо было людей, которые, как и мы, и бегали, и строили, унижать.
Это сейчас вы так воспринимаете?
Пышкина: И тогда тоже.
Могли вы тогда выразить своё возмущение, выражали?
Пышкина: Могла! И выражала. Особенно, когда приходили из горкома, ещё откуда-то.
Как они воспринимали критику?
Пышкина: Кто как. Кто спокойно слушал и успокаивал, как дурачков. А нам терять-то нечего. Мы-то кого боялись?
Что ещё создавало вам трудности, проблемы в то время?
Пышкина: Кто их знает… какие там трудности…
Вы оптимисты в основном.
Пышкина: Да.
Со всеми трудностями сами и справлялись.
Пышкина: Да!
Горбачёва: И сплошные общественники. Сейчас вспоминаю: неужели это я?! Маленькие дети – и всё делали, всё успевали.
Общественников никогда не забывали
Как профессии для детей выбирали?
Горбачёва: Они сами. Единственное, я их в спорт подталкивала. Они большого роста, крепкие были, я им: идите в спорт, в спорт идите! Они греблей занимались, на Оке. Младший хуже, а старший получше. У них лодки были не такие, условия. Но занимались. Алёша мастер спорта, но нажил больные ноги.
В санатории ездили, давали вам путёвки?
Горбачёва: Дикарём мы много отдыхали. В санатории потом уже ездили.
«Лесная сказка» – это был детский лагерь?
Горбачёва: Пионерский лагерь. Выбрали место в лесу. Сначала были фанерные домики, потом выстроили эти.
Потом ваши дети там и отдыхали?
Горбачёва: Да. А потом даже и моя мама, их бабушка… в парткоме работала знакомая, знала её характер, она уже в возрасте, она снабженец, она заведующей была, себе в помощницы маму взяла. Они питание завозили, стройку организовывали. Она уже была возрасте, бабушка, лагерем занималась, так что даже моя свадьба без моей мамы была: она приедет, напишет указание, что выполнить, куда сходить, и уезжает. Мы работали, брат и я. И всё устраивалось, всё было хорошо. Считали, что так оно и должно быть.
В Москву ездили, как часто?
Пышкина: Вообще-то часто ездили. Автобусы заказывали.
Горбачёва: Покупали билеты, выделяли. Я вообще очень часто ездила: я была в завкоме, в комиссии, и все 8 Марта, все праздники ― это всё мы делали, и очереди выстаивали, чтобы приготовить подарки.
Пышкина: А главное, какая красота: и в театр съездишь, и сумки наберёшь.
И культурную программу успевали и затариться! А что брали?
Пышкина: Да всё, здесь ничего не было.
Горбачёва: Посуду. Стояли в очереди, покупали посуду, несколько раз занимали, стояли, покупали сервизы.
Как успевали за день провернуть всё?
Горбачёва: До вечера. И несколько раз съездишь ещё. Нас несколько человек сразу вставали, пять-шесть (подарки на праздник надо было) в очередь. Потом директор приходил, во дворце. Директор – первый стол, профком – второй, профсоюз – третий. Подарки ставили. Грамоты. Директор поздравлял с 8 Марта, вручал. Мы подносили подарки, дарили всем цехам. Цеха выделяли, кто достоин, всех поздравляли. Общественные работы.
Для себя что-то покупали?
Пышкина: Конечно. Посуду, мясо, колбасу, утюги. Вплоть до прокладок для крана. Ничего же не было. Что останется, то и доставалось.
Москва, получается, спасала своей близостью?
Пышкина: Конечно.
Горбачёва: Нас, общественников, профкомы, профсоюз, никогда не забывали. И дирекция. Нам выделяли специальный автобус, отправляли в Ленинград. Мы все, общественники, приезжали в Ленинград (все активисты, все, кто занимался общественной работой), выходим: «Здравствуй, Питер!». В 3 часа ночи! Потом нас поселили в Петергофе, ходили по всем музеям, в театры ходили. Потом уезжали. Даже заграницу нас возили. Страны, которые сейчас от нас отделились, Польша и другие, они нас встречали, мы к ним ездили. В Чехии и Словакии.
Пышкина: Она тогда Чехословакией была. Дело в том, что мы с Младо-Болеславом были побратимы, поэтому они в Коломну ездили, мы к ним.
Горбачёва: В награду за общественную работу.
Какое было самое трудное для вас время?
Пышкина: Перестройка.
Чем?
Пышкина: Талоны, карточки… И вообще позор, хуже войны…
Тяжело переживалось?
Пышкина: Да мы такие были, что нам ничего не тяжело. Дубовые!
Интересные очереди, матрос с «Авроры», соседи-алкоголики и счастливое детство
Про самое начало и про своё детство.
Папа мой жил в Голутвине и мама там с ним жила. Сейчас этот дом снесен, там сейчас стоит «Рио». На этом месте был наш дом, мы там жили. Тётка была, тоже хорошая женщина. Детство я не особо помню.
Вы там сначала жили?
Да.
Это частный дом был, деревянный?
Деревянный двухэтажный дом. Потом мама с папой разошлись, когда мне было 4 года, и мы переехали в Старую Коломну. Где я здесь только ни жила! У бабушки жили на Пионерской, потом частное снимали там тоже чуть повыше на Пионерской. Потом на Комсомольской маме дали комнату, мы жили соседями – это была сказка! О, коммуналка была сказочной на Комсомольской!
У нас было двое соседей. Женщина пожилая с собакой. Она очень любила свою собаку и все время её кормила. Собака была квадратной, она даже на улицу выходила с большим трудом! Но это всё-таки нормальная такая тётя была.
А вторые соседи – муж с женой. У них такая любовь была: они любили выпить. И когда они выпивали, они начинали ссориться: скандалы, всё там… Соседка всегда кричала моей маме: «Юля, он меня убивает! Вызывай милицию! Он меня сейчас убьёт!». Мама как дурочка вызывает милицию, милиция была рядом. Милиция говорит: «Надо писать заявление». Мама пишет заявление. «Завтра придём, разберёмся». (Ночью они не приходили.) Приходят утром. Что вы думаете? Сидит на кухне соседка, а он ей ноги в тазике моет. Милиция говорит: «Какие тут безобразия, кого убивали, что тут за скандалы были?» «У нас всё хорошо, мы любим друг друга, это нам соседи завидуют, поэтому они на нас «телегу» пишут». Мама: «Пусть он тебя убьёт, я больше никогда не пойду в милицию, что хочешь делай».
Вам сколько было?
Мне было меньше 10, лет 7. Это всё на моих глазах было, это так мне запомнилось. Мы с мамой были в шоке…
Это какой был номер дома по Комсомольской? Там старые дома.
Старые дома. Номер не помню. Церковь там: по Комсомольской идёшь, там дальше стоматология, а это первый, как идти к «Дому Озерова». Тут церковь Вознесенская стоит, а тут дорога и дом – не последний угловой, а второй.
На стороне церкви?
Нет. Церковь так стоит, здесь «Дом Озерова», а это идёт от трамвайной линии. Двухэтажный, там много людей жило. Сейчас он сохранился.
С эркерами, розовенький сейчас?
Сейчас не знаю, какого цвета, давно там не была. Такие там окошки интересные… Двор был у нас очень хороший, дружный, замечательный, мы там все дружили, бегали, малышня.
«Самые умные писали, а кто подурей рисовали»
Чем занимались, какие игры были?
Снежки. Зимой снежки, строили крепости. Сейчас этого никто не делает, а раньше мы, конечно… Летом – казаки-разбойники.
Казаки-разбойники надо по соседним квартальчикам, территория нужна. Вы со двора, значит, уходили?
Наш двор, соседний участвовали. С крапивой иногда показания доставали из арестантов, из пленных, русские и немцы играли. Чего только не было! А так обычная жизнь.
Вы думаете, что у вас было счастливое детство?
Конечно. Лучше-то не было!
Самое запоминающееся из детства? История, что-то необыкновенное для вас из детства? Случай?
Был мальчик, который ко мне клеился. Потом взял и поцеловал вечером. Я ему, конечно, врезала. Лет 12 было мне. Там была такая безответная любовь. Это всё смешно…
В доме была коммуналка?
Да. На три семьи.
Как была устроена квартира?
Три комнаты, одна кухня, туалет, ванной не было у нас. Был туалет и забегаловка, где можно было помыть, зубки почистить.
Каких-то споров по поводу кухни, туалета не было?
Не помню этого.
Куда ходили мыться? В баню? В банно-прачечный комбинат на Уманской? Или в тазиках?
Я это не помню. Я любила всегда плавать, я ходила на речку и плавала в Москве-реке. Мы переплывали Москву-реку, один раз чуть не утонула.
На лыжах ходили?
Нет, в детстве на лыжах не ходила, в детстве я плавала. Это сейчас, на старости лет, стала ходить на лыжах.
В какую школу ходили?
В 26-ю школу. Нормальная школа, сейчас МФЦ там находится. С первого по десятый класс.
Чем-то отметились школьные дни, праздники?
Нет. Единственное – меня заявляли рисовать. Когда выставка какая-то, меня призывал учитель, говорил: «Так. Нарисуй что-нибудь». Мне неохота, но рисуешь, приходилось рисовать. Рисую до сих пор хорошо. Оформляла школьную газету. Самые умные писали, а кто подурей рисовали. Оформительство такое.
В Дом пионеров не ходили? Кружки, студии?
Ходила. Меня записали в танцевальный. Я там потанцевала, потом мне сказали, что что-то не то или что-то мне не понравилось, не знаю… Потом меня записали на конькобежный, у нас девчонки все ходили. На коньках бегали. Тренер у нас был алкаш. Он жил выше меня. Он когда шёл пьяный по моей улице, я: «Всё, сегодня тренировки не будет». Если бы тренер был пожёстче, то что-то, может, из меня получилось. Но ничего не получилось, потому что то ходили на тренировки, то не ходили. Потом я плюнула на это дело, бросила тренироваться. Это было мне лет 12-13, наверное. У меня год рождения 1951-й – значит, это где-то 1963-1964 получается.
Как «кукрузник» стукнул тапком
Что ещё запомнилось. В 1963 году Хрущёв-то всё кукурузу сажал, а хлеб-то не вырос. Было очень мало хлеба в стране. Булочная «Урожайная», ночью меня мама посылала, часов в пять, я иду туда и стою, а утром открывался магазин, и по талонам хлеб давали. 1963-1964 годы ― годы неурожая были.
Вам приходилось рано утром идти? Очередь большая была?
В очереди всякие новости, интересно было. Очередь большая была.
Сколько человек стояло, в основном, дети, старички?
Всякие стояли… я уж не помню. Всякие новости, анекдоты рассказывали, интересно было. Я маленькая была, мне было интересно.
Открывали магазин, все спокойно подходили по талонам?..
Да.
И так на каждый день?
Да, я не помню, сколько это продолжалось, год-то точно продолжалось, наверное.
Это можно было называть голодными годами, тревожными? Или для вас это было незаметно, это были заботы взрослых?
Конечно, взрослых. Страна, конечно, была, руководитель… «кукурузник».
Это из сегодняшнего опыта?
И тогда его «кукурузником» звали. И сейчас определили, что он «кукурузник». Зато его Америка боялась! Как стукнул тапком – всё, сразу президент Кеннеди сказал, что будем дружить. Помните Карибский кризис? Всё тихо прошло, всё обошлось без войны, а тут уже нас никто не боится… Путин сказал: отодвигайтесь от наших границ, а его не послушал никто, пришлось воевать, теперь воюем.
Про первый полёт человека в космос, это запомнилось?
Конечно! Я гуляла в парке, бегали мы. Вдруг говорят: «Человек в космосе! Человек полетел в космос!» Мы из этого парка все выскочили, побежали куда-то – эйфория такая была. Я точно запомнила, что я была в парке, гуляли с девчонками.
Вечером обсуждали дома?
Да. Но самым запоминающимся был сам момент. Все говорили, что мы в космосе, полетели, мы завоевали космос, всё было хорошо. Тогда чувство достоинства, испытывали гордость.
В городе это как-то отмечалось?
Это я не помню.
Были праздники дома, в вашей коммуналке, 1 Мая, 9 Мая, застолье, гости? Что на стол ставили?
Мама моя была непьющим человеком. В коммуналке я не помню… Угощали пирожками, кто что испечёт.
Общего стола не было? Друг друга угощали?
Угощали. Я не помню, может, и были общие столы. Мы-то гуляли, в основном, если и был общий стол, то нас выгоняли гулять: зачем детям смотреть на общий стол? Это же неправильно.
Вы жили рядом с улицей Октябрьской Революции? Эти все демонстрации…
Да, конечно! 7 ноября, мне подруга рассказывала, я-то не очень помню, делали постамент, чтобы на нём стояли люди, на площади делали трибуну. Там приходил всё время матрос с «Авроры», он в форме, его представляли, что он революционер. Несколько лет было.
Это из года в год?
Да. Не знаю, когда началось, когда кончилось. Я помню смутно.
А само шествие, транспаранты?
Как всегда: люди шли, транспаранты несли, всё было.
Вы участвовали, дети?
Мы бегали смотрели на площадь. Стояли в массовке. И с мамой мы ходили. Она работа Текстильмаше. Мы проходили, когда взрослее стали.
Маме до работы рукой подать было.
Да. Она работала экономистом. В конце она уже работала главным экономистом.
«Мы с мамой были простые ребята»
Какое образование у неё?
Она училась где-то в Высшей партийной школе в Москве. Она ещё преподавала на курсах бухгалтеров. Работала на заводе и преподавала на курсах бухгалтеров. Смешная тоже история была. Она преподавала, торгаши подарили ей необыкновенно красивую вазу. Мы её поставили на окно. Окно открылось, и ваза – фью… и всё… одни стёклышки остались. А мы с мамой были простые ребята: разбилось – и хорошо, нам всё равно ставить некуда было, она нам мешала. Потом только через несколько лет она говорит: «Ты знаешь, ведь эта ваза-то хрустальная была, из чистого хрусталя».
Тогда вы не сильно о ней сожалели. Может, она в душе посожалела?
А мы не знали! Это через несколько лет выяснилось, ей люди знающие сказали, что это была хрустальная ваза. Такие мы были простые.
Мама и вы гуляли вместе? Или она вся была посвящена работе?
Мама работала постоянно! Днём работала, вечером в горисполкоме: она была инструктором, преподавала на курсах. Деятельная была женщина.
После основной работы шла общественная занятость?
Раньше восьми вечера она дома вообще не появлялась.
Кто вами занимался? Покормить, домашку проверить?
Улица занималась. У меня никто ничего не проверял.
Бабушка, дедушка?
Бабушка у меня была азартная такая дама. Мы с бабушкой жили некоторое время, недолго. Когда мы ушли от отца, жили у бабушки некоторое время, полгода, может, потом частное сняли. Бабушка занималась моим воспитанием конкретно. Если ей что-то не нравилось, она… с вилками. Был большой стол, я бегала вокруг него от неё! Она за мной. Догнать ей меня не удавалась, потому что я шустрее была, тогда она кидалась в меня вилками. Можете это не писать. Такое воспитание было сложное, требовательная была, хорошая женщина.
Потом вы долгое время жили с мамой в этом доме?
Да.
А дальше как перемещались по городу?
Квартира, в которой я сейчас живу в Щурове, это моё десятое жильё. Мы скитались везде! Сначала у отца, потом у бабушки, потом на частной, потом нам дали комнату на Комсомольской от маминой работы. Потом бабушка с дедушкой получил на Дзержинского квартиру двухкомнатную: мы отдали эту комнату, они отдали свою – и получили двухкомнатную квартиру потом. Потом в Щурове. Потом я вышла замуж в Щурове. Потом мы жили со свекровью. Потом жили на частной. Потом… В общем, в десятом жилье живу.
Где вам больше всего нравилось?
Знаете, мне везде нравится! Я оптимист, мне везде интересно! Вообще я люблю путешествовать.
Когда начали путешествовать и куда?
Где я только не была! Всю Европу объездили мы. Слава богу, объездили – сейчас уже не поедешь, такая с…ая Европа эта, вы не представляете, маленькая…
С какого возраста вы начали ездить?
В 55 лет, когда меня сократили с работы, 30-процентное сокращение было на КБМ у нас. Очень многих сократили. Даже не посмотрели, что у меня ребёнок, что я сталась без средств к существованию… И я пошла на рынок, встала там. Появились деньги. И девчонками там: «Поехали туда!» ― поехали. «Поехали туда!» ― поехали.
Специалист по ракетам
На КБМ кем вы работали?
Отделение испытаний. Инженер-испытатель.
Серьёзно! Где учились?
КИ ВЗПИ наш – филиал Бауманского. В 1975 году окончила.
Вы были склонным к математике, физике?
Не совсем. Я была склонна к рисованию. Но мама сказала, что рисованием ты ничего не заработаешь, надо нормальную профессию.
Это мамино было решение?
Конечно! Факультет был сначала ДВС ― двигатели внутреннего сгорания.
Это полноценное высшее образование, пять лет?
Конечно. Пять… шесть, по-моему.
Вы учились здесь и ездили в Бауманку?
Нет. Всё здесь было. Это вечернее было: я училась и работала на КБМ. Потом из нас организовали группу специальную на последнем курсе – мы именно ракеты… чтобы мы понимали, как ракеты летают, как делаются, как чего… ДВС ― это просто двигатель внутреннего сгорания, общее. А это углублённое было.
Учебное заведение это где находилось?
На Учебном комбинате. Оно и до сих пор там находится, только теперь называется Политический университет. Раньше он назывался Коломенский филиал Бауманского института.
Когда вы пошли учиться, он уже существовал давно при Бауманке?
Да. Там очень хорошие преподаватели были, замечательные.
Местные или московские?
Местные.
Шефствовал КБМ?
Нет. КБМ шефствовал на последнем курсе, а так мы просто были обычные ребята. Кто на ЗТС, кто на Коломзаводе работал, и все учились здесь.
В основном ребята оставались в городе на местных предприятиях?
Много с Коломзавода, много с ЗТС было. В нашей группе были те, кто стал начальниками потом на этих предприятиях. Умные, головастые мужики были.
Сколько вы на КБМ проработали?
25 лет от звонка до звонка. А потом меня сократили. Был 1995 год. Сложный год. 30% было сокращение, очень многих сократили. Девчонки бегали плакались начальству, чтобы их не сокращали, я знаю, – и некоторых оставили. Но я решила, что раз сокращают, то надо уходить, что-то ещё искать.
Рок-арсенал на рынке
У меня друг на рынке стоял, говорит: «Приходи, будешь продавцом». Сначала я была у него продавцом, потом я стала «хозяином кобылы». Потом ушла в «Рок-арсенал».
Было очень интересно, потому что молодёжь кругом. Ко всем приходили бабушки, тётушки, а у меня молодёжь крутилась, с ними было интересно общаться. Они были такие позитивные! В Голутвине стоял друг, он продавал сумочки, фигулички, ерунду всякую. А я начала заниматься именно рок-товаром, вот это снимок моей палатки.
Как вы именно этим начали заниматься?
Я не очень люблю тряпки, я не очень люблю башмаки, я вообще не очень люблю одеваться: что есть, то есть. Я не тряпичница. А тут меня поразило, что можно что хочешь, интересно, музыкальная тема. Я люблю музыку. Мы всегда слушали музыку. «Битлов», слушали Хампердинка, Тома Джонса, Клива Ричарда ― все эти старые певцы, это наше было. Это было созвучно с этим делом. Люблю «Арию» Кипелова. В 1990-х слушали. До сих пор слушаем! Есть такая маленькая-маленькая компания друзей.
Друзья у меня барды. Вообще люблю бардовскую песню. Мы ездим на фестивали. Сейчас это немножко заглохло, потому что ковид – прикрыли фестивали, запретили всё это. А так – куда только не ездили! Даже под Питер ездили, где Пушкин писал свои произведения, в Пушкино, в деревню Михайловское, там он похоронен, в Святогорском монастыре, туда его привезли. Там были фестивали бардовской песни.
В 1990-е это уходило уже?
Нет, это до сих пор! Были ещё в Дмитрове, в Рязани – Алпатьево, Голубые озёра, там были фестивали. Ещё были на фестивале, где гора под Саратовым… Грушинский фестиваль. Где мы только не были!
С какого времени начали ездили?
Это уже после 2000-го начали ездить.
«Рок-арсенал» ― это что?
Это была палатка, это название моей палатки – «Рок-арсенал», потому что там продавалось всё для рокеров, панков, металлистов.
Откуда ассортимент?
Из Москвы таскали. Сначала с «Черкизона», потом уже с «Садовода»: я знала палатки, приходила, выбирала. Футболки были разные: «Металлика», «Нирвана», «Рамштайн», «Кино», «Алиса», «Кисс», Оззи Осборн, «Роллинг Стоун», «Лед Зеппелин», Фредди Меркури, «Дорз», «Скорпионс», Мэрилин Мэнсон… И наши тоже были, «Ария», Кипелов, много всего… У меня была витрина, я там вешала эти футболки, балахоны у меня были, возила башмаки на такой подошве… Тоже покупали у меня это всё.
Какого возраста ребята?
Возраст любой был, начиная с семи лет, кончая 16-17 лет. Все разное брали, конечно.
Могли что-то конкретное привезти?
Да. Они мне заказывали. Я была любимый продавец!
Как вы к этому пришли? Ваш друг-продавец не касался конкретно этой темы, вы с ним начали продавать сумочки. Как на эту тему-то вышли?
Это мне всегда нравилось, просто нравилось. Я увидела, что торгуют таким… У нас было несколько палаточек: ещё две палатки, кроме меня, занимались этим. Но они быстро как-то стухли, а я очень долго продержалась, до самого закрытия Голутвинского рынка в 2013 году. Я там стояла до самого конца.
Голутвинский рынок ― это где?
Голутвинский двухэтажный стоит, сейчас там магазин «Да!», а за ним был рынок. Сейчас его нет. Контейнеры даже остались. Хозяева были Москва.
По каким причинам закрыли?
Потому что это была Москва: сказали, что рынки надо уничтожать. Этот оставили – «Стометровку», девчонки пошли туда. Мне бесполезно на «Стометровке» с моим товаром было стоять. В Голутвин приезжали с электричек, с автобусов со всех районов, и Воскресенск, и Рязань. К нам на рынок. Был мощный рынок, толпы ходили.
Потом разбежались в магазины, когда построили двухэтажный голутвинский рынок, там был на первом этаже магазин «Атак». Часть ушла туда. Рынок прежде был за КАДО, между железной дорогой и вот этим новым голутвинским рынком.
Уже уходили внутрь павильонов каменных.
Да. А мне смысла не было. Я посчитала, экономику не нашла. Соседка моя ушла. Она торгует здесь для бабушек халатиками, платьицами, это имеет смысл – бабушки ходят. А панки всякие там не ходят. Кто-то в Москву ездит. В Голутвинском есть лоточек, там футболки продают. Я косухи, штаны продавала кожаные…
«Господин Ветер»
На концерты ходили? Где они происходили?
Конечно. Рок-концерт ― это всегда очень громко. В Колычёве есть такой кинотеатр «Русь» – там тоже была, а еще не доезжая поликлиники № 2, заворачивает трамвай, дальше ещё одну остановку проехать, там есть концертный зал, не помню, как называется (подружка у меня знает, у неё сын до сих пор там выступает). Там в ночном формате.
Мне это нравилось. Когда была возможность, ходила. Потом переключилась на бардовскую песню – она более тихая, лиричная, а я девочка стала возрастная. Когда я была помоложе, был рок.
Кстати, у нас в Коломне тоже был раньше фестиваль.
Знаю, что французскую песню бардовскую поют в «Руси». С французской кафедры университета.
Нет. Это другой. В последние годы проходил в Песках. Бардовский фестиваль «Господин Ветер», руководила им Татьяна Кондратова. Уже два года как он не проходит. В последний раз был в 2020 году. Это было здесь, не «в кустах», не на природе, а здесь в «Лиге», в кремлёвском дворике.
В Песках дачный вариант? Там же есть посёлок художников.
Посёлок в стороне оставался. Выходишь с электрички и прямо идёшь туда вниз, там магазин «Дикси», мимо него и дальше вниз. Там лес, там мы были, там была поляна фестивальная. Там было очень здорово. Ставили палатки, разводили костры. В пятницу приезжали, в воскресенье уезжали. Раз в год. В июле месяце где-то, в начале июля – когда как, как удобно было.
Как это всё происходило? Была программа?
Конечно! Татьяна такая молодец, она всех своих привлекала студентов. Студентов полно! Стихи читали, стихи писали, песни пели. Хорошо было! Замечательно всё!
Это местные коломенские?
В основном, местные были, приезжали из Москвы. Соучредителем фестиваля был (Алексей – ред.) Витаков, знаменитый бард. Он и книги пишет, и песни пишет, и поёт. Он молодец мужик. Он тоже приезжал каждый год.
Как судьба фестиваля теперь будет складывать?
Фестиваль, наверное, всё… больше не будет. Последний был в 2020 году. Мы расстроены, но что сделать… Прошло 10 фестивалей, в 2020 году был десятый.
Особо отмечали 10-летие?
Мы приходили, слушали бардов. Это в «Лиге» было. Из Москвы многие приезжали, Воскресенска, Дмитрова, Рязани. В основном, люди, которые друг друга знали, были связаны по фестивалям.
У нас много в городе интересного! Вы всё как-то в старое время… У нас много чего хорошего!
«Чем достойнее у человека жизнь, тем больше он замыкается в себе»
А сейчас как вы свободное время проводите?
Зимой на лыжах хожу. Летом плаваем на пруду с девчонками, утром и вечером. Полигоновский пруд в Щурове, очень хороший пруд. Внуков подсовывают. Рисую я. Выставка у меня была в «Цементнике» года два назад, до эпидемии. Я только маслом пишу. Всем понравилось, всё хорошо!
Дарю свои картины подругам. Ничего не продаю, а подругам на дни рождений иногда дарю.
Расскажите о щуровской жизни. Чем народ дышит, куда ходит?
У нас женщины ходят поют два раза в неделю (во вторник и четверг) в «Цементник». У нас много кружков. Я вам для пенсионеров говорю, а для детей и танцевальный, и художественный, и лепка, и каратэ, и физкультурные кружки, чего только нет.
Усадьба Липгарта ― это как-то обсуждается?
Которая развалилась? Рядом с «Холсимом»? Стоит и стоит усадьба, не обсуждается. У нас обсуждается что? Что привозят на цемзавод всякие шины и там их сжигаются, всякий мусор, и всякая гадость идёт на наш посёлок. Вот это обсуждается!
Вы жили в разных районах города. Есть отличительные черты? Жители Старой Коломны, Щурова, Голутвина…
Люди-то одни и те же, русские люди. Мы все одни и те ж. Всё зависит от твоего жилья. Когда мы жили в коммуналке, мы очень часто общались с друзьями, с людьми. А когда дали двухкомнатную квартиру, стали тихо сидеть в своей квартире: лёг на диван, и никто тебе не нужен. Чем у человека более достойная жизнь, тем он больше замыкается в себе.
«Если женщина была на войне, то она… не такая»
Прокомментируем фотографии немножко. Здесь кто изображён?
Это мой дядя, который дружил с Пасманом.
Про Пасмана не поговорили…
Я не знаю про него. Если бы я знала, что вы будете интересоваться, я бы, конечно, спросила его об его жизни! а так мы с ним встречались «здрасьте – до свидания».
Какое впечатление он произвёл на вас?
Интеллигентнейший человек! Голова как Дом Советов! И дядя был очень умный, его Александр звали. Они с молодости с Пасманом дружили, потом дядя мой уехал в Москву, там работал, там квартиру получил, жил там. Но с Пасманом они всё равно встречались, когда он приезжал сюда, обязательно.
Когда он приезжал сюда, то заходил к Пасману? И как-то вы в этой компании оказывались?
Нет. У нас разница была 20 с лишним лет. Мы встречались с ним на улице где-то, здесь ведь всё рядом.
Вы в этой коммуналке были в то время?
Нет. Сёма нас не приглашал, потому что там некуда было приглашать гостей, сами понимаете. Мой дядя прошёл войну, он был в пехоте, которая шла за танками, на танках их вывозили. У него было ранение, не было ступни, на протезах вернулся с войны, так что заслуженный товарищ, я вот что-то не помню, какие у него награды… У мамы-то моей полно наград военных. Они были на всех фронтах. Она была связистом. Они шли… передовая… отодвигали немцев, они устанавливали связь, т.е. они прошли всё. Маме было 19-20 лет.
Что-то рассказывала?
Она не любила рассказывать о войне. Рассказывала только, что когда пришли с войны, они всю свою форму попрятали, чтобы никто не знал, что они были на войне. Считалось, если женщина была на войне, то она… не такая как все. Тогда такое было мнение. Она стеснялась. Отец, конечно, знал, что она была на войне. Отец тоже фронтовик.
Я хожу на Бессмертный полк, у меня такой транспарант на палке. Папа рассказывал такую историю. Они воевали в Севастополе. «После войны, говорит, приезжаю в Севастополь, иду к памятнику, смотрю ― моё имя. А я-то живой!» Не знаю, врал или нет… Нет, врать он не врал: может, однофамилец. «Меня посчитали убитым, а я оказался живым!» Мне повезло, что мой папа оказался живым! Меня бы тоже не было…
«Коломна была коммунальная: не замыкались в квартирах, а выходили на улицы»
Рассказчица: Галина Николаевна Матвеева.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 19 июля 2023 года.
Первое, с чего хотелось бы начать, ― с каких-то ваших самых ранних воспоминаний, связанных с моментом вашего рождения, если такие воспоминания есть, с тем, что происходило в вашей семье с момента дня или месяца, когда вы родились, или позже вам родители или родственники рассказывали, что происходило в это время в городе.
Я коренная коломчанка. Родилась перед самой войной в родильном доме, который находился на улице Комсомольской, это всем известный родильный дом, в котором очень много родилось коломенских детей. Жила как раз рядышком ― на Красногвардейской, в двухэтажном доме. Дом был элитный, можно сказать. Адрес: Красногвардейская, 23А. Двухэтажный жёлтый дом, он находится в квартале между улицами Комсомольской и Уманской, тогда Кузнецкой, в наше время. Этот квартал остался практически без изменений, там стоят и одноэтажные, и полутораэтажные, и двухэтажные домики, он не подвергся перестройке. Это внешне.
В этом доме я жила с момента рождения и до окончания школы, когда я поступила в университет, уехала на пять лет учиться в Москву, оттуда уехала по распределению в Сибирь, там работала, потом вернулась в Коломну. Меня не было в городе с середины 1950-х до середины 1960-х годов, т.е. десятилетие я не видела, приехала ― Коломна начала немножечко преображаться. Я жила в этом доме, потом семья образовалась, переезжали с одного места в другое в Коломне, сейчас живу на берегу Репинки, в Старом городе, Старый город больше мне дорог. Мы жили какое-то время на Добролюбова, напротив парка, там было немножко для меня некомфортное место, потому что совсем были другие люди. А здесь встречали знакомых, коренных коломенцев, на улице, здоровались, было всегда очень приятно.
Мама ― поповна, папа ― пролетарий
Родители мои очень разные. Мама у меня поповна, то есть мой прадед и дед ― они священники. Пётр Михайлович Поспелов ― это прадед, Дмитрий Александрович Казанский ― это дедушка. Они служили в Карасёве. В этом храме практически дед начал одним из первых после его постройки там служить, а потом он передал свой приход моему дедушке. Дедушка сам из Отрадного, где сейчас Чеховский район, кончил московскую семинарию, был направлен в Коломенский округ, где-то в Бронницах какое-то время служил, а потом женился на моей бабушке, дочке Поспелова ― моя бабушка Поспелова Александра Петровна. И прадедушка передал приход своему зятю, сам уехал в Москву, он служил на Даниловом кладбище в Москве. Так что дедушка с 1904-го по 1919 год (когда он умер) всё время в Карасёве. Они там похоронены, и прадед там похоронен, и прабабушка, прадедушка, дедушка, бабушка ― все похоронены там. Все эти могилы сохранились, я их привела в порядок. Священник знает, что мы туда приходим в ограду, ухаживаем постоянно. Обязательно раза три–четыре в год приезжаем, чтобы привести в порядок. Все там похоронены по линии мамы.
Как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. Дедушка умер в 1919 году, когда начались репрессии: он просто траву косил, лёг вспотевший на траву, получил воспаление лёгких. В больнице на улице Комсомольской он умер. Если бы нет, то всю семью бы выселили. Его брата, который служил в церкви в селе Воловичи, сослали. Очень тяжёлый период.
Когда дедушка умер, бабушка осталась одна с четырьмя дочками. Мама была старшая.
Жили в это время в Карасёве?
Да. Построенный прадедом дом, крайняя слобода. Сейчас деревня очень изменилась. Я туда езжу с закрытыми глазами, не могу видеть, как она испорчена. Там были необыкновенные пруды вдоль храма, потом такой луг, дорога ― и начиналась слобода. На окраине слободы, перед лесом, дед построил свой дом, в котором жили все. Потом, конечно, из этого дома всех переселили. Бабушку переселили в дом, который был рядом, видно, тоже от церкви, но очень маленький, три окошечка, неказистый. Когда началось уплотнение, их в 1920 году переселили. Я всё время с горечью думаю, как бабушка могла это перенести: из окошка трёхоконного низенького домика смотреть на свой дом, где проходила вся её жизнь, где она жила, вышла замуж, где жила нормальной жизнью. Тогда священники имели свои покосы, они работали. Бабушка говорила, что дедушка постоянно был на работе, у них было своё гумно, они там молотили, всё время были в работе. Это не праздный был народ тогда.
Вдоль этой слободы тянулись пруды, они до сих пор есть. На той стороне находилась барская усадьба Осиповых. Когда я ездила к бабушке на каникулы, просто говорили, что там была барская усадьба, от неё остались только липы. Там необыкновенные вековые липы до сих пор растут, одно загляденье, вдоль прудов. Пруд там был, Ножка назывался, куда бабушка ставила корзину и ловила карасей. Пруд был большой, где мы купались. Был пруд хозяйственный. И пруд около церкви, его называли Святой, где нельзя было ни купаться, ни стирать бельё, он считался святым. Мне сейчас очень горько, что этот Святой пруд засыпают для стоянки: сыпят щебень, камни, его спустили. И весь каскад прудов испорчен. Я недавно услышала информацию, что вроде бы по губернаторской программе эти пруды в Малом Карасёве хотят восстановить, но вряд ли они будут… Мне очень хочется встретиться с нашими священниками и спросить, какая надобность на этом месте пруда Святого, который спустили, делать стоянку машин. Там приход-то очень небольшой. Кому там останавливаться? Какие машины там ставить? Мы когда приезжаем, практически никого не видим: там практически не хоронят, потому что кладбище за деревней Карасёво. А здесь просто в ограде остались старые могилы. Когда мы приезжаем, вообще никаких машин не видим. Священник оставит машину ― и ладно. Подвозить что-то ― там есть где.
Отвлеклась. Значит, по линии мамы я была поповна. А по линии отца я была пролетарием, потому что по линии отца все были рабочие с Коломзавода. Если бабушка была грамотной, получила образование, то отец получил образование в приходской школе, потом стал советским партийным работником. Я бы хотела обратить внимание, какой отец был смелый в 1932 году, что женился на поповне, а сам был комсомольцем, коммунистом и так далее! То есть я такая двух кровей: с одной стороны ― поповна, с другой ― пролетарий.
Видимо, была любовь, которая все эти преграды…
Наверное, наверное…
«Коммунальных интриг никогда не было»
Красногвардейская улица в Коломне, двухэтажный дом 23А ― он был элитный в городе. Почему? Потому что в нашем доме были большие квартиры, он был восьмиквартирный: четыре квартиры в первом подъезде, четыре квартиры во втором, двухэтажный. В квартире были две большие комнаты, по 20 квадратных метров, плюс маленькая комната, коридор, кухня и комната для ванны, хотя ванны тогда ещё не стояли.
У нас в доме жили руководители города. Первый секретарь горкома партии, председатель горисполкома, директор Сельхозбанка.
Сельхозбанк ― это не тот, что в окно видно?
Нет. В советское время ещё был Стройбанк, он тоже находился в этом. У нас такие люди жили. Когда уезжал первый секретарь горкома партии, куда назначали, в Москву переводили, опять квартиру занимали эти вышестоящие, потому что они были очень большие. Кроме того, в нашем доме был необыкновенный двор, такого двора больше не было! Во дворе всё было, мы и в волейбол, и в лапту играли, развлекались, были садики. Всё было необыкновенно красиво! Затем стояли сараи для каждого подъезда, потому что тогда дровяное отопление было, и сараи были построены, чтобы дрова хранить. За сараями были огороды. Дома, которые сейчас построены на Уманской ― огромнейшие два дома в квартале, ― построены на наших огородах. Этот полностью квартал испорчен. Лучше бы сделали как на Комсомольской, где построены трёхэтажные кирпичные домики, они более красиво вписываются. А эти громады ненормальные построены на наших огородах, которые потом превратились в сады.
Наша вся жизнь была во дворе и огородах, в садах, потому что каждой семье были выделены грядки 2–3 метра в длину в одну сторону и другую, потом посажены ягоды и кусты, и мы работали всё время на огородах: родители посылали прополоть, почистить, убрать. Потом там росли яблони. И все голодные 1940–1950-е годы огороды нас выручали, потому что мы морковку вытаскивали, вытирали об коленки и ели, огурчики-помидорчики… Там всё родители наши сажали. Но у нас была обязанность полоть, поливать, ухаживать, следить. Мы даже соревнование устраивали, у кого огород чище. Это всё было до середины 1990-х годов. Это были слёзы, когда всё это уничтожали, выкорчёвывали и построили эти ненормальные для коломенской архитектуры здания. Наше всё детство проходило во дворе и на огородах. Это был такой наш микромир.
Квартиры были очень разные. В одной квартире жил секретарь горкома, у него была вся трёхкомнатная квартира. Эти квартиры давали, их распределяли на семью, но где-то на две семьи. Наша квартира, например: наша семья четыре человека (у меня брат), потом папины мать и сестра и его младший брат. Эта вся двухкомнатная квартира (две 20-метровые комнаты и маленькая 11-метровая) была на нашу большую семью. Напротив была на две семьи такая же квартира. Где-то была целиком семья. В зависимости от народа: практически жили представители местной партийной власти, занимая всю квартиру, а в других квартирах жили по две семьи.
Во время войны у нас была эвакуация. Бабушка с тётей уехали в Белово, они работали на патефонном заводе. Младший брат папы уехал в Москву, он был кремлёвским курсантом. Квартира наша как бы освободилась для нашей семьи, для четырёх человек. Но мы тогда уехали с мамой и братом в эвакуацию ― прямо сразу после начала войны, в 1941 году, когда начали немцы подходить к Москве, тогда же началась и паника, и эвакуация… Поскольку отец был партийным работником, он остался здесь для подпольной работы, партизанский отряд организовали. А нас отвезли на Волгу, в Ульяновскую область, Шиловский район. Квартира освободилась. Многие тогда уехали, и заселяли того, кто оставался, им давали ордер, они заселялись в эти квартиры. Когда мы приехали из эвакуации, в одной маленькой комнате уже жила другая женщина, наша квартира стала с соседкой, коммунальной. Все квартиры в доме были более-менее, даже в подъезде втором до сих пор люди живут те, которые в 1937–1938 году, когда был построен дом, заехали туда, там до сих пор их дети-внуки живут. Т. е. там более стабильный подъезд, там не было переселения, как у нас.
А напротив квартира, первая, была уникальнейшая. Там жили пять человек в первой комнате, в следующей комнате три человека жило, а в этой маленькой комнате ― не знаю, что это за комната была! ― всё время одни уезжали, другие приезжали. Там и учительница жила с мужем, потом переехала… Там, особенно мне запомнилось во время моего детства, жили татары, их было семь человек в этой маленькой 11-метровой комнатке! У них были двухъярусные кровати, нары. Там жили две сестры, их мужья, одна была бездетная семья, а у второй было двое детей. Представляете, сколько человек?! И они все жили в этой 11-метровке. Но что удивляет: у нас никогда не было ни криков, ни дрязг, ни ссор, ни ругани, была тишина, уважение, и, главное, зависти не было к тем, у кого что-то получше. Тогда же все жили бедно, скудно, но кто-то всё-таки жил получше, например, руководители города. Но сказать, что была зависть, что козни строили друг другу ― тишина была в доме. Коммунальных интриг никогда не было. Как в первой квартире столько человек ― один туалет, кухня, ванная приспособленная, как они жили?! И дети учились прекрасно. И мамы наши, деды, их отцы ― был мир.
«Девки, девки, субботник!»
Сейчас второй подъезд остался тем, каким был, потомки, а наш первый подъезд ― там люди другие совсем живут. Очень удивительно получилось. У нас вся жизнь была во дворе. Детей у нас было много, разновозрастные, была дружба. Коммунальный город, можно так сказать. Потому что жизнь наша детская выходила за пределы квартиры, выходила во дворы и улицы, мы жили во дворах и на улицах. Коммунальный мир выходил за пределы стен. Было всё очень по-доброму, потому что не теснились. Даже наш монастырь Брусенский, кремль ― там был прямо муравейник, и всё равно как-то… Все выходили на улицы. Во дворе у нас была тётя Катя Хлыстова, она была старшей по дому. Она в мае выходила во двор, кричала: «Девки, девки, субботник! Девки, девки, завтра субботник!» И все наши мамы и отцы выходили и вычищали двор, всё было чисто. С внешней стороны улицы стена дома была поделена мелом на квартиры, у кого сколько ― 3, 2,5 метра ― мы должны были чистить снег на улице, каждый под своим окном с внешней стороны, чтоб тротуар был чистым. Снег возили во двор, мы не ждали машины. Дети, конечно, не особо лопатами ворочали, а матери и отцы вычищали свою делянку. Тротуар был чистым.
А у меня муж жил на улице Москворецкой, у них частный дом был, там всегда ходил участковый и стучал в окошко: «Хозяйка, хозяйка, у вас грязно, у вас снег не чищен, завтра проверю». Он ходил по улице, и были чистота и порядок. Люди чувствовали себя не только хозяевами своей квартиры и дома, а ещё и хозяевами города. Такой ещё нюанс: Старый город заканчивался там, где сейчас Мемориальный парк, в границах 1950 какого-то года, потом начали там строить дальше. Тротуар должен быть чистым в городе, по улице Октябрьской Революции. Так вот в конце войны и после войны была договорённость между домоуправлением: им Райпотребсоюз или торг давали из-под спичечных коробок большие ящики, в дома выдавали эти коробки, люди чистили снег, в эти коробки грузили и во дворы свои привозили. Так было организовано, не то что отсебятина ― с торговым предприятиями у ЖКУ города была договорённость.
«Девки, девки, Иван приходит!»
Ещё о дворе нашем. Мы, дети, всегда всё знали. У нас верёвки висели вдоль двора длинные. В июле, в жару, все из своих сундуков вытаскивали свою одежду, чтобы сушить: перины, пальто зимнее, одеяла ― весь двор был увешан вещами! И мы знали, у кого лучше пальто, у кого хуже. Мама ещё говорила: «Вот наше пальто висит с росомахой, у нас был воротник с росомахой ― это я продала во время войны соседке». То есть всё мы знали. Самое интересное, что наши матери таскали матрасы, вытаскивали из дома, всё-всё-всё сушили во дворе, день–два в самую июльскую жару была сушка. Мне мама рассказывала: они потом двор убирали, после всей этой тряски, подметали, у каждого был свой участок, она подметает и видит две золотые монетки дореволюционные. Это было под верёвкой, напротив наших окон, поэтому, естественно, все эти пальто и перины были не из второго подъезда, значит, от нашего. Мама взяла их и пошла наверх: «Анна Васильевна, это не ваше?» ― «Ой, мои-мои-мои!» Всё знали, понимали, ценили. Были бедные, конечно.
После войны было очень плохо с тряпьём, с материями, всё перешивалось. Я поступила в университет ― у меня была юбка из отцовской гимнастёрки перелицованная. 1940-е, 1950-е годы были бедные. Помню, тётя Катя, наша старшая: «Девки, девки, Иван приходит!» Иван был портной, который жил где-то в Рязанской или Тульской области, он умел шить верхнее пальто на машинках. Видно, она его знала. Он приходил в наш дом, по квартирам: «Готовьте для перелицовки вещи». Наши мамы вытаскивали какие-то галифе, чтобы перешить, перелицевать. Иван в одной квартире поживёт недельку ― он там ночует, его там кормят, потом переходит в другую квартиру, там он шьёт 2–3 дня, смотря сколько вещей. Так он по квартирам шёл, таким образом нашу одежду перелицевал, что-то делал.
Он вручную делал?
Он со своей машинкой приезжал, машинка не для белья тонкого. Он со своей машинкой приезжал, переходил с ней из квартиры в квартиру. Такой наш коммунальный быт своеобразный был.
«Патефон наш нас спас»
Из детства что у меня осталось печальное… Детство, я считаю, хорошее было, не буду идеализировать, но детство было хорошее. Что было грустного. Я была маленькая, ещё в школу не ходила. Утром просыпаюсь, солнце такое в окна, мамы нет в комнате. У нас не запирались двери коммунальные, все были нараспашку. Я во двор выбегаю (мы на первом этаже жили), мама стёкла убирает. Тётя Нюра сверху говорит: «Нин, ты что делаешь?» А она говорит: «Убираю стёкла, нас ограбили». Такая очень история была интересная, я до сих пор говорю (и мама говорила) спасибо патефону. У нас из ценного был только патефон в квартире, остальное ― наша одежда, детское что-то. Отец, видно, был в командировке где-то, по району ездил, его не было. Мы спали во второй комнате. А у нас был кот, его брат почему-то назвал Фюрер, невозможный, хулиганистый, бегал везде. Тогда форточки были открыты, кошки свободно жили. У нас фикус большой, мама его загораживала дощечкой, чтобы кот туда не гадил. Она говорит: «Я сплю и слышу стук, думаю: дощечка упала ― опять кот набезобразил». Она выходит в ту комнату и видит, что мужчина окно разбил и в окно выбрасывает из шкафа наши вещи. Он тащил патефон, и патефон стукнул о подоконник, и мама услышала. И вот она в каком-то порыве (говорит, ей не страшно нисколько было) начала тянуть его за пальто обратно в комнату, с патефоном. Есть подозрение, кто это был… Он, видно, испугался, вырвался и убежал. Оставил всё, что он набросал под окно, все эти наши вещички. Патефон наш нас спас. Вот это из раннего детства, когда после войны было много всякого хулиганства, в том числе и воровства.
Получается, это был не гастролёр?
Мы подозреваем, мама не хотела говорить, кто, но знакомый, который что-то узнал, что у нас есть кое-что из вещей. Тогда было же очень тяжело с одеждой, вещами. Вот такая была история.
Вы сказали, что самым ценным в доме был патефон. Как он появился?
Работали отец и тётя Кланя, младшая сестра отца, на патефонном заводе. Отец потом был секретарём парткома завода, потом вывозил в эвакуацию завод в Белово. До войны работал на заводе, поэтому патефон был. Была масса пластинок, очень много! До сих пор эти пластинки ― «Марш Ворошилова», песни о Будённом и о Гражданской войне ― у сына хранятся. Потом, после войны, появилась эта эстрада, брат увлекался: «Анечка», утёсовские пластинки… Они исчезли, а довоенные о Гражданской войне сохранились пластинки.
В какой момент включали патефон?
Пластинки о Гражданской войне я не помню, чтобы включали. А после войны, когда брат (он меня на четыре года старше) уже начал хороводиться, песни начала 1950-х ― «Анечка», утёсовские, Вадима Козина песни, «Анечка-Манечка» фокстротного типа… он потом поехал в Москву учиться, с собой туда взял.
Момент из войны я помню. Мы маленькие совсем были, 4–5 лет, всегда слушали это чёрное радио (радиорепродуктор «тарелка» был чёрного цвета ― ред.), сводки военные. И почему-то всегда, когда говорили «город взят под руководством маршала…», брат кричал: «Жукова!» А я кричала: «Рокоссовского!» Почему мне Рокоссовский нравился, я не понимаю. Почему я выбрала Рокоссовского, а не Жукова? Я же его не видела! Почему-то я болела за него, чтоб под его руководством был взят Орёл, Пинск освобождён…
«Банные компании»
Ещё момент из военного детства ― баня! Старые бани, которые сейчас находятся на площади Шевлягиной, где пастила (Музейная фабрика пастилы ― ред.) у нас, эта баня спасала людей: не было в городе эпидемий тогда, потому что все ходили в эту баню. Она работала постоянно, два отделения женских, два мужских. С тазами своими, с вениками, у кого был (обязательно свои тазы, хотя там и шайки были). 20 копеек, помню, стоил билет, на этот билет давали маленький кусочек мыла. Муж рассказывает, что они с братом старшим ходили в баню, им давали два билета, два кусочка мыла. Так они одним кусочком мыла мылись, а второй кусочек приносили домой, чтобы мать стирала. Представляете? Мыло в то время давали, бани работали безотказно. Эпидемиологическая обстановка в городе была нормальная. Это было особое ― банные компании, банный день!..
Это был банный день определённый?
Баня работал четыре дня: четверг, пятница, суббота, воскресенье в наше время. Артучилище когда было (сначала офицерские курсы, потом артучилище, в 1953 году перевели наше ЛАУ, которое стало КАУ), один день обязательно был для курсантов ― вторник или среда. Понедельник и вторник были выходные дни, там прачечная работала: для больницы и для артучилища всё стиралось. Четверг, пятница, суббота ― работали мужское и женское отделения для города. В баню ходили всегда, у кого какой был свободный день. У меня подружка, когда жили на Красногвардейской, она говорит, что они ходили раз в две недели в баню, потому что нужно было и мальчиков, и девочек собрать. Мы раз в неделю ходили мыться всегда. Другие по-разному.
Потом стали собираться просто банные компании ― это люди, которые группировались. Вот у нас была спортивная школа гимнастов (они были в 1960-х известны, в 1970-х тоже), они организовывались и приходили в свой день. Был ритуал: обязательно была парилка, кто приходил первый, разогревал, приходил когда какой-то ненормальный, как они говорили, подливал туда, а не надо было, чтобы пар был сухой. Т.е. они всё время парились, сидели, потом пиво там выпивали ― был такой сбор банных мужиков. В 1980-е годы женщины тоже компаниями приходили. Мужские и юношеские компании были всё время, они знали, в какое время, в четверг или пятницу приходили.
Баня ― это было место встреч. Тусовочное место. Когда баня закрылась, это было для истинно коломенских людей печаль, трагедия, потому что баня всегда была центром общественной жизни.
«Снимали квартиры за дрова»
Ещё хочу сказать о танцах. Почему я говорю, что Коломна коммунальная, что не замыкались в квартирах, а выходили на улицы: ведь у нас танцы (во время войны, конечно, не было) после войны, в 1940-е, 1950-е годы, были по адресам: Дом учителя, клуб мотороремонтного завода на Гражданской, где сейчас филармония (это я по кругу иду), пристань на Москве-реке, двухэтажное здание ― это был центр жизни улицы Москворецкой, Посадской, центр их культурной жизни, улицы Зайцева, Гончарной ― этого района.
Деревянная пристань была очень красивая. Было типовое здание для предвоенных и послевоенных лет, когда показывают фильмы ― эти двухэтажные голубые пристани, лестница спускалась оттуда деревянная. Внизу был зал ожидания, там были танцы, кино, своя самодеятельность работала ― там жизнь кипела. А наверху водники вставали на зиму: баржи, маленькие пароходики, катера пришвартовывлись к берегу Москвы-реки, где сейчас пристань, и там зимовали. А сами водники все учились, и на втором этаже пристани был филиал Горьковского речного техникума, они там повышали свои знания: капитан становился боцманом, боцман капитаном, было очень серьёзное обучение.
Кто-то из водников жил в Коломне, а многие жили на баржах, т.е. не имели свои квартиры, и они снимали квартиры за дрова: старые суда разрубали (был же в основном деревянный речной флот), которые выходили из строя. Они были с дровами. А с дровами тогда в городе было очень тяжело, во время войны вообще все заборы сожгли, дров не было. И вот они за дрова снимали комнатушку. Этот район был очень оживлённый в городе. У меня там муж жил, рассказывал. А мы жили на Красногвардейской, у нас была своя жизнь, свой микромир, а у них ― свой мир. Эти водники, рыбаки… Они все на заводах работали, отцы. Район был очень населённый.
О танцах. Потом по кругу идёт артучилище, там был свой клуб ― все девчонки бегали танцевали, искали себе женихов, многие нашли себе женихов и уехали. Клуб хлебозавода, клуб железнодорожников (на переезде, если идти на Коломзавод, по левую руку перед переездом стояло одноэтажное кирпичное дореволюционное здание, там был клуб железнодорожников, там тоже танцы), клуб Ленина («Станкостроитель», который сейчас по-другому называется; Дворца культуры им. Ленина тогда не было, был клуб Ленина ― двухэтажное здание, к которому тоже сейчас пристроили, его было трудно узнать). Представляете? Везде были танцы! С осени начиналось, зимой ― молодёжи было где заниматься, они женихались, танцы, занимались физкультурой ― тогда фитнес-клубов не было, а танцы были своеобразной подготовкой физической людей. Так по кругу ходили.
Ещё самое главное забыла ― кинотеатр в Доме Озерова, он назывался «Зимний» тогда, потому что летний был в саду на Комсомольской, в сарае, там было кино. Там считались главные танцы. Почему? Какая была организация? Там очень толстые стены, старое здание, поэтому звукоизоляция была прекрасной. Начинался сеанс в шесть часов, потом в восемь часов, следующий был в 10 часов ― три сеанса. Кино было главным нашим развлечением. Всё в кино, всё в кино!.. Телевидения тогда не было, оно только с середины 1950-х стало, культурная жизнь была в кино. 3 рубля стоил самый дешёвый билет, потом 4.50 и 5 рублей.
Мы говорим о вечерних часах?
В 6 вечера, в 8 и 10. Через каждые два часа было кино. Стоимость билетов в зависимости от того, где садишься. Если молодёжь шла, в основном, на шестичасовой вечерний сеанс, там можно было повлюбляться, то с половины девятого до начала сеанса там на втором этаже (где сейчас выставочный зал) играл духовой оркестр, были танцы. Все приходили, скидывали пальто своё в кучу, и в этом зале начинались танцы. Играл духовой оркестр, восьмичасовой сеанс начинался, а в зрительном зале его не было слышно ― стены толстые. Духовой оркестр был нашим, из местных людей собран. Потом играл духовой оркестр КАУ (Коломенское артиллерийское училище ― ред.), где был Анатолий Абрамович Цымбалов, знаменитый, тоже легенда, он начинал как дирижёр этого духового оркестра артучилища, он играл здесь на танцах. Такой был танцевальный круг.
Вы куда ходили? Или вы ещё маленькой были?
Нет. Это всё брат. Я на танцы не ходила. Только в летнем городском саду. Там была площадка. Перед началом кино тоже пускали и играл духовой оркестр, ракушка была. Перед ракушкой топтались подростки начиная с 10–11 лет, они кругами топтались там. Потом были даже поставлены лейки, в перерыве они наливали лейки, поливали круг, чтобы пыль не стояла столбом. Это было перед сценой. Туда мы вообще не касались. У нас был около фонтана кружочек, это был 8–10 класс, мы танцевали красиво. Перед входом в театр был круг, там были разведённые, неженатые. Всё было поделено по возрастам, по интересам, по целям. На зимние танцы я не ходила, это по рассказам брата.
«Тёть, дядь, проведи в кино!»
Про кино. Кинотеатр «Зимний» в старом городе, кинотеатр «Станкостроитель». Сказать, что зал был полный ― это ничего не сказать. Всегда был битком! Фильмы шли по две недели. На «Кубанских казаков» после войны смотришь: радостная жизнь, веселье, песни, всё ломится от фруктов, арбузов, а мы здесь голодные… и вдруг такая сказка! Тогда можно было детям проходить бесплатно ― с родителями. Мы сначала покупали билеты ― давали родители деньги, а потом ходили: «Тёть, дядь, проведи!» Стоим около входа в кинотеатр, ждём, когда идут муж с женой, солидные: «Тёть, дядь, проведи!» Получалось всегда. Один раз отец пришёл злой. Он был всегда очень уважительный к нам, взглядом нас воспитывал и редким словом. А тут пришёл ― вижу: всё, сейчас будет разгон. «Ты вчера была в кино?» ― «Была в кино». ― «Покупала билет?» ― «Нет, не покупала». Тётя и дядя оказались знакомые его, сказали: «Как не стыдно, что дочь попрошайничает! Не мог дать на билеты в кино!» Но мы ходили, конечно, очень часто. «Индийская гробница», «Бродяга», «Тарзан», индийские фильмы смотрели. Сейчас трудно представить. Сейчас там выставочный зал, забор стоит между магазином «Янтарь», а там была пристройка и кассы в кинотеатр. В кассах на «Тарзана» билет не возьмёшь! У нас был хулиганистый парень, Генка Громов, он жил на Комсомольской, но он нас уважал, потому что его мать и мать моей подруги были дружны, и он к нам относился с пиететом. Мы всё время: «Ген, возьми билетик!» А Генка был такой отчаянный парень, что он по головам!.. Был битком набит кассовый зал, работали Анечка и Шурочка, Шурочка ― красивая такая, чёрненькая, Анечка беленькая. И он по головам к этим кассам шёл и притаскивал ленту билетов, он выделял: «Девчонки, вам пять». Была такая радость, что мы получили билет на «Тарзана»! Трофейные фильмы тогда начались: «Серенада солнечной долины», фильмы про мушкетёров… Трофейные фильмы были очень красивые, серия была фильмов австрийских, швейцарских, немецких, французских было мало, английские были, «Леди Гамильтон». Богатая коллекция фильмов была! Мы на этих фильмах росли: мы подражали, пели какие-то песни ― открывали окно в новый мир. Кино нас поддерживало. Ну и, конечно, фильм «Молодая гвардия»! Мы даже организовывали отряды молодой гвардии подпольные… Сейчас не сравнить. Не хочу идеализировать то время, но это было наше время.
«Смотрели на гимнастов, влюблялись тайком»
Купание летом. Это были пляжи на Москва-реке. На Оку мы не ходили, Ока была для тех, кто жил в Бочманове, Щурово был тогда вообще не присоединённый к Коломне город. В старой части города были пляжи. Если перейти мост Бобреневский, то сразу по левую руку был городской пляж. Берег был чистый, не заросший, его вырубали, вычищали, он был просто голый. Это можно объяснить чем: суда шли, пароходы, движение по реке было, река была очень оживлённая, а там, где Пьяная лука, был резкий поворот ― и, конечно, нужно было, чтобы берег можно было видеть, чтобы он был открытый. На правом берегу город, а левый берег должен быть чистым для безопасности. Это был городской пляж.
Мы ходили, «золотая молодёжь» ― мы были старшеклассницы, гимнасты, в которых мы влюблялись со стороны, у них большая компания, мы ходили на «дальние песочки». Мы спускались с Блюдечка, там была каменная лестница, где Коломенка впадала в Москву-реку ручейком, шли вдоль Москвы-реки, там текла река Чур, кажется, она была по колено ― мы поднимали юбки (тогда шорт не было) и шли по Москве-реке дальше, дальше, дальше ― почти туда, где она поворот делает, напротив Бобренева. Это называлось «дальние песочки» ― один песочек и кустики для переодевания. Там был пляж, там мы загорали, читали, были вишни ― косточками плевались и, конечно, смотрели на гимнастов, которые были постарше нас, парни лет по 20, они в волейбол играли, мы в них влюблялись тайком. Это был такой пляж для избранных, никакого хулиганья никогда не было.
Там шли пароходы, когда они поворачивали, были волны, мы на этих волнах качались. Это был целый церемониал! Потому что надо было дойти до «дальних песочков», покупаться, вернуться… Мы уходили в 10 и приходили после двух. Это было наше развлечение. Сейчас там ничего не осталось, всё заросло. Там действительно был золотой песок. Тусовочное место. Кто постарше меня, могут ещё что-то повспоминать, но мы так: читали, смотрели, купались, смотрели на наших гимнастов красивых.
На городском пляже было столпотворение, это был муравейник ― настолько там был популярный пляж. Потому что река была чистая: в те годы не было Воскресенского химкомбината, других предприятий, они начали строиться в 1970-е годы, поэтому не было выбросов в реку, река была чистая, очень много было рыбы. Купались везде где можно на Москве-реке: напротив пристани лестница, тоже песочек сгружали (у меня там маленький сынуля учился плавать)… О Москве-реке вообще отдельная песня! Это была такая оживлённая дорога, такая шумная река! Там пароходы одним за одним шли, пассажирские пароходы: Пермь, Астрахань, Сталинград, Горький… Пассажирские пароходы двухпалубные, потом шли баржи. Шли баржи с юга ― из Астрахани, потом по Волге, Оке, Москве-реке ― это Москва снабжалась: и помидоры, и арбузы, и капуста, и яблоки… Ловцы, Дединово (сёла на берегу Оки, сейчас Луховицкий район ― ред.) ― там были заливные луга, и там было очень много молочных ферм, личное хозяйство было. Женщины из Дединова, Ловец привозили молоко в жбанах больших. Хозяйки с улиц Москворецкой, Посадской шли к пароходу и покупали молоко. Корзины стояли огромные, в этих корзинах все фрукты и овощи, которые шли с юга.
Сейчас тягостно приходить, потому что сейчас Москва-река пустая, тёмная, пахучая, совершенно не та, что была раньше. Тогда пароходы были, им некуда было причалить! Сейчас туристический пароход причалит один к одному ― и здесь то же самое, они причаливали один к одному. Это был вид транспорта самый дешёвый. Машин было мало, только железная дорога. Люди в основном передвигались по реке. Билеты стоили очень дёшево. Водный транспорт был самым дешёвым, конечно, он был медленным, тихоходным.
В начале 1970-х от Бочманова на Оке отходил рейсовый пароход до Алексина. Он шёл на Озёра, Каширу, к Тарусе, Алексину. Это был рейсовый пароход. Не говоря уже о катерах, которые возили рабочих: Притыка, Бочманово, Ловцы, Дединово ― вся заречная зона, все они работали на заводах, передвигались на водном транспорте. Конечно, все эти катера были приспособлены под начало рабочего дня на заводе. Об этих реках можно рассказывать целую песню!
«Двор шумел, просто улей был!»
О доме Свешникова, на углу Арбатской и Москворецкой. Свешниковы были огородники, рыботорговцы, семья была очень богатая, купеческая семья, они имели несколько домов. По последним данным, Свешников Александр Васильевич, наш знаменитый концертмейстер, родился не в этом доме, а где-то на улице Островской или Посадской, там дом установлен был тоже свешниковский, он там жил. По коломенской легенде, это дом Свешникова. Действительно, он был свешниковский, напротив был красавец-дом деревянный, одноэтажный. Они оба были украшены красивыми наличниками, резьба была повсеместной, карнизы, крыльца ― всё было изрезано. Дом Свешникова тоже был очень красивый, он был с мансардой, ворота были деревянные, с резьбой, с большими накладками, веранда была, выложенная цветными стёклами, ― когда был закат, она вся просто сверкала! Была передняя часть хозяйская, в задней жили работники.
Этот дом до 1960-х годов сохранил свой красивый вид, и дом напротив, который потом в 1990-е годы какие-то богатые люди успели снести.
Где сейчас красно-кирпичный?
Да. На этой стороне, напротив. В этом доме, начиная с предвоенного времени, в войну и так далее, жило где-то 20 семей! Семьи были 4–5 человек в каждой, жили они в маленьких комнатушках по 10–12 метров. Семья пять человек жила в этой комнатке! Жила одна семья, у них была комнатка без окон, окошко выходило на внутреннюю лестницу. Двор просто кишел! Под домом был подвал, выложенный камнем, был холодный, поэтому до войны водники туда свозили картошку. Такой же подвал был во дворе, хранили там рыбу, овощи, тоже выложенный белым камнем глубокий сарай. Эти жильцы делили по метрам, чтобы ставить кадушки с капустой, огурцами, выделялись кусочки после войны, куда картошку сыпать.
Двор шумел, просто улей был! Самое главное, что не было по улицам криков, ссор, скандалов. В клетушечках жили, туалет был во дворе. Они жили в тесных помещениях до 1960-х, когда началось переселение Коломны, началось строительство домов, людям стали давать квартиры. Дворы были открытые, они были проходные, там ребятня играла, люди шли косяком к реке, проходили через двор ― и никто не кричал, замечаний не делал: «Это наш двор! Обойдите стороной!» Всё это было открыто, проходное.
Я туда вышла замуж, муж там у меня жил, мы три года жили в частном доме. Это улица от Арбатской до магазина водников. Магазин водников был от ОРС (отдел рабочего снабжения ― ред.), а орсовские магазины снабжались не как в городе ― там всегда было что-то побольше. Сейчас там «10 зайцев» (музей ― ред.), но до сих пор это «магазин у водников». И вот вся эта улица была наводнена людьми, все шли от «водников» и обратно. Улица была настолько людная! И я удивляюсь, какая она сейчас пустая. Где эти люди? Сейчас даже Арбатскую слободу построили, но не видно этих людей… А тогда она кишела! Идут, говорят: «Ой, к «водникам» привезли рыбу, треску!» ― вот такой шёл народ.
«Капустные листы привязывали к животу, чтобы накормить детей»
Мужчины все работали, в основном, на Коломзаводе, редко кто на Текстильмаше (потом Патефонке). Они не были призваны на войну, потому что нужны были специалисты. Отцы моих ровесников в основном работали, не уезжали никуда. А женщины работали. У меня свёкр работал в Райпотребсоюзе: где сейчас построен новый микрорайон, когда по Малинскому шоссе едешь, там была засолка ― большое предприятие, где солили капусту, огурцы для фронта, где сушили морковь, капусту. Райпотребсоюз тоже (у свёкра была бронь, хотя он ушёл на фронт, сказал: «Что я, мужик здоровенный, буду здесь!») специалистов оставлял, потому что нужны были для фронта продукты. Свекровь работала во время войны на засолке, где были эти дошники (большие чаны для квашения капусты ― ред.). Женщины были голодные, капустные листы привязывали к животу, чтобы принести домой, чем-то накормить своих детей. Охранники знали. Муж рассказывал, у них трое детей было, свекровь говорила: «Сегодня у нас ужин, как зазвонят в церкви». Садились, картошку давали, варили лебеду, чирики, а на третье ― «Варяг». Съели картошку ― и пели песню «Варяг»! Чтобы поднять настроение. Все садились, слова знали, все пели песню. Это во время войны.
Ещё во время войны эпизод. На улице Москворецкой, где сгорел дом, рядом был дом ― первый этаж был каменный, верх деревянный. Там конфетки делали, был конфетный цех, частный. Где магазин «Макарка» ― это угол Посадской и Арбатской, наискосок от пастилы (музея «Коломенская пастила» ― ред.), сейчас он принадлежит кузнице, напротив «Самовара» (музей самоваров ― ред.).
Не прямо углом выходящий на перекрёсток второй дом?
Да. Это был магазин «Макарка», каменное здание. Во дворе там тоже был маленький… цех, там женщины сушили для фронта морковь и свёклу. Муж рассказывает, что они выбегали туда маленькими, 4–5 лет, в мороз, все трясутся, тряпками повязаны, в валенках, чтобы не замёрзнуть, подбегали к воротом и стояли ждали. Женщины, когда выбегали в туалет, тайком им выносили в горсточках сушёную морковку и свёклу, чтобы хоть каким-то образом ребят подкормить. Муж говорит: как за сладостями туда ходили, сейчас эту сушёную свёклу не могу видеть, чувствовать запах, а тогда это был деликатес. Им выносили, сыпали в ладошки в голодные военные годы.
«У каждого предприятия был свой духовой оркестр»
Про праздники расскажите. Когда жили на Красногвардейской, как отмечали праздники?
Праздник отмечали так. 1 Мая и октябрьская (демонстрация 7 ноября― ред.) ― это обязательно. Новый год был не в чести. Ну как не в чести… ставили ёлку, кто побольше, кто поменьше, мама всегда наряжала ёлку, на ёлку вешали самодельные игрушечки, иногда мандаринчик приносили. Но чтобы праздновали Новый год ― не праздновали. А Май и октябрьская ― это обязательно! Это демонстрация, все ходили на демонстрации, все школы обязательно ходили, начиная с 4-го класса ходили на демонстрацию майскую и на октябрьскую. Все демонстрации смотрели, все знали, какое предприятие идёт, какое лучше, какой оркестр. Начиная с этого угла до милиции ― самое оживлённое, дальше уже расходились. Тоже высматривали, кто чего, какая школа, какие ребята лучше. Я училась в 26-й школе, где сейчас МФЦ, она была женской, потом в 1955 году нас смешали. Я с 1 по 8 класс училась в женской школе, потом нас перевели в 10-ю, она была напротив депо, где сейчас спортивная школа, её только построили, она сначала была мужской. 9–10 классы я заканчивала там.
В 10-й школе была знаменитая гимнастическая секция. Не скажу, кто был руководителем, какой-то известный гимнаст, у него сын тоже был членом нашей олимпийской сборной. Он там образовал, ребят заставлял заниматься гимнастикой. Поэтому когда 10-я школа шла, шли ребята ― это для нас было всё! Они все шли в трусах и майках, все были подтянутые, спортивные, их было очень много, они шли шеренгами. А 9-я школа были интеллектуалы ― шла просто компания.
У каждого предприятия был свой духовой оркестр. Начиная от Коломзавода, КБМ (Конструкорское бюро машиностроения ― ред.), ЗТС (Завод тяжёлых станков ― ред.), Текстильмаш, щуровские домостроительные комбинаты, Мособлстрой-3, коммунальные хозяйства ― у всех были духовые оркестры. Каждая колонна шла с духовым оркестром, мы смотрели, кто лучше. Лучшим был оркестр ЗТС, потому что там руководил Цымбалов Анатолий Абрамович, его ребята тоже подтянутые, все в форме. Каждый год смотрели: что нам покажет Цымбалов, какую программу? Духовая музыка была всегда в ушах! Сейчас она не звучит, а тогда это был праздник, как духовой оркестр заиграл. А когда оркестр в КАУ появился, тогда вообще был праздник, когда они шли!
После праздника, демонстрации мы шли по домам. На май всегда приходила наша родня. Мы семья, старший папин брат дядя Миша Матвеев, он работал на Текстильмаше, со своей женой и старшими сыновьями Юрой и Женей, которые были студентами, приезжали на май, тётя Кланя, мамина сестра. Был широкий стол в комнате в большой. Мама заливала судака, это её блюдо было, она умела заливать. Помидоры, картошки, соленья, колбас не было. Стоял петух керамический красивый, в него входил литр водки ― мы не ставили бутылки, бутылок не было тогда, в графинчики наливали водку. У дяди Миши всегда стоял графинчик, в нём плавал лимончик. Когда наливали, до коготка петуха наливали.
Семья собиралась. Матвеевы были голосистые. Это песни! У дяди Миши бас, у отца красивый баритон, у Клани красивый женский альт. Мы, Казанские, по линии мамы не голосистые, хотя я в хоре занималась у Андрея Павловича (Радищева, известного коломенского педагога ― ред.), 10 лет песни пела… Но Матвеевы как запоют на три голоса!.. Они пели гражданские песни, вспоминали всё, что связано с войной. Мой дед по линии отца был молотобойцем, он без конца переезжал на заводы металлические, машиностроительные. Почему-то его направляли в командировки. Дядя Миша родился в Карасёве, в Коломне. Отец родился в Мытищах. Тётя Кланя родилась в Мытищах. Дядя Саша родился в Петербурге. Он всё время переезжал. До самой революции они жили в Петербурге, на 9-й линии. Он знал городские романсы. Это уникально! Тогда не было магнитофона, чтобы записать. Он пел городские романсы, я сейчас слушаю старые песни, программы ― эти песни не поют, которые он пел. Он вставал всегда, артистичный был, басом пел романсы. Голос необыкновенный был! Потом они пели хором, особенно песню «Там вдали, за рекой…» Отец пел «Летят утки», я её пела потом, это его коронная, и «Шумел камыш».
Потом мои братья старшие двоюродные, Юра и Женя, были студентами (Юра учился в институте стали, Женя в Бауманском) стали привозить студенческие песни, «Белая берёза» ― есенинские стали песни петь. Юра с гитарой был…
Предпочитали голосом петь, нежели включать проигрыватель?
Нет. Тогда этого не было. Это я рассказываю про 1950-е годы, до того, как я уехала в 1956 году в Москву. В 1940-е ещё нет, а в 1950-е да. Пели и студенческие песни того времени, переделанные. Тогда все пели! На праздники собирались в домах и пели песни. Окна были открыты в мае, везде застолье было в домах. Праздновали праздник за столом и с песнями. Потом мы с мужем пошли, конец 1980-х был, наверное, на праздник, и он говорит: «Что-то тихо как-то стало…» Да просто песни не поют! Сейчас передачи по телевидению, первая, вторая программа, они организуют старые песни. Люди пели, знали песни.
Я занималась в хоре у Андрея Павловича в Доме пионеров. В 1947 году я в первый класс пошла, и нас привела учительница Евдокия Ивановна Чекалина в Дом пионеров, в хор к Андрею Павловичу Радищеву. Он тогда пришёл из армии, он возобновил свой хоровой коллектив. С 1947 года до 10 класса мы у него пели в хоре. Мы пели весь репертуар! «О Сталине мудром, родном и великом прекрасные песни слагает народ», «В степи под Херсоном высокие травы, В степи под Херсоном курган…», из классики «Улетай на крылья ветра», «Девицы-красавицы», из «Аскольдовой могилы» «Ах, подруженьки, как грустно»… Мы пели весь репертуар: и классику, и советские, и дореволюционные. Мы выступали, когда выборы были ― это же тоже был праздник: на всех участках были обязательно буфеты, концерты художественной самодеятельности, фильмы показывали. Люди шли на выборы. Конечно, все голосовали понятно за кого, это не важно, но самое главное ― это праздничное настроение: машины, колонны, люди с гармошками… И мы с хором с Андреем Павловичем тоже выступали ― на пристани, в больнице был участок, мы на красивой лестнице выступали, во дворце, везде пели песни.
Октябрьская ― это был выход на «Большуху». После демонстрации приходили домой, там обед. Потом наступал вечер быстро, темнота быстро спускалась, и мы все шли на «Большуху», на нашу любимую улицу Октябрьской Революции, она раньше Большая называлась (официально ― Астраханская ― ред.), поэтому «Большухой» мы называли. Мы шли от угла, где магазин…
От угла нашего дома?
Да. И до милиции, до Комсомольской. До Уманской шли уже остатки. В основном от милиции поворачивались и обратно шли. Одна колонна, шеренга в одну сторону идёт, напротив другая. Приходили все взрослые, отцы, матери, хотя подростки, дети тоже шмыгали. Все собирались под ручку, родители, друзья родные.
Это променад, прогулки были, не демонстрации?
Демонстрация прошла, после неё собирались, пообедали, подвыпили, у кого что было. У нас на октябрьскую не собирались, у нас только на май было застолье большое семейное. В пять–шесть уже было темно, к этому времени все выходили на променад. Продолжалось это два–три часа, выдерживали все, холодно уже было. Просто ходили, общались, кто-то кого-то увидит, встретится… а так шли молча в одну сторону и другую. Дети «стреляли», у нас были свои интересы.
Уличное освещение было?
Тусклое освещение было. Улица главная была, она, конечно, освещалась. Из окон что-то было видно, тёмные окна не были. Это не была темень страшная.
Такие прогулки были только по праздничным дням?
На Май не было. На Май были стадионы, открывались сады. Тогда кроме кинотеатров и танцев для молодёжи… некуда было больше податься.
«В лото играли бесконечно!»
Зимой было увлечение ― все играли в лото. Это была такая зараза, такая болезнь была! Это дома зимой. Летом мужики, наши отцы, собирались в домино играли, во дворе напротив наших окон рос красивый развесистый тополь, был стол оборудован, подвели они какую-то лампочку, вечером с работы приходили и до 12 часов ночи в домино играли. Домино ― мужская игра, мы играли очень мало, а они без конца играли. Кто постарше сыновья ― тоже подходили. Иван Дмитриевич ― председатель горисполкома, отец ― секретарь райкома, никаких рангов, чинов, они приходили, обедали, собирались, у них было домино.
Зимой у нас была игра в лото. В лото играли поквартирно, собирались в квартирах. Сегодня у Матвеевых, завтра у Давковых, потом у Агаповых ― у кого в домах комнаты были большие. Стол раздвигали, приходили с мешком, играли. Все знали, какая цифра что значит, раскладывали карты. На кон денежку какуе-то клали, копейки, пять копеек… Эти игры были очень заразные, в лото играли бесконечно! Мы были организаторы. Даже была у нас директор школы (они жили наверху в маленькой комнатке, у неё сестра жила у станции Коломна, где магазин «Карягин», угловой дом), мы тогда к ней приходили, звали её, чтобы она приходила к нам играть в лото. Это было нечто!
Помещение-то ограничено. Сколько набиралось человек?
Битком в 20 метров, стол длинный. Около 10–15 человек собирались.
Кто-то оставался зрителем?
Нет, все играли. Кому-то хватило карточек, кому-то не хватило, кто-то уходил…
Это тоже в 1950-е?
Это конец 1940-х ― начало 1950-х. Когда мы стали побольше, уже старшеклассниками, не играли. 6–7 класс, 1951–1953 годы. Игра в лото очень распространённая была.
Телевизоров же тогда не было. У моей подружки напротив тётя была замужем за Иваном Ильичом Красновым, был такой директор Дворца завода имени Куйбышева. Они жили в красном доме, где сейчас поликлиника, тётя Маруся. Они были обеспеченные — у них был первый телевизор, с маленькой линзой. Мы с подружкой Инной ходили к тёте Марусе, она: «Девчонки, сегодня у Ивана Дмитриевича мероприятие, сегодня приходите». И вот мы ходили туда смотреть телевизор. Это, может, 1954–1955 годы, когда телевизоры только начали появляться. Тогда были такие развлечения: домино, лото и песни.
После работы люди могли собраться и в выходные? Выходным тогда только воскресенье было?
Да. И мы школьники, как освобождённые. Интересный момент, что в 26-й школе мы учились близко, это называлась Конная площадь, Уманская от Красногвардейской вся, до Октябрьской, была Конная площадь.
Где сейчас сквер?
Где сейчас бульвар, где ремонт идёт улицы Уманской, она вся развороченная, от улицы Савельича до Октябрьской — это была практически вся Конная площадь. Здесь не было домов, пятиэтажек не было, не было заводоуправления двухэтажного. Был только Текстильмаш и стояли два высоких дома четырёхэтажных с выходом на Пионерский бульвар.
Сталинки?
Они не сталинские. Эти дома построены заводом в 1930-е годы, два больших дома, они выходят на Пионерский бульвар и частично на Уманскую. Это всё был пустырь, дома шли только вдоль Пионерской, где наши огороды подходили сюда, сейчас тоже построен большой дом. Это была Конная площадь.
Вы её так называли?
Потому что родители называли Конная площадь. Мы через Конную площадь шли как раз в школу. Это был пустынный подъём, пыльный всегда, только домики стояли вдоль бульвара маленькие.
Там ничего не происходило, просто пустырь?
Абсолютно. На углу Красногвардейской и Уманской полутораэтажный домик (там сейчас какой-то кабинет, кто-то купил второй этаж, открыли какой-то центр медицинский), там первый этаж был «Уголок», это был наш магазин, мы называли его «Уголок». Всё время бегали за хлебом, стояли: когда привозили, мы бежали, занимали очередь, там окошко было, выходило на бульвар, там продавали хлеб.
Это народное название «Уголок»?
Да. Он был построен ещё до революции, в революцию… Я смотрела кое-какие фотографии — вроде тогда тоже здесь было какое-то торговое предприятие, надо посмотреть повнимательнее, узнать, может, лавка была. Мы его звали «Уголок», потому что он выходил на угол Красногвардейской и Кузнецкой. Конная площадь, а улица Кузнецкая. Хорошая улица, на той стороне были кузни. Почему Конная ― потому что здесь продавали лошадей.
Но это XIX век, начало века.
Да, конец XIX, рубеж XX века. На той стороне были кузницы, там подковывали лошадей, ещё что-то делали. У меня есть снимок, на котором привязи для лошадей стоят. В наше время уже не было, конечно, конной торговли, но родители помнили: Конная площадь, продавали лошадей, сено привозили, она была шумная.
Когда нас в 10-ю школу перевели, около трамвайного депо, тогда трамвай был уже запущен, но мы не знали, что такое трамвай, мы только пешком ходили. А вот муж жил на Москворецкой, и они все собирались, шли с Гончарной, Посадской — это был район, приписанный к 10-й школе, — они всей ватагой шли в школу, делали большие переходы.
«Этот вид из окна ― достаточно, чтобы жить полной жизнью»
Припомните что-то в связи с нашим домом?
От улицы Яна Грунта квартал был необычайно оживлённый, людный, общественно значимый для города. На противоположной от вас стороне была редакция «Коломенской правды», дальше была «Политкнига», типография, парикмахерская и аптека. Это всё выходило на улицу. Аптека тоже была центром жизни, мы за гематогеном бегали туда, рыбий жир и гематоген — нас, детей войны, ими питали, чтобы мы не умерли. Была парикмахерская, куда ходили только те, кто делал шестимесячную завивку, там были мужской и женский залы. Потом магазин канцелярских товаров и книг. Типография и редакция. На противоположной стороне, от Яна Грунта нынешнего — «Политкнига», дальше фотография, часовая мастерская, книжный магазин, комиссионный магазин (он менялся: то комиссионный, то готового платья, у меня мама в нём работала), дальше спортивный магазин «Динамо». За спортивным магазином «Динамо» была подворотня, которая как раз шла в ваш двор. Подворотню заложили уже в 1990-е годы, по-моему, там магазин «Игрушки» сейчас. Ходить тогда к вам было очень удобно, потому что была подворотня. На углу магазин тоже менялся: то готового платья, то ещё какой-то, потом уже был «Три поросёнка» — «Огонёк». Наверху были жилые квартиры. Здесь жили и Сёма Пасман, и Юра Шилов, наш редактор, и девчонки, с которыми в школе мы вместе учились. Это была очень оживлённая коридорная система, но это лучше расскажет Шилов, потому что я здесь практически не была.
Вы заходили сюда?
Я знала здесь людей, но никогда ни к кому не заходила. Даже к Семёну Пасману, насколько мы с ним дружны были (потом он переехал). Даже к Шилову не заходила, мы работали вместе, потом он переехал. О жилом помещении лучше расскажет Шилов, если он захочет. Сейчас он не совсем здоров, плохо видит, инвалид по зрению. У нашей уборщицы здесь жила племянница, когда она приходила на открытие (я тоже приходила на открытие) этой коммуналки ― она учительница, ― она, конечно, была очень недовольна. Она говорит, что очень огорчена, что совершенно всё не так: не такой микроклимат, не так всё было, как показано. Но это её мнение было, она даже с этой презентации ушла.
Это когда было?
Когда открывалась Арткоммуналка. Я тоже была на открытии. Пионерский сюжет мне не понравился, но это моё личное субъективное мнение. А она здесь жила, она учительница, грамотный очень человек, она говорит: «Не выдерживаю, отсюда ухожу, это всё не так, чуждо, не тот настрой, не тот микроклимат, не такая подача». Это они могут рассказать.
Про неё вы знаете, про эту женщину?
Я через Шилова могу спросить. Она по возрасту была не старая. У нас уборщица работала ― она её племянница.
Про Семёна Пасмана воспоминания какие у вас?
Это особая личность! Я про квартиру не знаю. Но поскольку город был небольшой, такие примечательные личности были всегда очень заметны. Илья Семёнович, отец, работал в Госбанке. Жена его не работала. Она была высокая, видная, он был сгорбленный, уже старенький. Она всегда в панамке была, очень аккуратненькая. Они всё время ходили на улицу гулять, все говорили: «Пасманы идут».
Семён был человек разносторонний. Нельзя о нём сказать одной краской, был многокрасочный. Он был очень начитанный, очень эрудированный! Когда он окончил школу, поступил в университет, учился не на журфаке, а на филфаке. Потом начались знаменитые гонения на евреев, начали их ограничивать в чём-то, он ушёл из университета. Он даже женился на дочке одного писателя, но брак распался в связи с разными верованиями. После этого он не растерялся, в Москве он много походил, в «Коломенской правде» какое-то время работал, но это ещё до меня. Потом он на ЗТС перешёл, там он начал дизайнерской работой заниматься, у него проявился талант к рисованию, графике, дизайну. Он стал очень видным дизайнером на заводе тяжёлового станкостроения. Продукция завода тяжёлого станкостроения шла во все страны мира ― в Индию, в США, по Европе. Он разрабатывал эскизы торговых знаков для продукции ЗТС. Он в этом деле преуспел, стал видным, на всевозможные симпозиумы ездил, т.е. нашёл себя, стал там работать. Он всегда с редакцией был связан, поскольку любил журналистку, умел писать, владел пером, рассказчик был необыкновенный, эрудит необыкновенный. Он приходил ― и шоу вокруг него всегда было: новости приносил, рассказывал. Когда я работала в администрации, он меня часто посещал, ему нужно было какие-то моменты решить земельные и прочие… У меня даже заметки остались интересные Сёмины. Не знаю, выходили ли его окна на колокольню.
Да, на площадь.
Он как раз описал. Он переехал, ЗТС-овский дом построили, где, уже когда на завод идёшь, трамвайная остановка ЗТС, там построен высокий дом 9-этажный ― он там получил квартиру от завода, туда переехал отсюда. Они там с женой и детьми долго жили.
Мне он принёс заметку про вид из окна на эту колокольню, на эту площадь. Она была такая щемящая, тоскливая… Там, в квартире, все удобства ― горячая вода, душ и ванная, газ, а здесь таких удобств не было, но не сравнить… Этот вид из окна ― я смотрю, он говорит, и этого достаточно, чтобы жить полной жизнью.
Он тосковал после переезда по этому месту?
Да. У меня есть его заметка, что ни с чем не сравним вид из этого окна.
Заметка для газеты?
Он мне принёс, она была частично опубликована, в усечённом виде, но была напечатана в «Коломенской правде». Я её храню как образец того, как можно в короткой форме передать свои чувства, мысли, своё настроение, память о том месте, где ты жил.
В чём отличительная особенность этой коломенской семьи Пасманов?
Во-первых, это семья еврейская, во-вторых, образованная семья. Семён первым почти в городе имел машину, значит, они были обеспеченные.
Была голубая «Волга», стояла во дворе?
Да-да-да. Но он не любитель, мне кажется, ездить на машине, но ездил. Были образованные, обеспеченные, с каким-то прошлым, и работа была в банке… Интеллигентная семья была. Город всё-таки был купеческий и пролетарский: в основном, рабочие и купцы, старый город купеческий, а сторона, где заводы, пролетарский. Потом уже стал наполняться инженерами, когда специалисты приезжали с начала 1950-х годов, когда заводы расширялись (было очень много! мои братья все кончили Бауманский и прочие институты). Приток был этих людей, и поэтому город стал меняться по своему составу, интеллекту, потому что конструкторские и инженерные кадры привезли с собой потребность в культуре, чтобы город развивался. Тогда музыкальное училище было открыто, дворцы стали работать с необыкновенными творческими коллективами, было много библиотек с большим библиотечным фондом. Были туристические походы на байдарках ― они привезли с собой увлечение байдарками, лодками, походами, очень много по стране ходили, не только по Подмосковью.
Приезжали выпускники вузов, а вузы тогда были солидные ― МИИТ, Бауманский, энергетический, ленинградский для КБМ, брянский, потому что в Брянске тоже был тепловозостроительный завода. Много людей приехали тогда, выпускники осели в городе, составили ядро, прослойку города интеллигентную. А здесь был город купеческий, церковный такой. Может быть, у Семёна семья такая была, я со своей колокольни говорю, может, моя точка зрения, с ней кто-то не согласится, мне кажется, они были из старой интеллигентной коломенской семьи.
Веточка тянется до революции?
Может быть, да. Не могу сказать родословную.
Но он был адвокатом…
Да. Он в банк ходил за денежками, я извиняюсь, что тогда сказала, правильно, он был адвокатом. Это тогда была такая редкая специальность, высокопоставленная.
Где он работал?
Не могу сказать.
Как-то он был связан с Коломзаводом, говорят.
Я не могу сказать. Время тогда такое было, что мало расспрашивали. Родители были из того времени, 1920–1930-е годы, были какие-то ограничения, страх сидел, может быть. Особенно не было рассказов о своих корнях. И мы тоже не расспрашивали. Было табу. В нашей походной группе (мы несколько лет ходили в походы, у нас группа сформировалась) был Женя Томашёв, у него отец был репрессирован. Коля Петропавлов (мы с ним друзья до сих пор, поддерживаем связи, походники) ― у него отец тоже был… Андрей Павлович не побоялся взять ребят этих в нашу группу. Они всё время с нами ходили, начиная с 1952 года, когда уже у Коли был отец расстрелян, у Жени отец сидел (работал у нас в редакции секретарём). Но он знал, а мы не знали! Потом уже узнали. У Коли отца нет, у Жени отца нет ― у многих тогда отцов не было, кто-то во время войны погиб. Мы никогда не спрашивали.
«В памяти остались калеки на колёсиках»
У нас в классе училась Ира Маслова. Маслов – Герой Советского Союза, который повторил подвиг Гастелло (или до Гастелло), ему открыли потом памятник в Андреевском. Ира у меня перед глазами сидит: у неё большие-большие глаза, она всё время грустная. У нас безотцовщина была всё время в порядке вещей. Мы не знали, что у Иры отец погиб, совершил подвиг, мы никогда не спрашивали об отце. Потом, когда он стал Героем Советского Союза… Она в Минск уехала, стала парашютисткой, и мы с ней не встречались. О войне тогда вообще не было разговоров ― рассказов о войне, о победах. Мы только слушали по чёрному радио, где, что, как ― какие-то события знали, но чтобы знать, что отец погиб, подвиг совершил ― у нас этого не было. Отцы, кто приезжал, о войне не рассказывали.
В памяти остались калеки на колёсиках, их было очень много перед кинотеатром «Зимний», до рынка, они были на самодельных колёсиках, безрукие, безногие. Просили подать… Это осталось в памяти. Потом они исчезли, по указу Сталина собрали этих инвалидов, увезли на Валаам. Потом на Валаам ездили, мы видели этих людей, это было очень печально… Потом, в 1960-е годы, когда Брежнев пришёл, начали войну вспоминать.
Как встретили Победу?
Я очень плохо помню. Я помню, что мы бежали сюда, в этот сквер, здесь было какое-то действие, флажки какие-то, что-то такое было красочное, музыка играла… А так я плохо помню, мне было 5–6 лет. У меня осталось в памяти только, что я прибежала в сквер, было действие какое-то.
Атмосфера и настроения быстро стали меняться, когда закончилась война, наступило мирное время?
Для детей ― я бы не сказала, что поменялось, что мы почувствовали. Наш двор и Дом пионеров… Дом пионеров ― это был вообще центр нашей жизни в Старом городе. Это была просто детская отдушина! Руководители Дома пионеров сами пришли с войны, их мирное существование, желание жить в мире, то, что они боролись за мир, и вдруг он наступил ― они хотели нам, детям, передать своё желание жить. Мы пришли в 1947 году, там был Андрей Павлович, Бодрягин (художник, учитель, у которого занимался Народный художник России М. Г. Абакумов ― ред.) пришёл, тоже участник войны, Андрей Иванович руководил модельным кружком. Женщины руководили танцевальным кружком, вели фильмотеку, юннатский кружок… Они окружили нас любовью, желанием жизнь почувствовать. Мы все эти годы жили Домом пионеров!
В школе были один-два-три учителя, которые действительно дали мне что-то. Некоторые помнят учителей, но моему классу не достались эти учителя сильные. Анна Фёдоровна Крюкова, Евдокия Ивановна Чекалина и Валентина Ивановна Елецкая (Клементьева) ― учителя, которых я знаю, которые мне что-то дали. Говорят: комсомол, пионерия, нас всех что-то заставляли… ― ничего не было! Пионерские построения в школе были, но так, какое-то… А вся жизнь пионерская была в Доме пионеров. И пионерские песни, которые мы пели, которые, может, нас воспитывали. Там же был стадион, дворовые команды по футболу собирались в Доме пионеров на общегородские соревнования. Стадион был, где артучилище, за пастилой.
«В 1970-е город был весь на лыжах!»
Тут парк в основном. Он таким и был в то время?
Всё печально. Был огромнейший стадион «Старт», это тоже был центр нашей жизни. Все праздники, летние праздники, они были нечасто, проходили на этом стадионе. Был огромннейший стадион, без трибун ― там сидели на лавках, в три яруса построенных на одной стороне, сидели в основном на траве на другой стороне. Там было лучшее в городе футбольное поле, по своему составу травяному. Муж рассказывал, что приезжала после войны команда ЦДКА (это нынешний ЦСКА). У меня брат болел за ЦДКА, поэтому я тоже болела за ЦДКА. И до сих пор болею за ЦСКА, поскольку это ещё оттуда идёт. Эта команда была самая сильная тогда, в ней были Всеволод Бобров, Алексей Гринин, Виктор Чистохвалов, Федотов, Никоноров. До сих пор помню эти фамилии! Это были выдающиеся футболисты того времени, тем более, что Гринин был из Озёр, Чистохвалов был из Коломны родом ― вроде бы какая-то связь была. Они приехали сюда играть, ЦДКА ― союзная команда, чемпион, лучшая ― со сборной города. Сыграли 8:0 или 8:1. Но они не на том стадионе, он был, но не такой. А этот стадион был очень авторитетный, популярный и хороший.
Зимой там заливался каток. Очень был хороший каток! Там теплушка была ― сейчас там всё снесено, ничего не узнаешь. От мещаниновской усадьбы где осталось здание, мезонин, ― там был липовый участочек, липы остались (сейчас всё снесено, срублено, поставлены дома), в этих липах тоже заливался каток. Девчонкам на стадионе было опасно кататься: ребята связывались друг за другом, цепочки образовывали, длинные-длинные. Они крутились по стадиону, а потом кто в конце ― отскакивали. Было опасно, они нас, девчонок, могли сшибить. Поэтому там и учились кататься на коньках, в липах. Это был центр жизни зимой. Лето ― сидячая игра, а так мы все собирались на каток, коньки у кого «снегурки» (привинченые палочками и верёвочками к валенкам), у меня были «гаги». Мы шли на каток с теплушками, мы там катались на коньках, не ходили на тот стадион, всё здесь. Это было шумно, многолюдно, обилие людей на катке! Ребятня была там вся. На лыжах в меньшей степени, лыжи потом пришли к нам, когда стали кататься в 1960–1970-е годы, когда уже в Конев Бор все ездили, когда невозможно было сесть в электричку.
У меня уже сын родился в 1965-м, когда пришли молодые студенты, выпускники вузов, они привнесли новое, изменили атмосферу города. Было массовое увлечение коньками в 1940–1950-е годы, заливались катки. Потом началось увлечение лыжами. Конев Бор, дальше туда едешь в деревню Подлужье, сейчас там дачи, там были большие горки, они разновысокие, там можно было заниматься горными лыжами. С электрички выходили в Конев Бор, выстраивались, вставали на лыжи и километра 2–3 шли, уже была проложена лыжня, потому что масса была людей. Сейчас представить, что выходят в Коневом Бору ― и платформа вся, все с лыжами. Это было необыкновенно! Вся электричка была набита, в тамбурах все стояли с лыжами. Садились в Голутвине, в Коломне и ехали до Конева Бора, в Хорошово как-то меньше. Мы с сыном брали санки, тащили его за собой на санках. Потом ребята подросли, стали туда тоже ездить. Лыжи были в 1960–1970-е, в 1980-е стали меньше, мне кажется. В 1970-е город был весь на лыжах! По Оке ещё ходили, Ока же замерзала, там тоже своя была песня.
«Мы боялись монастырских, у них был свой клан»
Про Коломенский кремль того времени расскажите. Вы детьми ходили в ту сторону?
На Москву-реку мы ходили ― здесь же был проход, не было заложено. Шла улица Мешкова, этот проезд назывался, Красногвардейская наша заканчивалась и продолжалась от кремля до Блюдечка улица Мешкова, почему-то называлась. Стена не была заложена, был проход. Мы спокойно проходили к кремлю, он оставался справа, слева. Мы никакого внимания не обращали на кремль. Храмы все были закрыты, там были хранилища овощей, бензина с бочками. Около Пятницких ворот в церкви была мастерская, инвалиды шили блокнотики для детей, канцелярские принадлежности ― мы ещё ходили туда обрезки бумажные воровать. В церкви Николы позднее образовалась секция борцов. Успенский собор был закрытый. В монастыре все жили.
Мы очень боялись монастырских. Идёт Кремлёвская улица ― там кельи, там был улей, как дом Свешникова, так же здесь: в каждой келья жила семья в несколько человек. Монастырские кельи были разные. С той стороны, где проезд Филарета, тоже семьи жили, было много ребятни, татарских семей, они приезжали… у нас не было разделения, но татарские семьи были очень большие. Они жили в колокольне, везде. Мы боялись монастырских, у них был свой клан, они были хулиганистые ― не бандиты, но хулиганы, мы сторонились их всегда, проходили мимо.
Кремль заселённый, Брусенский монастырь ― там вдоль стены столько было деревянных домов настроено, невозможно просто! Когда их сносили в 1970-е годы, чтобы стену восстанавливать к 800-летию Коломны, многие не хотели уезжать. Потому что там садик был маленький, огородик ― как же без грядок! Великое переселение было. В эти населённые пчелиные ульи мы не ходили: храмы все были закрыты, заняты под хозяйственные нужды, в монастырях жили большими семьями, нас они тоже особо не интересовали, т.е. кремль был заброшенный. Ничего не осталось в памяти.
Про здание, где «Калачная» размещается, расскажите.
Ну как же! Это был магазин по продаже керосина. Для меня это праздник! Для обоняния. Керосин! Я так любила этот запах! Тогда же не было газа, газ провели в Коломну в начале 1950-х, а так у всех были керосинки, керогазы, примусы. У всех в домах были, чтобы заправить керосином, канистры разной ёмкости: два литра, сколько туда войдёт. Мы с братом всегда спорили, кто пойдёт за керосином! «Я пойду!» ― «Да ладно, ты мало принесёшь! Я пойду!» А мне хотелось прийти, вдыхать запах керосина!..
Там большой торговый зал, стояла лавка, продавал керосин солидный мужчина высокого роста, очень плотный, в резиновом большом фартуке, мне запомнился этот фартук. Приходишь, там стоят жбаны, говоришь, сколько, он тебе наливает. Стоишь подольше, чтобы понюхать!.. И идёшь обратно. Люди гуськом шли в керосиновую лавку. Она там очень долго была! Я её помню с конца 1940-х годов, когда я училась в 6–7 классе, я уже ходила туда за керосином, но она, наверное, была ещё раньше, потому что топили дровами, а потом примусы, керогазы, керосинки появились.
Она располагалась там, где сейчас Музей—Навигатор?
Всё это здание.
Вход был с какой стороны?
С центральной.
Где вход в «Калачную» сейчас?
Да. Внутри. Сейчас-то там всё переделано…
Внутри Музея-Навигатора запах остался, а внутри «Калачной» уже ничто не напоминает.
Она была впритык, сейчас там ворота и церковная лавка. Я не помню церковную. Но это всё было, это был большой зал, не комнатушечка, настоящий торговый зал, там стояли бочки с керосином. Приходишь ― он наливает спокойно, кончается одна бочка, начинается другая. Потом там магазин «Электротовары» стал. Мне кажется, в 1960-е ещё был магазин керосина. Был частный сектор, там не у всех в домах был газ, керосин требовался, была ещё нужда: улица Гончарная… там попозже газифицировали частные дома.
Некоторые помнят, что вдоль стены, где Грановитая башня, ещё была керосиновая лавка. Кто там жил, может быть, Володя Тимофеев скажет, там тоже, по-моему, керосин продавили.
Напротив был ещё лимонадный заводик.
Это был завод «Пиво–воды». Он тоже был известен в городе, потому что был квас. Они тогда готовили квас. Когда начинался сезон весенне-летний, уже бочки с квасом приносили, квасом торговали. Не привозной, а свой квас, он был очень вкусный, сладкий, нежный. Его пили и на окрошку покупали. Может, ещё что-то они выпускали, я не помню.
Это с каких годов?
В 1960-е, 1970-е квас был. Барда (гуща, остающаяся после перегонки сусла при производстве хлебных спиртных напитков, идёт на корм скоту ― ред.) оставалась. Муж рассказывал, жила там женщина, когда барда оставалась, она приносила барду, свиней кормили, это было пойло для свиней.
Мы приходили со жбанами. Не к заводу ― у них были точки, торговые места, они продавали по городу, бочки квасные привозили, как из-под молока ― как в фильме «Кавказская пленница», когда они стоят за квасом. Это было всё в порядке вещей, бочки были стандартные, типовые бочки в разных местах города. Я бы не сказала, что были очереди, спокойно можно было купить, но это был очень вкусный квас.
Ещё они что-то делали, какое-то ситро, я не знаю. Здесь долго очень стоял автомат для продажи газировки, напротив вас как раз, перед сквером. Не знаю, откуда привозили газировку. Самое главное, что там стояли стаканы ― и никто их не менял. Представляете? Не было эпидемий, зараз! Нажимаешь на этот стакан, автомат водичкой обмывает его, и ты наливаешь газировку. В голове не было, что будет зараза, и у тех, кто ставил автоматы, тоже. Может, ставили новые стаканы, если неожиданно кто-то мог увести их… Но ты приходишь ― нажимаешь, кто-то другой приходит ― нажимает, одним стаканом пользовались. Это здесь часто было.
Муж рассказывал из послевоенного времени мальчишеского. Привозили мороженое: лоток, лёд в каком-то отделении стоял, мороженое хранилось, чтобы не растаяло. 3 копейки и 20 копеек похожи по размеру, только 20 копеек была блестящая, а 3 копейки жёлтая. Ребята ртутью натирали трёхкопеечную жёлтую монету (градусники разбивали, даже не думали, что ртуть!), чтобы была «серебряная», и когда темнота наступала, они клали три копейки за мороженое вместо 20-ти. Продавщица не видела, потом только обнаружили.
На углу здесь, где сквер кончался, очень долго был чистильщик сапог. Мы не подходили к нему. Это был, конечно, армянин, такой солидный с усами, типичный армянин, плотненький, толстенький, кругленький. У него будочка такая стояла, там шнурки, всё было навешано-обвешано! Мужики чистили ботинки. Он работал очень долго. Мне кажется, что уже в 1970-е годы ушёл. Видимо, был, как сейчас говорят, индивидуальный предприниматель, какой-то налог платил. Был такой момент той Коломны. Я в других местах этого не видела.
К нему более респектабельные ходили?
Не знаю. Проходили ― вроде никого, кто-то приходил, мужики ставили свои ботинки, он их там чистил, кому надо было. Надо было чистую красивую обувь иметь, если идёшь куда-то. Раз он работал много лет, , значит, это приносило ему что-то.
С утра до вечера?
Световой день.
«Это была уникальная клумба!»
Про цветочные часы вы что помните?
Это тоже коломенская легенда. Они очень долго здесь были. Вообще сквер здесь был другой. Он был весь в кустах, пели соловьи. Кущи были, но он не был заросший, дорожки были, лавочки стояли, аллея с деревьями. Он был большой, широкий. Палатки построили ― они его укоротили. Кущи я помню, там всегда соловьи пели.
Здесь цветочная была клумба. На Комсомольской была теплица, где сейчас дома построили, коттеджи красные, было тепличное хозяйство (потом теплицы перешли в Парк Мира). Рассаду цветов здесь сажали, чтобы город цветами украшать, выращивали в теплицах на Комсомольской. В 1990-е ликвидировали это тепличное хозяйство. Отсюда на тележках возить близко, на ящиках написано, какие цветы. Цветы были посажены по дате. Они меняли число, когда посажены цветы. Это была уникальная клумба! Люди привыкли, считали, что это коломенский знак, клумба с цветами. Это было очень долго. После войны начали, сколько себя помню, она была постоянно. В 1990-е ликвидировали всё это.
Здесь гуляли с какой целью?
Здесь не было гуляний. Здесь свидания назначали. Сквер шире был, Ленин был внутри, здесь стояли входные красивые ворота арочные. Киоск продавал газеты. Потом появился ещё киоск, ситро какое-то… Стояли стенды с газетами, т.е. вывешивали свежие газеты: «Известия», «Правда» и т.д. Диваны были ― мы называли садовые диваны, а не скамейки. Женщины сновали в Гастроном, это был знаменитый магазин, известный, все ходили, здесь два магазина ― «Поросята» и «Огонёк», продовольственный и готовое платье… Было очень шумное место, востребованное общественностью. Здесь всё время народ крутился, женщины с сумками…
Мужчины покупали газеты или приходили к витринам, когда свежие вывешивали, садились, и у них беседы были. Как в кино показывают, некоторые приносили с собой шахматы, играли в шахматы. Это было распространено. Уже знали, когда привозят свежие газеты, очередь стояла в киоск за свежими газетами. Кто-то брал с собой под мышку и уносил домой, а кто-то рассаживался на эти диваны, сидели разговоры разговаривали.
Вечером молодёжь назначала свидания. Потому что тот сквер был более пустынный, проходной к рынку. Этот считался сквером микрорайона. Через тот бежали на рынок, он был менее востребован с точки зрения отдыха, особенно-то и диванов не было. Потом уже стали появляться цветы, пионы сажали, а поначалу этот сквер был для временного отдыха, вечером здесь собиралась молодёжь.
«Было бедное детство, но в этой бедности мы не знали соблазнов»
На реку Коломенку тоже ходили купаться?
Позже. Здесь не было запруды, она была ручейком. У неё главное устье было под Блюдечком. Когда запрудили её, пустили Коломенку, мы переходили в устье Москвы-реки, нам было по колено.
Когда запруду сделали?
Не знаю… На Коломенку в 1970-е годы стали ходить. Я не точно сказала: в конце 1960-х, в 1970-е там уже был пляжик. Значит, запруда была, не такая, как сейчас, была меньше, но уже была. Мы из редакции ходили купаться в обед на Коломенку. Пляж был небольшой ― как сейчас: зелёный с песочком, отдохнуть, полежать. Мы ходили в конце 1960-х, в 1970-х.
Какие впечатления сохранились от района у станции Коломна?
Не сказала бы, что туда ходили. Там было много хозяйственных построек вдоль дороги. По центру высокого дома не было, где сейчас живут, там был дореволюционный (когда станцию построили, был жилой район) красивый двухэтажный дом, в липах, такой липовый островок, там даже детский сад был железнодорожников, такой зелёный островок. Когда мы шли на станцию Коломна, просто мимо шли, здесь кипела своя жизнь. Только туда-обратно, приезжали-уезжали поезда. Когда я поступила учиться, ещё не было электричек, ходили поезда. Мы там садились. Потом уже электричку пустили.
Конечно, мы бегали ― без билетов ездили. Меня даже ссадили в районе Москворецкой, не пожалели, когда я была студенткой. Когда школьницей, мы не ездили, мы только с Андреем Павловичем Радищевым ездили, на третьей полке ночевали, спали, когда ездили на Кавказ. Как мы оттуда не упали, как Андрей Павлович не волновался за нас! Детство такое было. Пешком много ходили.
У нас было хорошее детство. Было бедное детство, но в этой бедности мы не знали соблазнов больших, мы терпели то, что есть. Есть мороженце ― для нас это было лакомство. Было кино ― значит, кино. Были ограниченные желания, и в этих желаниях мы себя вполне комфортно чувствовали. Мы в походы ходили! Мы по всему Подмосковью прошли пешком! На перекладных, на поездах… Были у нас литературные маршруты. Начиная с 4 класса я начала ходить в походы с Радищевым. Мы считали, что мир открыт для нас, и он естественный! Мы безо всяких опасностей ездили в Грузию, мы прошли всю Военно-Грузинскую дорогу пешком, начиная от Орджоникидзе, нынешнего Владикавказа, до Тбилиси! А в другой год прошли Военно-Осетинскую дорогу пешком. Мы не боялись. Где-то останавливались в посёлках, селениях, под Казбеком ночевали. Мальчишки нас охраняли! После войны период был, прошёл фильм про бандитизм после смерти Сталина (1953 год был такой тяжёлый, много было хулиганства, банд всяких, много было освобождений из тюрем людей) ― «Холодное лето 53-е», я очень люблю этот фильм. Был очень тревожный год 1953-й, 1954-й… А потом как-то стало спокойно. Ну как спокойно: «Девочки, не ходите туда». Конная милиция в 1953 году была в Коломне. Если группки ребят, муж говорит, шли из кино к реке из «Зимнего», их останавливали: «Вы куда, откуда?» ― «Мы из кино». ― «Какой фильм смотрели?.. На какой сеанс ходили?.. Идите». Конная милиция была, и очень быстро город был приведён в порядок.
Это какой период?
После смерти Сталина. Когда тюрьмы открыли, очень много освободили людей, они заполонили, так сказать. 1953-й, частично 1954-й попал. Город держали тогда, меры были приняты, чтобы не было эксцессов. Но это было очень быстро.
Когда смерть Сталина, висли на поездах, чтобы туда попасть из Коломны. Это тоже такое было. Но это не для нас, мы это не знаем, только по рассказам. «Как же теперьжить без Сталина?!» «О Сталине мудром, родном и великом прекрасные песни слагает народ», ― мы пели тоже песни о Сталине. Одна была такая красивая, мелодичная, забыла её слова, её хотелось просто петь, не слова, а саму мелодию. Я её не слышал нигде, мы с Андреем Павловичем её пели. Потом линейка была в школе, нам сказали, некоторые плакали, некоторые нет. Было тревожное состояние. Но оно быстро рассеялось. Я помню, два памятника ― Сталину и Ленину ― стояли при входе в поликлинику. Потом неожиданно Сталин исчез. Я зрительно помню, когда мы ходили, выступали там, пели.
Это произошло вскоре после его смерти?
После разоблачения культа личности. Такое в памяти осталось.
«СССР им казался мечтой, жизнью, которой надо восхищаться»
Рассказчик: Галина Николаевна Матвеева.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 2023 года.
Дата публикации: 2024 года.
(Текст дополнен и исправлен Г. Н. Матвеевой.)
Галина Николаевна, мы с вами завершили нашу первую часть разговора на 1956 году. Как раз до вашего момента переезда в Москву. Расскажите поподробнее, куда вы поехали учиться и кто принимал решение в семье о том, что вам нужно учиться именно в Москве, не оставаться в родной Коломне?
Я окончила школу с медалью, училась хорошо, была отличницей, и писала во время учёбы. С Андреем Павловичем Радищевым ходила в походы на Кавказ и даже написала заметку в газету «Вечерний Тбилиси». Потом дала в «Московский комсомолец» развёрнутую информацию о нашем походе. Писала какие-то фитюльки в «Коломенскую правду». Хотела идти на иняз, учила второй язык в школе (у нас немецкий был, а начали вводить английский потихоньку). Я училась в седьмом классе и стала ходить в пятый класс, где уже преподавали английский, так я учила два года английский. У меня была мечта поступить в Мориса Тереза (Московский государственный педагогический институт иностранных языков имени Мориса Тореза – ред.) на иняз. Моя подружка тоже окончила с медалью, она на иняз чётко шла, у неё более свободная разговорная речь была. А я была специалистом в грамматике, по переводам, по чтению – такое пассивное знание языка.
Родители полностью доверяли мне и не вмешивались в мои желания. Они считали, что я уже самостоятельно могу принимать решения. А меня соблазнили мои подружки и преподаватели на журналистику в МГУ. Тогда это модно было, конкурс был необыкновенно большой: 60–50 человек на место. Факультет журналистики отпочковался от филологического факультета университета в 1953 году, поэтому он только вставал на ноги и сказать, что там преподаватели были необыкновенные, нельзя. Для чтения лекций и практических занятий привлекали ведущих журналистов. В то время журналистика вставала на ноги после официоза сталинского. Я экзамен не сдавала, для медалистов было собеседование. В приемную комиссию факультета сдала документы вместе с напечатанными заметками. Первый вопрос, который мне задали: «Что вы знаете о Достоевском, что читали у Достоевского?» Я вся сжалась от неожиданности: прощай университет, прощай журналистика! Потому что это был писатель запрещённый, естественно, он в программу школьную не входил, мы его не читали. Ну вот, пролетела с самого первого вопроса. Но надо ведь что-то отвечать. И тут мелькнуло – радио! Мы были детьми радио, телевидение ещё тогда не было, и мы слушали радио, которое для нас было всё – мы вообще образовывались по радио. Музыка классическая всегда звучала, регулярно «Театр у микрофона», всех артистов Большого театра, певцов знала. «Мы в школе Достоевского не проходили, – сказала я по-детски. – Но слышала по радио о годовщине смерти Достоевского, он умер 75 лет назад. К этой дате по радио делают радиопостановки по его произведениям “Преступление и наказание” и “Братья Карамазовы”. Я слушаю иногда эти передачи. И ещё: отец принёс первый том собрания сочинений Достоевского, которое начали выпускать к этой годовщине, но я его ещё не читала». Потом мне задали вопрос по Кочетову, 1930-е годы, это промышленная проза. Я что-то тоже коротко сказала, и ещё на какой-то вопрос ответила, не помню. Была принята без предоставления общежития на газетное отделение. Так в 1956 году я поехала в Москву учиться в Московском государственном университете на факультет журналистики. Поняла: не надо стесняться, что ты чего-то не знаешь, надо показать, что ты хочешь это знать.
Как семья оценила?
Мы учились на Моховой, журфак помещался на первом этаже старого светлого здания. До сих перед глазами наш дворик необыкновенный, липы, резная ограда, садовые диваны. Отец сидит, ждёт. Я выхожу счастливая, машу ему, бегу навстречу. Он меня так крепко обнял, что я заплакала, поняла, как они переживали. Мама, она была домохозяйкой какое-то время, а так она счетовод по профессии, устроила чай, поздравления было только родственные.
Немногие из нашего класса шли в высшие учебные заведения. Многие ребята поступали в средние ПТУ – тогда рабочий класс был в почёте.
После десятого класса шли в ПТУ?
Да, было 6-е ПТУ, на Коломзаводе, оно особенно пользовалось популярностью, ребята получали там среднее образование и рабочие профессии токаря, сварщика, слесаря, модельщика Рабочий класс был в авторитете. Те, кто хотел получить высшее образование, поступали и в рязанские, и в московские вузы, в Бауманский, МИИТ, энергетический, строительный, в наш педагогический, конечно. Сказать, чтобы особенно волна была в учебные заведения высшие – нет. Кто хотел учиться – поступали, престижности, как сейчас – получить обязательно, непременно высшее! – нет. Ребята шли в военные училища. В 1953 году ЛАУ – Ленинградское артиллерийское училище – в Коломну переехало, и многие мальчишки пошли туда, в авиационные также шли. Наш аэроклуб большое значение имел для воспитания именно ребят, многие занимались в аэроклубе, он тоже был престижный и прививал любовь к небу – и очень многие мальчишки шли в лётные училища.
Стычки были?
Не то слово! Стычки прекратились тогда, когда пошли в училище коломенцы. Произошла интеграция, и всё это само собой исчезло куда-то.
Вы тоже себя, будучи уже студентом Московского государственного университета, не чувствовали в каком-то привилегированном положении?
Абсолютно нет! Я уже оторвалась от Коломны, потому что сначала на квартире полгода жила, потом мне дали общежитие: на Стромынке, потом переселилась на Горы. Жизнь студенческая захлестнула, я приезжала только в редкие выходные, праздники, каникулы. У нас же тогда была практика обязательная: в высшем учебном заведении, в любом, обязательно была практика летняя после того, как завершался курс теоретический. Я думаю: какие же государство отпускало средства, какие давало такие возможности студентам получать профессию! Мы, например, проходили практику сначала в многотиражке, потом в районной, потом в областной газете – и так каждый год, мы обязательно 30–40 дней были в газете, навыки теоретические на практике применяли. Первую практику проходила на предприятии металлургическом в Москве, в многотиражке, «Вагранка» она называлась. Потом в «Куйбышевце» у нас в Коломне, я свою подругу привозила, мы где-то две недели работали. На следующий год в районной газете в Балахне на Волге, потом в Архангельске. И всё время дорога оплачивалась, какие-то нам давали суточные! Финансово мы не бедствовали, питались нормально, что хотели, то покупали, общепит выручал. Я имею в виду, как государство заботилась о подготовке специалистов! Чтобы это были действительно специалисты. Точно так же студенты технических вузов ― они тоже в после учебного курса, ездили на практику куда-то. Всегда лето было занято. Какие-то редкие моменты я бывала дома. Поэтому Коломну с 56-го года по 64-й, когда она менялась, не видела. Приезжала на электричке на станцию Коломна, шла на свою Красногвардейскую, с одноклассниками редко встречались, потому что у них была уже своя жизнь. Поэтому был домашний круг: чуть-чуть пообщались с мамой, с папой – и на электричку, опять в любимую Москву. Тогда это было необыкновенное время. Такого времени не повторится больше! Оттепель – это что-то необыкновенное! И мы как раз попали в оттепель. В оттепель надо было пожить!
«Всё звонко, ярко, красочно и – свободно!»
В 1957 году состоялся Всемирный фестиваль молодёжи. Удалось вам на нём побывать?
Я там всё время была! Могу одно сказать: это радостное, красивое, многокрасочное действие, когда вся Москва бурлила! Это всеобщая радость. Всё звонко, ярко, красочно и – свободно! Все свободно гуляли по Москве, никаких препонов. Тогда же ведь Кремль открыли (не знаю, во время фестиваля, могу ошибиться, или сразу после), тогда открыли Спасские ворота, и все спокойно ходили, гуляли по Кремлю. Насколько это было какое-то доверие всеобщее! Сейчас такого не может быть. Но тогда, видно, после войны, эта тишина, наступившая во всём мире (несмотря на венгерские события), и молодёжь, и люди мира, планеты всей были солидарны, на одной волне. Мы с каким-то финном где-то познакомились, даже фотографию он мне подарил, назначили свидание у колонны Большого театра, потом мы с ним гуляли по Москве, я ему всё показывала, повела на Ленинские горы, по набережной, мимо Парка культуры и отдыха, дошли до Ленинских гор и опоздали на метро! Метро уже закрыли, и мы шли обратно, чуть-чуть дремали на скамеечке – и никто нас не останавливал. Такая обстановка была – очень спокойная, расслабленная мы не ждали никаких подвохов, даже не было в голове, что что-то может случиться. Была тишина, и был мир. Планета была человечной, вся планета. Очень много было на фестивале из Латинской Америки, из Африки, вся Европа была…
С финном на каком языке говорили, на русском, английской?
Нет. На языке жестов! Я такой эпизод рассказала, чтобы понятно было, какая атмосфера была.
Мы учились, когда в Москву съехалась вся молодёжь мира. СССР им казался мечтой, жизнью, которой надо восхищаться, и строить у себя точно такую. Мир после победы был очарован СССР, и они все с интересом, с удовольствием учились.
В 1959 году я со Стромынки переехала в общежитие на Горы. Новое здание университета на Горах построили в 1953 году. И он был с иголочки. Всё блестело, сверкало, всё в коврах! Жили в блоках на двоих: общие душ, туалет. У каждого своя комнатка: секретер, кушетка и столик, в стене шкаф. В холле стоял пульт для связи, и был установлен график дежурства, мало ли что случится, деканат отпускал с лекций на дежурство: причина уважительная. Студенческое самоуправление было на высоте, студком выбирали, и члены его проверяли каждый месяц санитарное состояние блоков. Это был такой шмон! Уборщиц не было, было с
Вам удалось пожить там, в блоке?
Три года жила на Горах, жила, как в сказке. Всего не расскажешь. Вот только три ленгоровских пространства, которые нас кормили в прямом и переносном смысле. Это шикарная столовая, огромнейший актовый зал и прекрасный дом культуры. Столовая была на первом этаже. Большой зал, подиум, где китайцы селёдку жарили, когда был день китайской кухни. Всё для студентов: колбы с соками на выбор – тыквенный, виноградный, яблочный, томатный, стоило очень недорого. Меню выбираешь в зависимости от того, какие у тебя в кармане денежки. На столах в вазочках хлеб, соль, горчица, тогда Хрущёв ввёл бесплатный хлеб в столовой. И когда нечего было есть, мы разыгрывали, кому бежать в столовую, набирать бутерброды с солью и горчицей
Не хватало?
Конечно, не хватало. У нас некоторые были из детдомов, поэтому надеяться могли только на себя – подрабатывали.
Стипендии не хватало?
Не хватало. Я три года получала повышенную стипендию, тогда это было 40 рублей, это очень много. У нас на Моховой был факультет восточных языков, как раз напротив нашего факультета, там была столовая для преподавателей, аспирантов. Я заходила туда, получив стипендию, покупала обязательно бутерброд с красной икрой, он тогда стоил копейки, 56 кажется.. Столько всяких воспоминаний! Делились, поддерживали друг другу, Мне родители подбрасывали картошку, солёные огурчики или капусту квашеную. Кому-то присылали сухофрукты – варили компот в чайнике. Да, не хватало. Но как-то было всё радостно.
«Мы песни пели тюремные»
На Горах студенты разных стран организовывали в большом актовом зале фестивали землячеств. Это было необыкновенное действо! Мне запомнились индонезийцы. Тогда песня «Индонезия, любовь моя» была очень модная, и к Индонезии все питали тёплые чувства. Зажигательную программу показывали кубинцы. А в Доме культуры студентов образовывали театры, всё бесплатно. Московские театры привозили свои программы – театр Вахтангова, МХАТ, Моссовета. Мне запомнился Вахтанговский. Тогда молодые Юлия Борисова и Михаил Ульянов показали сцену из «Иркутской истории». В другой раз, не помню, с каким театром, приезжал Булат Окуджава, это был 1960 год. Он тогда песни свои первые начал исполнять перед публикой, мы были его первыми слушателями. Тогда ещё о Высоцком не слышали. У нас в университете известны были Алла Иошпе и Стахан Рахимов, дуэт знаменитый. Алла училась на философском факультете, она старше была, но они уже со своими песнями, особенно «Царевна Несмеяна», звучали по университетскому радио. И Аду Якушеву, её первые песни, «Синие сугробы», знали. Она училась в педагогическом институте, но её песни часто запускали по нашему университетскому радио.
Я вспоминаю и удивляюсь: когда у меня старшие братья учились (в Бауманском, институте стали, в историко-архивном), они приезжали и пели, когда мы собирались за столом, песни студентов, дореволюционные. Например, знаменитые: «Выпьем мы за того, кто писал “Капитал”, и за друга его, кто ему помогал». Или «Выпьем мы за того, кто “Что делать” писал, выпьем мы за него, за его идеал». А мы уже эти песни не пели. Мы песни пели тюремные. Почему? Потому что 1953 год, ГУЛАГ закрыли, политзаключённых освободили и деклассированных элементов тоже. «Холодное лето 1953-го» – зеркало того времени. Песни тюремные вошли в наш репертуар, мы пели: «Таганку» знаменитую, «Ванинский порт», «По железной дороге, где мчит курьерский Воркута – Ленинград». Эти песни мы переделывали, пели, когда ехали на целину в 1957 году, в составе большого эшелона студентов Москвы, тащились в теплушках за Урал, в Сибирь, в Казахстан. Сидя в теплушках, свесив ноги (поезд у каждого столба останавливался), распевали эти песни. «Сиреневый туман» уже тогда пели, это были песни 50-х. А в начале 60-х появились уже наши гимны: «Бригантина» знаменитая, «Глобус крутится, вертится», «Я люблю тебя, жизнь» Ваншёнкина – мы жизнь любили, которая вокруг нас. Эти были песни наши, особенно «Бригантина»: когда собираемся, обязательно их поём. Тюремные уже нет.
Студенчество – это на всю жизнь! Мы до сих пор встречаемся с однокурсниками. Конечно, потихонечку прощаемся с некоторыми… Такая профессия у нас – мы знаем друг друга, где кто.
Когда окончили университет, это же было время романтиков, и у нас не было желания остаться в столице. Нет, в Москве оставались, конечно. У нас учились на курсе Хрущёва Юлия, внучка Хрущёва, Галина Долматовская, Нина Будённая, Паша Катаев, сын Катаева – такой курс знаменитый. Они, естественно, остались в Москве. Нина Будённая работала в «Московском рабочем» в последнее время, книжку об отце написала. Галина Долматовская очень талантливая, потом она получила второе образование – искусствоведческое, делала передачи уже телевизионные, о Фурцевой передача была интересная, о поколении шестидесятых. Паша Катаев писал, он писатель. Юлия Хрущёва работала в каком-то театре, то ли Вахтангова, заведовала литературной частью.
«Чукотка – ещё и романтика!»
Многие уезжали. Мы уезжали с желанием уехать из Москвы, чтобы познать мир. Во время практики увидели, что жизнь везде очень интересная. Поэтому мы были готовы уехать. У нас было распределение тогда. Мы все хотели в Магадан! Смеялись: работать в Красном чуме (кочевое учреждение культуры на Крайнем Севере, создавались для всесторонней помощи коренному населению – ред.), просвещать чукчей. И когда при распределении дошло до буквы «М», все места в Магадан были заняты ребятами, туда собралось человек 6–7. Предложили мне на этой же комиссии по распределению: «Есть два места в Улан-Удэ». Побежали в читальный зал, листаем энциклопедию: столица Бурятии, бывший город Верхнеудинск, население в основном русское, бурятов не так много, промышленность, есть театр знаменитый оперы и балета. Согласны!
Мы с подругой поехали в Улан-Удэ поездом. Чемодан такой у меня огромный – мама в него всего набросала. Подруга с тазом эмалированным. Тогда поезд шёл – четыре с половиной тысячи километров! – семь дней. Сейчас быстрее идут, четыре дня, поезда скоростные. «Правда Бурятии» – газета республиканская, естественно, на русском языке. Расстояние огромное, а мир тесен! Женя Пронин наш факультет уже раньше окончил. Паша Гуревич (очень интересный человек, он потом в Москву уехал и вёл редакторские курсы, у нас некоторые у него повышали свой профессиональный уровень), Эля Леонтьева (окончила Свердловский университет), Эйдукайтис Женя, из тех литовцев, что были сосланы. Приехали и оказались среди москвичей, свердловчан… А потом «новые открытия»: в Улан-Удэ вагоноремонтный завод есть, большой, сейчас локомотиво-вагоноремонтный, и он коломенские тепловозы испытывает (там же с Монголией недалеко граница) на железнодорожной магистрали, которая идёт через Монголию в Китай, (Наушки, Кяхта – пограничные пункты). «Боже ты мой, ну надо же!» После узнала, что Геннадий Дагуров, преподаватель Коломенского педагогического института, из Бурятии, с Володей Дагуровым, его сыном, мы всё время мечтали по Бурятии проехаться. Женя Юшин, будущий главный редактор «Молодой гвардии», педагогический институт окончил в Улан-Удэ. Дивизион на окраине города, артиллерийская база – там выпускники нашего КАУ служили. Борзя, это уже на границе с Монголией, – там тоже артиллеристов полно коломенских. Действительно мир тесен! Коломна, Бурятия, Забайкалье – столько ниточек их связывают.
Я там начинала свой профессиональный путь, и был коллектив, у которого можно было учиться. Край бесподобный, столько тем для журналиста! И у меня были уже завязочки выходить на центр, на московскую прессу. Но я уехала через два с половиной года, о чём сейчас жалею. Там рядышком Монголия, Китай, я в отпуск туда ездила. Япония недалеко – и в Японии побывала (это тоже сказка, такая же, как университет!). В Иркутск ездили, в Читу, наши там работали. То есть вся Транссибирская магистраль была усеяна журналистами с нашего журфака: Новосибирск, Курган – везде были свои люди. Ездили без проблем, знаешь, что тебя встретят. До Магадана добраться не удалось.
Откуда такая страсть к Магадану?
Магадан – столица Колымского края, одно это уже много значит! Чукотка – ещё и романтика! Усть-Омчуг, Сусуман я произношу совершенно без запинки, там работали наши, они не сразу попали в «Магаданскую правду». Усть-Омчуг, Сусуман – места, где золото добывают. Казалось бы, в такую глухомань их направили, они два–три года там работали, пока в «Магаданской правде» места освободились, перешли. Одна наша однокурсница так и осталась в Магадане. Там набирали материалы для своих очерков, будущих книг. Судьбы людей трагические и необыкновенные. Потом определённое количество лет отработаешь – и тебе «северные» платят. Конечно, некоторые там потеряли здоровье, всё-таки климат тяжёлый, инвалидность получили. Но с багажом знаний, опыта, впечатлений возвращались на Большую землю, как тогда говорили, и по мере сил и возможностей писали.
Это была перспектива, а не то, что ты уехал в Магадан – и сиди. Спокойненько отработал – тебя отпускают. Я отработала, меня отговаривали, не советовали уезжать, поскольку я ещё только начала в Байкал влюбляться и ещё не успела всё сделать, что могла бы сделать.
Неслучайно всё-таки обозначали именно три года, когда человек за это время успевает уже полюбить это место?..
Да! Кто-то оседает, кто-то семью создаст за три года. У кого-то не сложится в профессии, те могут после трёх лет уехать. Три года был обязательный срок. Бурятия очень интересная! Сейчас я перед тем, как сюда идти, просмотрела – там так всё изменилось, город не узнать совершенно! Я жила на улице Балтахинова, это герой Гражданской войны, руководитель партизанского отряда, одна из центральных улиц названа его именем. Там стоял деревянный дом двухэтажный, у нас была на втором этаже комната на двоих. Напротив рынок, где мы покупали молоко в тарелках: это не разливное молоко, а мороженое, привозили и продавали в тарелках – большая тарелка, маленькая тарелка. Приносишь эту тарелку, опрокидываешь, молоко тает, вкусное. Я до сих пор храню письмо мамы: БурАССР, улица Балтахинова, Матвеевой, город не обозначен. Дошло письмо! Потому что на почте знали, что БурАССР – это Улан-Удэ. Сейчас вся эта улица сверкает, удивительно, как город изменился. Тогда мы ходили в театр оперы и балета, там была прекрасная труппа, две личности запомнились на всю жизнь – народные артисты СССР. Линховоин, бас необыкновенный, колоритная фигура, Чингисхан настоящий! В «Князе Игоре» Кончака исполнял, чудо какое-то! И Лариса Сахьянова – бурятская Уланова. Она окончила Московское хореографическое училище, красавица. Она все роли классического репертуара исполняла. Ей даже памятник поставлен. Что сейчас и тогда – это, конечно, небо и земля.
Знаменитая голова Ленина в ваше время была?
Нет, её тогда не было, её позже поставили, она до сих пор стоит. Тогда всё было закрыто – дацаны, монастыри, этого ничего не было. Сейчас город открытый для туристов, всё можно посмотреть, и шаманизм, и всё прочее. Тогда многое исчезло с лица Бурятии. Сейчас всё возродилось. Тогда для нас была промышленность, культура Бурятии и, конечно, любимый Байкал, тогда начинался разговор о строительстве целлюлозно-бумажного комбината. Фильм Герасимова «У Озера» поднимал эту проблему. Мы застали, когда он был с чистый. Омуля привозили всегда в бочках, как у нас квасных. Вкусная рыба, в собственном жире жарится. Бурятия – уникальная республика.
И в Китае мы побывали, и в Монголии, и в Японии, и проехали от Улан-Удэ до Хабаровска… Это ещё пять суток ехать. Представляете, какой огромный Советский Союз был, какая огромная Россия, чтобы семь суток из Москвы до Улан-Удэ, а оттуда до Хабаровска ещё пять суток, через Яблоневый хребет!
Родилась «проездом», в первый военный год…
Рассказчица: Валентина Михайловна Паршикова.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 13 марта 2023 года.
Вы, пожалуйста, представьтесь, ваше полное имя.
Паршикова Валентина Михайловна. Год рождения 1941-й, в феврале, т.е. война уже началась. Родилась я «проездом».
Расскажите, где вы родились.
Все мои родственники, мама моя, жили в Белгороде, который сейчас бомбят. Там мы жили. Бабушка с дедушкой у нас были раскулачены. Они жили в Московской области ― станция Апрелевка, Крёкшино. Раскулачены, не знаю, по какому принципу: кто-то кому-то не понравился, потому что богатства у них никакого не было, был свой домик. Бабушка была в прислугах у помещицы, а дед славился на всю округу как шорник – шил хомуты.
С кожей работал?
Да. Я девочкой очень боялась заходить в этот маленький сарайчик: входил, садился. Фартук у него был кожаный, во рту какие-то… то, что забивал (в обувь ― ред.). Везде вокруг висело что-то… Я боялась – всё тёмное, страшное, света не было там.
Сколько вам лет было, когда вы там оказались? Вы ездили к бабушке и дедушке?
Да. Это уже было после войны. Не знаю, зачем они перемещались куда-то, ехали. Попали они в Брянскую область, потом ближе к Прибалтике, станция Навля ― там я родилась. Я «проездом» родилась. Не знаю, куда они ехали. Ехали, бабушка, дед, который был раскулачен, у которого всё отобрали. Домик отобрали, позднее в этом домике был детский садик. А им дали комнатёнку ― туда я приезжала девочкой.
Это в Подмосковье уже был их дом?
Нет. В Подмосковье я ещё не была. Я из Белгорода. Мой отец вернулся с фронта. Он работал начальником планового отдела крупного треста в Белгороде, потом переехал в Курск. Вот уже из Курска я поехала поступать. Школу в Курске окончила, и мы, четыре девочки, приехали поступать в Москву. В первый год мы не поступили. Не все в Москве поступали. Одна девочка поступала в Харькове, две в политех. Мы никуда не поступили и пришли как хорошие девочки. Родители нами не занимались. Хотя я потом узнала, что у нас были проектные институты, можно было копировщицами пойти: почерки у нас хорошие были, всё-таки мы кончили школу замечательно. Только к тем порам, когда мы кончили… 41-й год рождения идёт по эксперименту: у нас была школа, совмещённая с мальчиками, ― один год мы прихватили.
До этого было раздельное обучение? До какого класса?
Я застала один класс только. Мы приехали из Белгорода, я поступила в курскую школу. Один год раздельно учились, потом нас объединили. Один год было платное обучение, один год мы платили: в переводе на наши деньги то ли 8 рублей, то ли 18, сейчас точно не помню.
Это какой год?
Если я школу кончила в 1958 году, минус десять лет ― 1948 год.
Первый класс ваши родители оплачивали обучение в школе? В Белгороде?
Нет, уже в Курске. Белгород не помню, потому что был первый класс.
О белгородских родных надо рассказать (это со стороны отца я рассказала). В Белгороде к нам тоже были… в школе называли нас, что мы репрессированные. Я говорю: мы не репрессированные, а раскулаченные. Наш дед ― моей мамы отец ― содержал каретное производство в самом Белгороде. Он был каретник. У моей мамы были сёстры, их было четверо или пятеро детей.
В цилиндре и в белых перчатках
Вы с тётками потом не общались, с сёстрами матери?
Общались, но очень мало. Дед каретник, ходил в цилиндре, белых перчатках, с тростью.
Это выход в город, если отдыхать?
Да. Сам-то он не делал (кареты ― ред.), я думаю, у него были рабочие, наверное.
Вы догадываетесь или были рассказы?
Нет. Он умер, дети были погодки все, самой маленькой был годик. Он умер, когда войны ещё не было.
В 1920-е, 1930-е?
Да.
Как их судьба складывалась, мамина судьба?
Это на пять часов рассказывать! Осталась одна бабушка с пятью детьми, все девочки. Я помню, мне мои уже сёстры показывали фотографии моей бабушки Елены Ивановны. Фотография на жёсткой основе, на картонке, на коричневом фоне, бабушка сидит: у неё платье с пуфами, декольте (кстати, моя мама и бабушка очень похожи), причёска ― пробор, букли были. Графиня есть графиня! Но её не приняла семья Ивана, который каретник был.
По какой причине?
Никто не знает.
Эта фотография, которую вы описываете, она есть?
Нет. Когда в очередной раз мы приехали в Белгород уже в наши дни, я просила: «Фотографии Елены Ивановны покажите». ― «А эту фотографию забрала младшая тётка, Александра Ивановна». И она её не сохранила.
Фамилия у бабушки какая была?
Девичья фамилия Уварова. Почему мои дети взяли её девичью фамилию, Уваровы они. Я осталась со старой. Всегда есть желание поменять фамилию. В крайнем случае, говорю, на могиле не пишите фамилию, напишите: «Раба божия Валентина, помолитесь обо мне», ― вот и всё.
Бабушка была какого сословия?
Писали они: мещане. Дом у них не отобрали. Почему, мы не знаем.
Где находился дом?
В центральной части Белгорода, напротив школы, в которую я пошла в первый класс. Храм разрушенный, вокруг частные дома.
Вы там жили, в этом доме бабушки и дедушки?
Да, некоторое время там жили.
В каком составе была семья?
Тётя Вера была, у неё было уже четверо детей. Тётя Нина, я её не видела ни разу, но несколько раз переписывались, она где-то в Прокопьевске жила. Тётя Люба, у них не было детей. У тёти Веры было четверо, мои двоюродные, мы с ними общаемся, они в Белгороде. И тётя Шура, которая потеряла фотографию, у неё во время войны родился сынок, но он заболел и умер.
Мы вспоминаем, как к нам в дом пришла тётя Нюша во время Отечественной войны. У неё было четверо детей. Как нам рассказывали сёстры, она была двоюродной сестрой нашего каретника. Нет, её муж, этой тёти Нюши, был двоюродным братом нашего каретника Ивана. Во время войны Отечественной она приехала к нам. Сын её был у белогвардейцев, в 1914 году, он, видно, приехал в Белгород, хотел попасть к матери, за ним гонялись, он спрятался за разрушенный храм, и там его убили. Мы его никто не видели, звали его Александром.
У Нюши были ещё Галя, Лёля, старшая была Нина, в общем, у неё было четверо детей. Они к нам во время войны как беженцы приехали в Белгород и жили в этом доме. Дом был в три окна. Была парадная ― несколько таких парадных я в Коломне видела. Это не усадьба была, а огород, фруктовые были только смородина, малина, деревьев крупных я не помню.
Этот дом сохранился?
Мы съездили на это место, но, конечно, его нет. Стали застраивать. Школа осталась. Поздно вечером ходили, смотрели. Там 9-этажный дом стоит на этом месте. Часть участка нашего пожарное депо оттяпало, теперь пожарное депо на половине участка. Никто не посмотрел, что живёт многодетная мать! Это уже я родилась. Я в школу-то пошла в Белгороде.
Стена рухнула на место, где играли дети…
Однажды в этом доме… Все детки тогда уже подросли, уже Люся родилась, тётя Вера разведена была с мужем ― он у неё в кавалерии служил, к казачеству какое-то, по-моему, отношение имел… Тётя Вера ушла по своим делам, она не работала ― было много детей, огородом жила, как-то перебивалась, алиментов не было никаких от папы. Иногда он заезжал, так после него через девять месяцев появлялись дети, это все были его дети! Никита посещал тётю Веру… Люся была среди них старшая, мама ей говорила: «Смотри за остальными детьми». Это были Люся, Лена, Татьяна… забыла… вспомню, скажу. И падает стена дома, кирпичная, старая, дом ведь старый был. Падает кирпичная стена там, где куча песка была, где играли дети. Люся говорит: «Не передать, как я бежала к ним!» А мама была суровая, не разбиралась, кто прав, кто виноват, кто на кого жаловался, она в кучку всех собирала, всем по попе надавала: разбирайтесь сами, не деритесь ― и всё. Был уже где-то октябрь, утром уже было холодно. Стена упала на эту песочницу. «Я когда бежала туда, ― Люся рассказывала мне, ― было только в мыслях: меня мать убьёт теперь! Там дети». Она думала, что всех накрыло. А они сидят. Как возились в песочнице, куличики делали, случайно буквально отошли чуть в сторону от кучи. Они сидят, смотрят: куча ― и стена на ней лежит. Мама их приходит с рынка, думает, что делать. Они своими силами ставили эту стену, все кирпичи таскали и всё такое прочее. Такой дом был, потом снесли.
Началась война, к нам пришла как беженка тётя Нюша. Род был общий, но она была пообразованнее наших, она устроилась в исполком в бухгалтерию. И сообразила очень хорошо. Я только помню, когда выходила в огород… (Хочу отметить, что питались очень скудно: когда ни спроси, мы всегда хотели есть; это уже была война.) Мы все в огородах возились. На улице нашей покрытия не было, был песок, по песку все ходили. Там можно было играть, машин было очень мало. Никто не знал, первая я всем сказала: «А что там тётя Нюша забор поставили?» Они выходят ― а там забор стоит. «Ты чего, Анна Ивановна, забор поставила?» ― «А это моя земля». Только здесь мы узнали: она потихонечку документы на полдома оформила в свою собственность. Когда мы жили, в ту половину была дверь, и одеяло отгораживало, мы туда уже не ходили, нас туда уже не пускали. Я-то захаживала к тёте Нюше. Я слышала, как тётя Вера кричит: «Я пойду в исполком, расскажу, что твой Сашка был белогвардейцем!» Конечно, она никуда не пошла, пошумела только.
Пленным кричали: «Предатели!»
Как встретили окончание войны, Победу, помните этот день? Вам было четыре годика, наверное? Воспоминание сохранились про этот день?
К этим мы уже не вернулись, мы только заезжали в ту комнату, которую дали в Апрелевке этому шорнику. Уже там мы не появлялись.
Победу встретили ещё в Белгороде?
Да. Я тоже девочкой бегала к железнодорожному вокзалу. Там сейчас памятник какому-то полководцу стоит. Ехали поезда, в них пленные из лагерей в полосатых одеждах, ехали наши освобождённые воины. Как кричали наши люди! «Предатели! Вы все сдавались!» То ли это какая-то организация была… Девочкой я, помню, говорила: «А что они все кричат?» Поезд пролетает, не останавливается. Расписания не было, никто не говорил, когда будут поезда, ходили на всякий случай: может, поезд остановится, может, мой приедет, какие знакомые… Это я слышала, таким образом наше население встречало освобождённых из концлагерей в полосатых одеждах. Вагоны были как свинарники, товарняки, внутри пустые, они стояли друг к дружке. Открывали, растягивали ворота ― и все выглядывали, друг за дружкой, смотрели: может, кто-то из Белгорода, мало ли кто перемещался во время войны.
Как вы на это смотрели как ребёнок?
С ужасом, я плакала даже. Мне их было жалко. Показывали в фильмах, что еду передают. А эти проезжают ― им никто ни корки хлеба не давал, ничего. Камнями кидали в них.
Этот момент победы и окончания войны вы помните, с какими чувствами люди встречали?
Это мы с нищими помещиками, как я говорила, в Апрелевке, это они в Брянскую область зачем-то приехали. Это я родилась в Навле, потом уже приехали в Белгород. Во время войны они куда-то ехали: дед шорник, жена его Нина Никоноровна, моя мама, и я, грудничок, была у неё на руках. И во время пути моя мама заболевает тифом. Мы останавливались в деревушке, видно, там она заразилась… Дед с бабкой оставляют меня у какой-то женщины в сельской местности, а дальше едут своим путём. Они убегали, очень им не нравилось, что у них всё отобрали, отобрали-то такое… помещиками они не были, у них был свой огородик, дети сами всё сажали. Четверо детей у них было, все мальчики.
Как ваша судьба складывалось, вас оставили на чужих руках?
Мама потом их догоняла, она к ним ехала, их искала, соединилась, а потом от них уехала, вернулась со мной в Белгород. Я помню, как мы ждали, что отец должен вернуться. Он дошёл до Польши.
Кукол совсем не было, кукла у меня была ― где-то на помойке нашли, руки-ноги связали верёвочками. Я куклу держу и, как только скрипнет в доме дверь, поворачиваюсь ― думаю, что отец сейчас войдёт и скажет: «Кто это с куклой сидит?» Речь даже выучила, которую ему сказать. Так он не пришёл в течение двух лет. Не знаю, говорить об этом или нет…
Я родилась в 1941 году, а в Апрелевке родилась девочка в 1942 году. Мой отец навещал в Апрелевке ― там у него родилась дочь. Т.е. у меня есть сводная сестра. С ней не поддерживаю отношения, езжу туда узнать, живы дядьки или нет. У них было четыре сына: мой отец, Михаил, старший был, Сергей, Иван, который пошёл добровольцем и без вести пропал, и Николай, которому во время войны было 14 лет (после войны он к нам приехал, потом служил в армии в Маньчжурии, почему-то восемь лет). У Сергея трое детей в Апрелевке. Сейчас у них уже внуки. Все сыновья умерли, это колено всё уже поумирало. Да, они после войны бродили-бродили и всё-таки вернулись в свою деревню Крёкшино. Потом переехали в Апрелевку, там уже доживали. К нам приезжали в Курск. Там ничего интересного.
Негр в коридоре
Чем отметились школьные годы? Как вам училось, как было настроение в то время?
Училась в самой обыкновенной школе. Помню, что были любимчики в школе, тогда после войны военные, в военной форме всё ходили. Учителя к ним, конечно, относились… и к детям.
Учителя бывшие военные?
Нет, обыкновенные учителя были наши. Кто из армии вернулись, они в форме ходили, к ним совсем другое было отношение. У нас в Белгороде жили четыре женщины, пятеро детей, а если ещё считать эту тётю Нюшу… Но те девочки были постарше, они уехали в Харьков, в университет поступили, были склонны к математике. Их потомки сейчас в Киеве колупаются. В Харьковский университет они поступили.
В Курске как вы жили?
В Курске отец был начальником планового отдела треста. Специального образования, диплома у него не было. Вот интересно, а то потом забуду: чтобы поступить, они шли как раскулаченные, им никуда не давали, они могли только в техникум. Но Иван учился в индустриальном институте. Как он туда попал, мы не знаем (это который погиб, он пошёл добровольцем). Отношение к ним и их детям было, что они раскулаченные: «О! Это ж кулаки!» А какие раскулаченные: когда был урожай, они не успевали собирать, они местных алкашей нанимали, самогон им наливали, они им убирали всё это ― они же потом и раскулачивали. Отобрали хомуты, дратву, шила специальные: куда завернуть, выдернуть, с штучками, страшно было смотреть, ножи, не ножи, непонятно что… Ну отобрали всё! Дали комнату, там был стол, кровать. Дядя Коля туда приходил, он ещё не был женатым. Потом он женился. Из жизни ушёл, он уже был мужем любовницы моего отца, у которого… в общем, там было четверо. Две сестры были женаты на трёх братьях. Такая судьба. Отец не вернулся, пришёл только через два года к нам. Потому что он приехал не к своей законной жене, а остановился в Подмосковье, у своих родителей, там, наверное, была эта женщина, у неё уже ребёнок был. Он не сдал оружие после демобилизации ― два года дали за это, отсидел два года за это. Мы с мамой ездили к нему. В таком же вагоне ездили, в которых заключённых возили. Сидели на лавочках. Мы приехали, он с работы пришёл. Высокий был, у него был рост 1,8 метра, был худой, высокий, волосы были белые, светлые, выгоревшие на солнце. Они с каких-то работ шли. Мы один раз съездили.
Куда ездили, не помните?
Нет. Прежде чем поезд приехал в эту деревушку, мы прошли некоторое время пешком, надо было где-то переночевать. Мы обратились к одной женщине, объяснили, что у нас в заключении отец сидит. «Оставайтесь, ночуйте». Она нам корыто поставила с дороги, мы искупались, легли спать. Я как сейчас помню: вышла в коридор и обомлела от страха ― в коридоре стоит негр! А это была такая большая кукла-негр. Я, помню, зашла, вся дрожу, говорю маме, что там негр сидит… Ну ладно, легли мы спать. Утром встали, хозяйка нам чай любезно поставила, мы перекусили. Оделись, выходим, пришли туда. Пока сели, открываем чемодан (что-то надо было положить) ― та, у которой мы остановились, у нас вещи ополовинила. Мы посмотрели: ну что, назад возвращаться? Да бог с ней, не будем, нам сейчас повидаться надо, нам час дадут, и назад уезжать надо. Вот так доброе дело сделали…
По радио выступала ― как самая грамотная!
В Курске вы окончили полную школу?
Я закончила 10 классов.
Помните момент, когда пришлось выбирать, чем дальше заниматься? Кто определял, вы или мама? Папа к тому времени жив был?
Он был жив, он умер, когда я уже поступила в МИСИ. Тогда вышло постановление (я уже говорила, что было платное обучение и ещё один эксперимент), только мы кончили ― отменили медали.
Это 1958 год?
Да.
А вы шли на медаль?
Да. Был Дом крестьянина ― не коммуналка, но что-то похожее. Надо мной подружка жила, Алиса, она получила медаль, поступила в мединститут в наш в Курске. Сейчас они в Киеве поумирали, муж профессор был, сын живёт там с семьёй, боюсь даже позвонить, всё прослушивается, придут к нему: «Москали тебе звонили», ― и расстреляют…
Вам не дали медаль? Отменили систему?
Да. Мне надо было Конституцию пересдать, чтобы серебряную получить. В общем, нам ничего не дали.
Поступали на общих основаниях?
Нет. Родители не подсказали. Ирка Ходолей поступала в стоматологический, тоже не поступила. В общем, никто не поступил. У неё отец преподавал теплотехнику в строительном техникуме. Там был подготовительный курс. Не знаю, что мы туда попёрлись, куда-то ещё даже и не сообразили… Появилось постановление, что производственники, отработав два года после школы, идут вне конкурса. Мы после этих фиаско, когда никуда не поступили, решили поступить на подготовительные курсы, два года ходили. Работать надо где-то, чтобы был стаж. Нам в школе сказали: «Идите в горком комсомола». Мы туда пришли, и нам дали направление на обувную фабрику. Так что мы были рабочими! Когда мой начальник цеха узнал, что я поступила в Москве: «Ой, как хорошо, будет у нас свой специалист!» Я: «Почему думаешь, что будет наш специалист? Я поступила в инженерно-строительный». – «Как!? Ты уже все операции прошла! Уже всё знаешь!» Меня избрали как самую образованную, с 10 классами. А представляете, какие рабочие были, с каким образованием!
Вы за два года освоили всю технологическую цепочку?
Конвейер. Сначала модельный цех, такая большая обувь, а потом детскую обувь. Я была на сушке: прокручу, потом всё поставлю, с конвейера всё соберу, пойду к кому-нибудь помогу.
Сколько работали часов в день?
Восемь.
Это тяжело было?
Я как-то этого не чувствовала. Работали кроме меня ещё не поступившие. Так мы вляпались в лишние три года. После школы летний период наступает, вступительные экзамены, мы едем, не сговариваясь, с девчонками, с которыми были в одном классе, со мной были четверо, едем поступать в строительный. Не сообразили, что можно было бы в пищевой, торговый, ещё куда-нибудь… Родители просто не занимались: куда хотите, туда и поступайте. Мы курсы в градостроительном техникуме прошли.
На обувной фабрике я, как самая грамотная, даже по радио выступала!
«Такие были наивные!..»
Бегала за водой ― у нас же все условия были на улице в Курске, назывался Дом колхозника. Начальник планового отдела в таких условиях жил, бухгалтер, дочка которой, моя подружка, надо мной жила, в таких условиях. Чтобы у кого-то были квартиры!.. Это я потом узнала, что есть дом кагэбэшников, там все кагэбэшники жили.
Про Дом крестьянина расскажите.
Рассказывать надо очень много! Воды не было, под окном колонка была. Туалет на улице. Мылись в корыте. Однажды мама мылась в корыте, без стука дверь открыл сосед: «Надь!..» ― ей говорит, а она в корыте стоит обнажённая, на крючок не закрыла!
Это коммуналка считалась?
В одной ячейке были две квартиры. Были газовые плиты, умывальники. В баню ходили. Коммуналка. Ванны не было, туалета не было. Общая кухня.
Вы с кем жили в этой комнате?
Отец, мама. Потом приехала его мама ― отца моего родители приехали, которых раскулачивали (шорник и которая у помещиков прислугой ходила).
Они потом с вами жили?
Да. Дед умер, когда я училась в 9 классе, школу я ещё не окончила. Отец умер, когда я поступала в МИСИ. Не знаю, зачем я выписалась… У нас студгородок был, мы там вступительный экзамен сдавали. Когда надо было уезжать, мы спросили, прошли или нет. Приёмная комиссия: «У вас одни “пятёрки”, вы уже зачислены». Поехали за вещами, я взяла и выписалась (девчонки все трое не выписывались) из общежития, где мы сдавали экзамены. И я попала за город, в Ашукинскую (станция по Ярославской ж/д дороге) год ездила – вот мука была! Кошмар…
Когда вы стали студенткой, вам не восстановили общежитие?
Нет. Уже приехали те, кто там жили.
Как вас Москва встретила?
Интересно! Мы прямо с вокзала с чемоданами поехали в институт подавать заявление. Стоим на Разгуляе. Магазинчик молочный, булочная рядом, за углом какая-то улочка, сейчас там муниципалитет… Стоим, поставили чемоданы, улочка метров пять. Смотрим, какой адрес, достали свои бумажки: где же этот дом? Проходит женщина, мы говорим: «Вы не подскажете, где такой-то дом?» – «А что вам там надо?» – «Строительный институт». Она рукой так картинно показывает: «А вот он на вас смотрит!» Мы стоим прямо перед ним! Такие мы серые приехали с периферии. Потом сдали документы, решили перекусить. Нам родители давали такие помидоры в Курске, со своих огородов, мы на подоконнике разложили. Идёт сотрудница института: «Ой, девочки, вы где такие помидоры взяли!?» А мы в один голос четверо: «В Курске!» Такие были наивные!..
Это вы сейчас смотрите на себя как на наивных?
Просто такие были. Столицу мы и не видели. Нам сказали досдать свои анализы, наши не годятся. Мы вышли ― у нас ни бутылочек, ничего нет. Как нам анализы сдать? Ирка Ходолей (она сейчас умерла, отец которой преподавал в техникуме, она в Риге проработала, двое сыновей у неё) говорит: «Вы на меня не обижайтесь, у меня с почками и со всем в порядке, но анализы могут быть ваши плохими!» А мы трое сходили в туалет, как сдали экзамены. Что ж делать? Надо прогуляться, водички попить. В общем, вот такие мы пришли… Приехали без родителей, нас никто не привозил, сами кувыркались…
Экзамены. По Маяковскому я писала четыре раза сочинение: первое ― в школе, второе ― на подготовительных курсах, одних и вторых, два года, и на вступительном экзамене. Всё наизусть, все его стихи!
Мы сдавали математику, физику, сочинение. Не знаю, почему на наш факультет рисунок не сдавали. Так бы я туда не пошла бы, я же не рисующая. А там пришлось, да.
Как вы поступали?
В приёмную комиссию сдали документы. Когда повесили списки зачисленных, мы уже приехали с вещами, ещё в общежитие не дали нам направление: «Посмотрите в списке, где вы, чтобы нам определиться». В приёмной комиссии был комсорг всего факультета Давидянц, домой в летний период не уезжал и всегда помогал девчонкам в приёмной комиссии. Я поступала на ПГС ― промышленное и гражданское строительство. Отец был в плановом отделе треста. Ну куда я могла пойти? В строительный, наверное! Теплоснабжение ― Ирка поступала. Одна девочка, Генриетта, была на устной математике, потом письменной, она два «шара» сразу получила и уехала. Любаша поступала на градостроительство. Я не знала, что такое градостроительство. Теплоснабжение ― понятно, канализация ― понятно.
В институте. Прихожу, смотрим списки. Ирка есть. У меня фамилия на букву «П», я в конце списка. Впереди списка Любаша на градостроительный факультет есть в списках. Все списки и факультеты я пролистала вместе с девчонками, у меня уже истерика начинается: мне же сказали, что я тоже поступила, а меня же нигде нет! Пришли в деканат: «Что ревёте? Какие были вступительные отметки? Как вы могли не поступить с такими вступительными отметками?» Пошли опять к этому списку, который на стенке висит. «А это что? Чья фамилия?» ― «Моя… А почему я на градостроительном, я же на ПГС поступала?» ― «Будут отчислять ― всегда отчисляют, ― переведётесь, семестр первый пройдёт, и переведётесь». Так я осталась на градостроительном.
Так его и закончили?
Да. Была Людка Федулова, мы ей говорили: «Зачем тебе механический!» Она: «Нет, я переведусь!» Так в первый семестр и перешла к механикам. Такая девчонка! Она нам пробки вставляла, что-то ремонтировала, когда в Ашукинской жили. «Люб, что-то не горит». ― «Щас!» Что-то раскрутит, проводки соединит ― всё! Лекцию читает профессор Андрей Евгеньевич Страментов, всемирно известный, много за границей жил, преподавал у нас городское строительство ― главный профильный предмет. Мы его послушали. Люба так и осталась, ей всё равно, что этот, что этот. Писала заявление на градостроительный. Сети что ли будут строить? Такое отношение. Мы совершенно ничего не знали. А я хотела переводиться, а потом отчислили кого-то ― нет, я не пойду.
Впечатлились лекцией профессора?
Качеством, как он читал. Он показывал слайды, где он был, как начинается проектирование, принципы города. Что такое город, я только там поняла. Все курсовые проекты были, мы сделали схему города. В проектировании было две стадии. Стадия ПДП ― проект детальной планировки ― основные моменты решались: какое тяготение, какая промышленность в городе, где жилой сектор. Это всё разграничение, все расчёты ― это мы делали. Потом уже по курсовым проектам делали часть города ― микрорайон со всеми его расчётами, всеми сетями. Потом объём был: помню, детский сад, он самый простой. Во дворе МИСИ стоял Институт типовых проектов. Сейчас бы такой институт поставили, я бы половину содрала, перерисовала там. Приходили, смотрели и сдавали. Никто нам не подсказал, что можно списать. До нас не доходило!
На распределение все женатые пришли
Зачем-то у нас была высшая математика, физика, немецкий, химия. Было столько нам ненужного, непонятно, зачем это.
Вам это в жизни никак не пригодилось?
Нет.
Даже с точки зрения кругозора было лишнее?
Это было лишнее. Как нас распределили. Моя подружка институтская тоже в Коломну была распределена, но не поехала, в Моспроекте осталась потихонечку, потому что у нас мест не было на выезд, нам открытым текстом в деканате объявили: кто как может, делайте себе прописки ― нам некуда вас распределять, всё в Москве. Мы же приезжие, у нас нет прописки. Подружка моя в Хотьково, она в Моспроекте осталась.
У кого московская и подмосковная прописки, остались?
Мальчики все женатые, все со штампами пришли! Все-все-все!
Какое соотношение было мальчиков и девочек?
Девочек было больше. У нас была специализация «Проектная планировка и застройка городов» ― моя специализация. Вторая ― «Мосты и тоннели», там было больше мальчиков. Рисующие или те, кто хотел дальше поступать учиться, ― на планировке и застройке городов. Такая была специализация. Мосты и тоннели был первый факультет, последний был выпуск. Планировка и застройка городов ещё года два продержалась. Дочка ещё училась на этом факультете, поступила по моим стопам.
Как вы сейчас оцениваете, хорошего уровня было образование в МИСИ, довольны ли вы?
Нас не знакомили… как сейчас СНиПы, а тогда был только ПИН, я об этом узнала, когда приехала на работу (планировка сельских населённых мест). Только появилась какая-то литература ― я ноги в руки и бежала в магазин и приобретала всё, у меня своя хорошая техническая библиотека. Сколько я могла, приобретала.
Институтской библиотеки было недостаточно?
В институте была библиотека, но по градостроительству там было очень мало. Там было: железобетон, механика, механика грунтов, геодезия, геология ― мы это всё проходили на нашем факультете. С геодезией всё время мы работали, это съёмки. Последние восемь лет я работала здесь главным инженером, в институте, это частная контора, я уже 15 лет не работаю, больше… Там молодые специалисты приезжали, я им говорила: «Девочки, обязательно посмотрите геологию, исходные данные». Смотрю ― не смотрят. «Ну почему вы не смотрите ничего? Это нужно всё!» ― «Да что мне нужно? Мне по Генплану это надо, это, это, это…» Я говорю: «Сейчас посмотришь, как будет нужно, когда смежники будут делать канализацию. Посмотришь, что ты отметку так дала, что у тебя дом не канализуется. А у тебя уже все подразделения сделали свои разделы. Им что ― бесплатно переделывать? Да тебя загрызут!» ― «Да ладно!» Никак. Они как сейчас учатся? Они не скрывают, говорят, что в зачётке 500 рублей оставляла и клала преподавателю на стол.
Как вы распределились к Коломну?
Мест на выезд почти не было. В Коломне тогда, в 1965 году, было Ремстройуправление, Кузьмин туда пошёл, какой-то ещё мальчишка с нашего курса. Кстати, тогда в стране было разделение на школьников и производственников, так и появился поток производственников и школьников: кто школу закончил, сразу поступил (это школьники), а мы ― не поступившие никуда после школы ― должны были где-то работать до следующего лета (производственники). Вот я ещё два года работала на обувной фабрике. Меня начальник цеха журил: мол, ты бы институт или техникум закончила и вернулась бы назад на фабрику работать. Был у нас в Курске ещё техникум, после которого девчонки-дизайнеры рисовали модели обуви.
Так вот. Мест на выезд почти не было. Мальчики все пришли на распределение женатыми, все со штампами (фиктивно, не фиктивно ― все мы знали). И мы, иногородние. Был у нас преподаватель ― профессор Лунц, он вёл у нас ещё и дипломное проектирование. Как-то он к нам с моей подружкой расположился, может, потому что добросовестные были: компьютеров не было, всё руками, были огромнейшие подрамники, мы их отмывали, на них рисовали ― всё это было вручную. Он давал нам рекомендацию в аспирантуру, нам с Веркой.
Не захотели?
Обстоятельства… Я сейчас встречаюсь с девочкой, которая такого же возраста, она из Алма-Аты, она туда вернулась после распределения. Она пыталась поступать ― это было бесполезно. Полный вестибюль был чёрных (кавказцев), они целыми кланами присутствовали, в деканат заходили ― пришли сдавать экзамен в аспирантуру ― за руку со всем деканатом здоровались, им все знакомые. А меня только так посмотрели, послушали… Я могла бы сразу поступать, открепилась бы от Коломны и стала поступать. Но некуда мне ехать. Мне с Борисовым, бурятом, говорили: «Поезжайте в Якутск». Он мальчик такой хороший, перспективный, учился хорошо. А мне зачем в Бурятию, Якутск? Нет, не поеду, постою за дверью. Опять выковыривают какое-то место ― нет, не поеду. «Давайте вас в Курск, к маме». ― «Нет! Ни за что!»
Почему?
Я там просто была не нужна, там свои уже дела были.
Диплом ― вантовый мост в Воскресенске
У нас в Москве институт Мосинжпроект, на Калужской, куда я была распределена. У нас был преподаватель по зелёному строительству, у него был друг ― главный архитектор этого Мосинжпроекта, он к нему обратился: «Есть вакансии какие-нибудь? Хотя бы двух девчонок пристрой, чтобы они были распределены, а здесь мы посмотрим, в какую мастерскую будет нужно». Мы тогда ещё не знали, что Коломна. И они нам сделали распределение: Мосинжпроект, город Коломна (это Заков уже созвонился, где нужны такие специалисты), сектор Жуковского филиала. Это не сама проектная мастерская, а сектор. Вот мы нахлебались! Какие у нас были объекты!.. Придёшь с работы и плачешь в подушку: «Уеду, уеду! Буду поступать…»
Это уже в Коломне вы плакали?
Уже в Коломне. Дали мне объект.
Расскажите, как вы приехали.
Как мы ехали… Подъёмные деньги не дали, потому что это область. Карман у меня пустой. (Какие подъёмные ― электрички ходят! Если поезд шёл бы в какой-то город, то да, а это нет.) Вмешалась Лидия Петровна, конструктор, она меня защитила: девчонка приехала ― ни денег нет, ничего, одно койко-место ― и то было занято. Там женщина была, мать-одиночка, она родила девочку и уехала на время, маме ребёнка отвозить. Это койко-место было свободно, я на него (она добровольно не выписывалась).
В каком месте Коломны? Это какой год?
Трамвайное депо. Это 1965 год.
Расскажите про первую встречу с Коломной. Вы сели на электричку?
Да. Я выписалась из общежития в Москве, жизнь меня не научила… Я даже не могла подумать, что могу вернуться обратно. Мне вернуться-то некуда, я оттуда ушла уже, ключи сдала. Чемодан с книгами, кое-чего перекусить ― и сажусь в электричку на Казанском вокзале. Еду-еду, еду-еду. Проезжаю Воскресенск. А Воскресенск для меня тоже памятный город: у меня был диплом по Воскресенску. Мы с подружкой ездили, материалы собирали. У неё была реконструкция парка Лажечникова с бобслеем: надо было, чтобы обязательно планировочная была тема и что-то по объёму. Я себе выбрала такой объём, что потом только сидела и думала, что я не пройду защиту. У меня был парк в пойме Москвы-реки, где Новлянский микрорайон построен, тогда его не было. Я спроектировала конструкцию моста, за основу взяла мост в Кёльне, у нас вантовых мостов не было тогда, мостостроительство тогда было вообще недоразвито, литературы нет никакой. По железобетону у меня консультант и по металлическим конструкциям. У меня было два диплома. Этот мост… я прокляла всё на свете! Там нельзя было рассчитать эту ванту, пока не рассчитаешь вот эту! Эти бычки не сделаешь, пока эти два бычка не сделаешь! Я металась. Мне говорили: вот вы выбрали тему! А мне что делать? Время, скоро защита!
Это ваша была идея кёльнский мост посадить в Воскресенск?
Другого не было. Я увидела картинку просто: проезжая часть и железки висят, ванты, эти бычки. Я думала, что это так просто.
Это прекрасно! Что получилось в итоге?
Что получилось. Подписывала я проект. Архитектор-консультант, железобетонщик Казаков, такой строгий был. Он: «Как так! Вот этот расчёт на следующее занятие и вот этот расчёт». А расчётов тоже нет. Пролистала толстую книгу по железобетону ― нет мостов. Где содрать? Я как груз висела на педагогах. Они тоже со мной вместе: «Ну выбрали! Ладно, интересная работа, давайте доделаем это. А ещё это, это…» Преподаватель по металлоконструкции был такой скромный, он не мог против Казакова, тот: «Лучше ванты твои не посчитаем, а посчитаем вот это». Так мы промучились.
Защитились?
До защиты надо было ещё что-то принести. Надо подписывать к защите планировочный лист. Сама планировка арки уже сделана, она занимала шесть планшетов. Планшеты метр на метр. Вот так всё сворачивалось. Отмыли, сидели ночью, всё точечками озеленение показывали, кафешку поставила, ещё что-то в пойме для отдыха, что не сделали. Построили только мост, который упал потом. Говорю: «Наверное, по моим расчётам!»
Это уже не ваш мост был?
Я пошутила, что по моим расчётам студенческим. Был мост, он был очень нагружен: сельхозработы в Новлянске, туда шли военные, солдат туда гонялиы. На любом мосту надо менять шаг, в ногу идти нельзя. В общем, мост упал Новлянский, его восстанавливали. Хотела съездить, до сих пор не съездила.
На защите. Это первая защита. Как я могла попасть бы в Воскресенск. Приехал архитектор Андреичев, архитектор химкомбината. Он поучаствовал в нашей защите и во всеуслышание на нашей защите говорит: «На нашем факультете такого ещё не было». Он приглашает нас с подружками на работу в Воскресенск. Перед тем, как сюда приехать, съездили в Жуковский филиал, чтоб нам в сектор не попасть. Наш проект увезли на защите, там фотографировали. Потом мы в Воскресенск съездили, там маленький отдел, посмотрели, какие проекты делать ― там не градостроительное совершенно, а реконструкция завода, совсем не наше. Мы приехали в Жуковский филиал. Там был суровый такой начальник, Орлов: «Куда распределили, туда и езжайте». Он даже с нами разговаривать не захотел. Жена этого Орлова, мы потом уже узнали, Ирина Архипова ― певица знаменитая, архитектор по образованию, она с ним там работала. Говорят, ох, он её гонял! Она не собиралась быть архитектором.
Коломна встретила лужей
Давайте дальше. Воскресенск вы проехали…
Я спрашиваю у соседей по купе в электричке: «Когда же Коломна?» ― «Ещё сидите». Приезжаю: «Где выходить?» Кто говорит: «Выходите в Голутвине». А мне в Коломну распределение написано! Я не могла понять, что это станция. Кто говорит: «Не слушай девочка, выходи в Коломне и там дойдёшь». Трамвайного кольца не было ещё (соединяющего станцию Коломна с городом ― ред.). Потом кто-то умный сказал, что сейчас будет Голутвин: «Выходи, там сядешь на трамвай». Я сижу и думаю: наверное, средний город, раз трамвай ходит, транспорт есть, не только пешком ходить, наверное, ничего. Вот так встретила меня Коломна.
Вы вышли всё-таки в Голутвине?
Да. И хорошо! А то пёхом бы шла до проспекта Кирова, который, кого ни спрошу, никто не знает, где. Дай, думаю, зайду на почту, спрошу, там, наверное, знают. Кто-то мне, наверное, подсказал: «Езжайте до площади Советской, там выйдете». Когда пришла на место, подумала: зачем мне надо было выходить-то, когда организация ― вот она. Трамвайное депо, во дворы вошёл, дом, где моё койко-место, рядом стоит.
Что это за дом был?
Это был жилой дом, встроенное подвальное помещение ― это контора, этот сектор, на Кирова, 14.
Сейчас стоит этот дом?
Да. Встретила меня Коломна, к которой мы потом вернёмся, потому что с проектом будет связано, огромной лужей перед станцией, потому что дождь прошёл недавно (там всё время лужи стояли). Я с этим чемоданом. В горку подняться. Трансагентства не было, которое снесли сейчас, новое построили. Были одни частные дома. Окский проспект застроен пятиэтажными кирпичными домами, и тут больше ничего. Там были, спиной к станции если встать, по левую руку был микрорайон 31 ― всё частное, домишки ― глядеть не на что. Я смотрю: «Где город-то?» По эту сторону тоже частные дома. Стоял только двухэтажный продовольственный магазин. За этим склады непонятно какие. Вот я иду, и кто-то подсказал, что до Кирова на трамвае надо ехать. Наконец-то я нашла свою организацию. Захожу: так и так, я по направлению. Вызывают архитектора: молодой специалист приехал. «Ой, а у нас комната занята, не освобождают». – «Ничего, она пока в отъезде, пока туда поселим». Что это из себя представляло? Это были какие-то две комнаты: секретарь и кабинет начальника. Что у них там было с канализацией? Везде летала мошка и запах был, в полуподвале. Но потом мы переехали в одно здание, потом в другое, теперь на Дзержинке (ул. Дзержинского ― ред.) наше здание двухэтажное. Трёхкомнатная квартира в доме рядом была выделена под общежитие. Там жило две семьи и два молодых специалиста: я приехала и девочка, месяцем раньше, конструктор. Из неё мы уже получали квартиру. Меня отвели в это общежитие, я написала заявление: прошу принять меня на должность архитектора (хотя я инженер по образованию) ― и на следующий день уже на работу.
«Абсолютно дореволюционная старушка»
Расскажите о том, где вы родились, об обстоятельствах, которые сохранились в памяти, связанные с моментом вашего рождения.
Я родилась в Коломне 70 с небольшим лет назад. Всю жизнь прожила здесь, живу и надеюсь ещё пожить.
Знаю, что я родилась в роддоме на ул. Комсомольской. У нас было два роддома в Коломне. На Комсомольской был лучший, сюда рожать приезжали из окрестных городов. И был ещё у «Сада дворца», почему-то он был на плохом счету, почему – не знаю. Знаю, что роды у мамы принимал врач – заведующий родильным домом. Всё было, слава Богу, нормально. Из роддома меня принесли туда, где я жила до 1959, можно сказать, до 60-го года. Это дом на улице Октябрьской Революции. Он располагался территориально напротив теперешнего административного здания, прямо напротив. Дом на тот момент был под номером 24. Тогда нумерация шла от поворота с Кировского шоссе на улицу Октябрьской Революции. А в середине 50-х, по-моему, в 1955 году нумерацию сменили, и номер дома стал 264. На всю жизнь я эти цифры запомнила.
Когда я кому-то говорю: «Это был двухэтажный дом, но это не наш был дом, мы занимали второй этаж», – мне говорят: «Как же хорошо!». Нет, всё совсем не хорошо. Дом был хозяйский. И я только сейчас начинаю понимать, почему так было. Хозяйка жила на первом этаже, вернее, это был полуподвальный этаж. Окна вровень с асфальтом. Ужасно! Мне было лет пять, когда я туда в первый раз вошла: полный мрак, затхлый воздух… Хозяйка рождения 1876 года. Вот представьте (а это середина 1950-х): старушка, но от неё впечатления на всю жизнь. Потом я таких старушек видела в фильмах про дореволюционную Россию. Длинная, в складках чёрная юбка и сверху чёрный же салоп (это мне бабушка сказала, что это салоп на ней). Длинные рукава. По рукавам чёрные кружева, закрывающие запястья. У горловины тоже чёрные кружева, и на голове чепчик. Абсолютно дореволюционная старушка. Это и была хозяйка дома.
Сначала с ней жила её сестра. Я её тоже помню – она однажды была у нас во дворе. Та была ещё старше. В силу возраста, естественно, я видела её один раз. Ещё с этой хозяйкой жила, как я понимаю, прислуга. Тоже старая женщина. Я захватила с собой листочек, на котором мой дедушка написал, кто проживал в этом доме, дату рождения той женщины можно уточнить.
И вот они жили вдвоём. Хозяйку звали Марфа Максимовна Комарова. И помощница – я уверена, что это прислуга, которая обслуживал её от и до. Марфа не выходила практически никогда. Второй раз, когда я её видела, она вышла во двор, и у неё был вид – день был солнечный, – как будто крот вылез из норы. Она не понимает, что вокруг: яркое солнце, а она десятилетиями в норе, в подвале своего дома прожила. Стёкла изнутри, наверное, мылись, а снаружи, если и мыла их Татьяна, помощница, они всё время заляпанными были. В таких чудовищных условиях жила богатая женщина. Она была очень богатая, потому что до революции этот дом принадлежал ей.
Помимо дома огромная территория была под огородом и садом. Огород и сад сохранились в то время, за ними ухаживал племянник этой женщины. По сути дела, там была целая плантация, он там работал, выращивал много чего, возил в Москву продавать, а вырученными деньгами он делился со своей тёткой. Так что она была очень обеспеченной особой, но жила – врагу не пожелаешь. Она всё время жила в этом мраке.
Наша семья занимала второй этаж. Жилой была только передняя часть дома ― окна выходили на улицу Октябрьской Революции. Задняя часть дома на тот момент, когда я уже там появилась, была нежилой. В передней части дома была печка, хорошая, выложенная изразцами, для обогрева. В задней части дома была русская печка с лежанкой. Дом был очень старый, построенный, даже не в середине XIX века, а раньше. Низ был каменный, а верх деревянный. Хозяйка запретила пользоваться той печкой, потому что она боялась пожара. Она не разрешала ничего делать в доме: «Живите, но никакой реорганизации, никакого ремонта». Они жили там, мои дедушка с бабушкой и она сама, без электричества практически до 1950-х годов. Дом частный, не коммунальный, на улице электрические столбы стоят, в соседних домах электричество. А Марфа боялась пожара. Только в конце 1940-х, когда моя тётя, которая тоже с нами жила, вышла замуж за человека, который хорошо разбирался в электричестве, управлялся с ним, он уже сам лично провёл электричество в дом. До этого они жили со свечами. Столичная область, город не совсем плохой, центральная улица – и они при свечах!
Других удобств не было. Всё во дворе. За водой – на бассейку, она была через дорогу, на улице Пионерской, там остатки сквера, в этом сквере стояла бассейка, туда моя бабушка ежедневно раз по пять ходила с вёдрами. Она 1892 года рождения. В 1950-е ей 60 с гаком уже было. И вот она ходила с коромыслом, два ведра на коромысле. Меня рано стали приучать к труду – я ходила с ней лет с трёх. Мне купили ведёрочко полуторалитровое, красивое, с картиночкой (по-моему, там бабочка была). И вот бабушка идёт с вёдрами, я иду с одним ведёрком полтора литра… в общем-то, тяжело. Потом мама решила, что мало, и я ходила уже с двумя вёдрами, три литра воды – это было уже трудновато. Но помогала!
Никакого газа, конечно. Готовили на керосинке, на керогазе. В конце 1950-х опять-таки муж тёти соорудил сам электрическую плитку, на ней готовили. Но плитка была такая, что я с ней однажды чуть не сгорела. У меня были длинные волосы. Я подошла, захотела чайник снять, косой махнула – и пламя. Вот так мы жили.
Было очень холодно, очень холодно в доме, потому что дом рассыпался. Хозяйка не разрешала делать ничего. Хотели поменять рамы ― нельзя. Стёкла поменять ― нельзя. «Не хотите здесь жить ― уходите».
Велосипедный бизнес и Всемирная выставка
И вот так дедушка с бабушкой жили 50 лет. Я объясню, как они туда попали. Моя бабушка из Полян – на той стороне Оки. Это была большая крестьянская семья. Сколько у её родителей было детей, не помню ― то ли 10, то ли 12. Было много мальчиков и много девочек. Мальчики, когда подрастали, шли работать на Щуровский цементный завод, он уже функционировал. Девочки работали в огороде. Бабушка была настолько привычна к крестьянскому труду, что не могла пройти мимо чего-то такого, где непорядок, обязательно должна была остановиться и что-то сделать. Маленькой девочкой бабушка там ещё работала. В 1900 году они жили уже в Коломне, потому что один из братьев, по-моему, старший, перешёл работать на Коломзавод. Человек без образования, самоучка, но он был инженером от Бога. Как он туда попал?
Давайте ещё имена называть. Бабушку как звали?
Бабушка была Клавдия Ивановна Бугарёва. Братья… не знаю. По-моему он был Вася – Василий Иванович Бугарёв, как мама говорила. Остальных не помню. Это бабушкина семья. И вот этот Вася настолько талантливым был человеком: он у Струве начал рабочим, а потом работал в инженерной должности – без образования! Более того, он заинтересовался велосипедами.
Так он их производил?
Сейчас расскажу. Дом этот купил отец бабушкин, потому что, во-первых, они хорошо зарабатывали на сельхозпродукции – они возили в Москву, продавали, там была тоже плантация. Дети выросли, их надо учить, чтобы они работали не только в поле. Все сыновья в итоге перешли на Коломенский завод к братьям Струве. И именно работая у Струве, дядя Вася, по словам моей мамы, занялся велосипедами. Когда его отец увидел, что у парня такая склонность, он решил открыть бизнес. Сначала он закупал велосипеды и продавал их. Но Василий был рукастый, сметливый – он усовершенствовал типичный для того времени велосипед, это его собственная модель. И когда эту модель увидел Струве, он пригласил его поехать в Париж на всемирную выставку в 1900 году. На выставке в Париже продукция Струве была представлена: паровоз какой-то, я подробностей не знаю… и в том числе – велосипед брата моей бабушки. Была фотография и этого Василия с велосипедом на выставке – ушло. Была фотография серебряной медали, у всех родственников, детей Бугарёвых она была… Потом бизнес велосипедный пошёл в Коломне.
Дедушка всю жизнь любил жену Пильняка
Мой дедушка как сюда попал? Он женился на бабушке. Дедушка из церковной семьи: его отец служил в Вознесенской церкви, на углу Красногвардейской и Комсомольской. Он дружил с Алексеем Соколовым, отцом жены Пильняка. Соколов был дьяконом Вознесенской церкви. Мой прадед был причетником. Это были их официальные должности, они служили там годами, жили по соседству. Мой дедушка всю жизнь рассказывал, как он дружил с Машей Соколовой, однажды он признался, что он её любил всю жизнь. А она вышла замуж за Пильняка.
А расскажите, что он рассказывал, что у вас об этом в памяти осталось?
У меня вот такой момент в памяти: они дружили, но вот она вышла замуж за Пильняка. И там что-то с возрастом… Начинаю смотреть биографии Пильняка и обнаруживаю, что во всех биографиях Марье Алексеевне убавили десять лет возраста: везде указано, что она родилась в 1897 году, а она родилась в 1887 году, с моим дедушкой у неё разница была пять лет. Абсолютно нормальная разница. У дедушки с бабушкой разница 10 лет, он с 1882, а она 1892 года. Маша была с 1887 года. С дедушкой я это не обсуждала, он всегда говорил правду. Он иногда с такой тоской говорил о ней… Он бабушку любил, у них было пять детей. Но, видимо, детская влюблённость была…
Дедушка, до того, как женился на бабушке, занялся переплётным делом. Он в церкви прислуживал, но не хотел этим заниматься. Он занялся переплётным делом. Бабушкин отец, по сути, был бизнесменом. Брак их был одобрен, и он предложил дедушке заняться переплётным делом в его мастерской. Он выделил помещение. Он купил ему дорогущий переплётный станок. Без ложной скромности скажу: перед революцией переплетали духовную литературу люди церковные только у дедушки.
Мастерская была при доме, где точно ― неизвестно?
Дом и сейчас стоит, изуродованный внешне и внутри, дом 239 по Октябрьской Революции, где располагается полиция. В советские годы в одной части был ЗАГС. Это был дом Бугарёвых. На первом этаже была мастерская и магазин. На втором этаже жили. Обычно жена уходит к мужу, а тут они жили с её родителями. Остальные… кто-то из братьев там жил тоже, остальные дочери, когда повыходили замуж, все разъехались. Моя бабушка оставалась с родителями. И дедушка – при деле. Жили они там до 1918 года.
После Октябрьской революции стали прижимать сначала купцов на посаде. Сначала трясли владельца этого дома, 205-го, поотбирали жильё. Уже и Бугарёвых должны были выселить, по выражению моей бабушки, подчистую всё отобрали. Дедушка не смог даже станок взять, его национализировали, конфисковали. Куда переехали родители, я не знаю. А дедушка с бабушкой перебрались в дом 24, 264, где они прожили ещё 50 лет. Причём им отдали лучшую часть дома. Я уже позже поняла, почему так: хозяйка перебралась в полуподвальное помещение, изначально-то она жила на втором этаже, там светло, дом в хорошем состоянии. Но ей поставили условие: или совсем дом отдаёшь или пускай жильцов. Она пустила жильцов. Конечно, лучше пускать жильцов надёжных. Естественно, все, кто проживал в центральной части города, были знакомы друг с другом. Она же была богатая женщина, Бугарёвы тоже не бедствовали, они все были между собой знакомы. И она пустила Колосова – мой дедушка Колосов Леонид Михайлович (бабушка тоже стала Колосовой, когда вышла замуж), и вот они там жили. А дом-то уже разрушался в 1950-е, а в 1960-е и вовсе…
Они платили аренду?
Дедушка платил квартплату ей, причём какие-то совершенно смешные деньги. Ей не были нужны эти деньги, но, как я понимаю, она отчитывалась перед налоговой. Дедушка каждый месяц ходил к ней. Один раз я с ним ходила. Он ей передавал деньги. Он так чинно вошёл, чуть ли не поклонился: «Марфа Максимовна, я принёс платёж за этот месяц». Она приняла, пересчитала. Но там были сущие копейки! Она записала, что приняла эти деньги, расписалась, дедушка тоже расписался. Я вышла сразу на воздух и стала дышать глубоко. Было невыносимо! Дедушка ходил туда каждый месяц, а я сказала, что больше туда не пойду. Он был настроен так, чтобы я как можно больше знала о том, как живут люди – вот он один раз меня туда сводил.
Карета и каста огородников
Она была очень обеспеченная. Она была из среды так называемых огородников. Касту огородников в Коломне так называли. Они жили в домах вдоль ул. Октябрьской Революции, начиная от поворота на проспект Кирова, когда я была маленькая, он назывался Кировское шоссе, а раньше Протоповское шоссе, потому что вело в деревню Протопопово. Там было много огородников с огромными участками земли. До революции, конечно, у них была рабсила, они сами не работали. Продавать возили возами, обозами в Москву.
Что мне ещё запомнилось в том доме. Я называла это «каретой». Во дворе сохранились сараи с тех дореволюционных времён. В одном из них стоял, как я понимаю, фиакр с откидным верхом. Верх был прорезиненный брезент, а нижняя внутренняя сторона была обтянута какой-то хорошей тканью типа парчи, сиденья пружинистые. В 1950-е годы они были живы. Я была толстенькой, плотненькой девочкой, я на них залезала, прыгала, и пружины меня не выдержали. Но они были обтянуты кожей. Кожа была шикарной, очень хорошей. Рессоры на таких пружинах – я качалась несколько лет, потом этому пришёл конец. Боялась сказать родителям. Родителям я не сказала, сказала бабушке. Она ответила: «Ну и что, Марфа туда всё равно не пойдёт». Причём мне об этой «карете» никто не рассказывал. Но ворота в этот сарай были щелястые (сколько лет прошло после революции!), всё видно, я заглядывала, было любопытно. Потом я научилась туда залезать не через ворота, а с соседнего дома, там под крышей была дырка. Я через забор залезала к соседям, через ту дырку влезала к этой карете и там на ней качалась. И были остатки сарая, в котором раньше держали лошадей, на которых возили товар, а также лошадей, которых запрягали в экипаж. Было очень интересно. Двор был заросший густой травой, когда я была маленькой.
А до какого времени они огородничеством занимались?
До революции. Но этот сад-огород там оставался, племянник занимался, платили налоги советскому государству, чуть ли не до момента сноса этого дома. Сносили в конце 1970-х. Бабушка и дедушка выехали в конце 1967 года или в самом начале 1968 года, потому что я чётко помню: прожили они там ровно 50 лет. В начале 1968 года они выехали оттуда. Хозяйка к тому времени уже умерла. Но владельцем по наследству стал её племянник, он дом продал, но сам продолжал заниматься садом-огородом. Те люди, которые въехали потом, они хорошо подремонтировали дом.
Вот фотография 1976 года.
Я на неё смотрю и удивляюсь, как же дедушка с бабушкой жили в развалюхе, хозяйка не разрешала ничего делать, а потом люди въехали и сделали ремонт так, что там можно было жить. Не знаю, как внутри, но снаружи вид был абсолютно приличный.
Не припомните, что выращивали на огородах?
В этом огороде вот что я видела. Ряд яблонь, пять или шесть разных сортов. Ряд вишен, «владимирка» и «шубинка», я в этом разбиралась. «Шубинка» ― очень сладкая вишня, а «владимирка» кислая. Я, конечно, лазила через забор, там ела. Маленькая была, а соображала, что косточки там плевать нельзя, потому что хозяин заметит и мне попадёт. Яблоки тоже там рвала, ела и огрызки там не бросала. Но с собой не носила. Я влезла, съела яблоко – в карман сую огрызок (правда, одежда была грязная от них!), ещё хочу – ещё съела, ещё огрызок сунула… Вишню поела и, как горсть ядрышек набралась, перелезала через забор, у себя во дворе под кустик брошу – никто ничего не видел. Ещё у него была картошка. Ряды крыжовника, смородина чёрная, смородина красная, по несколько кустов. Немного моркови, хорошо помню грядку – ботва моркови, он никогда её не переращивал: когда она была ещё маленькая, товарный вид хороший, он её такой возил в Москву, пучками продавал. Я знаю, потому что забор был дощатый, и я наблюдала. Он после работы приходил, там работал, пучки связывал. Кстати, во двор он не выходил: видимо, с хозяйкой была договорённость, что двор наш. Он всё там делал, за забором, на этом участке. Лука и чеснока там было очень много, по моим детским представлениям. Всё это вывозилось на продажу легально. Наверное, бизнесом в 1950-х это нельзя было назвать… Работал там один, ему никто не помогал, ему было на тот момент за 30 (это опять-таки мои детские впечатления), работал в поте лица. После работы приходил и вкалывал с весны до осени.
«Мы Милку есть не будем»
Чем занимались бабушка с дедушкой после революции?
Бабушка не работала, занималась хозяйством, детьми. Сразу после свадьбы у неё родилась дочка, но она умерла во младенчестве. В 1910 году они поженились, в 1911- она родила. И в 1912 году бабушка родила ещё одну дочь. В 1918 году, уже в новом жилище, родилась моя мама, в марте. В 1922 году родилась ещё дочь. В 1924-м родился сын, он был младшим ребёнком.
У бабушки была корова. Бабушка говорила, что надо с хозяйкой договариваться, чтобы та разрешала держать корову в одном из её, хозяйских, сараев, потому что двор наш, а сараи не наши. Она эту корову выгоняла пастись, она рассказывала, куда она её выводила, загоняла обратно, доила, молоко она продавала. Естественно, они сами молоко пили в изобилии, и обязательно она носила молоко хозяйке: ей разрешалось держать корову при условии, что она будет снабжать молоком. Сколько хозяйка скажет, столько она отнесёт: сегодня литр, а завтра 3 литра – и бабушка не понесёт продавать, а отнесёт столько, сколько сказала хозяйка. Условно дедушка рассчитывался за квартиру, но там же учитывалась стоимость молока.
С коровой всё закончилось в 1928 году. НЭП закончился – запретили держать коров в городских дворах. Бабушка со слезами рассказывала, как она отвела корову на бойню. Мясо в итоге они продали, потому что она сказала, что не может есть её: «Мы Милку есть не будем» (корова Милка). Всё мясо продали. Это была трагедия для бабули. Она мне рассказывала в детстве.
Она всё время была в работе по дому. Плюс бабушка была непоседой. Она всех снабжала продуктами. Бабушка рано-рано бежала на рынок. Рынок, который здесь, коломенцы никогда не называли рынком – это был базар. А рынком называли тот, который сейчас «Афганский», а раньше он назывался «Колхозным рынком». И вот бабушка бежала на базар. Что она покупала, честно говоря, не знаю – утром-то я с ней не бегала. Потом она прибегала, по дороге узнавала, в какой магазин что привезли. С трёх лет я с ней бегала по магазинам, по очередям. Я хожу быстро, потому что бабушка приучила. Она худенькая, сухонькая – бегом-бегом и меня за собой за руку тащит. Я спотыкаюсь, ноги заплетаются… а потом мне стало обидно, думаю: бабушка старая, а что же я так плохо бегаю?! Я стала бегать, потом ходить быстро. «Не надо меня держать», – говорила я ей.
Почему она меня с собой брала? С продуктами были перебои, давали определённое количество в одни руки – по килограмму, по одной штуке. А я тоже человек, хоть и маленький – мне тоже давали.
Помните, каким маршрутом вы бежали вот так?
Мы всегда бежали сюда, к «Поросятам», по улице Октябрьской.
«Да над тобой весь базар смеяться будет!»
А где были магазинчики и что там покупали?
К Морозову – это хлеб, бакалея. В «Трёх поросятах» покупалось только масло, колбаса, иногда, очень редко, мясо – если бабушка знала, что привезут, сбегав на рынок, всё разузнав. Она занимала тут очередь, писали ей номер на руке, она со мною прибегала, чтобы досталось мясо. Но этим не увлекались, мясо, в основном, покупали на рынке. Как она торговалась – вы себе не представляете! У неё было любимое выражение (если ей человек в чём-то возражал или что-то неподходящее ей говорил): «Ишь, как тебе некогда!». И начиналась торговля: «Вот за это – 10 рублей?! Да над тобой весь базар смеяться будет!» Вот в таком духе! Мне это так нравилось, я так гордилась моей бабушкой: ей всегда уступали.
А так к Морозову с утра не ходили, только уже у «Трёх поросят» затарившись. А у «Трёх поросят» была необыкновенно вкусная ливерная колбаса. (Это вторая половина 1950-х.) Остальная колбаса была плохенькая. За коломенской колбасой мы ходили в «Гастроном» напротив. Коломенскую колбасу с нашего мясокомбината в Коломне не продавали, всё отправляли в Москву. Круговым путём, через Гастрономторг она попадала в Коломну. Бабушка узнавала, когда привезут коломенскую колбасу.
Из-под полы не продавали коломенскую колбасу?
Мы никогда не покупали. Всю жизнь те, кто работал на мясокомбинате, воровали по-чёрному. Ещё и потому не было в магазинах ничего: все, кто работал на мясокомбинате, воровали ежедневно столько, сколько могли унести. Колбасу засовывали между ног, женщины между грудями. Худенькие надевали лифчики чуть ли не десятого размера, туда напихивали. Мужчины все выходили из проходной с солидными животами – они куски вырезки заворачивали в марлю, обматывали вокруг себя, сверху одежда.
Это в городе такие слухи были?
Это знали все. В 1950-е такого воровства не было, было строго с воровством. В 1960-е уже распоясались, но не до конца. В 1970-е это был ужас, несли всё отовсюду. В 1960-е годы однажды, мы уже жили отдельно, к нам домой пришёл бывший папин ученик и предложил: «Вадим Михайлович, мясо нужно?» Отец был порой такой наивный: «Да, конечно». Тот снимает куртку, расстёгивает рубашку – и у него обмотано то, что я вам сказала. Я там была, соседка. Папа сказал: «Нет, уходи отсюда». Соседка за ним побежала: «Давай я у тебя возьму». Потом он ей носил. Она просила, чтобы Вадима Михайловича не было, потихонечку. Потом он весь наш подъезд обеспечивал, носил ворованное мясо.
Потом я несколько ещё видела таких. В 1970 годы мой муж познакомился с каким-то типом с мясокомбината, и тот нам принёс. Я его просто вышвырнула за дверь. Я думала, принесёт мяса кусок, килограмма два. А он так же распоясался, достаёт мясо, шварк на стол, вырезку. Я бы такое и есть не смогла, и в моём представлении это мерзко. А у людей в Коломне у всех были забиты холодильники ворованными мясными продуктами. Это я ни на кого не наговариваю, не клевещу, не вру, это так и было.
«Дедушка всю библиотеку переплёл семье Дроздовых»
А чем занимался дед?
Дедушка после того, как не дали возможность заниматься переплётом как бизнесом, купил простенький станок переплётный, дома делал. Но семью надо содержать, он пошёл работать на Патефонку, в бухгалтерию.
У него были знания экономики и финансов после Струве?
Я не знаю.
А переплётное дело осталось как хобби или он на этом тоже зарабатывал?
Когда нему приходили как к переплетчику дореволюционные клиенты, они не деньгами платили. Они могли принести десяток яиц, мяса вырезку, яблок отборных. Буквально кланялись: «Леонид Михайлович, вы наш спаситель, иначе всё бы это пропало». Приносили в таком состоянии церковные книги… Приходили дореволюционные старички. Один, помню, в пенсне, шляпе – просто книги переплетал дедушка.
Он не рассказывал что-то подробнее об этих людях?
Нет. Но я знаю, что до революции дедушка всю библиотеку переплёл семье Дроздовых. Сам Николай Дроздов как-то приезжал много позже. Я его не застала. Но он приходил, нашёл дедушку: дедушка рассказывал, такой гордый: «Коля Дроздов ко мне приезжал».
Семейная библиотека дроздовская в Москве?
Не могу сказать. Дроздовы, родителя Николая Дроздова, были коломенские, жили здесь, были прихожанами этой Вознесенской церкви. Они были между собой знакомы – прихожане Вознесенской церкви.
До войны он работал на Патефонке?
Да. Потом он пошёл на пенсию. Он 1882 года рождения. Когда я родилась, он был на пенсии. Но всё равно к нему обращались и просили переплетать. Но это не был заработок. Некоторые не платили. Подарок от души.
К 50-летию Великого Октября стали усиленно давать квартиры. Мои родители ждали квартиру, потому что жили в общей, и тётя – они жили в коммуналке. У нас на две семьи была квартира. Кому вперёд дадут, к тем дедушка с бабушкой и переедут. Сначала дали тётиной семье, и они забрали дедушку с бабушкой.
В какой район они переехали?
Они переехали в дом вдоль проспекта Кирова, в двух шагах от пересечения с улицей Ленина, в пятиэтажку, в панельный дом. Могли дать в кирпичном доме, но они спешили. Им должны были дать двухкомнатную: мама, папа, два ребёнка одного пола, два мальчика. Нужно три – тесно вчетвером, но такие правила. В итоге нам дали двухкомнатную. Но не поэтому я жалею, что старички к нам не попали. Дедушка быстро там угас, долго там жить не смог. Он умер в 1971 году, до 90-летия не дотянул.
Бабушка бегала к нам. Плюс бабушка всю жизнь помогала по хозяйству – сначала сестре, потом племяннице, которая жила в Сандырях. Там было богатейшее хозяйство, и бабушка там вкалывала как рабыня. Я этого не могла понять. Только когда мама родила второго ребёнка, братика моего, она поменьше стала туда бегать, стала помогать. А так в 1950-е, если она не трудилась у себя дома, не бегала по магазинам, она бежала туда, могла до ночи полоть, там такие плантации были – участок 20 соток.
Это способ зарабатывать?
На тех людей перейду чуть позже. Бабушка туда бегала постоянно к племяннице. Опять-таки свою семью обслуживала. Бегала не только туда, у неё сестра Анна Ивановна Бугарёва жила в Парфентьеве, там помогала на земле. Бегала куда-то ещё помогала. Дедушка очень обижался: «Посиди, побудь дома. Никогда обед не приготовит…». Но жили очень дружно, просто как бывает в семьях – он обижался, что она куда-то всё убегала. При мне уже, в 1950-е он ей: «Опять в Сандыри побежишь? Всю жизнь туда бегаешь». А она ему сказала: «А ты всё по Маше тоскуешь?» На этом разговор прекратился. Я тогда не понимала, что за Маша. Я спросила у дедушки, что за Маша, он мне рассказал, как он переживал за Машу, и про Пильняка рассказывал, как он его не любил. Пильняк не хотел на ней жениться, ей уже было 30, она была старше Пильняка, она забеременела, он жениться не хотел, его заставили, потому что его родители были прихожанами Вознесенской церкви. Через церковь на него надавили, заставили его жениться. Они после свадьбы сразу переехали в Черкизово.
Дедушка не называл год рождения Марьи. Я узнала потом, когда появился Интернет: меня грызла мысль, что с датами рождения этой Маши не всё точно. Я наткнулась, по Пильняку я искала, на фотографию её могилы, она в Москве похоронена: Марья Алексеевна Соколова-Пильняк, дата рождения 1887 год. А в биографиях Пильняка 1897-й.
Давайте про семью, про маму и папу.
Мама родилась в 1918 году. Вскормлена на молоке коровы Милки. Она потом всю жизнь не пила молоко. Даже старенькая. «Это не молоко, я только Милкино молоко могу пить». Она умерла в 80 лет.
О её детстве ничего не знаю. Как я понимаю, её детство прошло там же, где моё, в этом дворе. Она училась, кажется, в шестой школе. Когда школу окончила, она пошла работать в Райпотребсоюз. Почему она пошла туда работать? Я упоминала родственников из Сандырей, и глава семейства был на тот момент руководителем этой организации. Он её устроил на работу. Тогда она пила молоко, потому что там как раз с молоком работала: из окрестных населённых пунктов свозили молоко частники, там его сепарировали. И там она пила сливки. Отдельно фасовали сливки, отдельно молоко, жирность соблюдалась 3,5 % чётко, не меньше. То, что оставалось – обрат – они выливали на землю, а это ценнейший продукт. Это была середина 1930-х. В 1938 году она поступила в Коломенский учительский институт, пединститута не было. Он располагался, мне кажется, чуть ли не в здании шестой школы (я не вдавалась в подробности, мне это было неинтересно). Она окончила учительский институт.
Это её было желание или семья так была настроена?
Бабушка и дедушка хотели, чтобы она училась. После неё её сестра следующая тоже училась в этом учительском институте. Младший брат служил всю жизнь на флоте, в итоге стал капитаном дальнего плавания. Старшая сестра Серафима Леонидовна что-то закончила и работала в банке в экономическом отделе.
«Бабушка там работала как вол, но не принесла домой ни одного яблочка»
Про бабушку.
Бабушка хлопотунья. Она ухитрялась обслуживать всех своих близких. Я начала рассказывать, что она бегала в Сандыри. Я вам сейчас расскажу, что за семейство там жило. Это будет связано и с магазинами. Там жила семья одной из бабушкиных сестёр, Пелагеи Ивановны (в девичестве Бугарёва), по мужу её фамилию я не знаю вообще. Она вышла замуж за зажиточного какого-то жителя села Сандыри. Был дом свой, потом его перестраивали. Там у неё родилась дочь (у неё была одна дочь). Саму Пелагею Ивановну я никогда не видела, но знала, что она была великолепнейшей хозяйкой. Когда бы в семье ни заходил разговор о том, как нужно вести домашнее хозяйство, как воспитывать детей, примером всегда была Пелагея Ивановна. Её дочь я знала очень хорошо. Её звали Клавдия Александровна, её назвали в честь моей бабушки, потому что Пелагея любила мою бабушку, и бабушка ей очень всегда и во всём помогала. Клавдия Александровна в начале 1930-х вышла замуж за Петра Ивановича Кузнецова.
Лично для меня это было самым интересным. Он всю жизнь был в торговле. Его пристроили к торговле в пятилетнем возрасте. Это было в начале XX века, его отдали в мальчики в Москву, в обувной магазин. Этот магазин был в Петровском пассаже, т.е. это был шикарный магазин. Он там изучил обувное дело досконально. Как он разбирался в видах кожи! Как он разбирался в обуви! Это продолжалось до революции. Потом он приехал сюда. Здесь он где-то по торговой части пристроился. Он был человеком, преданным советской власти, стал делать карьеру, очень быстро он стал руководить Райпотребсоюзом. В 1930-е годы он познакомился с Клавдией Александровной, племянницей моей бабушки. Она женщина была очень умная. Как она держалась! У неё абсолютно прямая спина, посадка головы гордая. Вообще была очень красивая женщина. Чистое красивое русское лицо. Её дочь – вылитая её копия. Она познакомилась Петром Ивановичем, они поженились. Она была активисткой и занималась развитием детских садов в Коломне и Коломенском районе. У неё карьера пошла, у него карьера шла хорошо. У них было трое детей. Когда она родила третьего ребёнка, она оставила службу, села дома. И занялась в чистом виде домашним хозяйством. Этот дом, который я упоминала, имел огромный земельный участок, там был сад, огород, на котором были все мыслимые и немыслимые овощи, в том числе те, которые тогда в Коломне не выращивали. Например, в Коломне никогда не выращивали кабачки, а они их выращивали. И всё это возилось в Москву. Они выращивали топинамбур, о котором в Коломне вообще не слышали. Зачем им это было нужно? А так решил Пётр Иванович, потому что он был ответственный работник – чтобы его не обвинили в слишком богатой жизни, в коррупции (а это было сталинское время, 1930-е годы). Жена не работает в производстве, но работает на земельном участке. Продавать продукцию было можно, они платили налоги. Всё по-честному. Она, конечно, вкалывала, но вместе с ней вкалывала моя бабушка. Там, по-моему, и рабсила была, но завуалировано, из соседей. Это были 30-40-е годы. В 1950-е я помню соседку, которая была пожилой, но она на этом огороде тоже годами с моей бабушкой трудилась в поте лица. Бабушка там работала как вол, без преувеличения, но не принесла домой ни одного яблочка, огурчика. А там и огурцы сортовые, помидоры необыкновенные.
В 1950-е годы мама любила ездить к ним в гости: она любила поесть, а мы жили скудно, и там она ела всевозможные деликатесы, фрукты, овощи – это слов нет. Иногда брала меня с собой. Но меня почему-то всегда выставляли за дверь: «Иди в саду погуляй». Летом. Чтобы не слушала разговоры старших. Потому что они перемывали косточки всем. Кое-что я слышала, и из того, что я слышала, я много узнала о торговых делах в нашем городе. Но чаще я гуляла в саду, в тёплое время года. Там я, конечно, объедалась. Там были две яблони «белый налив», никогда в жизни я таких яблок больше не ела. Мне говорили не трогать «белый налив», но я его так объедала: вы меня выставляете в сад – я всё равно поем! Там была «мельба», которая в Коломне в те годы тоже не росла, я её ела, огрызки выбрасывала за изгородь. Крыжовник у них всегда вызревал красный, крупный. Много чего… Зимой меня отправляли кататься на санках на горку. Но сколько можно?! Мама там часами сидела. И я проберусь не в саму комнату, где они сидят, чаёвничают и столовничают, и слушала. Рассказывали много про всякие торговые дела.
Я узнала тогда о конкуренции между Коломторгом и Гастрономом. Сначала Пётр Иванович руководил Райпотребсоюзом. Когда началась война, с Райпотребсоюзом дела пошли не очень, его назначили заведующим хозчастью Коломзавода, именно продовольственным снабжением. Очень серьёзная должность. Коломзавод был оборонным предприятием. Там он тоже себя хорошо зарекомендовал. Когда война закончилась, его назначили директором Коломторга. Коломторг был единым – пром и прод. А в середине 1950-х Коломпромторг и Коломпродторг разделили. Я помню эти разговоры мамы с Клавдией Александровной. Клавдия Александровна: «Зин, как ты думаешь, что Пете взять, пром или прод?» Мама: «Пром, конечно, что ты!». Женщины-барахольщицы. Клавдия Александровна: «Я тоже так думаю, а с другой стороны, как жизнь провернёт. Продукты-то всегда в цене будут. Оденешься, обуешься, а что есть-то?» И вот они сидели и рассуждали, как им выгоднее будет. Но решал Пётр Иванович, он решил правильно – на продукты перешёл. Он Продторгом руководил до выхода на пенсию, до 1970-х, очень долго. До пенсии он был несменяемым.
И вот к тому, откуда деньги у людей. Кузнецовы хорошо жили, они не показывали, что у них богатства, но было понятно, что они обеспеченные. И чтобы прикрывать это богатство, и были эти сады и огороды. Но в то же время свежайшие фрукты и овощи дома…
Они не доходили до вашего дома на Октябрьской?
Нет, никогда. Маму там кормили от пуза, мне нальют чай со сладостями. Ещё нас приглашали обычно 2 августа – Ильин день, в Сандырях это престольный праздник. Они собирали родственников почти всех коломенских и кое-кого из соседей. Готовили стол, там было угощение. Чего там только не было! Икра была чёрная и красная, был осётр.
При устном счёте моментально складывала трёхзначные цифры
От Петра Ивановича бабушка иногда узнавала, какие продукты должны привезти. Несколько эпизодов про бабушку и Петра Ивановича надо обязательно рассказать! Все продовольственные магазины в городе она знала. Её уже знали как тёщу Петра Ивановича, хотя тёщей была её сестра. Никаких ей поблажек, ничего, но просто знали, что тёща. Ей иногда говорили: «Нам должны привезти то-то, но не знаем, завтра или нет». Получив эту информацию, она пешком вечером шла в Сандыри. Спрашивала Петра Ивановича: «Петь, когда ты этим привезёшь?» Он в ответ: «Опять они болтают, я не дам им это». Бабушка: «А я уже договорилась». Петр Иванович: «Хорошо, приходи к открытию завтра».
Моя бабушка была умнейшей женщиной, но у неё было образование три класса церковно-приходской школы. При этом речь у неё была чистейшая, грамотная, литературная. Она говорила законченными предложениями, сложноподчинёнными. Сейчас слушаешь людей – они не знают, какой союз, предлог вставить. У неё всё было на месте. Сложноподчинённые предложения в речи такого формально малограмотного человека – это чудо. Она много читала, много читала газеты. Читала «Правду», центральную газету, от корки до корки. Дедушка читал «Известия», «Правду» не любил. «Правду» выписывала моя мама, а «Известия» выписывал дедушка. Откуда такая речь – она читала «Правду» годами, десятилетиями. Она так анализировала передовые статьи! Мой папа просто восхищался: «Клавдия Ивановна, вы обманываете, вы закончили университет!». Она первая прочитывала, рассказывала нам все события, плюс радио говорило с шести утра до полуночи.
Бабушка считала… я не знаю, как она могла считать так со своим образованием, но то, как она считала, говорит об её исключительном природном уме. При устном счёте легко складывала трёхзначные цифры, моментально давала ответ. Я её на бумажке проверяла. Она умножала двузначные числа в уме. Как счётная машинка! К чему я это говорю? Она любила показать своё превосходство в кассе. Ведь раньше как: сначала идёшь в кассу, платишь. Кассир считает, ошибается, пробивает чек. Бабушка берёт чек, считает в уме: «Что это вы мне тут насчитали? Пересчитай». А кассиры считали на счётах. Некоторые, которые бабушки не знали, могли сказать: «Бабка, иди отсюда». Она говорит: «Я пойду. Я пойду сейчас к Петру Ивановичу». Если кто-то из сотрудников слышал, говорил: «Ты знаешь, кто это? Это тёща директора Коломторга». «Да ладно!»
Она на самом деле брала этот чек и шла в Коломторг, там секретарь:
– Клавдия Ивановна, Пётр Иванович занят.
– А мне нужно.
Она открывает дверь, заходит.
– Петь, это что такое? Дурочку такую взяли. Ты посмотри, что она мне насчитала?
Она обсчитала на одну или две копейки!
Это рассказывали и бабушка, и Пётр Иванович. Мама из Сандырей приносила, рассказывала.
Это всё рассказывалось через смех?
Да. Но бабушка всерьёз: «Она ошиблась на счётах на копейку, а я в уме правильно насчитала!»
«В холодной воде по пояс женщины добывали торф»
Давайте вернёмся к маме.
Она всё время работала в 9 школе. Она была хорошим учителем. Преподавала историю. Её каждый год – за всё время только два года не было – приглашали в пединститут принимать приёмные экзамены по истории. Абы кого не приглашали. Начиная с 1950-х. Иногда приглашали подработать, кто-то из преподавателей на учёбу уезжал, на повышение квалификации, она вместо этого преподавателя читала лекции, проводила семинары. Её коньком были Древний мир, история Средних веков и что-то по истории СССР, в этом она была асом. Ей очень нравилось, она никогда не спешила домой с работы. Она много работала, и она делала это с удовольствием.
Про папу?
Фотография дедушки, сделанная в 1916 году, он участник Первой мировой войны, в военной форме.
Как я понимаю, он не офицер. Когда случилась революция, он встал на сторону Советской власти. При Советской власти сделал хорошую карьеру. Начиная с 1920-х в городе Белый, где он жил в то время, занимал руководящие посты. В 1930-х годах он был председателем исполкома горсовета города Белый. Сейчас территориально это Смоленская область, тогда это относилось к Тверской губернии. Города Белого теперь на карте нет, потому что в 1941 году, когда немецкие войска наступали, бои за Смоленск знаете, какие были… и город Белый стёрли с лица земли. Но ни папа, ни бабушка, ни дедушка этого не застали, потому что их там не было: в 1938 году деда репрессировали как врага народа.
На каком основании?
Никто не говорил, за что. Я об этом узнала, когда уже папы не было в живых, мне бабушка рассказывала. Особо спрашивать было неудобно, потому что для неё это была трагедия. Она осталась без мужа молодой женщиной. Его забрали, она его больше не видела. Она почему-то была уверена, что он умер в лагере в 1945 году. Но у меня было подозрение, что он умер гораздо раньше.
До 1938 года они жили прекрасно. Председатель горисполкома в небольшом городе, город меньше Коломны, но богатый, хороший город. Бабушка работала в школе. Она, по-моему, 50 лет учителем проработала. Была директором школы до 1938 года. У неё награды какие-то, в том числе Герой Социалистического Труда, медаль, не знаю, до войны или после ей дали. Вот, значит, дед сидит, а бабушку отправили на поселение, но не в Сибирь, не на Север, а в Московскую область, на торфоразработки. В то место, где сейчас город Ступино, под Каширой. Это в 1938 году. Правда, она не долго торфоразработками занималась, потому что народу туда свезли уйму, и с детьми. А города-то не было, был посёлок именно из репрессированных, из членов семей врагов народа, ЧСВР. И детей всё-таки советское государство считало учить обязательным. Из числа репрессированных учителей выбрали, организовали школу, бабушка начала преподавать. Какое-то время она там трудилась, в болотистой местности (её осушили этими разработками). У неё потом всю жизнь были больные почки. Я её помню, у неё были чудовищные мешки под глазами. Она всё время жаловалась: болит спина. В холодной воде чуть не по пояс женщины добывали торф.
Но в 1940 году она с торфом уже не работала, она работала в школе. Она жила в бараке больше десяти лет. Они были осуждённые, но, тем не менее, у неё была отдельная комната. А те, кто работал с торфом, жили по несколько человек в комнатушках.
Папа с 1919 года, в 1938 году он был совершеннолетним. За год до этого он поехал в Москву, поступил в пединститут, который сейчас МПГУ. Там он учился на отделении географии и картоведения. В дипломе написано: учитель географии средней школы, он всегда работал учителем географии. Когда события случились в 1938 году, его не было в Белом, он успел поступить. По счастливой случайности, его младший брат тоже был в Москве, было каникулярное время. У бабушки была родная сестра-близнец. Бабушка была Елена Михайловна, а та была Александра Михайловна. Существует поверье: если в имени буква Р, значит, твёрдый характер, по жизни идёт прямо и уверенно. Александра Михайловна, бабушка её называла Шурочкой, прожила очень интересную жизнь. Она умерла раньше бабушки, репрессиям не подвергалась. У неё было много мужей: пять официальных и ещё два гражданских брака. Лицом они были очень похожи, в молодости действительно были двойняшки. На фото бабушка молодая красивая, интеллигентное лицо.
Но учитывая жизнь, которую она прожила: почки, диабет развился, она была грузная в последние годы жизни – естественно, это всё отразилось на внешности. А Шурочка всю жизнь порхала как бабочка. Я не в осуждение, я ей восхищалась. Если баба Лена к нам в Коломну приезжала несколько раз за те годы, что мы жили в бабушкином и дедушкином доме, то тётя Шура приезжала всего один раз. И однажды они приехали вместе. Ровесницы, близняшки. Но выглядели они, если не как мама и дочь, то как тётя и племянница. Хотя не скажу, что бабушка так плохо выглядела, но на фоне Шурочки контраст был разительный. Шурочка с тонюсенькой талией, вся в шелках, она всегда носила шёлковые платья, яркие, пёстрые, туфли на каблуках. Бабушка не могла носить туфли на каблуках после работы в торфе. В городе обсуждали (моего отца и маму многие знали):
– Приезжала с вашей мамой, это кто?
– Это тётя, мамина сестра.
– Какая красавица!
Охи-ахи, удивлялись разительной разнице между ними. У неё был весёлый характер, она была прекрасная женщина. В неё влюблялись, она влюблялась, разлюбила – до свидания, официальный развод, новый муж. Так она жила. Откуда неё были наряды? В тот момент, в 1938 году, она была замужем за каким-то чином в НКВД. И мой папа у неё жил, потом она ему нашла квартиру, потому что его искали, приходили к ней. Её муж всё отрицал, естественно, сколько мог, отнекивался, что есть такие родственники. Они его прятали. Она сняла папе квартиру. Папу никто не нашёл. Младший брат был школьник, она пристроила его к знакомым, которые тоже работали в НКВД, т.е. всё скрыли, мальчик остался цел. Она способствовала тому, что Леночку, бабушку, не куда-то там угнали, а хотя бы в Московскую область. Она и её муж писали ходатайство, что человек заслуженный, школа нужна – и бабушку поставили завучем школы, потом она стала директором, будучи репрессированной. Это связи Шурочки.
Потом этот её муж тоже попал под колесо репрессий. Она выскочила за какого-то военного, как раз накануне войны. Этот военный был интендантом. По интендантской части служил на главных складах в Москве. Жили прекрасно. Младшему папиному брату очень сильно помогала. Папа, когда началась война, пошёл в 1941 году на фронт добровольцем. Бабушка переживала. Это она мне рассказывала: «Я с ума сходила!». Знаете, в какие войска его взяли? Сначала записали добровольцем. Опять-таки Шурочка посодействовала: его взяли в войска НКВД.
«Ко мне дети ходили слушать сказки»
Про 1960-е, ваше детство давайте поговорим.
У меня была куча друзей. Поначалу ко мне дети ходили слушать сказки. Это летом. Я выходила во двор и читала. У меня была отдельная этажерка, она была полна детских книг. В том числе там были дореволюционные книги – дедушкины книги, он их переплетал, он их хранил, они переходили как бы по наследству. У меня осталось несколько штук. На них дедушка своей рукой писал: Симушкина книга, Зинушкина книга. Лёшиных не было (Алексей Леонидович, младший сын). Иногда встречалась Андрюшкина книга (Богоявленский Андрей, мой двоюродный брат), Алёнушкина книга. Как только доходила до меня, он писал: Алёнушкина книга, Алёнушке от дедушки. Может, потому что я любила читать. Тётка не любила читать, собирала книги, доставала книги по блату, у неё был отдельный книжный шкаф на Октябрьской, и там стояли корешки… Дедушка мне дарил эти книги.
Я летом выходила во двор. Я говорила: «Приходите, читать буду». Сначала двое приходили, потом четверо, потом больше. Под вечер собиралась вообще толпа.
Какого возраста дети были?
Это началось, когда мне было пять лет и до школы, потом мы уехали в другую квартиру… Дети от пяти до 13 лет. В детский сад очень многие не ходили.
Клавдия Александровна Кузнецова, которая занималась развитием сети детских садов, сама своих детей в детский сад не отдавала. Она твёрдо считала, что детей из приличной семьи нельзя отдавать в детский сад. Почему и я не ходила в детский сад. Я потом в интернете нашла статью для партийных работников, где объяснялось, что дети партийных и руководящих работников – мы не были руководящими, она-то была – не должны перемешиваться с детьми пролетариев и крестьян, не должны подвергаться идеологической обработке, которая ведётся в детских садах. То же самое говорила Клавдия Александровна и потом повторяла моя мама, которая вела историю. В 1950-х был отдельный предмет – Конституция СССР, там такое было, там объяснялось так… Но ребёнка отдать в детский сад не надо. И вообще это дети не те, с которыми надо водить дружбу. В окрестных домах дети были такие же, домашние, но по другой причине: детский сад стоил денег. Пусть это были малые деньги, но в окрестных домах люди жили бедно. Когда родители в соседних домах узнавали, что Алёна читает, некоторые приходили, спрашивали разрешение:
– Можно придёт моя (или мой)? Алёна там сказки читает.
– Да мо-о-ожно, она всем читает.
Отца все уважали, все знали, что он Вадим Михайлович. Он отвечал:
– Можно, даже нужно. У нас такие хорошие книги. Вы скажите, может там ещё кто-то хочет.
То есть у нас была изба-читальня, но во дворе. Двор зарос густой травой. Я сидела или на скамеечке, или стульчик у меня был такой детский. Кстати, он развалился недавно, потому что грузная тётя на нём сидела перед компьютером. Стульчику этому было 65 лет точно.
Я сижу на лавочке или на стульчике перед лавочкой. И вот кружок на траве живописный – дети. Русские народные сказки читала. У меня были большие издания с крупным шрифтом, в твёрдом переплёте. Во-первых, читала Маршака. Удивительно: дети не любят стихи, а здесь слушали всего Маршака. И даже говорили: «Прочитай ещё раз, я запомнить хочу».
Маршака, Чуковского (это всё в стихах, хотя у Чуковского есть и проза) зачитывала до дыр. «Приключения Чиполлино» – такого формата книга, даже не А4, а огромного, с иллюстрациями. Тогда не сокращали, не обрезали тексты. Я тут увидела в книжном магазине «Чиполлино»… это даже не пересказ, такое убожество, только выкинуть… «Золотой ключик» читала. Причём это неоднократно читалось. Было много книг писателей стран соцлагеря: венгерских писателей, чешских писателей. Содержания книг помню, а вот авторов нет. Книг было очень много, до сотни книг больших, в твёрдых переплётах. Тоненьких вообще была гора. Дедушка: «Разве можно так с книгами!» Наберётся их штук десять, дедушка говорил: «Всё, забираю, сейчас я тебе их переплету».
Ещё я читала «Мурзилку» (детский журнал – ред.). Мне выписывали «Мурзилку». Где-то ближе к школе, 1957-1958 год, папа начал мне выписывать журнал «Костёр», это ленинградское издание. Мне очень нравилось. Но друзья больше хотели сказки: «Да нет, давай лучше сказки». Вот так вот читали. Это когда тепло, когда можно сидеть на улице.
Когда дождливая погода, книги нельзя выносить из дома. Книгу из дома вынести нельзя, а мы там не дочитали. А я читала много раз и знала чуть ли не наизусть. Другое дело, что не на что сесть. На карточках садились. И я рассказывала, рассказывала сказки. Очень любила я пересказывать сказки братьев Гримм. У меня сохранилось издание 1953 года Минского издательства: толстенная книга и тонкая-тонкая бумага. Я не знаю, сколько я это читала и перечитывала. Я всегда читала с выражением, и вот почему: ежедневно по радио с 10 до 11 с начала до середины 1950-х была детская передача – читали сказки: и русские народные, и разных стран, и литературные сказки. Читали сказки и дикторы, и театральные актёры, лучшие театральные актёры, заслуженные и народные артисты СССР. Я это слушала, содержание, конечно, запоминала, но я запоминала и их интонации. Потом я иногда пересказывала сказки, которые слушала по радио, повторяла с той же интонацией. Они та-а-ак на меня смотрели!
Что касается сказок братьев Гримм, там есть несколько сказок страшных. Одна про ведьму, которая жила в пряничном домике, она заманивала детишек и там их съедала. Некоторые мои друзья (были закадычные друзья – разнополые близнецы, мальчик и девочка) говорили:
– Только не надо «Пряничный домик»!
– Надо.
– Не надо, мы сейчас уйдём.
– Ну, уходите…
– Ладно, рассказывай…
Когда доходило до страшного места, они закрывали уши, потому что я не просто рассказывала, я рассказывала образно.
«Это мой вяз! Я на нём висела годами»
Ну, конечно, мы не всё время читали. Дети очень любили подвижные игры. Я была непоседой. Вы знаете, какое было моё любимое занятие? Залезть на дерево, зацепиться ногами, повиснуть головой вниз и раскачиваться!
Я вам прислала фотографию: вяз.
Вот почему у меня к этому трепетное отношение? Это мой вяз! Я на нём висела годами, с перерывами, вверх ногами, как настоящая обезьяна. С каждым годом я забиралась всё выше. Дерево росло, ветки становились удобными для сидения. Я там устроила себе дом, я там лежала, брала с собой подушку, потому что было жёстко, устраивалась, читала. Друзья знали, что я люблю лазать на деревья. Им тоже хотелось. Было время, когда я говорила: «Где хотите лазайте, только на мой вяз не залезайте, это мой вяз». Но потом разрешала, да.
Двор. Это был такой прямоугольник. Вот, предположим, наш дом. Здесь заборы с соседями. Здесь амбар, сарай, где инвентарь Комаровых. Здесь сараи, в которых карета стояла, ещё что-то, ещё что-то, и они полуразвалившиеся. И вот мы там играли. Сначала просто в прятки. Потом в войну, не в настоящую войну, а делились на две группы, не знаю, что это были за побоища, но это были побоища, мы делали луки и стрелы, мы стреляли друг в друга.
Не в индейцев?
В индейцев точно не играли. Но почему-то конкуренция между двумя группировками в игре. Доходило до синяков, но неумышленно: можно было упасть, за что-то зацепиться, удариться… Играли. Начиналось всё с игры в прятки. Но когда все друг друга нашли, это уже скучно, некуда прятаться. Пытались сначала лазать по крыше сарая, но там всё трухлявое, потом на заборы – находили места, где полазать. Приходили дети лазать по сараю. Иногда лазали в чужой, хозяйский, сад. Я боялась, что будут рвать – нет, не рвали, но всё равно, ругали, конечно. Несколько раз, больше уж я говорила: «Нельзя, хозяева ругаются, мне попало». Придумала я, ничего мне не было, может, никто даже не заметил.
Из своего двора вы дальше не уходили? На реку, допустим?
Только со взрослыми. С папой ходили на Коломенку. Потом стали ходить на Москву-реку, на «дальние песочки» – это там, где сейчас Ледовый дворец. Там такой был песок! Когда построили Шавыринский дворец, конечно, всё уничтожили. Там был шикарный пляж! Потом, когда я подросла, стала ходить на Пьяную луку, это в школьные времена, с 1965 года. Потом стала ходить на Оку: в 1968 году перебрались на Окский, – и вот уже 50 с лишним лет я хожу в Бочманово.
Про зимние детские развлечения расскажите.
У нас во дворе собиралась орда. Папа, иногда дядя помогали делать горку из снега, и мы катались на санках, во всю длину двора. Откуда был снег? У меня сейчас глаза не смотрят на неухоженные тротуары. У меня это уже в крови: в 1950-е годы жители любого дома, не коммунального, частного, должны были убирать асфальт перед домом – до блеска, до асфальта. Бабушка всегда этим занималась, ей помогали папа и я, больше никто. Бывали снежные зимы. Были большие санки специальные, фанерный ящик – папа попросил, в мастерской школьной его изготовили. На уроках труда мальчики получили пятёрки за этот ящик, он притащил тот ящик. Чистили снег. Открывали ворота. Были ворота во двор, они открывались только зимой, вообще ими не пользовались. Набивался ящик, мне казался – огромный ящик. За вечер по несколько ящиков свозили во двор, просто в сторону. А в выходной день папа горку строил. Я, как могла, помогала. И приходили толпы детей, их мы тоже использовали. Для чего? Чтобы горка была хорошая, надо поливать водой. Чтобы поливать водой, нужно идти на бассейку. А на бассейку идти далеко, детям, конечно, через дорогу не надо. Папа говорил: «Саша, папе скажи, пусть за водой сходит, надо горку поливать». Саша бежал домой, говорил: «Пап, горку заливают у Алёнки». Папа принесёт два ведра – уже хорошо. Другие соседи приносили, заливали. Вот это были развлечения.
Конечно, снежки. Какие битвы были! В один год, помню, даже снежную крепость построили, воевали. Потом родители сказали: хватит. Потому что снежки были плотные, сбивали ледяные снежки – кому-то попало в щёку, кому-то по голове… травмоопасно.
«Учителя как учителя были безупречны»
Это до 1958 года. Потом вы переехали.
Мы переехали на улицу Гагарина. Тогда она называлась ещё Сталинградской. В Гагарина переименовали после 1961 года. Впритык к проспекту Кирова, дом номер 21, следующий – номер 19. Вот нам дали комнату в нём. Плюс – толстенные стены, кирпичные. Минус – все внутренние перегородки фанерные и сухая штукатурка. Это ужасно. Дали комнату (квартира на две семьи). Жуткая теснотища, потому что, конечно, два книжных шкафа, гардероб такой – нас же четверо, – постель, где родители спят, диванчик, на котором спал Миша. А я уже спала посреди комнаты, мне разбирали раскладушку. Там был зачем-то круглый стол и обязательно письменный стол. Папа все письменные дела окончательно делал на работе, в школе, а мама работала за письменным столом. И мне уроки надо делать. Я уже часто уходила на кухню, там писала, соседка ворчала: «Что в своей комнате не занимаешься». А спала я на раскладушке в маленьком свободном пространстве комнаты. Это была коммуналка на две семьи.
Не было мысли остаться в доме?
Нет. Там вообще без удобств: туалет на улице, мыться в бане, газа нет. А в квартире уже были все удобства. Вода только холодная, но была колонка, можно было мыться. Кстати, к соседке каждую неделю приходило человек до десяти родственников, которые мылись в этой ванной. Они потом ванну за собой не мыли. Между моей мамой и ею возникали конфликты. Это были татары с некоторыми своими особенностями.
Что ещё поменялось в укладе жизни с переездом?
Я пошла в первый класс в школу номер 26. И первые полгода я там училась и жила у дедушки с бабушкой. Я сразу туда не переехала, на Гагарина. Школа 26 – это где сейчас МФЦ ну Уманской. Всё хорошо. Но потом мама решила, что надо жить дома, и перевела меня в 9-ю школу. В 1959 году в первый класс я пошла. Зачем было переводить в 9-ю школу? На 1 сентября 1960 года эту школу превратили в старшую школу: только 9, 10, 11 классы. Среднее звено и младшее из школы вывели. Но начальные классы вывели в школу номер 5. Она располагалась очень интересно. На повороте с проспекта Кирова на Октябрьскую было старинное красное здание. Стены полтора метра толщиной. Я позже разговаривал с мужчиной, который занимался взрывными работами, когда это сносили: «Там, – говорит, – наверное, надо было атомную бомбу бросать».
Разместили там все младшие классы… первый класс даже не стали набирать… 2, 3, 4 классы. Замечательное здание. Там было очень комфортно, уютно, я там проучилась 2-3 классы. Домой близко. После уроков я ходила к бабушке каждый день. Иногда даже домой вечером приходила, только ночевать. А в 4 классе опять пертурбация: эту школу закрывают, потому что здание понадобилось горкому комсомола. Здание чудесное. Куда девать детей? Детей перевели в филиал школы 22. В 1961 году мой папа из 10 школы, где был завучем, переводится директором в 22 школу, это напротив Горбольницы. Та школа, куда перевели всех этих учеников, филиал 22 школы, находился у «Сада дворца». Дети у нас были с рабочего посёлка, с улицы Гагарина, они ехали до остановки (трамвайной – ред.) «Сад дворца», переходили дорогу очень оживлённую (там поворот с Коломзавода) – это всё нехорошо для маленьких детей. А меня перевели обратно в 26-ю школу. Начиная с 4 класса и дальше, до конца, я училась в 26-й школе. Самые тёплые воспоминания. Лучшая школа в городе была. Прекрасные учителя. Учителя как учителя были безупречны, как люди – не все. Главное – знание давали. И 26-я школа была очень долго подшефная, экспериментальная, подопытная пединститута. Мало того, что некоторые учителя работали как учителя и как преподаватели в пединституте, всевозможные экспериментальные занятия с нами, приезжали московские учителя-преподаватели. Основной коллектив всегда был в тонусе, потому что в любой момент могли приехать из Москвы с проверкой, проконтролировать. Так что с этой школой мне повезло. И расположение хорошее.
Это наш двор. Это сарай, где карета, где я нашла продовольственные карточки и много всякого хлама 20-30-х годов. Это корабль. Это любимая игра моего двоюродного брата, он в переднем ряду. Меня сажали сзади. Я не имела права встать, если капитан не прикажет. А капитан мой брат. Почему он это любил – его дядя был моряком, брат его деда был капитаном ещё в Первую мировую войну, т.е. они были сдвинутые на морских делах. Сами выкладывали корабль, потом убирали. Сами сигналы подавали. Мне говорили: «Говори ту-ту». «Сам ты ту-ту, никаких ту-ту, уйду, не буду с вами кататься!» Им было интересно, мне – нет.
Вот кучка моих закадычных друзей. У нас в семье фотоаппарата не было, фотографировал папин ученик. Иногда папа просил прийти пофотографировать.
«Мне вообще запрещалось общение с мальчиками»
Давайте поговорим сейчас немного о вашей школьной жизни, о каких-то событиях, о важных людях для вас, в том числе об учителях и одноклассниках.
26-я школа до сих пор много для меня значит. Не знаю почему, ничего особенного у нас там не было. Но школа была замечательная. Во-первых, она была очень удобная. 26 школа ― это же теперешнее здание МФЦ. Правда, все внутренности вынули и переделали. В наше время это была такая типичная школа, очень хорошая, классическая. И учителя были, я бы сказала, с классической методикой преподавания.
Пришла я обратно ещё в начальную школу, в четвёртый класс. Что меня тогда поразило: ребят стало очень много. Дело в том, что за те три года, что я училась в другом месте, стали застраивать улицу Шилова. И туда приехало много людей с детьми, и очень много в нашем классе оказалось именно этих приехавших из разных мест, потому что там квартиры давали, в основном, детям бывших военных.
Класс был дружный на тот момент. Всё было прекрасно. Меня немножечко смущала моя первая учительница. Она действительно была первой учительницей, но это была такая старорежимная женщина, этакая матрона. А учительница, у которой я училась с середины первого класса, второй и третий, была молодая женщина, прогрессивная. Она такие приёмы использовала в работе, которые мне как учителю уже в дальнейшем предлагали использовать где-то уже в 80-е годы. Прекрасная женщина – Комалькова Валентина Ивановна, чудесная женщина, часто её вспоминаю.
В пятом классе уже началось обучение предметное. Классным руководителем назначили учителя математики. Учитель прекрасный, но больше ничего говорить не буду, все-таки немножко добавлю негатива. Класс, который был в начальной школе ещё дружным, распался на группки, стало проявляться наушничество. Всё, о ней больше ничего.
Учитель русского языка и литературы Лебедева Любовь Алексеевна. Про неё вообще в городе говорили: «Это корифей». Опять же, как учитель прекрасна. Как человек ― человек настроения. Но я ей очень благодарна за то, что она многому меня научила. Она научила меня говорить. Если я достаточно внятно сейчас выражаю свои мысли, то это заслуга Любови Алексеевны. Русскому языку учила дотошно, требовала доскональной проработки материала. Извините, я говорю казённым языком как учитель.
Но, опять же, методика, которую она использовала, была очень современной. Не знаю, как насчёт сегодняшнего дня, но до конца XX века это считалось прогрессивным методом преподавания. Т.е. учитель с большой буквы.
Учитель английского языка… я помню её имя, фамилию, но не буду называть. Дело в том, что я её знала ещё до 5 класса. Моей маме очень хотелось, чтобы я начала изучать английский язык, и она водила меня к ней заниматься (не она к нам приходила). Не буду рассказывать, как проходили эти занятия. Она научила читать меня, маленькую девочку, показав азы. В школе было то же самое. В общем, для меня это был урок отдыха, потому что читать я умела, всё остальное я добывала сама. А вот остальные ученики почему-то очень любили этот урок. Может быть, потому что английский был экзотикой в начале 60-х, и я была как-то в стороне от всех остальных одноклассников.
Интересный момент, почему мама хотела, чтобы вы изучали английский. Это как-то действительно для того времени нестандартно.
Она меня и в музыкальную школу отдала, и на английский.
Это фактически репетиторство дошкольное?
Да. Я сама хотела заниматься спортом. Мама не позволила, она не разрешала мне записаться ни в одну спортивную секцию.
Вы для себя это как-то объясняете?
Она говорила: «Там же будет мальчики ― нет!». Мне вообще запрещалось общение с мальчиками. Она, например, когда я пришла снова в 26-ю школу, пришла к учителю и сказала: «Чтобы Алёна сидела с девочками, никаких мальчиков чтобы не было вокруг». Когда мы перешли в пятый класс, вначале мы сели так же, как в начальной школе. Но потом классный руководитель все-таки такая прогрессивная в этом плане оказалась. 1 сентября мы приходим (а 1 сентября было учебным днём, не как сейчас), стоим классом, ждём. Она открывает дверь: «Входите. Кто куда хочет, тот туда и садится». В тот раз я случайно оказалось вблизи двери, вбежала в класс и заняла место, о котором всегда мечтала: то, что называется камчатка ― дальний угол у окна. В дальнейшем, включая 10 класс, никто даже не пытался занять это моё место, хотя претендентов было много.
«Эти его плюсики я никогда не забуду»
Об учителях. Любимый учитель, не только мой, всех наших ребят в классе и в школе, был учитель географии. Звали его Иван Антонович, фамилия вылетела. Чудесный человек, фронтовик, добрейший человек. У него тоже была своеобразная методика. Как он нас мотивировал? Вы же знаете, что такие вот предметы, вроде бы второстепенные, никто не учит, и на уроках ерундой занимаются. А на его уроках все были полны внимания. У него была такая система: в начале урока опрос по домашнему заданию, это всё традиционно, а потом он доставал свою тетрадь (эдакая бухгалтерская книга), у него там были списки всех учеников всех классов, в которых он преподавал, открывает наш класс… Классный журнал отдельно, это само собой. Мы там были все записаны и разграфлены по дням, по числам. После того, как официальный опрос был закончен, после того, как он объяснил новый материал, он начинал нас выдёргивать по одному. Вернее, мы сами выскакивали, как из шкатулки пружинки. Задаёт вопрос по теме: руки все тянут. Отлично ― поставит плюсик. Мы собирали плюсики. Иногда за урок некоторым удавалось заработать 5 плюсиков. 5 плюсиков это 5. Если ты слушал внимательно, тянул руку, но у тебя один минус ― 4. Если тебя Иван Антонович поймал: раз ― минус, два ― минус, он больше тебе не спрашивал и ставил сразу в журнал двойку. Но это было редко. Все знали географию. Он не просто вопрос задавал, он ещё гонял по карте, так сказать. Большое достижение этого учителя ― он научил нас ориентироваться на карте мира. И по политической карте мы путешествовали, и по физической карте мира, карте СССР. Всегда было интересно. И рассказывал он интересно. Одним словом, замечательный человек. Эти его плюсики я никогда не забуду.
Кстати, когда я работала в сельской школе, было посвободнее, я в некоторых классах эту же систему ввела с плюсиками. И вы знаете, какой потрясающий результат!
Это что-то вроде спортивного интереса?
Конечно. Когда ученик уже понимает, что он что-то может, зарабатывает эти плюсики («Ага, я знаю!»), и это интересно, уже начинается действительно обучение нормальное.
Физкультура. Никогда не любила, потому что мама не разрешала записаться в спортивную секцию. Но уроки не прогуливала. Учитель был прекрасный – Игорь Николаевич Мездриков, тоже фронтовик, добрейший души человек. Он был строг к тем, кто отлынивал. Но если что-то не получалось, «двойки» он не ставил. Он предлагал на перемене пересдать, или приди после уроков пересдай, или, если хочешь, у него вечером секция – придёшь позанимаешься. Самые тёплые воспоминания, замечательный человек.
Все эти учителя у вас были в средней школе вплоть до старшей? Они не менялись?
Нет. География была по 10 класс, физкультуру так Игорь Николаевич и вёл до конца, и русский, литература, в старших классах уже литература… Вернусь к литературе, такой момент, может быть, кому-то будет интересно. Каждый год в сентябре на одном из первых уроков Любовь Алексеевна давала во всех классах, где она работала, один и тот же диктант. И она потом хранила эти диктанты, анализировала и выдавала перед классом: «У тебя прогресс. А ты что, писать разучился?». Вот в таком плане. Причём помню пятый класс: у нас класс был сильный, хорошие дети, в основном, всякие, не в том плане, что они были плохие, но просто у кого-то домашняя подготовка, у кого-то действительно способностей больше, но в целом класс был очень хороший. И вот она дала нам этот первый диктант, приходит на следующий урок: «Вы молодцы, вы у меня написали лучше десятиклассников». И нам было приятно. Может быть, она нас так мотивировала, но приятно было это слышать всем, все были довольны. Там у кого-то была двойка, но бывает, ничего страшного, она по этому поводу ничего не сказала. Чтобы вот так что-то вспомнилось, не могу сказать.
«На школьные вечера приглашали курсантов»
По каким поводам устраивались классные вечера?
Это были чаепития. Позже стали называться «Огоньками» перед праздниками. В конце первой четверти, это было перед 7 ноября. Это не было какое-то политизированное мероприятие, но говорилось: к годовщине Великого Октября. Просто мы пили чай, танцевали под какую-то музыку, под пластинки. Где-то с 8 класса – танцы в спортивном зале для старшеклассников.
В это же время, может быть, это и раньше было, просто меня это коснулось, когда я в восьмой класс перешла, на эти общешкольные вечера (бывал осенний бал, зимний бал и перед 8 Марта) приглашали курсантов артиллерийского училища. Они как бы над нами шефствовали. Девочки буквально с ума сходили, бежали в парикмахерскую, красили ногти и прочее, и прочее.
Вы бежали?
Нет. Мне не разрешали. Но мне, честно говоря, и не хотелось.
Курсантов, наверное, всё-таки приглашали уже после восьмого класса?
Да. Их приглашали в школу, но на этот бал допускали, начиная с 8 класса. И опять-таки – никакой политики: музыка, танцы, иногда курсанты нам небольшой концерт давали, в основном, песни, когда я училась в десятом классе, уже у них что-то типа музыкального ансамбля было. Мило. Приятно вспомнить.
Много раз мы ездили в Москву в театр. Это заслуга учителя русского языка и литературы. Она какими-то способами доставала билеты, хорошие, на хорошие спектакли. Благодаря ей за школьные годы я раз пять побывала в Большом театре. Причём она умела достать. Она нам говорила: «Хотите поехать на оперу «Борис Годунов»? Два варианта: Кремлёвский дворец съездов или Большой театр». Кто-то: «Дворец съездов». Она говорит: «А вы подумайте». Тишина. Я поднимаю руку: «А можно в Большой театр?». «Конечно, мы поедем в Большой театр». Может быть, у неё уже были билеты, но я была счастлива. Тогда в Большой театр было попасть очень сложно. В Малый театр один раз она нас только возила, но он произвёл на меня такое колоссальное впечатление, что потом, ещё школьницей, я раз в месяц, а иногда и два ездила в Москву, ночевала у родственников, они мне покупали как раз билеты в Малый театр, и я ходила в Малый театр. Однажды мне безумно повезло, это был конец 1960-х, я попала на спектакль, где главную роль исполнял Игорь Ильинский. Это что-то потрясающее! Я до сих пор помню. И раньше, и сейчас особенно слушаешь театральных актёров – у них не голоса, а какой-то визг. Они форсируют звук, у них какие-то неестественные жесты, а он, хотя это был спектакль «Свадьба Кречинского», это же комедия, он настолько серьёзно это играл, тем не менее, вызывал в зале смех в нужных местах, сам иногда смеялся. Ему уже лет-то было много, очень много, но такой актёрской игры я больше не видела ни у кого.
«Арбат. Ночь. Это другой мир»
Хотя помимо Малого театра я часто ходила (опять-таки в школьные годы, где-то начиная с 1965-67 и далее, в начале 1970-х) в Вахтанговский театр. Родственники жили наши на Смоленской площади. Это громко звучит, но они жили, когда там прямо напротив Министерства иностранных дел стояли бараки двухэтажные. Они жили в коммуналке в одном из таких бараков. Жуткая теснота, но всегда меня привечали, я спокойно могла в субботу вечером после обеда, после школы приехать, сходить в театр, переночевать у них, иногда в воскресенье на какой-то спектакль ходила. А Вахтанговский театр в двух шагах от Смоленской площади. И самым большим удовольствием после представления, после спектакля для меня было идти обратно к ним пешком по Арбату. Арбат. Ночь. Это другой мир. Это не Коломна! Арбат тот старый, ещё до того, как Арбат стал пешеходным. Редкие машины, такие древние «Победы», ЗиМы. Арбат был престижный район всегда. Арбат, Вахтанговский театр ― это тоже со мной на всю жизнь. Я весь репертуар посмотрела абсолютно, на некоторые спектакли ходила по несколько раз, настолько часто, что меня даже уже признавали билетёрши, со мной здоровались: «Вы опять к нам?». А я девочка ещё была.
Возвращаюсь к учителю. Именно она привила любовь к театру. Я ей очень благодарна.
В музеи вы выходили, коломенские или московские?
В Коломне я была любительница ходить в краеведческий музей. Он располагался в церкви Михаила Архангела. Безумно любила! Вход чуть ли не пять копеек стоил. Я доезжала на трамвае до конечной остановки, шла в музей, гуляла там. Народу, как правило, никого не было, вообще никого, я иногда бывала там одна, особенно любила заходить в зал, где представлен русский быт XVIII века, XIX, начала XX, и просто там отдыхала. Все залы осматривала многократно. Это я любила.
Сама атмосфера нравилась, вещи?
Да. Я вообще человек любопытный, я там изучала каждый экспонат, читала все надписи, те, что висят на стене, я всю информацию прочитывала, смотрела.
В Москву… Я даже не помню, возили ли нас в Москву в музеи. С мамой я ездила много раз именно в музеи. Она возила своих учеников. Я за это ей очень благодарна. Я ещё была дошкольницей, когда она начала брать меня с собой, когда ездила в Третьяковскую галерею. Обязательно. Какой-то класс – не один и тот же, а по уровню, 8-9 класс… Изучалась на уроках истории тема русской культуры, и два раза в год она везла детей, и я ездила. Сначала мне страшно не нравилось там, я не понимала эту живопись. Дома у нас очень много было и ещё осталось альбомов по искусству. Я любила смотреть то, что посвящено эпохе Возрождения. Русское искусство я не понимала, особенно зал, где висит Андрей Рублёв: есть же красивые иконы, а это некрасивые – вот такое у меня детское впечатление. Не понимала совершенно.
Потом уже, может быть, раз на пятый я оценила. И уже идёт экскурсии, а я от них отстаю и останавливаюсь в тех залах, которые мне нравятся больше всего, смотрю, читаю все надписи, хотя я их уже, наверное, знала наизусть. Так я в Третьяковскую галерею ездила сама потом и своих учеников возила.
Пушкинский музей ― это потрясающее, конечно, впечатление! На меня он гораздо большее впечатление производил, чем Третьяковка. Хотя сейчас наоборот, сейчас Новая Третьяковка меня впечатляет, люблю современное искусство.
«Абакумов был, честно говоря, шпана»
Вспомнила, заговорила об искусстве – и чуть не забыла ещё об этом просто замечательном человеке. У нас учителем рисования был настоящий художник (Н.И. Бодрягина – ред.). Кстати, он разглядел нашего академика живописи Михаила Абакумова – тот был его учеником. Он его пригласил в свой кружок в Дом пионеров. Меня, кстати, мама тоже туда не пустила. Он меня хвалил, учитель, но не пустила меня мама в этот кружок: там одни мальчики. Я так жалею, это такое упущение. Он же не только учил рисовать, он учил искусству, учил понимать живопись, учил понимать вообще окружающий нас мир. Это был чудный человек! Я его вспоминаю – у меня слёзы наворачиваются. Как он умел увлечь! К нему мальчишки тянулись. У нас в классе много учеников было средних. Вы, наверное, в курсе, что это район не очень хороший. И Абакумов был, честно говоря, шпана, но он буквально на глазах преобразился.
Абакумов жил в доме, который окнами выходил на трамвайную остановку на ул. Пионерской: когда едешь из города – остановка «Пионерская», она всю жизнь там была, а его дом стоял впритык к этой остановке, окна выходили на эту площадку. И очень часто, когда мы учились во вторую смену, мы возвращались домой по Гражданской как раз, мимо его дома. Я не скажу, что он нас поджидал, моих одноклассников – наверное, кто пойдёт, с тем он и пошутит: открывал форточку и кидался чем ни попадя. Во взрослых нет, а вот именно в учеников 26-й школы. Он на два года меня старше. Он закончил 8 классов и в художественное училище поступил опять-таки с подачи учителя.
Кстати: Дом пионеров – вы не смогли никакие кружки там посещать? Мама не разрешала?
Не разрешала. Я туда просто ходила с папой в дошкольном возрасте. Когда уже в школу пошла: «Нет, я с папой не пойду!». Он просто меня водил. Он ходил туда к Радищеву, они были хорошо знакомы, не скажу, что дружили, они общались.
Дом пионеров был тогда на улице Пионерской, около парка?
Да. У них было много общего с Радищевым. Он придёт туда, к Андрею Павловичу в коморку – иди на любое занятие, пожалуйста, никто не возражал. Я пришла в любое место, села слушать, что-то там делаю со всеми, а папа с ним общался. Потом это прекратилось. Вообще обстановка там была замечательная, в Доме пионеров, так всё по-домашнему.
С этим местом связана трагедия одного моего родственника. Я упоминала фамилию Богоявленский. Это был муж моей тёти, а у него, Николая Петровича Богоявленского, была родная сестра Галина Петровна, по-моему, они даже близнецы. У Галины Петровны был сын. Жили они рядом с Домом пионеров, не знаю где, у них дома я никогда не была. Звали мальчика Юра Богоявленский. Однажды он пошёл в Дом пионеров, а там наверх вела такая крутая лестница, он катался на перилах, скатился на перилах, но не удержался, упал, ударился головой об каменный пол и погиб. С тех пор на этих перилах и вообще в общественных местах в нашем городе на перила стали набивать такие шишечки, именно после его гибели. После этого мама сказала: «Вообще не ходи, даже с папой, он же там тебя за руку не держит».
К Радищеву в его кружок вы не попали? Вы были младше?
Нет. Когда я приходила, он был свободен, они с папой о чём-то разговаривали, общались, два фронтовика, двое мужчин. Радищев был постарше папы немного.
Пару раз я туда ходила в связи с чем: Андрей Павлович к нам в школу приходил, агитировал в свой кружок. Нам организовал классный руководитель коллективный поход в Дом пионеров, чтобы поприсутствовать на его занятии. Кто-то стал потом к нему ходить, а мне не понравилось. Ничего не хочу сказать плохого, но мне не понравилось. Я сказал, что не буду туда ходить. Может быть, я хотела идти в ИЗО, а это шло вразрез с моими желаниями, я не пошла к нему. Но помню его прекрасно. Зрительно очень интеллигентный человек, таких вообще в Коломне в то время по пальцам пересчитать, он был как бы с другой планеты, прекрасный человек.
Хотела в спортивные секции ходить. Меня приглашали, буквально меня тренер остановил на улице, приглашал в секцию волейбола на стадион «Авангард». Я прибежала домой, маме говорю, а мне был устроен такой концерт – категорически нет. Ещё куда-то я хотела, на коньки. Мама сказала: «А ты знаешь, как они тренируются? Вот они эти круги наворачивают, ногу за ногу заводят, у тебя же ноги будут кривые». Это правда. Со мною в классе была девочка, которая пошла на коньки. У неё были нормальные ноги. Она успехов не добилась, но она заработала кривые ноги. Это совершенно серьёзно. Все пути были отрезаны в итоге.
В итоге в музыкальную школу я ходила, но я её прогуливала, мне было неинтересно.
Где в то время находилась музыкальная школа?
Там же, где сейчас музыкальное училище. Первый этаж был музыкальной школой, а музыкальное училище располагалось на втором этаже. Ещё никаких пристроек не было. Красивое такое здание, мне нравилось туда ходить: атмосферно. Но посещать занятия мне не нравилось.
«Это было просто райское место для всех»
Как развивался город в 1960-е? Что происходило в Старом городе, как он выглядел? Что происходило в Голутвине, в парке Мира…
Парк Мира. Когда мы переехали на улицу Гагарина, она была тогда Сталинградской, представляла собой вблизи проспекта Кирова редкую такую застройку, по нечётной стороне было два четырехэтажных дома: 21 дом, наш был 19, дальше тянулся пустырь почти до больницы, но там был дом, стоящий торцом к улице Гагарина. Если брать территорию от улицы Гагарина до улицы Октябрьской Революции, это был рабочий посёлок.
Мне безумно нравились эти дома! Они выглядели так уютно. Правда, те дома, которые внутри этого квартала, этого пространства, они такие простенькие были, но всё равно там у меня было очень много друзей, десятки. Естественно, всё свободное время я проводила во дворах. Рабочий посёлок был такой же, как сейчас. То, что вдоль дороги, это был пустырь совершеннейший. По правую сторону, если идти от проспекта Кирова, были бараки одноэтажные. В начале 60-х начали их сносить и строить эти жуткие панельные «хрущёвки». Сколько их там… даже не могу вам сказать. Их возводили буквально перед нашими окнами. Окно нашей комнаты (не говорю квартиры, потому что у нас была одна комната) выходило на улицу, а кухня во двор, под окном круглосуточно шёл монтаж (я не назову это строительством) этих панельных «хрущёвок». Некоторые коробки возводили буквально за неделю. Потом их так же очень быстро заполняли внутренностями, и мы между собой, я имею в виду не взрослых (с взрослыми на эту тему не разговаривали), ровесников, друзей, говорили: «Как же там внутри, как же можно дом слепить вот так?». Они даже нам, подросткам, казались совершенно хлипкими и неудобными для жилья. Это застраивалось до середины 1960-х панельными домами.
Потом, начиная с того места, где сейчас «Гарант» (это здание там было, там было какое-то учреждение, не помню какое), после него начали строить дома уже кирпичные, тоже «хрущёвки», и дальше эта застройка шла по чётной стороне улицы Гагарина до парка. Парк Мира на моей памяти всегда был такой. Не могу точно назвать, в каком году его заложили: то ли 47-й, то ли 48-й год. Когда мы приехали, выходишь на улицу или двор рабочего поселка – дорога унылая, она тогда не была ещё даже заасфальтирована, длиннющий пустырь до больницы. А немножко пройдёшь – и там зелень, парк был ухоженный, там были каштаны, нигде каштанов ещё не было. Кстати, каштановые аллеи, которые на Парковом проезде, потом засаживали, потому что в начале 60-х там просто засыпали глиной овраг. Овраг был с противоположной стороны улицы Октябрьской Революции и прямо до парка. Видно, дальше он тоже шёл, но его засыпали, когда парк Мира заложили.
Когда я училась в первом классе, ходила в первом классе в 9-ю школу, я попала зимой – это была последняя зима этого оврага – на самое весёлое, наверное, время моей тогдашней жизни. Возвращаясь из школы, мы в этом овраге катались с ледяных склонов. Это был овраг глубокий. Мы садились на портфель и съезжали. Но детей было очень много. Во-первых, жители окрестных домов, во-вторых, ученики 9 школы, даже взрослые ходили кататься в овраг. Мы там часами катались. Мне, кстати, потом всегда попадало: «Ты вся грязная, ты мокрая!». Ещё мама не видела, что у меня в портфеле творилось – снег-то туда попадал. Однажды она увидела, с тех пор я каталась уже не на портфеле, а на одежде, за это мне попадало ещё больше. Но катание в этом овраге ― это счастье, это веселье! Это была зима 1960 года.
В 1961 году я уже не ходила по улице Октябрьской Революции, но по Гагарина-то я ходила: он был засыпан, там ничего вообще не росло. После этого оврага, который стал называться Парковым проездом, стояли два прекрасных кирпичных дома: Парковый проезд, дом 3 и Парковый проезд, дом 5. Дом 5 был Г-образный, часть его была по Парковому проезду, другая часть шла вдоль улицы Гагарина, там были шикарнейшие квартиры. Дальше был стадион «Авангард», а вот напротив парк. Это было любимое место не только тех, кто жил на улице Гагарина: с Репни туда ходили, с Ленинского посёлка. Ленинский посёлок – это район, который, когда застроили его, стал улицей Ленина (и выше, вплоть до улицы Зелёной), здесь были частные дома в огромном количестве, и вот все ходили в парк. Это было просто райское место для всех. Чистота идеальная, и там росли каштаны, а потом уже каштаны, которые высадили там, переселили частично, использовали саженцы на Парковом проезде, там стала каштановая аллея. Это уже было ближе к концу 60-х.
В парк Мира ходили зачем? Просто прогуляться?
Да. Аттракционы там появились, наверное, когда я школу заканчивала, я так год-то не отслеживала, может быть, в 1968 году. В 1969-м, по-моему, «чёртово колесо» появилось и кое-какие аттракционы. В конце 60-х там и кафе построили. А до этого было просто. Фонтан, чаша ― это тоже конец 1960-х. Когда мы туда попали, это начало 1960-х, этого не было и, честно, было лучше. Там можно было сидеть на траве, играть. Хотя дорожки все были намечены, они не были заасфальтированы, они были засыпаны гравием, но частично. И даже некоторые были дорожки, как в цивилизованных странах: не прямые, а как люди ходили, намечали дорожки. Меня, кстати, это поразило, когда я в 1970-е годы ездила на море в Эстонию: Приморский парк города Пярну – там все дорожки извилистые, изгибами, как жители местные протоптали их, протопчут основательно, власти раз – и засыплют их гравием. Вот такие дорожки были в парке Мира, но это недолго, их заасфальтировали. Наверное, это хорошо.
А зимой там катались на лыжах?
Да. Зимой мы катались на лыжах. Причём это был единственный вид спорта, который был мне не просто доступен, а в котором у меня были некоторые успехи. Начиная с 1960-х, я каждую зиму с подружками – три закадычные подружки у меня были – ходила туда. На лыжи становились прямо у дома (они жили на рабочем поселке, я в доме 19 на улице Гагарина). Мы на лыжах шли по дороге, машин практически не было, её не чистили, там был снег, и была лыжня именно на проезжей части. Тротуаров не было. Мы доезжали до парка Мира и по внутреннему периметру каждый день давали по 4-5 кругов. А это о-го-го сколько! Каждый день после школы, в любую погоду, в мороз, в оттепель мы ходили туда на лыжах. Это развлечение, и я ощущала, как это здорово – движение на воздухе, движение зимой!
Взрослые после работы тоже туда ходили кататься. Мы накатаемся, уже все распаренные, нам жарко, варежки все мокрые, мы их не знаем, куда деть, бросаем, иногда забываем. Приходят взрослые в лыжных костюмах. Лыжные костюмы были трикотажные с начёсом, вниз туда что-то поддевали. Лыжные шапочки тоже трикотажные, может быть, видели в старых документальных фильмах (или не только документальных) на конькобежцах – вот в таких шапочках взрослые люди катались. Это было начало 60-х. К концу 60-х уже появились курточки, вообще стало как-то не так: люди приходили покрасоваться. И появились собаки. Когда появились собаки ближе к концу 60-х, мы перестали туда ходить.
Каких пород собаки?
В основном были овчарки. В 50-60-е годы люди держали дома овчарок. В маленьких квартирках. Вы знаете, какой от них запах? Чудовищный!
Это была мода?
Наверное. А может быть, других собак как-то не было. Овчарок держали. Некоторые держали каких-то комнатных собачек, но это было принято в семьях военных, это болонки были.
Тротуар выкладывали пленные немцы
Что в то время происходило с районом Голутвин?
Мы туда переехали в 1968 году.
А куда именно?
Это «хрущёвки». От трамвайной остановки, от углового дома, где теперь торговый центр «Пикник». Мы жили на Окском проспекте. Дом номер 1, на первом этаже был «Книжный мир». Дом номер 3 чем был знаменателен: в торце дома, противоположного Голутвину, было ателье «Пушинка». С ширпотребом было плохо в магазинах, и там были очереди на то, чтобы связать хоть что-то.
Именно связать? Не сшить?
Это было ателье трикотажа. Но такой был трикотаж, конечно, ширпотребный. В моду вошли олимпийки – такие василькового цвета, сюда молния вставлялась. Мои одноклассники все навязали себе там такие олимпийки. На физкультуру стали ходить в этих олимпийках. В 10 классе все удивлялись, увидя меня рядом: «А ты чего, тут живёшь?». Да, в конце школы я уже там жила. Потому что они-то все жили или на Шилова, или на Октябрьской. Следующий дом – номер 5 – был наш, в котором я жила. Там не было никаких заведений. Следующий дом построили годом позже, после того, как мы въехали. То есть строительство, застройка Окского проспекта вот этими пятиэтажками серыми началась с дома номер 1 с середины 1960-х. Потому что вот наш дом был построен в конце 1967 года, отделывали его впопыхах в начале 1968-го. Мы въехали в мае, хотя можно было въехать раньше, ордер получили раньше, но папа заболел, попал в больницу, и было не до того. Где-то месяца два мы не въезжали. Он так в эту квартиру и не въехал…
Следующий дом, ему дали номер 5А, построили в 1968 году, в конце, наверное, в октябре, потому что на торце дома, опять-таки противоположном Голутвину, из красного кирпича выложен комсомолец, вернее, голова комсомольца, – держащий то ли серп, то ли какое-то оружие, и цифры: 1968, то есть это к 50-летию ВЛКСМ было выложено панно.
Следующий дом – 7 – по Окскому проспекту был почему-то построен раньше. Что меня поразило, когда мы переехали на Окский проспект: в то время вдоль наших домов тротуар был выложен не асфальтом, а плитками, которые выкладывали ещё немцы пленные. И было такое наслаждение идти по этим плиткам! Это был тёсаный булыжник. Ровненько-ровненько! 20 лет прошло, в 1947 году это выкладывалось. По этой булыжной мостовой я ходила до пересечения с трамвайной линией. Потом там же озёрская ветка железнодорожная, дальше спускаешься по Окскому к Оке, там тоже была эта же самая плитка или булыжник. Просто гуляешь и чувствуешь: попала в другой мир. Дело не только в булыжнике. Знаете, какой был ухоженный Окский проспект! Начиная с дома после 5А, там ещё был дом номер 7 (сейчас ужасный, оштукатуренный), коммунальный такой дом, перед ним был ухоженный газон. Металлический штакетник был всегда покрашен, там что-то высаживалось, причём не жителями – это коммунальщики высаживали, в идеальном состоянии. Этот длиннющий дом упирался в арку, а за аркой был дом военной элиты, там жило несколько генералов отставных. Такая публика была сверхкультурная. Их двор вообще был отгорожен от всего остального района.
Дальше переходишь улицу Дзержинского, под высоковольткой (там же высоковольтная линия) – «Станкостроитель», в 1950-1960 годы это был кинотеатр, а до этого был рабочий клуб – это как раз здание эпохи конструктивизма. Пока его не изуродовали переделками, он производил прекрасное впечатление. За ним был сад Станкостроителей (не парк, не сквер). Может быть, он назывался парком, но все местные жители называли его садом: «Пойдём в сад». Потому что он действительно был как сад. Там огромное количество, больше всего там росло жасмина (неразборчиво). С конца мая и где-то до середины июня этот аромат жасмина долетал даже до Голутвина. Там было столько кустов жасмина! Аллейки, посередине фонтан был, старый фонтан, типа как в сквере Зайцева. Плюс это был такой культурный сквер или парк, или сад: там был клуб шахматистов, там была библиотека, там был какой-то зал для игр, бильярд стоял для детей (во всяком случае, когда я застала, бильярд такой детский был), какие-то настольные игры. Всё там было культурно. Вход туда был платный, билет стоил пять копеек в начале 1960-х.
В конце 1960-х это снесли, разрушили фонтан, поломали скамейки (скамейки там стояли с гнутыми спинками, очень удобно на них было). В конце 1960-х начал приходить в запустение парк. Когда его разрушили, там образовался пустырь, убрали ограждение, оно было перед теперешним ДК «Коломна». За этой оградой стояли частные гаражи каких-то VIP-персон. Как только убрали одну стенку-изгородь, образовался этот пустырь на месте клуба, всё начало рушиться.
Потом, в середине 1970-х, КЗТС – это был подведомственный ему сквер – задумал установить там аттракционы. Даже начали ставить, завезли, но на этом всё закончилось. Их так и не установили, этот металлолом стоял там лет десять. Потом, в 1980-е ― это вообще кошмар. Сейчас гордятся, что окультурили, сквер Окский его называют, да, там неплохо, туда местные мамочки, бабушки ходят с детишками… Это всё хорошо, но это один угол в сторону Голутвина. Посредине этого райского, можно сказать, уголка руины культурного центра. Там собирались какой-то культурный центр построить, бросили, не построили. Там вообще ужас творится, даже говорить не хочется. Рядом с детьми эти развалины. Дальше ничем он не огорожен со стороны ДК. Зато ДК «Коломна» теперь огородили, всё за решёткой. В общем, часть сквера Окский сейчас приятное, хорошее место.
Дом военной элиты
Вы говорили про военную элиту…
Дом по Окскому проспекту, который я упомянула, где жило несколько генералов. Они настолько радели за экологию своего двора и окрестностей! У них у всех были машины, «Волги», они держали их в тех гаражах, которые были за оградой, которой потом не стало, сквера.
Они работали в наших бюро тех самых?
Нет. Были несколько уже таких престарелых генералов, которые воевали во время Великой Отечественной войны, на пенсии. Были военные помоложе, которые въезжали позже, выходили в отставку. Эти работали, как правило, военпредами на предприятиях. На КБМ кто-то из них работал военпредом – знала нескольких таких, вернее, их детей, потому что их дети такого же возраста, рядом же жили. Кто-то работал на Коломзаводе.
Они были по статусу военными пенсионерами, но были заняты?
Да. Гаражи у них были через парк: ни бензиновых запахов, ни грязи, ни железок. В то же время близко, они ходили в свои гаражи через сквер. У кого-то это были персональные машины с шофёром, подъезжали к ним во двор.
Как вы получили квартиру с Гагарина на Окский проспект?
На Гагарина была одна комната в общей квартире. Сразу же мама с папой встали в очередь на расширение. Практически десять лет стояли в очереди на расширение. В начале 1968 года дали двухкомнатную квартиру: «хрущёвка», безумно тесная, но кухня, санузел совмещённый. Кстати, я вам сейчас скажу: гораздо лучше иметь совмещённый санузел, чем позже стали строить «хрущёвки» с отдельным санузлом ― такой пенальчик, в некоторых локти не расставишь. Не знаю, если хозяин или хозяйка плотного телосложения, как они там вообще помещаются. Ванна тоже пенальчик, как люди раздеваются, одеваются? Мои подружки в таких квартирах тоже жили.
В Коломне жил герой Советского Союза Быковец. Его дочка Аля Быковец училась со мной в одном классе. Сначала им дали квартиру на Шилова, потом на Ленина трёхкомнатную, потом ещё где-то. Но это были трёхкомнатные с раздельным санузлом. Помню, я к ней пришла, она душ принимала. И вот она выходит в одних трусиках: «Извини, там даже одеться невозможно». Ей мама подаёт халатик. Такая ванная комната, что только ступить, шагнуть в ванну, принять душ и сразу оттуда выйти.
При переезде как ваши ощущения изменились? Это вы рассматривали как улучшение?
Разумеется. Во-первых, отдельно. Во-вторых, всё-таки две комнаты. Я сразу оккупировала одну комнату, сказала, что это моя. Папа уже не въехал, он умер. Квартиру дали с учётом его, но он уже туда не попал. Мама с братом в большой комнате, но она не возражала. У меня была моя комната, это вообще была моя мечта, чтобы хоть как-то, хоть какое-то личное пространство.
«Мне нравилось тогдашнее запустение»
Куда вы ходили гулять, в Старый город?
В Старый город. Как раз туда ходили, туда ездили. Как он выглядел в 1960-е годы… Как и в 1950-е годы, центр города был ухоженным.
Центром вы называете то, что вокруг кремля?
Для меня центр города от проспекта Кирова по улице Октябрьской Революции, площадь Двух Революций. На посад уже не ходила. На посад ходила с бабушкой. Дедушка любил ходить по посаду, потому что там прошла его молодость, там жила его любовь.
Любила ходить в кремль. Ещё и потому, что мне нравилось тогдашнее запустение. Это было всё такое настоящее, аутентичное. Сейчас я не могу гулять по кремлю. Эти все подделки а-ля-рюс ― это не моё.
В кремле жили родственники. Там жил мамин племянник ― сын её старшей сестры, я её уже не застала, она умерла до моего рождения за четыре года. Они жили в кремле на улице Казакова. Ходила часто к ним и с мамой, и сама. Просто мне нравилась атмосфера, мне нравился дом, в котором они жили. Дом такой прекрасный, с резными наличниками…
Он сохранился?
Да. Такой красивый дом!
Это не тот, где сейчас музей?
Да. Их квартира состояла из двух комнат и кухни. У них в квартире была голландская печка дореволюционных времён, естественно. Дом-то вообще был старый-престарый. Переход из одной комнаты в другую был в виде арки – мне безумно нравилось. Меня вообще архитектура, внутреннее убранство с детства всегда занимали. Я просто приходила, иногда поговорю с дядей (двоюродного брата редко бывало можно застать, он больше приходил к нам), просто сидела, впитывала эту атмосферу. Как они оказались в этой квартире? Брат дяди в первые годы советской власти – сразу, как большевики взяли власть, – был редактором какой-то коломенской газеты, то ли «Коломенский большевик», то ли… Я не задавалась этим вопросом. Но ему выдали эту квартиру, ему было по штату положено. Потом жил там Борис Смоленский ― его брат, ― и там жила мамина сестра, когда вышла за него замуж.
Это какие годы?
Выдали, как главному редактору, сразу после революции. Где-то даже не в 1920 году, а даже 1919 год. Так они и жили. Когда он сам умер, я не знаю…
Дом принадлежал одной семье?
Нет. Передняя часть – она как бы на двоих. Была их сторона ближе к центру Коломны. Во второй половине передней не знаю, кто жил. Дальше был клубок комнат, квартир нагромождение, там жила уйма народу.
Это был вариант коммуналок?
Да. Передняя часть была на две семьи. Я знаю часть, где жили мои родственники, а другую не знаю, даже не представляю, кто там жил.
Как в таком случае распоряжались землёй при доме? Тоже совместно?
По-моему, там они ничего не выращивали. Может быть, куда-то вглубь, в сторону Москвы-реки, ведь улица Казакова идёт параллельно Москве-реке… Я туда не заходила: в ворота войдёшь через калитку – сразу их крыльцо.
«В кремлёвской стене жили люди»
Монастырские стены совсем рядом, в каком состоянии они были в то время?
Обшарпанные, нормальные. Внутри были руины. Это свободная территория. Очень хорошо помню стену кремля, которая шла от Маринкиной башни. Сначала-то там вообще развалины и такой вот холм был прямо от Маринкиной башни, по-моему, он сейчас остался. Потом восстановили кусок стены. Дальше вглубь была стена кремля, в которой жили люди, и это был кошмар! Там, по идее, были кельи. Почему в кремлёвской стене, я не знаю. Стена была толстенная. Там жили люди, страшно! Там были такие, кто вообще непонятно, как попал, без прописки, скажем так. Много было бывших уголовников. Там творились кошмарные вещи, и вообще в кремле в тёмное время появляться было нельзя. Но это уже рассказывал двоюродный брат, бабушка рассказывала, если я засиделась у них дома летом. Летом так хорошо, я у них посижу, на Блюдечко схожу, пойду через понтонный мост на Пьяную луку. Летом там купалась. Кстати, иду туда купаться, плаваю час-два-три-пять часов ― есть не хочется, хотелось пить. Я в купальном костюме через мост иду к ним туда, на Казакова: «Дайте попить!». Если дома никого нет… У них на крылечко можно было войти особым способом, оно не запиралось. Там стояло ведро воды под фанеркой и кружка. Я попью воды – и обратно на пляж. Любимое место, конечно, было – Москва-река в той части города, кремль именно вот первозданный.
Вспомнила эту стену страшную. Страшные вещи рассказывали…
Хотя город был, в общем-то, закрытый, контролируемый.
Даже во всяких контролируемых городах бывали такие территории, о которых знали… Может быть, нужно было, чтобы такие территории существовали, они были под особым контролем, я так думаю. А может быть, некуда было деть оттуда людей, которым можно было жить в Коломне, но некуда было деваться. Кстати, вот бомжей-то я не видела в 1950-е годы, бомжи появились 1960-е. В городе Коломна бомжей не было, не видела никогда.
«Было очень много безногих в старой части города»
Кого я видела в 1950-е годы в огромном количестве ― это инвалиды Отечественной войны. Это было страшное зрелище. Неподалеку от нас жил такой человек, на улице Гражданской. Почему я так хорошо знаю: это был родственник учителя 9-й школы. Мама дружила со своими коллегами, тем более, жили поблизости. Я знала, что это родственник учителя 9-й школы. Он мало того, что калека: у него была одна нога, вторая выше колена отсутствовала, одна рука была до локтя, на другой не было кисти, кроме того, он был контуженный, говорить не мог. Ну, нервная система порушена. Летом его со двора выпускали гулять, он ходил по улице Гражданской, заходил на улицу Октябрьской Революции, как раз где наш дом был и соседние, что-то выкрикивал. Увидит детей – поднимал костыль, который он мог цеплять рукой без кисти, поднимал, размахивал… Мы его смертельно боялись. В 1960-е годы он был жив, потом он умер своей смертью, такие раны сказываются на продолжительности жизни. Но это вот калека, которого я знала.
Было очень много безногих в старой части города. Особенно на рынке, они там побирались. Были такие, которые с культями, на тележках, руки – культи, к ним были привязаны что-то вроде утюжков, они ими отталкивались. Десятки таких я видела. Потом, в 1962-1963 году, они все исчезли из города. Единственный калека, который остался, это родственник учителя 9-й школы.
Тогда это не обсуждалось?
Нет. Это все понимали. Ну, как понимали… Мы дети, кстати, даже этого не заметили. Может быть, потому что этот инвалид близкий к нам, которого мы знали, хотя и не знали, как его зовут, он оставался. Уже потом, когда разговор об этом поднялся, я вспомнила. Меня как громом поразило: ведь было их много, причём они были не старые, в 1960-е годы это были 40-45-летние мужчины-калеки…
«У всех были тонюсенькие талии»
Гуляли, помимо кремля, вдоль улицы Октябрьской Революции. Особенно такие массовые были гуляния на все праздники: 1 мая, 7 ноября. Это были просто шествия, гуляли толпы молодёжи. Не только молодёжи, взрослые люди ходили семьями, курсировали от Петропавловского кладбища до площади Двух Революций. Молодёжь ещё заворачивала вот сюда, до улицы Зайцева, доходила до сквера, возвращалась обратно. Одни и те же люди. Как только заканчивалась демонстрации, 1 мая и 7 ноября. В октябре раньше заканчивалась, потому что темнеет рано. В мае… не знаю, до которого часа, я-то уходила домой, совсем была подросток ещё, молоденькая. Это было очень интересно.
Интересно было ещё в том плане, что мы, девочки-подростки, наблюдали за девушками, как они выглядят. Было принято на праздники красиво одеваться. 1 мая, где-то с середины 1960-х годов все девушки поголовно выходили на первомайские гуляния в болоньях (плащах). Парни как-то меньше носили. Но это был шик! Первое время болонья были действительно из ткани болонья, плащи были итальянские. Это был такой дикий дефицит! Потом уже стали шить у нас, сначала где-то в Прибалтике, прилепляли лейблы типа Италия, потом вообще шили где-то на Мосшвее, не знаю что… Мы смотрели. На ногах шпильки высоченные. На голове жуткий начёс, наклеенные ресницы. В болонье обязательно рукава закатывали до локтя, вот эти вот отвороты, затягивали поясом талию. Все были такие стройные. Вообще не было не то что толстых, полных. У всех были тонюсенькие талии. Я, кстати, потом думала над этим: наверное, вообще изменился человек за прошедшие десятилетия, скелет изменился. Сейчас даже худая девушка – у неё талии-то нет. Как-то все по-другому выровнялось. Десятки девушек с тонкими талиями гуляли. Они все ловили курсантов. Выпускали курсантов из училища, толпы курсантов, девушки вокруг них вились. Наши местные парни в этом плане над девушками подшучивали. Появились первые кассетные магнитофоны переносные, не скажу, что много, я помню двух людей: одна девушка этот кассетник носила всегда на плече – и за ней толпа парней, и парень какой-то ходил, лицо не вспомню. Это то, что врезалось.
Случайным образом не оказывались во дворе нашего дома после вот этих шествий?
Я с подружками никогда не заходила. Это место пользовалось дурной славой. Вот именно квартиры эти и двор. Никогда не заходила. Я в первый раз попала во двор в шестнадцатом году, когда в первый раз пришла к вам.
А немножко про эту дурную славу? Из чего это складывалось, из каких историй или рассказов, или просто было такое ощущение?
Не знаю. Просто люди говорили, что туда ходить нельзя. Потом я скажу, мой братец-то двоюродный сюда захаживал, у него тут где-то жила приятельница. И он всякие ужасы рассказывал. Но он со смехом, он был такой балагур, весельчак, он 1937 или 1938 года рождения. Я помыслить не могла, что буду заглядывать. Зачем я буду заглядывать, если это чужой двор?
Было ощущение, что двор принадлежит тем, кто там живёт?
Конечно. Вообще не было такого, чтобы заходить в чужой двор.
Парк на Комсомольской к тому времени в каком состоянии был?
Он назывался сад. Я туда впервые пошла в восьмом классе, это был 1967 год, на танцы, конечно. А в детстве туда ходила в кинотеатр с мамой. Он назывался летний кинотеатр. Тот, который теперь кинотеатр «Юность», – это зимний. Зимой ходили в зимний, летом – в летний. В зимнем очень часто показывали трофейные фильмы. И очень часто показывали документальные географические, или мама меня так водила на них…
Такой научпоп?
Да. Что касается летнего кинотеатра в саду, всё, что шло, всё и показывали. Ещё летом там всегда был детский сеанс в 15:00.
А как же при свете дня? Киноустановка позволяла?
Там же не было окон. Ну, это, конечно, был щелястый сарай, но свет не проникал, всё было прекрасно видно. Это был сарай со входами, которые запирались во время сеанса. Кстати, в задней части, где задние ряды, ребята проделывали дырки, через эти дырки пролезали. Но если контролёрша замечала, поднимался крик, она кричала оператору: «Выключай, тут опять эти влезли!». Такое бывало.
Вечером это превращалось в танцплощадку?
Да, вечером кино, по-моему, уже там не крутили. Потому что когда был сезон танцев, там собиралась молодёжь на танцы.
Собиралась районная молодёжь или вообще с разных частей города?
Наверное, отовсюду. Я, когда пошла летом 1968 года (мы уже переехали в Голутвин), из моих соседей видела несколько человек, но, в основном, были все вот отсюда, с Репни, с улицы Гражданской, с улицы Шилова, из кремля. Я эти все лица-то видела, потому что я гуляла по городу, просто гуляла. Ходила только по понедельникам сюда. Все, весь город в сад на Комсомольской ходил по понедельникам. Там вообще было столпотворение: ну, если вся молодёжь города, и из окрестных сёл тоже приезжали!.. В остальные дни я и те, кто жили, начиная от Дворца культуры, ходили в Бобровский сад, там были танцы. По понедельникам был выходной, а в остальные дни мы ходили в Бобровский.
Как-то, помню, сломалась аппаратура в Бобровском, поехали компанией на Комсомольскую ― пустыня, стоят несколько человек местных.
Что это означало? Почему?
Не знаю. Это была середина недели. Может, на выходные сюда ходили, на Комсомольскую, в большом количестве. Но с нашего края все ходили в Бобровский.
«Уроки в школе я практически не учила»
Поговорим об окончании школы и поступлении в институт. Что это было за время?
1969 год. В чём отличие окончание школы тогда и сейчас? Мы сдавали экзамены по всем предметам, по-моему, было их восемь. Ничего страшного, это было нормально. Экзамены проходили через два дня на третий, и устный и письменный. Было сочинение, устный русский, математика, литература, геометрия, физика, химия, история. В общем, было восемь. Билетная система. Мы готовились, и никто от этого не умирал, и всё было нормально – кто учился, кто учил.
С удовольствием вспоминаю сдачу экзаменов и в восьмом классе, только в восьмом классе экзаменов было четыре: изложение письменно, литература, по-моему, тоже устная, математика, геометрия тоже была, мой любимый предмет в школе, не столько благодаря личности учительницы, но она так преподносила геометрию!.. Может быть, у меня любовь к архитектуре, ко всем таким вещам с детства – я буквально жадно ловила каждое слово, я к каждому уроку геометрии готовилась. Уроки в школе я практически не учила. Я учила геометрию всегда и выполняла письменные работы по русскому, алгебре, геометрии письменно. Больше я ничего письменно не делала. Придёшь, по физике буквально на коленке накатаешь.
Не считайте, что я хвастаюсь, это благодаря моей памяти: я всегда внимательно слушала учителя. Может быть, то, что я сидела на «камчатке»… Я никому не разрешала сидеть рядом с собой, кстати. Когда мама узнала, что я там сижу, она тогда спросила: «А кто рядом с тобой?» «Никто, я сижу одна, – говорю, – и буду до 10 класса сидеть». Я сидела, мне никто не мешал. Я очень внимательно слушала любое объяснение. Хотя, когда отвечаешь домашнее задание, некоторые учителя требуют выйти за рамки того, что было сказано, но логическое мышление, слава Богу, как-то работало; я пересказываю то, что говорил учитель, и добавляю свои выводы, какие-то рассуждения ― «отлично». Не надо было мне ничего учить. Это были годы отдыха. Но что я готовила, опять как домашнее задание, сочинение. Мы писали сочинения регулярно в классе (сейчас нет такого, чтобы классное сочинение), два раза в месяц. У нас сдвоенных уроков не было, но учитель договаривалась с кем-то, чтобы ей отдали предыдущий уроку час или последующий, сдваивали. И два часа мы писали классное сочинение. Иногда она даже не говорила, на какую тему мы будем писать. Мы пришли, она объявляет: «Темы такие-то», – сидим, пишем два часа.
Дома каждое воскресенье мы писали домашнее сочинение. С тех пор я ненавижу писанину вообще, писать ненавижу, потому что плохо писать не хотелось, а чтобы хорошо написать, это нужно сидеть писать не просто какие-то казённые фразы, нужно расписывать. У меня почему-то всегда уставало плечо, локоть. Иногда у меня до сих пор, когда я пишу, болит локоть. Отдохну, чаю попью, пишу. Иногда это занимало полдня, иногда на одном дыхании напишешь. У нас была норма – шесть листов, чётко полтетради. С другой стороны, это всё пошло на пользу, конечно, и письменная речь развита: если ты пишешь так, как и говоришь. Так что я готовила сочинение по литературе, письменные упражнение по русскому и математику.
Может быть, поэтому без проблем эти все экзамены сдавались. Но мне повезло в каком плане: перед экзаменами неделя даётся на подготовку. Общая подготовка, потом ещё дни между экзаменами. Я и в восьмом классе, и в десятом к экзаменам готовилась на Пьяной луке. Я в 7 утра выходила из дома, брала с собой учебник по тому предмету, по которому мне предстоит экзамен, ложилась на травку – я не на песочке лежала, я там наверху, где травка, – и готовилась всерьёз. Я всё прекрасно сдавала на «пять». Спустя годы, десятилетия спустя надо мной посмеялась сестра Теплякова, Лена, она Ломакина сейчас: «Я тебе признаюсь, как же мы с сестрой над тобой смеялись: в семь утра, полвосьмого ты идёшь на речку, ну с ума сошла!». А они жили около понтонного моста. Вот я так готовилась к экзаменам. Погода была хорошая, благоприятная, сухо, солнечно, я загораю, в перерывах я плаваю, готовлюсь к экзаменам.
Я не могу понять до сих пор, почему лишили детей возможности готовиться по билетам к экзаменам.
Для вас никаких сложностей, никаких тревог и волнений, связанных с окончанием школы, со сдачей экзамена, не было?
Нет.
Ананасы в шампанском на выпускном
Что было на выпускном? Это как-то запомнилось?
Это, конечно, запомнилась, хотя бы потому, что у нас было даже шампанское.
Где это проходило?
В школе 26-й, на втором этаже. Коридор широченный, там как на свадьбе столы расставлены. У нас было три десятых класса, знаете, какая это орда?! Больше 30 человек в каждом классе – сотня была. Плюс все учителя, плюс родители, которые помогали (лезли: «Ты уже выпила бокал, поставь!»).
Классы сидели не вперемешку, отдельно сидел 10 «А», 10 «Б», 10 «В». У нашего класса был шикарный стол, потому что продукты доставала мама одноклассницы нашей, которая была зам. заведующей гастрономом. У нас там было всё.
Который через площадь?
Да. Для нас это был гастроном. Там закрома были бездонные, и у нас было всё, это 1969 год. В магазинах, конечно, ничего такого не было уже. Икра красная, икра чёрная, рыба всякая, я такую только у родственников ела. Фрукты, были ананасы, и мы ели ананасы в шампанском.
За нами был стол 10 «Б» класса, где классный руководитель – учительница литературы, она очень завидовала нашему столу. Она всё подходила, то ли хотела, чтобы угостили, а её не приглашали к столу. У неё было простенько, пуритански, не было вообще алкоголя. У нас в открытую стояло шампанское, причём много, из того же гастронома. Прекрасное шампанское. Я выпила целую бутылку. Вообще по полбутылки на каждого ученика, но ведь предполагалось, что мы всю ночь будем. Были такие девочки, кто: «Нет!». В итоге я выпила целую бутылку. Но это не махом. И ананасы в шампанском…
Выпускной продолжался с вечера до утра?
До середины ночи. В час подъехал автобус, нас отвезли в Бочманово на пристань, и мы ещё на катере катались. Возвращались уже в 6 утра по домам. Мне завидовали, когда сошли в Бочманове: «Тебе тут рядом, а нам ещё домой». Я, конечно, по Окскому прошла.
Все добирались пешком?
Да. Все смертельно устали, потому что помимо того, что было выпито шампанское, были ещё и танцы, в спортивном зале, спортивный зал у нас был на втором этаже: потанцуем – поедим, попьём.
На теплоходе как всё происходило, тоже танцы?
Кто-то затеял танцы, но классная сказала: «Вы сейчас потопите катер». А, может быть, не она, а учитель литературы…
С вами были учителя?
Классные руководители. И кто-то из родителей обязательно. Запоминающееся событие.
«Я с 5 класса занималась самообразованием»
Потом я поступила. Было лето, я загорала опять. Экзамены были на поступление с 15 июля и до конца июля. 2 августа было уже зачисление. Выпускной у нас был 24-25 июня. Три недели готовилась, но я загорала, купалась, так что лето не пропало.
Как принималось решение, куда поступать?
У меня были планы, но я даже не буду о них говорить, мне сказали: «Только сюда, только в пед, только на иняз».
Это была мамино решение?
Да. Она-то думала, что пойду на истфак. А я иду на иняз. Я не очень хорошо вспоминаю учителя английского языка, но любовь к английскому языку у меня была, потому что в моём представлении скучно изучать предмет и его не знать. Поэтому я с 5 класса занималась уже самообразованием, просила у папы деньги, он давал мне деньги, я ехала в Москву (я вообще была очень самостоятельная, с 10 лет сама ездила в Москву), по магазинам книжным, покупала литературу адаптированную на английском языке. Потом я же ездила к родственникам, иногда оставалась ночевать.
Как добирались до Москвы?
На электричке. Я доезжала до Электрозаводской. Меня Казанский вокзал пугал, эти переходы… С Электрозаводской к родственникам до Смоленской быстро, рядом. На метро до площади Революции, там я обязательно заходила в ГУМ, ЦУМ – атмосфера мне нравилась. Потом шла на Арбат, в книжный заходила. Потом, уже в 1970-е, когда Калининский проспект отстроили (сейчас это Новый Арбат), там большой книжный магазин. На Тверской, тогда улице Горького, книжный магазин. Я это всё обходила, делала покупки.
Но вы покупали не художественную литературу, а именно для учёбы?
Художественную литературу купить было очень сложно даже в Москве. Мне было лень стоять в московских очередях. Иногда войдёшь – хвост стоит. Что там? Стругацкие. А я тогда уже больше никуда не успею… ну и ладно, тем более я знала, у кого в Коломне взять почитать Стругацких.
Любовь к языку привела вас на лингвистический. В то время большинство шло на немецкий? Какие были направления, кафедры?
Институт, будем считать, что это было совместное решение: мама определила, что только коломенский вуз, а выбор факультета был за мной. Что касается нашего иняза. На тот момент, когда я поступала, иняз существовал всего пять лет. До того, как этот факультет отделился, было отделение или факультет историко-филологический, его деканом изначально, с 1950-х годов, был Шпеер Глеб Артемьевич. Знаю достоверно, почему у нас появился иняз. Потому что у него была дочь Таня, с которой я одновременно поступала в институт и с которой сильно сдружилась. У неё родители тоже были такие: пусть учится в Коломне. Учится не на филфаке или истфаке ― на инязе. А для этого был нужен нормальный факультет. И за пять лет до того был организован факультет иностранных языков.
Было отделение немецкое, английское и французское. Но по одной группе – с таким, таким и таким языком. Причём до того момента, как мы поступали с Татьяной, по одному языку изучали. В 1968 году всё-таки ввели два языка: были отделения англо-немецкое, немецко-французское, не было англо-французского. Знаете почему? Потому что нельзя было изучать человеку два языка капиталистических стран. ГДР ― социалистическое государство, поэтому всем нам в нагрузку шёл немецкий язык.
Вы этому не были рады?
Я ненавидела немецкий язык! Сейчас я этого не понимаю. Я бы сейчас заново его поучила. Но что-то помню опять-таки благодаря памяти. И преподаватель был очень хороший первые два года. Вторые два года у нас был другой преподаватель, у меня с ним не сложилось.
Образование выше московского
Чем хорошим отметилась жизнь в институте? Что примечательного, приятного происходило?
Честно? Ничем. Для меня это были годы отдыха. Как школе я ничего не делала, так и в институте я ничего не делала. Я активно работала на занятиях. Преподаватели были хорошие, сильные. Я буквально впитывала всё, что они говорят. Если давали письменные задания по английскому и по немецкому, я их выполняла. А так я не делала ничего, не зубрила. Английский, немецкий – ничего не зубрила, мне всего этого хватало. Читать на языке ― читала, но это мне нравилось.
Первое время очень нравились занятия по фонетике, наверное, потому что на первом курсе у нас вела фонетику знаменитая Татьяна Натановна Сезар. Она американка, её отец американский коммунист, когда-то они перебрались в Советский Союз. В 1950-е годы они перебрались в Коломну. Она с Шпеерами дружила, это была компания: Шпеер, его жена, она не меняла фамилию, она была Евреинова Наталья Николаевна, и Татьяна Натановна Сезар. Это была закадычная такая дружба.
Преподавательский состав был не коломенского происхождения, это были приезжие?
Конечно. В основном, те, кто в возрасте, после сорока, это все были москвичи. И из некоторых вузов, из Нижегородского, из Новгорода у нас преподавал английский Александр Николаевич Ведерников, его жена. К нам приехала потом из Чечни пара – это был кошмар в том плане, что их английский был уровня… они, наверное, могли говорить, но их невозможно было понять, у них было произношение хуже, чем в каких-нибудь диких племенах Африки. Нельзя было ничего разобрать из того, что они говорят. Это был шок. Хорошо, что супруг очень недолго у нас был, и я вам даже скажу, почему: мы с Татьяной решили, что надо что-то делать, потому что предмет был нужный, специализированный, а мы ничего не понимали. И Таня через папу надавила, его из нашей группы убрали. Потом его супруга у нас грамматику вела. Она, может, и знала грамматику, но преподавать её она не умела. Ну и тоже это скоро закончилась, к счастью. Преимущество совместной учёбы с некоторыми студентами очевидно.
Как вы сейчас оцениваете всё-таки, это было хорошее для вас образование или это было потраченное время?
Нет, потраченным временем это назвать нельзя. Немецкий преподаватель был очень хорош, он был из более молодого поколения, фамилия Егоров, имя вылетело. Очень хороший человек. Ему было в районе 30, мне кажется. Остальные были уже корифеи.
Хотя наши преподаватели сами язык знали, я имею в виду англичане, но с методикой преподавания английского языка они были знакомыми весьма косвенно. Может быть, если бы я сидела зубрила, как некоторые, по их записям… А мне же нужно было послушать, понять, как-то через себя пропустить. Мои знания – они все за счёт самообразования: огромное количество литературы, тогда уже появились записи, слушала записи. Поэтому у меня не было проблем. Меня даже мои одногруппницы спрашивали: «У тебя что, репетитор по английскому?» Я так обижалась: «Какой репетитор!». «А почему ты это знаешь? А почему это мы не знаем?» Потому что я хотела знать, я эти знания добывала. Потом эти же самые преподаватели (у многих из них училась потом моя дочь) сделали колоссальный шаг вперед. Это, я считаю, заслуга института, заслуга некоторых преподавателей, которые потом вышли на административную должность на факультете. Очень много методической работы было именно у учителей. Когда училась Наташа, я считаю, образование не то что на уровне московского, а по некоторым специальным предметам английского языка выше московского уровня. Эти же преподаватели к тому времени и защитились, были все они кандидатами филологических наук, кто-то докторами. Я попала в тот момент, когда они или уже не хотели учиться сами или они ещё не подошли к тому, что надо совершенствовать не только личные знания языка, но и как его преподносить студентам.
С другой стороны, может быть, они поступали правильно, просто после школы наши студенты избалованы, ждут, что им в клювике знания принесут, в ротик вложат, в ушки вложат и ещё челюсти им подвигают, чтобы они проглотили. На Западе-то всё по-другому.
На институтские вечера прорывались через подвал
Что с библиотеками было в то время? Они были подспорьем в учёбе, институтская библиотека или Лажечникова, вообще их посещали?
В Лажечникова я не была ни разу. Вообще в библиотеки не ходила. Что касается художественной литературы, любая коломенская библиотека могла бы, да и сейчас, может, позавидовать нашей семейной библиотеке. А за специальной литературой я ездила в Библиотеку иностранной литературы в Москве уже студенткой.
У нас в Коломне была в институте хорошая библиотека. Но вопрос в том, кто делает закупки специальной литературы. Недостаточно было того, чтобы действительно обучаться, заниматься самообразованием на уровне. Хочешь ― научишься. Преподаватель нужен, потому что он тебя контролирует, он тебя как-то ведёт, хотя бы цели какие-то ставит, задачи на отдельных этапах. Но самообразование! Я вспоминаю: те, кто со мной учились, многие пошли потом в школу работать, но они не хотели иметь знания, они ждали, что в них вложат. Это неправильно.
Институт – это больше учёба, семья, отдых?
Да. Были институтские вечера новогодние, причём они были такими массовыми, что сразу всех студентов невозможно собрать. Три вечера под Новый год. Обычно был вечер иняз и физкультурники, потому что на физкультурном отделении мальчики, а у нас, в основном, девочки. Филфак объединяли с… мы его называли «табуреточный факультет» – учителя труда и технологии. Истфак особняком всегда держался, там же такие идейные, там и мальчики, и девочки – им, наверное, хватало самих себя.
Вечера были грандиозные, рвались со всего города, прорывались через подвал, я вам клянусь! Всегда музыкальный ансамбль приглашался, был буфет, танцы долго-долго, какая-то художественная часть перед танцами в актовом зале. Для нас, не избалованных всякими шоу, это было интересно, с удовольствием все ходили.
Вы уже учились на Зёленой в кампусе?
Да. Переехали в 1968.
Вы пошли в новые стены?
Да. Там иняз на четвёртом этаже: половина иняз, половина филфак – этаж девичий. Если парни откуда-то снизу проникали, на них смотрели: это физкультурник. С истфака ещё можно познакомиться.
В вашей группе больше учились городские или приезжие?
У нас были приезжие. Из Коломны примерно половина, человек пять-шесть (это была подгруппа, у группы стандарт 24 человека или даже 25 нас было).
«В коломенских школах мест не было»
По окончании института как складывалась жизнь?
Кто куда. Я пошла в школу работать, в Пановскую школу. Мама помогла, потому что на работу в школу нельзя было устроиться. В городские школы брали по очень большому блату, даже на должность пионервожатой. Я могла устроиться пионервожатой, но это не моё ни в каком смысле. Из моих однокурсников в школу пошёл один-единственный человек, потому что это парень, его взяли на должность вожатого. Но потом, естественно, карьерный рост, он и английский немножко преподавал, завучем по воспитательной работе быстро стал, потом директором некоторых школ.
А так в коломенских школах мест не было. Это 1974 год. Может быть, они и были, но принимали на работу, как говорил завгороно Муругов: «Я принимаю только стажистов». А какой стаж может быть у студента? Он принимал жён военных, офицеров, вышедших в отставку, переехавших сюда, тех, кто вышел в отставку и приехал сюда преподавать в КАУ (в артучилище). Этих дам принимали, но они на работе не задерживались. Работать с классом ― это не для них.
Получается, система распределения была, и светила сельская школа?
Да. В Московской области распределение было куда-то в Серебряно-Прудский район, в дальний конец области, в Тьмутаракань, я даже не могу вспомнить название этого района. Вокруг, в окрестные места – ни в Егорьевск, ни в Зарайск, ни в Озёры – также было невозможно устроиться. Но туда как-то по блату устраивались некоторые.
Повлиять на распределение можно было только благодаря связям?
Да.
А если связей нет, то ты едешь туда, куда тебе назначили?
Я хотела, чтобы меня направили, такой у меня был характер. Но у меня Наташа уже родилась на тот момент, ей годика не исполнилось. Я пришла на распределение: «Вы куда бы хотели поехать?». «Куда угодно». Сидит секретарь, Любовь Андреевна, она была секретарём и на филфаке, и на инязе: «Алёна, куда ты поедешь? У тебя ребёнок маленький». И сразу женщина из Москвы, представитель Министерства образования: «А как вы поедете с маленьким ребёнком, сколько ребёнку?» На тот момент полгода было Наташе. «Это вы потребуете хорошее жильё? Нет-нет, мы вам свободное распределение». Свободное распределение – это устраивайся, как хочешь, то есть отпускали.
Я хотела работать в школе, работать-то надо, но что я буду делать. Тогда вообще думать о какой-то другой работе было нельзя. Секретарём куда-то я не хотела. Кто-то шёл работать в парикмахерскую из наших, кто-то в торговлю. Мне это было не нужно.
Разве можно было?
Вне системы. Я оказалась в сельской школе. Это потому что моя мама ходила обивала пороги. Заведующая районного отдела народного образования ― она с ней училась в институте в своё время, она не к постороннему человеку пришла. В итоге нашла мне место. Хорошо. Я туда пошла работать 1 сентября 1974 года.
Где вы жили?
Я тогда уже была замужем, мы жили с родителями мужа здесь, в городе. Каталась из города. Время, потраченное на переезды, это было убитое время. Я порой времени в школе проводил меньше, чем тратила на дорогу. Это сейчас этот посёлок – 12 километров – ерунда. А тогда у людей были, конечно, свои машины, но у меня-то ничего не было. И очень много было городских учителей, мы все ездили автобусом. Причём было страшно неудобно, в этой школе был порядок: первый урок начинался в 8:40. Чтобы успеть к первому уроку, самое позднее, нужно было успеть на автобус 7:50, автобус номер 48 до Лесного. Но он всегда был забит битком. Перед этим был автобус, который из Коломны шёл в 7:30, там было чуть-чуть посвободнее, до посёлка Заречный. Иногда я лучше поеду на 7:30, потому что там я хотя бы встану спокойно (о том, чтобы сесть в автобусе, речи не было).
Вы пользовались автостанцией Коломна?
Нет, тогда автостанция была напротив пожарки, на Третьего Интернационала.
Вам надо было добраться сюда?..
На трамвае. Трамваи в начале 1970-х всё ещё были многие двухвагонные, деревянные. Только где-то во второй половине 1970-х убрали их вообще.
Они были коломенского производства?
Я сама задавалась этим вопросом, но копаться не стала. Они были очень похожи на самые первые трамваи, которые выпускались в Коломне. Но были ли они теми же самыми? Неужели они столько лет выдержали? Они все были дребезжащие, обивка фанерная, не металлическая, зимой лютый холод, поручни – петелька такая, штанга из одного конца вагона в другой. Хорошо, если ты войдёшь в трамвай и тебе достанется свободная петелька – болтаешься вот так. Добраться на трамвае из Голутвина на автобус… А если автобус не пошёл, такое тоже бывало, то едешь на озёрском автобусе, который в 8:10. И к 8:40 очень редко можно было попасть. Приезжаешь – и уже звонок. А ведь автобус-то подходит не прямо к школе, ещё там через поле нужно бежать. Это пытка, это сколько нервов каждое утро, это был стресс: успею я вовремя или не успею?! В итоге я стала всё-таки ездить на автобусе, который 7:30, если он не пошёл, запасной вариант – Лесной 48 в 7:50. Это тяжкое испытание.
На работу по шпалам
Я, конечно, там здоровье всё потеряла. Потому что ожидание автобусов, трамваи вот эти мёрзлые… А сколько раз они ломались, особенно вот эти двойные фанерные! Доедешь до площади Советской ― трамвай сломался. И бежишь бегом. Мне не привыкать, я быстрым шагом и бегом, всё можно в тёплое время года, но зимой… Зимой Гражданскую не чистили ― бегали по рельсам, и не я одна, множество людей, просто бегом: кому на работу в старую часть города, кому на ту же автостанцию на Третьего Интернационала. По шпалам хотя бы не скользко.
Обратно тоже неудобно. Перед уроками приехать – время лишнее тратишь. Обратно: шестой урок заканчивался в 14:05. А перед этим автобус шёл в 14:00 на город, следующий в 15:20. Эти ворота… Найдёшь всегда, чем заняться. Но в школе был особый распорядок: одна перемена была 10 минут, две по 15 и две по 20. То есть все какие-то бумажные дела, в том числе проверка тетрадей, заполнение журнала, – всё можно было сделать на переменах. Просили городские учителя: сделайте перемены покороче, хотя бы перед шестым уроком ― нет. Звонок с шестого прозвенел, а видишь в окно дорогу: вот он твой автобус ушёл в город, а следующий больше часа ждать. А он тоже мог не пойти. Следующий был озёрский, в озёрском автопарке автобусы были плохие. Коломенские были хорошие.
Так я каталась 22 года. Очень нравилась школа. Преподавание. Мне нравились люди, они были не такие, как в городе. Дети и родители, учителя, которые жили на селе, – они совсем другие, они были ответственные. Когда я перешла в 1996 году в коломенскую школу, я была в шоке, какие тут учителя. Вы меня извините, они тут балду пинали. Они вообще ничего не делали! Учитель английского языка, моя коллега, запускает детей, достаёт пачку тетрадей, оставшуюся от предыдущего класса, начинает проверять. «Ты отвечаешь, ты отвечаешь… Так. Открыли учебник, страница такая-то, упражнение такое-то, текст переводите с английского на русский». Это у неё были такие уроки. Я была в шоке! Конечно, я стала главным её врагом. Ещё до того, как я туда перешла, меня знали многие ученики, они ко мне ходили на дом заниматься. Это 21 школа. Это были дети из хороших семей, КБМ-овские родители, у них у всех высшее образование (самое меньшее – Рязанский физтех, а так: МГУ, Физтех, самые крутые московские вузы они окончили и работали на КБМ). Своим детям они желали только добра. Помимо того, что они их нацеливали на изучение технических наук, они должны были знать английский. Ещё со студенческих лет ко мне эти родители шли. Сначала «Алёна, позанимайтесь с моим», потом уже «Алёна Вадимовна». У меня было конвейер, ещё на пятом курсе.
Репетитор для КБМ-овских
Как я попала в это колесо. Это было на пятом курсе. У меня Наташа родилась на пятом курсе. Я была очень ленивая. Нужно было перед тем, как совершить это важное дело, отчитаться по разным делам, курсовую написать, одну, другую, третью. Мне декан сказал: «Тебе потом будет некогда». Все были на практике всё первое полугодие пятого курса: первая школьная четверть – английская практика, вторая четверть, до Нового года, – немецкая практика. Декан сказал: «Давай-ка успевай, сразу проходишь английскую и немецкую практику в одной школе, мы организуем, волноваться не надо, но все курсовые пиши». Практику прохожу. За неделю до родов я вспоминаю, что я не написала курсовую по методике. А я человек ответственный. Ладно, завтра сяду… послезавтра… У меня Наташа родилась 12 ноября. Где-то прямо перед октябрьским праздником, числа 5 ноября, я поехала в институт какую-то работу отвозить, документы по практике (я практику закончила, отчиталась) и встречаю преподавательницу, которой должна была сдать курсовую по методике. Она мне: «Всё гуляешь?» – «Ага». «Скоро?» – «Скоро». «Ты мне курсовую написала?» – «Можно потом?» «Нет. Ты её пишешь?» – «Да-да-да!» Я не могу подвести человека. Пришла, села, вот такая задумчивая. Я обдумывала. И в 9 вечера я села писать курсовую, это было собственно моё сочинение, ну, я какой-то литературой пользовалась… И вот с 9 вечера и до 4 утра я писала курсовую. Я её написала, легла немножко поспала, в 10 утра поехала в институт. Хорошо, я её встречаю. Я исписала целую тетрадь в клетку, не в линейку, это объём больше получается. Как оказалось, я создала шедевр. Преподаватель Сонина потом с этой курсовой моей выступала на учёном совете: «Вот человек вот-вот родит, вы смотрите, что она мне принесла. Вы знаете, сколько тут ценнейшего материала, это же сколько она работы провела!». И где-то моя курсовая там хранится.
Это был результат того, что вы накапливали эти знания в течение длительного времени?
Я занималась самообразованием. Что самое интересное, оказалось, что (вспомнила её имя ― Варвара Борисовна Сонина) она дружила с соседкой моей мамы, жила в подъезде, где моя мама. И той понадобился репетитор сыну. Она попросила Варвару Борисовну. А та: «Я с мальцами не занимаюсь». «Посоветуй кого-нибудь». «Из преподавателей никто не возьмётся. Хочешь, студентку посоветую?». Та: «Да как студентка, что она понимает, он у меня такой – к нему ещё подход надо найти…» «Я думаю, она найдёт подход». Она просто так сказала. И называет мои имя и фамилию. Та: «Алёна? Так она со мной в одном подъезде живёт». «Вот обратись к ней и скажи, что это я порекомендовала».
Это было где-то сразу после Нового года, Наташа у меня уже родилась. Звонок. А я у мамы, в основном, днём была с ребенком, потом я шла туда, где мы жили с мужем. Уже вечером я открываю, стоит соседка: «Алёна, а я от Варвары Борисовны». А у меня мысль: что-то не так? я, вроде, отдала ещё в ноябре курсовую. Она: «Я знаю про твою курсовую». В общем, она наговорила кучу комплиментов. Она сказала, что своего Глебку она может доверить только мне. И я нашла с Глебом язык. Так началась моя карьера именно как репетитора.
Мама была очень довольна. КБМ-овские дамы друг с другом общаются, им нужен английский, они узнали, что у Глебки результат появился в школе (потому что вплоть до того, что два балла за четверть, полный ноль был). Она очень практично понимает, что денег-то у меня нет, а заработок нужен, я брала копейки. Она такую рекламу создала, она так меня нахваливала: «Пожалуйста, очень деликатно, у неё маленький ребёнок, соглашайтесь на все условия». И у меня пошли эти родители, дети, все КБМ-овские, все культурные.
Не взрослые? Взрослым тоже был нужен язык?
Взрослые ученики пошли уже позже. В 1990-е годы были ученики уже и 30-40-летние. А тогда школьники. Они создали мне имя в нашем районе, в Голутвине. Иду по улице, со мной здороваются незнакомые люди, а я там ещё не работала. Уже потом, когда узнали, что я перешла работать 21-ю школу, а у меня там уже в классах оказались ученики, которые мои ученики…
«Когда начался английский, я просто воспарила»
В общем, я стала врагом своей коллеги. Вплоть до того, что она на меня жаловалась, у меня хороших учеников переманивала. Но дети хорошие, когда узнали, что пришла я, которую знали не только мои ученики, они стали проситься в мою группу.
Получилась та же система, что в Пановской школе: ко мне идёт народу больше. Предположим, класс 30 человек, так у меня 20 или 25, а у коллеги 5-10. В Пановской школе классы делились на французский и на английский. Так вот у француженки бывало до трёх человек в группе, а у меня 25.
В Пановской школе были немецкий и французский языки. Но в 1980 году Министерство просвещения решило, что пора уже и английский учить. И стали потихоньку вводить в те школы, на селе, во всяком случае, где по другому языку работал учитель, имеющий диплом учителя английского языка. Моя школа чуть ли не первая стала с английским языком. Но и до этого ещё где-то за рекой, в Коробчеевской школе и в Песках, был английский наряду с немецким. А так с этого края только у меня английский.
Вы, поступая в Пановскую школу, вынуждены были лет 6-7 преподавать только немецкий?
Да.
Он был нелюбимым тогда языком?
Это был кошмар. Ещё и потому, что контент учебника был сильно идеологизированным.
Вы тогда это остро ощущали?
Мне это не претило. Я сама была идеологически подкована. Это было скучно, они были скучны по содержанию, эти тексты, задания, упражнения. Учебники по английскому, даже тоже идеологически построенные, они были страноведческого характера, исторические, культурные, там было интересно. Этот немецкий был мне поперёк горла.
Когда начался английский, я просто воспарила. Я работала с огромным удовольствием, дети рвались на английский. Сначала, когда был немецкий, я была рада, что многие на французский хотят: хорошо, у меня будет поменьше, у меня тогда были группы поменьше. Тогда преподавателей французского у нас было две или три ― это родители просили французский. Но когда пошёл английский, 1 сентября толпы родителей пятиклашек – на английский. А английский только у меня был.
Ой, неправду вам сказала: первый класс английский у меня появился в 1979 году! Это был мой класс, мне его дали как классному руководителю. И я тогда заикнулась директору: «Я там классный руководитель, можно я там и английский буду вести?». Потому что уже разговоры пошли, с 1980 года стали вводить. Но это был только один класс, а потом с каждым годом уже прибавлялся английский. Сначала он был только мой, потом взяли ещё одного учителя английского, не я одна хотя бы.
Ярмарка дефицитных товаров в честь 800-летия Коломны
Что к 1980-м происходило в городе? Как вы наблюдали его изменения, что примечательного появлялось, исчезало?
С ужасом, с болью в сердце, со слезами вспоминаю, как рушили улицу Октябрьской Революции, улицу моего детства. Её уничтожили уже к 1977 году, потому что 1977 год ― это 800-летие Коломны. К 800-летию Коломны (думаю: а я правильно просклоняла числительные? кстати, заслуга учителя русского языка, что она нас всех научила склонять числительные) была уже площадь перед «белым домом», было административное здание, площадь, и на ней стояло то, что называют «пряником» (памятный знак «800 лет Коломне», который находится сейчас в Колычёве – ред.), не покрашенный белой краской, а под керамику, очень красивый. Но ещё зимой там была такая разруха, пустошь.
В 1976 году ещё дома стояла. Фотография дома нашего, перед которым стоит моя мама, это ещё 1976 год. Быстренько сломали. Но ломать начали от проспекта Кирова. Сначала переулок, здание бывшей гимназии, которая потом стала горкомом комсомола. Потом там дома шли, целый квартал от переулка до переулка, переулок Толстикова и Большая Рязанская, которая стала улицей Козлова потом, – вот это снесли. Потом добрались до нашего квартала – от улицы Козлова до Пионерской. Дальше сносить не стали. После Пионерской снесли, только когда «Макдональдс» построили. А до этого там хороший дом такой коммунальный стоял, в первые годы советской власти там было какое-то учреждение.
Это угол Октябрьской и Пионерской, где сейчас «Глобус»?
Дом, о котором я говорю, был дальше. Коммунальный дом, но хороший. Там были коммуналки: коридор, комнаты и общая кухня на сколько-то квартир. Он дореволюционный ещё, но хороший, капитальный. Дом, в котором мы жили, и несколько соседних – низ каменный, верх деревянный, а этот был целиком каменный.
Расчищали весь этот квартал под площадь перед главным административным зданием?
Но сначала снесли сторону нечётную, чтобы построить административное здание. Потом уже вот дома, потому что куда-то людей надо было девать. Там тоже были люди, но там было гораздо меньше домов.
Что в 1977 году очистили полностью и поставили там «пряник» ― это точно: 800 лет Коломне, эту дату не забудешь.
Как отмечалась эта дата?
Помню грандиозную ярмарку! Навезли товаров с Москвы и со всей области ― дефицит. Она проходила в сквере Зайцева, здесь, в Старом городе, и внутри сквера, и бесчисленные палатки и ларьки стояли к решётке сквера напротив кинотеатра «Юность», напротив магазина Ханзеля.
В ту сторону дороги, повёрнутые в сторону сквера, внутри сквера?
Да. Дефицит был роскошный! Люди, наверное, оставили там все деньги, которые у них были. Чего только не было! Это к 800-летию города нас порадовали. А какие там были торжества… Я купила французские туфли, шикарный итальянский плащ. Купила портфель из крокодиловой кожи настоящей (потом муж его потерял, поехал в Москву и потерял).
Это какой-то чёрный рынок был?
Это всё было в закромах родины. И нас, коломенцев, порадовали. Какая была посуда! Дефицитом была эмалированная посуда: миски, плошки, кастрюли, чайники, особенно ценились белые эмалированные чайники, за ними ездили в Ленинград. Эту всю посуду купили. Она отечественного производства, но её не было в продаже. Бывала эмалированная, но она бывала тёмная, ужасная. А тут чайники такого современного дизайна, красота необыкновенная.
Город гудел. Торжественное заседание проходило в ДК им. Ленина. Там ещё была книжная ярмарка. Там я оторвалась, там был страшенный дефицит! А тоже не просто пришла и купила. После окончания института Татьяна Шпеер в школу не смогла устроиться, её родители устроить не смогли, и она работала в ДК Ленина. Она мне сама не могла назвать эту должность, кем она работала: то ли секретарём директора ДК, тогда директором там была такая женщина… не буду ничего говорить… но она тоже дружила со Шпеерами. И вот Татьяну взяли именно по блату. Она мне билет устроила входной на эту ярмарку. Она там могла подойти сказать: «Дай мне вот там снизу, или вот там, моя подруга сейчас подойдёт…» Вот так можно было купить.
Книги выставляли книжные торговые базы. Но опять же не только коломенский книготорг, но и московский.
За детективы мужики дрались
У нас есть несколько фотографий, где мы видим книжную ярмарку здесь у Ленина, на площади Двух Революций.
Это не ярмарка. Я помню эти фотографии. Это была выездная торговля. Интересная была система: дефицитные книги они не продавали, они лежали у них под прилавком. То, что лежало на прилавке, никто не брал. Выезжая вот так, они организовывали торговлю с нагрузкой: дефицитная книга, а к ней стопочка всякого хлама. На фотографии это не видно, но я-то знаю, я-то ходила туда постоянно.
То есть это тоже базы книжные?
Это от магазина, который рядышком, судя по лицу продавщицы, по-моему. А ещё – это было поинтереснее – выездную торговлю организовывал книжный магазин напротив, на той стороне, книжный магазин подписных изданий.
Это по Октябрьской Революции?
Да. Он прямо напротив этого здания. Что там сейчас, я не знаю: я иду, я не смотрю по сторонам, меня это бьёт просто, не могу видеть… Вот тот же книжный магазин – он тоже книжный, но во что его превратили!.. Я не могу видеть то, что под вами! Пусть это был простенький продовольственный магазин, но там был порядок. Кто-то говорит: «Ой, там была алкашня». Ничего подобного! Там следили, если алкоголики собирались, то они во дворе собирались, это было известно, они тут не тусовались. Если появлялся в зале кто-то пьяный, его быстренько выводили, поэтому тут был порядок. Еда была простая, но в то же время выбрасывали дефицит. И оформлено было хорошо, чисто. А что тут сейчас? Я не могу смотреть на гастроном…
Про этот книжный развал. Это в выходные?
Нет, это как раз по будним дням, как правило, в конце месяца. Вся торговля отчитывалась о товарообороте в последний день месяца. И когда я, уже повзрослев, это поняла, я старалась даже с работы отпроситься в последний день (а у меня всегда хорошие отношения с начальством были в Пановской школе, я была хорошим учителем, мне всегда шли навстречу): «А можно я, предположим, приеду в конце дня?» – «Договорись с учителями, чтобы тебя заменили».
Я знала, в каких магазинах всегда будет какой-то дефицит. Я к 9 часам, к открытию приезжала в город из Голутвина, и можно было ухватить. В первую очередь я бежала в обувной магазин. Он был у нас там, где сейчас «Ткани», на Красногвардейской. Там обуви всегда было очень много в подсобке, но на витринах там стояла что-то ужасное. Но в последний день месяца они выбрасывали дефицит. Туда влетаешь и к своему размеру хватаешь одно, другое, третье, садишься мерить. Естественно, я с собой брала деньги в эти дни. В принципе, у меня всегда была хорошая обувь, всегда импортная, и пока она была только кожаная, я носила только кожаную обувь. И в Москву я так же ездила – к открытию.
Если мне не нужна была обувь, я бежала к Ханзелю, это был уже «Янтарь», в отдел верхней одежды. Трикотаж. Выбрасывали импорт, которого в Коломне десятилетиями не видели.
Так вот я покупала, так вот одевалась. Потом, затарившись, домой уже некогда ехать, я с сумкой или сумками еду на работу.
И с книгами было так же. Но они упрямые настолько: они никогда дефицитную книгу не выложат просто, только с нагрузкой.
В 1977 году утром здесь была ярмарка. Да, вот этот магазин устроил ярмарку. Была хорошая торговля, конечно, дефицит они выложили. Но одновременно с этим в этот же день с утра была книжная ярмарка в парке Мира. Мама туда ходила.
Что в то время из книг было дефицитом?
И классика, и уже тогда издавали Пастернака. Подписные издания. Конечно, детективы зарубежные. Зарубежные детективы ― у прилавка была драка. Мама рассказывала: «Я хотела тебе там какой-то купить, да я думала, меня убьют». Мужики дрались. Не потому, что они любители, а потому что спекулировали. Я знаю, кто конкретно дрался. Они вот это всё доставали, потом продавали. Было место, где торговля шла из-под полы. Если книга стоила 5 рублей (зарубежная, в переплёте) – в лучшем случае за тридцатку продавали, а то и за 50 рублей. И люди покупали.
А что это за место такое было?
Не скажу, даже сейчас. Потом, когда голутвинский рынок построили, там уже шла такая торговля книгами спекулятивная.
Типа «блохи»? С какого времени?
Да. С 1980-х. В 1990-е пышным цветом всё расцвело.
Юлиан развлекал очереди за хлебом
Поделитесь ещё каким-нибудь воспоминанием из 1980-х, 1990-х? Тогда уже время было тяжёлое…
Какое время вы называете тяжёлым?
С перестройки, наверное, брожение происходило.
А что происходило? Честно говоря, не знаю. Как я жила с 1980-х. У меня была куча учеников. Я работаю в Павловской школе, домой добираюсь к четырём часам. В магазине купить поесть уже готовить некогда, и приходят ученики нон-стопом.
Они приходили к вам?
Да, и до самого вечера. Наташа уходила к бабушке, потому что у нас одна комната. Муж шёл к родителям. Вечером приходили, все собирались.
Получается, вы учеников брали в будни, не в выходные?
Но некоторые упрашивали по выходным. По одному в выходной у меня бывали.
Сколько у вас максимальное количество учеников было одновременно?
Можно я не скажу? Никак жизнь не была устроена. Это была нечеловеческая нагрузка. Скажу вам так: да, зарабатывала какие-то деньги, я брала мало. Вузовский преподаватель брал за час 10 рублей, некоторые 20. Я брала 2 рубля, но тем не менее зарабатывала. Это было подспорье. Ездила в Москву за продуктами. У учителей ведь был порядок, а, может быть, сейчас так: один день в неделю методический. Иногда нас занимали тоже в этот день: какая-то учёба методическая, где-то что-то, но не каждую неделю. Когда выпадал этот свободный методический день, я прямо с первой электричкой ехала в Москву. Разные магазины, и пром- и продтоварные, закупалась каждую неделю.
Тут после четырёх в магазин придёшь, что купишь? Колоссальные очереди. Я даже за хлебом в очередях диких стояла. В 1980-е годы я ходила в магазин близлежащий к моему дому, там под вечер всегда привозили свежий хлеб. Если я не занята, если у меня этот вечер свободный, я в 5 часов иду за хлебом. Редко, если его привезли. Если нет – стоишь ждёшь. Не я одна. Собирается 10-50 человек, ждём, когда привезут хлеб. Магазин работал до 7 часов. В 7 часов нас выгоняют ― народ ропщет. Какие были деловые тётки ― к заведующей: «Звони, едет машина или нет». «Едет, едет. Ладно, оставайтесь. Но чтобы никто не вошёл». Они запирали дверь, толпа ждала хлеб, иногда до 8, иногда до полдевятого толпа стояла, чтобы купить свежий хлеб.
Вам, наверное, это дико слышать, а мы вот так жили. Смешной эпизод с ожиданием хлеба. В соседнем со мной доме жил певец Юлиан. Он мальчиком тогда был, он ровесник моей Наташи. В 1980-е он в начальной школе учился. Его мама всегда отправляла за хлебом одного. Даже если уже дверь заперли, его впускали. Он был такой красивенький мальчик. Если мы ждём долго, он нам устраивал концерт, он пел, скрашивал наше тягостное ожидание. Так мы жили.
Не каждый день этот хлеб, конечно, покупался, не каждый день стояла. Иногда муж по дороге купит. Но хотелось свежий хороший хлеб.
Распад СССР как вы переживали?
Я была рада. Больше ничего не скажу.
Но, наверное, вы были как бы не в большинстве? Окружение что думало про это?
Что касается моих коллег по школе, там 50 на 50. Так я старалась с людьми на эту тему не говорить, как сейчас стараюсь на эту тему не разговаривать, так и тогда.
Моё отношение я высказала. И скажу ещё одно: я ненавидела коммунистов. Лютой ненавистью. Хотя у меня и папа, и мама были партийными. Но к рядовым коммунистам это, конечно, не относилось. Всё. Больше ничего не скажу.
«На пригорке рядом с детским садиком летом ночью спали. Очень дружные были»
Рассказчик: Наталья Александровна Зеленкова.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 2 февраля 2024 года.
Когда и где вы родились?
Родилась я 18 января 1939 года в Коломне, в роддоме, который находился на улице Комсомольской, теперь там наркологический центр. Потом меня принесли в дом, который находился напротив храма Михаила Архангела. Там на углу стоял дом каменный, в этом доме жили несколько семей, там жила моя бабушка, и туда меня привезли. Через полгода дали комнату в коммунальной квартире на Пионерской, она называлась раньше Конной площадью. В коммунальной квартире жили три соседки.
Сколько вам было лет, когда вы переехали?
Мне было несколько месяцев.
В каком составе переехали?
Мама с папой и я – трое. Дали комнату. Мама была так счастлива! Она свой узел (вещей-то не было много) в комнату принесла, бросила в один конец, говорит: «Я могу сюда его бросить, могу сюда бросить! Мне никто ничего не скажет!» Была просто счастлива! Там они жили до войны.
Они как бы отделились от старших, от своих родителей? С кем вы тогда жили, кроме бабушки?
Там была очень большая семья! У бабушки было 13 детей. Там уже были не все, конечно, но была очень большая семья.
Блины из щей
Расскажите, что помните о бабушке. Как они оказались в Коломне? Давно ли жила семья здесь?
Я не знаю. Они вообще из Рязанской области, как они оказались… С бабушкой я ведь мало общалась, я была маленькая тогда, редко виделись. Была такая хлебосольная бабушка. Всегда приходили к ним – она ставила чайник, пекла блины. Интересно, что блины она пекла из всего, что было из всего, что было, она могла туда и щи положить, остатки еды какой-то мешала – и были очень вкусные блины!
Она добавляла в тесто?
Да.
Они получались довольно сытными?
Да.
Какие ещё о бабушке воспоминания остались?
Больше я ничего не помню, потому что маленькая была. Очень рано ушла бабушка.
Мы переехали мы в квартиру. Это дом на Пионерской, старый дом, балкончик.
Кому дали эту квартиру?
Папе дали. Он работал на Текстильмаше, а дома эти были Текстильмаша, он на этом заводе работал.
Кем работал папа?
Он работал… что-то по ПВО (противовоздушная оборона), курсы потом проходил. Я не знаю, кем он работал, в составе администрации был, наверное. Потом он был на курсах ПВО перед войной, потом его забрали на фронт, и он пропал без вести.
Как папу звали?
Александр Матвеевич Расщепляев. Он даже есть в «Книге памяти» в музее. В 1941 году его забрали, а в 1942 году он погиб. Я в 1939 году родилась, а в 1940-м, в декабре, родилась сестрёнка Валя. Началась война, и мама уехала в Егорьевск, там жила её мама, бабушка моя вторая. Их отправили в эвакуацию. Там тоже была большая семья. Поехали мама с двумя детьми, бабушка. Дедушка остался там, он в техникуме был завхозом, и от техникума была эвакуация, эвакуировали детей, всех родственников. Человек пять-шесть поехали в Казахстан. Очень ехали долго, месяц ехали, тяжело очень.
Что помните об этой поездке?
Ничего. Мама рассказывала, что приехали в Казахстан.
С вами, с сестрой?
Да. Тогузак называлась станция. Поселили их в дома, в которых жили польские переселенцы репрессированные. Этих поляков увезли, и перед тем, как уехать, они разгромили все дома, дома эти были непригодные для жизни. Мама рассказывала, что комната была холодная, двери не было, двери одеялом завешивали. Было очень тяжело, они ходили в степь за сушняком, чтобы растопить печки. Там были недолго, месяц они были эвакуации, потом их вернули обратно.
Обратно куда?
В Коломну. Это был 1942 год. Она приехала домой, а комнату заняли. Но потом комнату освободили, она осталась двумя детьми. Она начала работать в детском саду.
«Ты похлопай в ладошки – мышка убежит»
Давайте немножко о маме расскажем. Как её звали?
Мама Ирина Антоновна Тарасова.
Она какое образование получила?
Она была по образованию учитель истории. Но она работала мало учителем, во время войны, когда она из эвакуации приехала, она стирала бельё военным. Работала за мыло, солдаты давали мыло, а она это мыло меняла на рынке на омлет, чтобы нас кормить как-то. Тяжело было очень. Она работала в детском саду. В это время сестра очень сильно болела. У неё был рахит, диатез, диспепсия, в общем, она погибала. Её забрали в Егорьевск, чтобы умирала не у мамы. Я осталась с мамой, ходила в детский садик, болела очень.
Какой детский садик?
В нашем доме был детский сад. Она там работала, и я там была. Я очень часто болела тоже, у меня был конъюнктивит. Оставляли меня одну дома, я очень боялась мышей, и мама говорила: «Ты не бойся, ты похлопай в ладошки – мышка убежит». Так я и делала.
Когда вы оставались дома одна?
Когда я болела, а мама работала, нельзя было взять больничный.
Мама работала в детском саду там же, где вы были, на Пионерской?
Да.
Какие от этих военных лет ещё воспоминания?
Я помню, что я прятала корки хлеба, кусочки хлеба под подушку, чтобы утром погрызть. Больше я ничего не помню из детства раннего. Мне кажется, что помню бомбоубежища, но мама говорила, что не я могла помнить, потому что это было давно. Я помню День Победы. Это я помню очень хорошо, потому что был очень солнечный день, я стояла на подоконнике, мы смотрели в окно, и я говорила маме: «Скоро папа приедет, папа наш вернётся!» Потому что от папы не было известий никаких, извещение пришло уже позже, в 1946 году. У мамы появился мужчина, который помогал очень с детьми, из Ленинграда он был эвакуирован на завод. Потом они поженились, у меня родился ещё братик.
Но в то время я ждала своего папу. Ждала очень долго, когда уже училась в школе, в медучилище. Когда в медучилище я ходила, военные шли из артучилища, и я всегда думала: может быть, я папу встречу. Всегда его ждала. Потому что он всегда, когда писал письма (письма сохранились), писал: «Я обязательно приеду, привезу куколку дочке Наташе», – он очень меня любил. Такие вот воспоминания…
«Соседка даже нас опекала»
Окна у вас выходили во двор дома или на улицу?
Во двор.
Вспомните, как вы там жили, как с соседями складывались отношения?
Соседи у нас были очень хорошие. Семья была, тоже две девочки, так что у нас в квартире было четыре ребёнка. Мы дружно очень жили. Соседка даже нас опекала, вместе со своими детьми нас возила в Москву, там у неё родственники были, в Комлево. Очень хорошо жили. Вторая соседка была женщина одинокая, она быстро съехала, и нам дали ещё одну комнату, у нас было две комнаты уже.
У нас двор был очень большой и зелёный. Мы во дворе играли всегда, детей было много во дворе, играли в прятки. Рядом три дома было – 8, 9 и был детский сад, двухэтажное или трёхэтажного здание, оно было недостроенное, мы любили там играть. Сейчас там детский садик очень хороший.
На Пионерской, «Белочка», во дворе вашего дома? Почему он был недостроенный?
Не знаю, почему он был недостроенный. Мы ходили в детский сад, который был в нашем же доме, пятый-шестой подъезд, был детский садик на втором этаже. Рядом, через дорогу, был другой детский сад, он был не достроен просто.
Во дворе мы очень дружно с ребятами играли в прятки и в лапту, и в горелке, во что только ни играли! Пригорок у нас был рядом с детским садиком зелёный – мы даже летом там спали: выходили со своими тряпками, с матрасами и там даже ночью спали. Очень дружные все были!
Зимой катались на коньках, привязывали на валенки коньки, приматывали и катались. Помню, у нас по дороге, по улице, ездил очень часто старьёвщик на лошади, на санях, и кричал: «Тряпьё принимаем!» Мы бежали, собирали бутылки, тряпки заранее и меняли на свистульки, на такой мячик на верёвочке – его трясёшь, он прыгает, «уйди-уйди» – и жмых. Жмых – это отходы от семечек, из семечек выжимали масло, и они такими тюбиками у него, одна кожура вместе с соком. Говорили: «Дяденька, дай жмычку немножко!»
Вы жили в коммунальной квартире на сколько семей?
Сначала три семьи, потом две семьи. Нас четверо и там четверо.
И у вас ещё маленький мальчик появился в этой же квартире? Вас стало пятеро?
Да.
Может описать обстановку вашей комнаты, из чего состояла, какая мебель?
В комнате, где детская была, стояла двуспальная кровать с бомбушками такими, широкая, по одной стенке, по другой стенке диванчик стоял. Стол был письменный, ну, такой не особенно письменный… Всё, больше ничего не было в этой комнате. Комната была смежная: в комнате был стенной шкаф, его разломали и сделали проход во вторую комнату. В той комнате стоял диван (кстати, диванчик, на котором мы сидим – вот такой диванчик был), буфет стоял, гардероб был и стол, больше там ничего особенного не было, кровати там не было.
В этой комнате и в вашей детской было по окну?
Да. В большой комнате был балкон, на балконе тоже мы спали летом, закрывали его половиками, огораживали, там у нас была постель, летом любили спать на балконе.
Как приём пищи был организован, где вы ели?
На общей кухне готовили, кушали за столом. Сосед очень хорошо готовил, и я училась у него готовить: «Дядя Серёжа, сколько положить соли? А это как?..»
Что же вы готовили, маленькая девочка?
Суп варила, картошку варила. Я уже когда училась, на обед приходили родители, они работали на Текстильмаше, и мама тоже, она начала работать в лаборатории (технологическая лаборатория была). По гудку всё было: гудок был на работу, гудок на обед, гудок с обеда. Гудит – я в окошко смотрю: мама идёт, они ходили на обед домой. Я скорей разгребаю всё, накормлю её, она покушает – и ложится отдыхать, полчасика отдохнёт – и опять на работу, вот так они работали. Чего могла, готовила, в основном мама, конечно, готовила.
Гудок даже был слышен в окнах вашего дома?
Конечно. Гудок был слышен с Коломзавода и наш гудок.
К какому часу мама ходила на работу?
К восьми, наверно, ходила, в пять она кончала. Обед был с часа до двух. Летом с обеда, вечером мы часто ходили на речку купаться.
Куда именно?
На Москву-реку. Купались или около моста (переходишь мост – и справа был небольшой пляжик), или на основном пляже, который налево, там был хороший песчаный пляж, туда мы ходили купаться летом. Ещё мы ходили гулять. Вечером папа с мамой ходили, нас брали, в сквер гулять (не Зайцева, его потом построили, а который большой, который ближе).
За памятником Ленину сквер?
Да. Они садились на скамеечку, а мы бегали, в кустах прятались, играли там. Любили гулять.
В это время там ещё постоянно были люди, гуляли?
Очень много гуляли, сидели на скамеечках. В этот сквер любили ходить.
Это в основном семейные люди?
Семейные.
Общались?
Да.
До которого часа, гуляли?
Как стемнеет.
Освещения в сквере не было?
Не было.
«Можно было попробовать – в крышечку наливали молочка»
В какую баню вы ходили?
Мы ходили в центральную баню каждую неделю.
На Уманской?
Да. Со своим тазом ходили, со своим бельём. Приходилось очередь стоять – всегда была очередь. Очередь подойдёт, заходили, там был предбанник и скамейки (не знаю, с номерами были или нет), раздевались и шли в банную, там брали тазы свободные: кто помылся, тазы оставляли, шайки такие. Такие лавки были большие – здесь люди стояли с тазами и мылись. Вода горячая, холодная была сбоку, краны стояли, и с подносом ставишь таз, открываешь краны, наливаешь воду. Были душевые, не кабины, а просто души были.
Вам нравилось ходить в баню как ребёнку?
Конечно, нравилось!
Ходили всей семьёй?
Да. Иногда соседка брала нас в душевую – там душевые кабины тоже были отдельные. Но это раза два было, в основном мы ходили в баню.
В какие дни ходили, в выходные?
Да. В субботу, выходные бани.
С какими местами в городе ещё связаны ваши воспоминания? Там, где сейчас музейная фабрика пастилы или с кремлём, может быть? Ходили вы или это достаточно далеко от вас?
В кремле, в башне Грановитой, была керосиновая лавка, но туда мало ходили, за керосином мы ходили больше туда, где сейчас «Калачная», потому что готовили на примусе и керогазе. С бидончиком ходили и приносили керосин. Однажды мама зажигала керосинку, и вспыхнул пожар дома. Мама тогда сильно обгорела… то ли она пролила, то ли как… такое было несчастье, она пострадала. Мы тогда были на Аниной даче, нас туда увозили каждое лето, и мне сказали: «Твоя мама умерла». Дети передали. Я очень переживала, а потом сказали, что ничего, нормально.
Ходили на рынок: где сейчас авторынок, там был рынок продовольственный, туда я ходила за молоком с бидончиком. Были прилавки большие, стояли женщины с бидонами большими с молоком. Можно было попробовать молоко, в крышечку наливали молочка. Я пробовала, выбирала, чтобы молоко было повкуснее. Не знаю, чего я понимала, но я выбирала!
С какого возраста?
В школе я уже училась, в шестом-седьмом классе. Ещё ходили стирать иногда на речку, плот был около моста, там стирали большие вещи. А так стирали дома на доске, кипятили в баке на кухне, закладывали туда: мыло тёрли на тёрке, потом сода – всё это кипятилось, стиралось, полоскалось, крахмалилось обязательно, синилось. Такая была процедура. Большие вещи тяжело было очень полоскать в ванной.
Ванна была?
Холодная, там полоскали пододеяльники, очень трудно было, я маленькая всё-таки была.
Была какая-то очередь на ванную?
Нет, мы вдвоём, договаривались. У нас никаких проблем не было в общении, никаких не было скандалов никогда, очень дружно жили.
Ванная, туалетная комната и кухня на сколько семей были?
На квартиру.
У остальных квартир свои были кухни и ванные?
В этой квартире было всё. Сейчас эту квартиру занимает моя сноха, жена брата. Там трёхкомнатная квартира хорошая, она сейчас там живёт с внуками. Тогда это было общее. По очереди стирали, договаривались. Убирали квартиру тоже по очереди, по неделям – общего пользования: туалет, ванную, коридор, кухню. Всё это чистилось, всё в чистоте содержалось.
Портфель печенья и чибрики
В какую школу вы ходили?
В школу я начала ходить в седьмую, где сейчас медучилище, на улице Пушкина. Там я училась семь классов, с 1946 года, она семилетка была, небольшая, одноэтажная или двухэтажная, не помню, но такая уютная. Маленькие классы, зал был актовый со сценой. Я помню, в этом актовом зале, когда умер Сталин, нас собрали, всё сообщили, и мы все плакали. Дети все плакали, потому что думали: «Как же будем дальше жить? Что же будет дальше?» Такое было время.
В школу ходили – мама давала с собой покушать на перекус чёрный хлеб, посыпанный сахаром, складывала так, сахар потом таял, на переменках мы кушали. На праздники нам давали печенье. Я помню, что в портфель насыпали нам печенье – полкило или килограмм! В школе давали, как подарки, может быть, к Новому году.
В какие магазины ходили здесь поблизости?
Магазина у нас было два: «Конный внизу», там сейчас как раз магазинчик есть – на углу Пионерской и Красногвардейской, в подвале; и «Конный наверху», на Октябрьской. И мы ходили в «Конный внизу». Когда туда ходили за хлебом, была очередь, нам писали номерочки чернильным карандашом на руке. И время от времени проверяли: если кого не было по этим номерам, тех вычёркивали. По этим номеркам нам давали хлеб. Не помню, сколько, буханку, наверное, потому что у нас семья. Помню, когда домой шла, эти кусочки, краешки хлеба, немножечко откусывала!
Потом, когда были постарше, годы в 1950-е, в основном ходили в «Три поросёнка» и в гастроном. «Урожайная» была, где «Часы» сейчас, на Октябрьской, хлебный магазин, по левой стороне, у Морозовых.
Про «Трёх поросят» что помните, как витрина выглядела?
Не помню.
Что внутри, что брали в этом магазине?
Не помню, что там брали. Я знаю, что ходили туда. В основном ходили мы на Конную – рядом было, там всё можно было купить.
Вы испытывали какой-то дефицит, в семье было такое: что-то только по праздникам?
Да.
Это какие годы?
Наверное, 1946, 1947 годы. Трудно было с едой, вообще с питанием. Я только помню, что у нас всегда было на обед молоко (оно было, видимо, доступно) с хлебом – в молоко крошили хлеб. Помню, что всегда папа ругался, чтобы мы ели с хлебом, первое, наверное, чтобы наедаться, посытнее. Помню, конфеты были у нас, подушечки, типа как крыжовник. Мама выдавала нам по четыре конфетки. Я две съем и две спрячу, потом наберу немного, выставляю их – угощаю всех. Особенно я не помню дефицит.
Во время войны у нас стояла посреди комнаты буржуйка железная, трубы шли дугой и выходили в форточку. Трубы соединялись, между ними висели консервные банки, чтобы капало – сажа или что-то такое. На этой печурке, помню, жарили лепёшки из чибриков. Чибрики – это прошлогодняя картошка, которая оставалась, она промёрзла, чёрная такая была, её мама собирала, молола и из неё пекла лепёшки. Они были такие невкусные, противные! Во время войны это было.
Буржуйку ставили, потому что холодно? Центрального отопления не было?
Да. Она обогревала. Чёрная такая стояла, на ножках.
Когда буржуйка была разобрана?
После войны, потому что уже была не нужна. Не знаю, когда она исчезла. Что она была, я помню.
«Каждому хотелось за него подержаться, хоть за штанину»
Вы ходили в школу с какими чувствами? Какие впечатления у вас остались от школаы?
Школа мне нравилась, в школе было хорошо. У нас была очень хорошая до четвёртого класса учительница – Мария Алексеевна Симакова. Она была очень хороший учитель, нас любила, хорошо к нам относились! И потом были хорошие учителя у нас. Школа хорошие впечатления оставила.
Когда я училась в школе, мы познакомились с Андреем Павловичем Радищевым. Со второго класса он к нам пришёл, мы записались в хор, и я ходила в хор до 9-10 класса, мы занимались в Доме пионеров. Андрей Павлович был необыкновенный человек! Он пришёл после войны, у него было ранение в лицо, немного перекошенный рот, он очень любил детей. Но мы его любили безумно, обожали! Гурьбой обычно ходили, каждому хотелось за него подержаться, хоть за штанину, хоть пальто, потому что за руку всех нас он не мог взять. Он учил нас не только пению, он очень много рассказывал о композиторах, о музыке. Ездили мы на смотры в Москву очень часто, он возил нас в театры, музеи. Он очень много с нами занимался! Ездили мы на поезде, поезд тогда такой ходил – вагоны были с полками, не купе, а сидения и полки. Тёмные такие чёрные вагоны. На этом поезде мы ездили в Москву – долго, три часа поезд шёл.
Выступали в городе часто, по радио: «Выступает хор Дома пионеров, руководитель Андрей Павлович Радищев». На избирательных участках выступали, когда были выборы. Репертуар был очень разнообразный: конечно, патриотические песни пели, о партии, о Родине, народные песни, много было из опер «Аскольдова могила», «Руслан и Людмила», «Евгений Онегин» (хор девушек). У нас было трёхголосое пение, так что очень хороший был хор. Андрей Павлович много занимался литературным творчеством, но я не ходила в эти кружки. Одно время желающим он предложил заниматься музыкой, я записалась на фортепиано, начала ходить, купили мне сольфеджио. Инструмента не было, он был у мамы в садике, я начала туда ходить. Но потом это дело прекратили, и я не смогла дальше заниматься, но хотелось очень. Это была 7-я школа.
В восьмом классе нас перевели в 26-ю школу, где сейчас МФЦ. Это была совсем другая школа, как гимназия. Были очень строгие порядки! Надо было обязательно, чтобы в косах коричневые бантики, белый воротничок, белые манжеты, чулки обязательно. На перемены выходили все чинно, парами. Если мы сидим, учителя проходят, то обязательно вставали. Были очень строгие правила, но школа была хорошая. Это был восьмой класс, женская школа. В девятом классе нас объединили с мальчиками и перевели в 10-ю школу. 10-я школа только отстроилась (где сейчас детская спортивная школа), стояла на пустыре, надо было идти по тропинке. Помню, зимой мороз, метели – и туда мы ходили.
До восьмого класса вы учились раздельно?
Конечно, одни девочки. Когда нас перевели в мужскую школу, мы страшно волновались, как нас мальчики примут, как будет обстановка. Но на удивление, нас приняли очень хорошо. Мальчики нас как-то очень по-доброму восприняли, и мы их тоже. Проучились там 9 и 10 классы. Школа тоже была хорошая, конфликтов никаких не было.
Про учителей старших классов что-то помните?
По литературе была очень хорошая учительница, Головкина. По химии был странный такой учитель, я химию плохо знала, учитель старый был, не очень увлёк, хотя я была старательная ученица, не отличница, но хорошистка.
К Андрею Павловичу до какого возраста ходили?
До 9 класса.
Почему не стали дальше?
Он стал меньше внимания уделять хору, больше литературе, они изучали творчество писателей, ездили в путешествия. Я уже бросила, не стала.
«Зелень обязательно была на майские!»
Как праздники городские проходили, участвовали ли вы в них?
Я праздники не помню, как проходили. Есть фотография – на городском фестивале, написано: «Второй городской фестиваль, 1956 год». В Коломне, мы идём по улице, какой-то фестиваль, мы участвовали, медучилище.
А 9 Мая, 1 Мая, демонстрации?
Обязательно ходили на демонстрации! На майские демонстрации – ставили веточки тополиные в апреле, чтобы они распускали листочки, и с этими веточками мы ходили. Конечно, флажки, транспаранты… но зелень обязательно была на майские! На октябрьскую демонстрацию ходили. Всегда впереди всей демонстрации шёл участник революции, морской офицер. Он уже старенький был, начинал демонстрацию. Где памятник Ленину, там были трибуны, там стояло всё наше городское руководство. Туда ходили, кричали «ура!», флажками махали. Разворачивалась демонстрация, обратно я шла уже своим ходом.
Вы посещали в составе семьи?
Нет. В составе школы, медучилища. Позже, может, в составе семьи, но всегда ходили.
После официальной части вы куда шли?
Домой, отмечали. Что-то мама готовила – салат какой-нибудь, пироги всегда пекла. Что-то выпивали они, наверное.
Собирались взрослые, у детей был свой праздник?
Да.
Чем отметилось окончание школы?
Выпускной был. Обычно никуда мы не ходили,была торжественная часть, банкета не было, ничего запоминающегося не было. И дома, мне кажется, особо не отмечали.
Ближе к окончанию школы стали задумываться, куда пойти дальше?
Да. Я хотела пойти в медицину, но поступать в институт я побоялась и поступила в медучилище, окончила его.
Это было ваше решение?
Моё.
Как мама и папа?
Они одобрили. А я мечтала.
Откуда это желание?
Не знаю. Мне не хотелось быть педагогом, мне хотелось быть именно врачом.
Был конкурс?
Был конкурс, но я хорошо сдала, попала в группу на фельдшерское отделение.
«От страха мы пели песни всю дорогу!»
В конце первого курса, это был 1957 год, у нас в техникуме объявили призыв комсомольцев на освоение целинных земель. Много появилось желающих, но родители отпустили только 13 человек, и меня в том числе. Мы поехали осваивать целинные земли.
Вне учёбы, летом?
Да. Это было в июне. Мы там пробыли до октября.
Что двигало вами?
Патриотическое чувство! Мы были такие, наверное, патриоты! Помочь осваивать целинные земли, в Казахстан! 13 девочек отобрали, дали талоны на питание, с продуктами же было плохо. По этим талонам нам выдали по кругу колбасы, пачку сахара, батон. Собрали мы чемодан. Велели нам взять с собой телогрейки, одежду. Собрали нас у медучилища. Директором медучилища был Пётр Артемьевич Сарафьян, он нас провожал, подарил нам всем косметические наборы: одеколон, зубной порошок и мыло. Посадили нас в грузовик открытый, повезли в Москву. Привезли на Рижский вокзал, посадили в вагоны, их называли «телятники»: сплошной вагон и нары сделаны. Неделю мы ехали, кормили нас в солдатских столовых.
Привезли нас в Казахстан ночью, мы без сопровождения были, нас там встречали, тоже посадили в грузовик и повезли. Куда нас везут? Кто нас везёт? Мужчина водитель; нам было страшно, и от страха мы пели песни всю дорогу! Привезли нас в посёлок, поселили в два вагончика деревянных на окраине посёлка. На другой день повели на работу. В первый день нас заставили чистить ток – место, куда будут ссыпать зерно в поле, оно было заросшее травой. Надо было его лопатами чистить, в первый день мы все заработали водяные мозоли – девочки все городские! Потом мы приспособились. Пока не было урожая, занимались током, обмазывали сараи глиной – лошадь месила глину, а мы потом обмазывали. Потом нас поставили убирать кукурузу; трактор кукурузу срезал, а мы в кузове грузовика её разравнивали, потом возили в силосные ямы. Когда зерно поспело, мы работали на зерне. Зерно привозили на веятельных машинах, зерно ссыпалось в такой бункер, веялось, а мы регулировали, на веялке я работала.
Потом туда приехали ещё из Ульяновска, из Горьковского университета группа, работали с нами, приехали из машиностроительного техникума мальчики, но они были по соседству, они в гости к нам приходили. Так мы работали до октября – уже заморозки начались, вода в вёдрах замерзала. Потом нас обратно везли в хороших вагонах купейных, с комфортом, быстро доехали.
Там я заработала медаль за освоение целинных и зальных земель. Работала очень хорошо.
Какая там была атмосфера?
Хорошо было.
Как воспринимали, как приключение в жизни?
Сначала как долг: мы работали, выполняли долг, очень старались, все очень хорошо работали. Дружный был коллектив у нас, всё хорошо.
Вы держались своей компании?
Да. У нас были свои объёмы работы, каждый работал на своём участке. А так, конечно, общались.
Завязывались дружбы?
Нет, никаких отношений особенных не было, романтики не было, не завязались отношения.
Некогда было, с утра до вечера?
Да. Уставали, наверное. Не было развлечений никаких у нас.
Выходные были?
Были, наверное. Никуда мы оттуда не выходили, некуда было выйти.
По дому скучали?
Конечно. Писали письма.
Домашние городские все были?
Все городские девочки были. Тяжело было.
Как был устроен быт ваш? Вы жили в теплушках?
В вагончиках мы жили. Нас кормили, едой мы не занимались.
Вы не голодали?
Нет. Условия были нормальные для жизни. Развлекались, как могли: на лошадях катались верхом…
Чтение, музыка – этому было место, время?
Не было ничего такого.
«Работала в Ногинске, вечером ездила в Москву учиться»
В октябре вы возвращаетесь в Коломну...
Да. Тут уже учёба идёт вовсю. Девочки нам писали конспекты, чтобы мы не отстали. Я шла на «отлично» первый курс, а второй курс я немножко съехала: много пропустили, догонять было сложно. Ничего, окончила медучилище.
Какая память о преподавателях осталась?
Была хорошая учительница по акушерству и гинекологии, очень много дала нам советов женских, жизненных, не помню, как зовут её. Так всё обычно было: работа, учёба, практика в больнице, потом практика под Луховицами – там жили, вели самостоятельные приёмы. По окончании меня направили в Ногинск, я там работала.
По распределению?
Да.
Была возможность выбрать?
Нет. В этот выпуск нас в Подмосковье выпускали. Распределение на пять лет.
Как там складывалась жизнь?
В Ногинске по профилю не было мест, временно нас направили в детские ясли. Жили на частной квартире под Ногинском, до работы шла около часа пешком, автобусы там не ходили. В яслях была смена с 6 утра, у меня была грудная группа – круглосуточно дети оставались, с трёхмесячного возраста до года двух месяцев в моей группе были дети. Работали по сменам. Потом нам дали комнату в Ногинске, она была на три человека, три девочки жили. Пять лет проработала.
Чтобы поступать в институт, надо было проработать три года. Мы с подружкой проработали и поехали поступать в институт. В этом году я не поступила, не прошла по конкурсу, подруга поступила. Поступала в Первый мед. На второй год я готовилась, занималась – поступила на вечернее: там два года на вечернем, потом переводят на дневной. Два года я работала в Ногинске, вечером ездила в Москву учиться. Потом дали общежитие в Москве, я перевелась, рассчиталась в Ногинске, жила в Москве и училась. Перевели нас на дневное отделение, я работала, пока училась.
Вы поступали на первый курс?
Да.
Несмотря на то, что у вас было среднее образование?
Да. И училась шесть лет. Работала я всё время, в медсанчасти, в поликлинике медсестрой, на шестом курсе я работала уже врачом в поликлинике.
Как же вы совмещали дневное обучение?..
Приём на дому, домашние вызовы выполняла. Как-то приспосабливались.
Как связь с семьёй держали в это время, ездили в Коломну?
Обязательно. Я привозила продукты из Москвы, здесь же было плохо с продуктами, я нагружала целую сумку в Москве и привозила.
Это какие годы?
Это с 1965 года, когда я поступила в институт.
Что вы привозили?
Колбасу, мясо. Ездила не каждый выходной, но приезжала часто.
Кто вас тут встречал?
Жила на Пионерской, здесь не очень далеко дойти. Жили мама, папа, сестра, брат – все жили тут.
Как у них здесь складывалась жизнь без вас?
Нормально было. Сестра работала уже, брату было 12 лет, младший был, учился в школе, брат от второго брака родился. Они жили нормально.
Вы за них сильно не беспокоились?
Нет.
Они вас навещали в Москве?
Нет, никогда не навещали, я жила в общежитии.
В общежитии с кем вы жили?
Комната на три человека. Одна была однокурсница моя и девочка ещё с младшего курса, с дневного отделения. На третьем-четвёртом курсе в общежитии в Измайлове жили, потом перевели нас на Пироговку в общежитие, там старшие курсы были. Тоже на три человека была комната.
В общежитии как жизнь проходила?
Занята была учёбой, работой. Были вечера танцевальные, была встреча с Окуджавой у нас в общежитии, он приезжал туда. На дискотеки ходили, они проходили в общежитии по выходным. В театры, музеи обязательно ходили, в консерваторию, на спектакли, по возможности ходили, но мало было времени: я всё время работала, пока училась. На времяпровождение свободное было мало времени. И потом, я домой ездила.
На каком отделении вы учились?
Лечебное.
Вам нужно было специализацию выбрать на последних курсах? Что вы выбрали?
Терапию. Специализацию на шестом курсе я уже проходила в Коломне, я уже была замужем, ждала ребёнка. Интернатура на шестом курсе называлась.
«Я любила свою работу, работала с удовольствием всегда»
С супругом где вы познакомились?
Дома, в Коломне. Подруга пригласила Новый год встречать. Он жил на квартире у них, работал на Коломзаводе. Потом он меня провожал до дома. С тех пор привязалсятак ко мне, что целый год за мной ухаживал. Я редко приезжала, он постоянно приходил к моей маме, навещал её, а меня всегда встречал с цветами. Он из села Степанщино, у него там свой дом с мамой, сад большой. Целый год он за мной ухаживал. Потом мы поженились.
Когда я кончала институт, была в интернатуре, ждала первого ребёнка. Мне уже было 30 лет, уже была старая по тем временам. Сейчас это не считается, а тогда это было «о-о-о!» Всё занята была, шла к своей цели.
До конца сохранялось желание, вы чувствовали, что это ваше предназначение?
Да. Я знала, что должна.
Тяжело было учиться в институте?
Интересно. Тяжело, конечно, потому что сложные были предметы, насыщенные занятия. Но было интересно, я с удовольствием училась.
По окончании института вы возвращаетесь в Коломну. Здесь вас определили в какую поликлинику?
В городскую, в ЦРБ, я участковым терапевтом работала.
У вас в жизни никогда не возникало сомнения по поводу выбора профессии?
Нет. Я любила свою работу, работала с удовольствием всегда.
Жили вы где?
Сначала жили у мамы на Пионерской, у мамы было две комнаты на этой квартире, потом женился брат, я сразу встала на очередь. Брат женился – ему отдали комнату, мы переселились к маме в комнату, поставили гардероб посреди комнаты, нам отгородили угол, детскую кроватку поставили рядом. Антоша был сын первый.
Не было возможности жить отдельно. Мы ждали квартиру, стояли на очереди. Вскоре нам дали квартиру. Считали, что мы жили на частной, потому что муж был прописан на частной, и мы прописались туда.
Долго ждали квартиру?
Нет, около года. Антону уже был год, мы переехали в двухкомнатную квартиру. Мы были счастливы. Находилась она около пединститута, на Карла Либкнехта – вот эти двухэтажные дома. Потом нам дали квартиру в Колычёве, трёхкомнатную, хорошую.
Как вам район у пединститута, нравился? Как-то по-другому всё там было, нежели в старой Коломне?
Мы жили отдельно, радовались, что у нас своя квартира, можем самостоятельно всё делать. На работу, правда, я ходила пешком через парк Мира, это было недалеко. Было очень хорошо, мы были довольны!
Как свободное время проводили?
Когда маленькие дети были, мы ездили к свекрови, она в Степанщине жила. У мальчика там началась астма, было сырое помещение, и мы стали реже туда ездить. Когда немножко подросли, мы часто зимой на лыжах ходили, маленькая девочка была (дочка на два годика младше) – она на саночках. Ходили в основном через Оку и туда, в те леса.
Из Коломны?
Да. На лыжах ходили, гуляли часто.
Летом ездили в санатории, лагеря, профилактории?
Раза два мы были с приятелями на Оке, в палатках жили неделю, рыбу ловили. В санаторий ездили с мальчиком, у него астма началась, раза три ездили в Анапу в санаторий. Один раз мы были в доме отдыха на Украине.
Летом старались куда-то отправиться, чтобы было разнообразие. А так – к свекрови в деревню, там сад большой, деревенский дом, яблок, фруктов было много. Ездили туда, пока можно было. На несколько дней можно было с мальчиком приехать: дом деревянный, обшитый плитами – наверное, был неподходящий климат, начинались приступы астмы. Но всё-таки иногда приезжали, навещали свекровь, что-то делали. Муж постоянно ездил, там был огород, помогал матери, мы пореже.
Заготовки какие-то делали?
Всегда делали. Овощи, фрукты, смородину.
Где хранили их?
Сарая не было, но в кладовке всё стояло хорошо, сохранялось.
Как праздники отмечали, дни рождений?
Всегда отмечали дни рождений, праздники. Готовили что-то. Я часто пекла дрожжевые пироги, плюшки, ватрушки, большой пирог обязательно сладкий. Готовили салаты, что-то вкусное, мясное. Старались праздники отмечать всегда. Часто приходили навещать нас мама с папой в гости, мы старалась приготовить к их приходу.
По выходным?
Да. Когда маленькие дети были, у меня была няня, она оставалась с детьми, потому что я работала, вышла на работу после трёх месяцев. Няня была с Антоном, потом дочка родилась, она и с ней была, помогала очень. Няня была из старого дома, соседка. Выходные все дома.
Няня до садика была?
До садика.
«Ходили на плот на Коломенку стирать большие вещи»
Говорят, были централизованные прачечные. Как вы справлялись со стиркой?
Несколько раз я ходила в эту прачечную, потом перестала. Я даже ходила, когда жила у мамы – баня была недалеко, ходила туда, но как-то мне не особо понравилось. Иногда ходили на плот на Коломенку стирать большие вещи. Один раз я пошла, ещё была школьницей, половики стирать, понастирала, а нести обратно не могла – они тяжёлые, мокрые, я не могла тащить обратно, я по частям на тележке отвозила, еле-еле, далеко было, не рассчитала свои силы.
Это ваша была инициатива?
Конечно. Хотела приятное сделать маме, помочь, без её согласия, ведома. Я рано начала стирать дома. Полоскали в ванне; горячей воды не было, но холодная была. Было тяжело пододеяльники полоскать, простыни, отжимать их. Но всё равно я старалась помочь маме всегда, я же была старшей, маму очень жалела всегда. Когда гудок на обед, я уже всё разогрею, они приходят, быстро покушают, и мама отдыхает.
Парк Мира вы помните, как его устраивали, засаживали в 1960-х?
Нет. Я, наверное, училась в это время.
Вы уже приехали, парк был. Вы ходили гулять туда?
Обязательно. И с детьми ходили гулять.
А в кино ходили?
Конечно. В городской кинотеатр, где сейчас «Дом Озерова». Там перед фильмом всегда артисты выступали, на маленькой сцене всегда играл оркестр перед началом сеанса. Оркестр из артучилища всегда играл на танцах в городском парке на Комсомольской, а там играл какой-то другой. Играли популярную музыку, классические вальсы были. Мы не сидели, слушали стоя.
Есть какие-то запоминающиеся фильмы, которые на вас тогда произвели впечатление?
Не помню. «17 мгновений весны», но это было уже позже.
Когда уже жили отдельно, оставалось время на какие-то концерты, музеи, театры?
Нет. Двое детей у меня подряд, некогда было. Когда дети подросли, с детьми на утренники, концерты, спектакли ходили.
На детские куда ходили?
Во Дворец культуры тепловозостроителей (в то время – ДК имени Куйбышева – ред.).
В Москву ездили?
Да. На спектакли – в театр Натальи Сац, несколько раз были там на балете с детьми. В Третьяковскую галерею ездили.
То есть всё уже было связано с детьми?
Да. В Москве была знакомая, несколько раз ездили, ночевали у неё, чтобы попасть куда-то.
С однокурсниками у вас связи сохранились?
С одной до сих пор переписываемся, по телефону посылаем СМС-ки. Одна подружка осталась. А так возраст такой уже…
По жизни сохраняли связи? В гости ездили?
Нет. Только одна подружка. Мы с ней с медучилища знакомы, вместе жили в Ногинске, она на год раньше поступила в институт. Она из Воскресенска, с Москворецкой. А так никого не осталось, старая…
У вас желания в Москве остаться не было?
Нет. Муж был здесь, и работа, и родители. Желания не было остаться в Москве. Когда училась, я работала в Москве, а так в Коломну, домой, к маме.
Коллектив на работе с течением времени сильно менялся?
Нет. Он оставался долго таким. До сих пор основной состав остался.
До какого возраста вы доработали?
Пять лет я работала участковым терапевтом, а потом я перешла работать в лабораторию. Я работала до 74 лет.
Уже тяжело под конец было?
Нет. Я работала в лаборатории с микроскопом, особой нагрузки не было.
Уже без пациентов?
Да. Лабораторная работа, анализы.
«Я мечтала, чтобы у меня были дети»
Оглядываясь на жизнь: какие самые светлые были моменты?
Первый момент – это поступление в институт, то, что моя мечта сбылась. Потом рождение детей. Дети для меня были всё. Я мечтала, чтобы у меня были дети, с ними я была счастлива.
И, конечно, работа – работа мне нравилась. Я мечтала быть врачом, мне очень нравилось работать, и с пациентами был хороший контакт всегда. Потом в силу сложившихся обстоятельств (со здоровьем стало плоховато), я перешла в лабораторию работать. Но там тоже был хороший коллектив, очень хорошая заведующая – Фейгина Раиса Ильинична. До сих пор девочки вспоминают, как работали раньше, сейчас совсем другая обстановка, другие условия, всё по-другому.
Внутрикорпоративные были мероприятия неформальные?
Да. Когда я работала в поликлинике, была очень хорошая заведующая, она организовывала тематические встречи, посвящённые, например, какому-то писателю. Мы собирались в Красном уголке и что-то рассказывали. Такие встречи были не часто, но были. Очень хороший был коллектив. На новогодние праздники мы не собирались коллективом, но тематические встречи были. Потом я ушла из поликлиники, там как-то по-другому всё стало, мы уже не собирались. Внутри лаборатории у нас постоянно были дни рождений, праздники отмечали небольшим коллективом. Был хороший коллектив, дружные были, друг о друге всё знали, помогали друг другу. Хорошее время было.
Как вы пережили 1990-е?
Я не помню, чтобы было особенно трудно. Я никогда легко не жила. Как-то справлялись. Особенной нужды или нехватки я не испытывала. Мы с мужем работали, наверное, нам было достаточно, не шиковали, но и не голодали, детей вырастили. Дети ходили в садик, потом в школу, всё было организовано.
Покажете фотографии, которые принесли?
1943 год. Мы на Аниной даче, нас возили каждое лето, детский садик вывозили. Это я слева, это моя сестрёнка.
В штанишках, в панамках!
Да. Это военный год. Это 1946 год, до школы. Мы приезжали в Егорьевск, там жила бабушка моя, мы на лето приезжали с сестрёнкой Валентиной.
Валентина всё-таки выжила?
Да. Как она выжила: её отправили в Егорьевск умирать, а там во дворе был песок насыпан, и её каждый день выносили летом в этот песок, засыпали песком. Там был выраженный рахит, но она выжила. Мама поехала с ней туда прощаться. А она выжила, встречает её, на ножки встала! Случайно выжила. Потом мама её забрала домой, она серьёзная такая у нас была.
Потом пионерские лагеря были. Пирамида была такая.
Где пионерские лагеря были?
Ездили в Пески. Это тоже в Песках, пионерки. Ездили каждое лето либо в Пески, либо в Берхино на одну смену. Остальное лето были дома во дворах.
Это уже медучилище.
Где медучилище находилось?
На Пушкина, где артучилище, там было деревянное здание.
Не каменная усадьба?
Усадьба, старое такое здание, может быть, двухэтажное. Артучилище было через дорогу, в этом районе.
Это студийная фотография или во дворе?
Во дворе школы. Это первый или второй курс. Это девочка из Белоруссии, приехала поступать к нам.
У вас во внешности есть что-то восточное…
Я не взяла фотографию родителей, это мама и отчим, я не взяла фотографию папы. Я на папу похожа.
Сохранились фотографии внутри квартиры, во дворе?
Нет. Вот коммунальная кухня. Это отмечаем праздник, Октябрьский что ли. Это не на Пионерской, это мы в гостях, в Коломне, где-то на улице Октябрьской Революции старый дом был, это 1964 год.
Вы в очках здесь?
Да. Это восьмой класс, 26-я школа. Это наши учителя: этот литературу преподавал, этот – географию, это математик. Преподаватели молодые.
Форма была?
Да, но это мы не в форме. В 26-й школе была очень строгая форма.
Воротнички видны...
Это не в форме, это обычная одежда. Форма была чёрный фартук, белые воротнички, манжеты белые. Это во дворе школы.
Сейчас здание оштукатурено, раньше было по-другому.
Да. Перед началом фильма всегда музыка играла, оркестр. Стояли аппараты с газированной водой перед входом, можно было взять дешёвую воду без сиропа, а можно с сиропом, и сиропы разные были. Мороженое было в вафельных стаканчиках: была форма, туда клалась вафелька, сверху мороженое, и оно выдавливалось. Было очень вкусное мороженое.
На танцы мы ходили в городской сад. В «Бобры» не ходили – было далеко. Перед началом на сцене сидел военный оркестр из училища. Начиналось всегда вальсом, и мы открывали вальс, мы с подружкой кружились. Потом начинались танцы, было очень много народу. Каждый выходной ходили на танцы, когда в школе учились, в старших классах. Перед началом танцев ходили на большую улицу Октябрьскую – на Большуху – гуляли по этой улице, парами, тройками, а потом уже шли на танцы. В Берхино ездили на катере, в поход туда ходили с ночёвкой. Там такие отвесные берега, ставили там палатку и оставались с ночёвкой; несколько раз ездили на отдых – в школьном возрасте и когда училась в институте, туда приезжала.
Спасибо большое, Наталья Александровна, за наш разговор.
«Это традиция, которая осталась с того времени… очень тёплое воспоминание, напоминание о том, кто мы и откуда»
Рассказчик: Ольга Сергеевна Родионова.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 17 апреля 2024 года.
Оля, наверное, начнём с того, где ты родилась, расскажи о семье на тот момент.
Родилась я в городе Коломне, а именно в роддоме на территории больницы.
На улице Комсомольской роддом был?
Нет, роддом был на улице Октябрьской Революции, там, где комплекс ЦРБ. Он был красного цвета, этот роддом. По-моему, он до сих пор стоит.
Не оштукатуренный был разве?
Нет, он не был оштукатурен, он был красного цвета всегда, трёх- или четырёхэтажный. На тот момент состав семьи был: мои мама и папа, бабушка, дедушка со стороны папы, бабушка со стороны мамы. И другие родственники, коих было очень много. И жили мы сначала на улице Гагарина рядом с депо.
Что это было за квартира или дом?
Это хрущёвские пятиэтажки, которые построили в городе одними из первых, по улице Гагарина. Рядом находилось трамвайное депо, из которого уезжали и в которое заезжали трамваи.
То есть окна глядели прямо на трамвайное депо? Это угол Гагарина и Кирова?
Нет, там окна глядят во двор, просто из двора трамвайное депо видно, поскольку оно находится сбоку всех домов, которые там, первые три, за гостиницей «Советской» стоят. Там и видно всегда трамваи, и слышно всегда трамваи.
Ты это сейчас говоришь с тёплым чувством или, наоборот, с каким-то раздражением?
Нет, я это говорю с абсолютно тёплым чувством, потому что, наверное, этот вот успокаивающий звук выезжающих рано утром трамваев и заезжающих трамваев поздно вечером, ночью, когда они заходят, – он сопровождал меня с момента моего рождения, сопровождал потом всё детство, когда я к бабушке, дедушке приезжала туда с ночёвками. И, как ни странно, сопровождает меня сейчас! Потому что семейная история продолжается всё в том же доме.
«Их раскулачили, потому что у них был кирпичный дом»
Может быть, вспомнишь самые-самые ранние свои воспоминания, с чем угодно связанные?
Поскольку у меня день рождения 27 декабря, то моё самое первое воспоминание связано, конечно, с Новым годом. Я помню, как папа дарил мне какой-то большой-большой шуршащий пакет, свёрток. Я уже не помню, что было в том свёртке, конечно, единственная память сохранилась на фотографии, когда я с этим свёртком стою, держу его в руках, крепко прижимаю к себе. Это год, получается, мне был. Я вот этот момент запомнила.
Давай поговорим о родителях. Чем занималась твоя мама, как у неё строилась биография, её семья – всё, что ты можешь рассказать.
Семья мамы жила раньше на Партизанской – это там, где станция Голутвин находится. Рядом со станцией Голутвин были тогда бараки, даже не общежития, а именно бараки. Папа работал при железной дороге, мамин папа.
То есть бараки предназначались сотрудникам железной дороги, служебные были?
Я так понимаю, что бараки были служебные, потому что дедушка работал при железной дороге, и бабушка потом тоже работала на железной дороге. Но так случилось, что дедушку, маминого папу я никогда не видела, потому что семья рассталась, и он уехал, когда мама была где-то в старших классах школы. И единственную фотографию я увидела в прошлом году. Когда я посмотрела на эту фотографию, я просто была в некоем шоке, сидела и говорила: «Ну это же Камбербэтч!» Такой типаж лица и просто как бы сделал другую прическу, а лицо просто актёра Камбербэтча!
А каких кровей он? Это известно ещё дальше про семью?
Не очень известно на самом деле. У семьи корни какие-то с Украины. Со стороны маминой мамы известна судьба. И мама сама знала и своего дедушку, то есть моего прадедушку, даже прапрадедушку. Потому что это мамин дедушка. И прапрабабушку. А там судьба такая: когда началась революция, когда революция дошла до тех губерний, которые располагались дальше от всех столиц, их раскулачили, потому что у них был кирпичный дом.
А жили они в это время не в городе?
Они жили в Мордовии. То есть там Мордовия и территория близкая к Мордовии, такой промежуток, где Мордовия соседствует с какой-то ещё губернией. А дом был кирпичный только из-за того, что они несколько раз горели. Но их посчитали кулаками, раскулачили, они были вынуждены перейти в другое село с тем, что смогли взять в руки и унести с собой. Детей там было много. И дедушка мамин тогда стал лесничим, заведовал лесом. Была такая история, когда они бежали от раскулачивания, потому что кто-то дедушке шепнул, что если они сами дома не покинут, то просто убьют всех. И они бежали экстренно. Конечно, они не знали вообще, куда бегут и что будет… И так получилось, что в месте, куда они пришли, рядом с лесом, лошади заболели, и дедушка вызвался этих лошадей поставить на ноги. Он их отпаивал, выхаживал и таким образом заслужил доверие, и ему предложили место при вот этом лесничестве. Правда, дальше судьба складывалась более благоприятно. Они отстроили новый дом. У дедушки был колодец, и в этот колодец, который дедушка отрыл, ходила вся деревня за водой. И у мамы такие воспоминания: она мне всегда в саду собирает ягодки земляники на веточках и говорит, что это букет дедушки – потому что она запомнила, что дедушка ей приносил из леса всегда такой букет с веточками, с ягодками. Была у них русская печка, и мама очень много рассказывает, как готовили в русской печке.
Интересно! Расскажи.
Понятно, что готовили с утра, очень рано утром всё ставили в печь, и к вечеру, когда семья возвращалась, доставали всё готовое – щи, картошку. Еда, конечно, была самая простая. Но больше всего маму впечатляет то, как жарили блины: наливали толстым слоем в сковородку тесто, убиралась эта сковородка в печку, потом доставалась, блин сразу переворачивался на тарелку; и были гусиные и глубинные перья в связке, и ими растопленным маслом смазывали эти т блины. То есть эти блины никто, получается, не переворачивал, они фактически жарились с одной стороны. На лето они приезжали в деревню с мамой со своей, там все родственники собирались, коих было много.
То есть они там обосновались и продолжали жить, и мама там родилась?
Они там обосновались и жили. Но это была семья дедушки маминого. А мамина мама в Коломне, и мама в Коломне родилась.
А как они в Коломну попали?
Я не в курсе этого вопроса. Надо, наверное, его задать. Ну, в общем, мама родилась в Коломне.
«Весь барак одновременно переезжал в новостройку»
А мама когда родилась?
В 1951 году. Они все уже родились в Коломне и жили на «Партизанке». И в книге, которая посвящена столетию Коломенского завода, эти бараки на «Партизанке» есть, сфотографированы: перед ними стоит строй работников завода, которых отправляют на фронт. То есть это бараки ещё постройки, наверное, дореволюционной. Их переселяли из этих бараков – как раз я родилась в 75-м году, и где-то через год, через полтора мы переехали в новый микрорайон Колычёво, свежепостроенный, потому что это как раз было расселение из тех бараков. Получилось, что мамины соседи, друзья и знакомые по бараку – весь барак одновременно переезжал в новостройку. И все соседи там были известны, то есть сохранялись такие соседские отношения, потому что все переехали, все знакомы. Я вспоминаю своё детство, когда мы жили в микрорайоне Колычёво: вот там одна тётя, там другая тётя, в доме напротив ещё знакомые – такое коммунальное соседство сохранилось и развилось уже в какие-то наши дружбы, дружбы выраставших детей, которые бегали, дружили.
Общий двор, игры…
Ну да! К тому же микрорайон был действительно новый, и досуга нам там хватало.
А что из досуга, кроме того, что двор общий, – на реку ходили?
Досуг был очень богатый на самом деле. Эта остановка трамвая сейчас называется «Улица Астахова», и там получается, что за длинным продуктовым магазином стоят три дома. Вот, собственно, в этих трёх домах мы и жили. Поскольку рядом был магазин, зимой происходило следующее: к этому магазину был вход, какие-то ступеньки, но ступеньки эти пригождались нам, детям, – мы ваяли большую-большую снежную, ледяную горку.
Прямо на ступеньках магазина?
Поверх ступенек магазина, они служили некой основой. Мы на горку залазили и либо мы с неё катались, либо играли в «царя горы». Конечно, домой мы приходили все просто в сосульках и просто в налипшем комками снеге, но ничего поделать с этим было нельзя. Потом ещё появились такие пластиковые короткие лыжи, они привязывались к ногам тесёмочками. И это были не полноценные длинные лыжи на креплениях, а такие лыжики, которые крепились к любой обуви. В то время они крепились на валенки.
Ходили в валенках ещё?
Да, я ещё ходила в валенках, и галоши я помню. И на этих лыжах можно было ездить не по лыжне, а вообще где угодно и как угодно; палок к ним тоже никаких не было, и палки там были не нужны абсолютно.
И куда же вы ходили на этих лыжах? По двору?
Прямо во дворе. А потом в Колычёве просторно было, места много, так что было совсем-совсем рядом куда-то дойти до горок, там на горках покататься, на санках. Ещё мы ездили за Колычёво, это прям было обязательно зимой – с мамой и с папой на лыжах кататься. Либо каждые выходные, либо через выходные, сейчас, конечно, на месте тех наших покатушек уже всё застроено, но тогда там кроме наших трёх домов и ещё чуть-чуть домов вообще ничего не было.
Это повсеместное увлечение? Соседи тоже могли вот так семьями на лыжах кататься?
Да.
Какой был маршрут, вдоль Оки?
Нет, Ока немножечко в другой стороне, а мы ходили ближе к железной дороге.
Там поле или лес?
А там часть лыжни по полю шла, часть по лесу шла. Мы ехали, куда ехалось. Обязательно термос с собой брали с горячим чаем, останавливались – этот чай пили. Когда я ехать не могла, меня папа на буксир брал за палки и вёз.
До какого возраста вы так семьёй ездили?
В Колычёве мы прожили до моего третьего класса. То есть я три класса отучилась в Колычёве, соответственно, лет десять мне было.
Это то, что касается зимнего досуга. Летом, конечно, был велосипед и поездки на велосипедах. Тоже с семьёй. Потому что мы уезжали далеко, доезжали до Акатьева.
По проезжей части ехали?
Да, конечно, ездили по проезжей части. В Акатьеве купались, потому что там был самый классный пляж, самая классная вода, самая классная река, Ока.
А чем там пляж хорош?
Он песчаный там был, и там не было сильного течения. Городской пляж в Колычёве – там были сильные течения, и мы там из-за этого практически никогда не купались, и, наверное, из-за народа ещё воспринимали как какой-то пляж, где все лежат. Мы предпочитали уезжать туда, там даже иногда с ночёвкой оставались, если с какими-то знакомыми вместе ехали. И поскольку в семье было два велосипеда взрослых, то получалось, что на одном велосипеде ехала мама, когда мы ехали в Акатьево (или вообще в любую велосипедную поездку), а я сидела на раме, на седле у папы. Потому что у него был велосипед побольше. И, конечно, с велосипедом много очень связано разных смешных случаев.
Расскажи, это интересно.
Мы с папой когда ехали под горку, я ему кричала всегда: «Давай, давай быстрее!» Потому что классно же ехать под горку! Но там были ещё и места в горку. И я выступала таким мотиватором: «Давай, давай, крути педали, мы сможем, горка скоро закончится», – говорила я ему. Временами мы с папой ездили и не по дороге, а какими-то тропинками. Один раз мы с ним так перекувыркнулись, что я летела с маленького своего сиденья в одну сторону, папа в другую, а велосипед поверх нас в третью сторону летел!
Это сейчас, наверное, со смехом можно, да?
Тогда мне тоже было весело, это были приключения. И я когда сама начинала учиться кататься на велосипеде (папа меня учил сначала на двухколёсном, у которого были маленькие колёсики по бокам, а потом этих колёсиков уже не было), я тоже иногда падала, ошибалась, смеялась, вставала и ехала дальше. А ещё один раз мы с пляжа колычёвского ехали с ним на велосипеде и почему-то стали подниматься в гору. И вот лезем, пыхтим, ползём, папа тащит велосипед, я ему сзади помогаю. Мы все в поту, в пыли, в грязи! Лезем, лезем на эту гору, а гора такая высокая, отвесная, практически Эверест какой-то! И вот мы залазим, и я ему говорю: «А что же мы лезли-то? Вот там же можно было по тропинке подняться!» Папа так на меня философски посмотрел, и я ему сказала: «Ну да, умный в гору не пойдёт…»
Я вообще тогда любила изрекать всякие такие умности. Я помню, мы поехали на юг с мамой, там мы ходили вдоль корпусов, и была табличка в одном месте: «Курильщик сам себе могильщик». И когда мы вернулись домой, а ездили мы без папы, то я, поскольку папа курит, выдала ему именно слова с этой таблички. Папа на меня очень долго смотрел…
Ещё летом прибавлялись всякие дворовые игры, потому что играли в «казаков-разбойников», строили шалаши либо во дворе своём, либо в соседском дворе. Ещё очень любили лазить в овраг. Овраг этот был, по современным меркам, заброшка такая, где рос репей, и вообще росло всё. Мы, конечно, от родителей скрывали, что мы ходили в этот овраг, что мы туда лазили. Но там в «казаков-разбойников» играть было очень атмосферно! Никак не сравнить с тем, что было во дворе.
Расскажи немножко о правилах «казаков-разбойников»?
Я сейчас уже и не помню…
«Руки у меня всегда были в мозолях»
Ваша компания состояла из мальчиков и девочек?
Это была больше мальчишечья компания. Я больше любила с мальчишками носиться, с девочками меньше почему-то. И доходило до того, что на мне за лето джинсы просто сгорали. Сначала на них появлялись дырки на коленях, потому что мы везде лазали же… Руки у меня всегда были в мозолях, и папа всегда брал мою руку, смотрел и говорил: «Ты что, работала?» Потому что тоже везде висели…
Но у тебя уже были джинсы? Это было уникальным случаем или это уже было вполне доступно, и много кто ходил в этих джинсах? Именно среди детей.
Я не скажу, насколько это было доступно. Просто мама шила мне, вязала, одевала меня, и эти джинсы были не заводские, не магазинные, а это была джинсовая ткань, из которой джинсы были сшиты. Потому что сосед наш, дядя Валера – как раз тоже из маминых барачных друзей – умел кроить джинсы. И он занимался тем, что он джинсы шил взрослым. Он где-то эту ткань добывал, потому что всё тогда было не так просто в плане одежды. И мама ходила и с ним вместе кроила, а потом шила.
Она и для него шила?
Нет, мама только для меня шила. Она для меня шила, вязала – и я была красива и модно всегда одета.
А она при этом пользовалась выкройками и какими-то моделями из журналов?
Ой, нет, мама всегда сама кроила. Причём она как-то из головы это строила, придумывала какие-то модели. Но они были настолько красивые, что на меня всегда внимание обращали, во что я одета.
Ты чувствовала, что ты хорошо одета на общем фоне?
Мне нравилось, как я одета! Они сшили джинсовый сарафан, в нём было очень-очень много кармашков – они это всё придумывали. Мама шила себе тоже вещи, папе шила. Например, она нам сшила ветровки: у меня была оранжевая с синим, а у папы была синяя с оранжевым. Получалось так, что мама шила себе юбку – и мне юбку сшила, это был такой фэмили лук, как сейчас говорят.
То есть в доме была швейная машинка, и мама этому уделяла достаточно много времени.
Да. Она как-то выкраивала на это время, ей было интересно.
Откуда это увлечение у неё?
Не знаю, мне кажется, это просто было её желание. Хотя я сейчас её что-то прошу сшить или связать, она говорит: «Нет, всё, у меня прошло это настроение». То есть это было какое-то увлечение. Хотя, с другой стороны, моей собаке она связала свитер!
У меня собаки недавно появились, одной три года, а второму два года. И вот она связала свитер – жёлтый, с чёрными полосками, такой пчелиный. И все тоже спрашивали, откуда такой свитер модный на собаке.
У неё, видимо, какое-то чутьё было?
Да, у неё чутьё, чувство вкуса, стиля есть. Вещи выглядели очень классно! И поскольку тогда был дефицит одежды, дефицит красивой, хорошей одежды, то все мои вещи потом дальше передавались другим детям – детям друзей, детям друзей друзей…
Ты по этому поводу не переживала?
Нет, абсолютно. Например, мама мне связала варежки красного цвета, а на варежках были вывязанные зайцы с ушами. Их потом носили, по-моему, все дети всех друзей и знакомых друзей! Потому что они необычные, потому что таких нет. Какие-то юбки мама вязала… много всего было. Вот эти одежды в моей памяти все сохранились. И когда я смотрю, например, на чёрно-белые фотографии, я говорю: «А вот этот сарафан был вот такого цвета, а вот эта юбка была красного цвета, а вот этот вязанный костюмчик был такого цвета, а вот этот сарафан зелёного цвета…» То есть у меня это в памяти осталось очень ярким впечатлением, потому что это было классно: когда мама что-то придумала, она тебя заставляет мерить, ты это примеряешь на себя, а потом такая – хопа и готовенькая вещь, в которой ты ходишь и модничаешь немножко.
Тебя пыталась мама вовлекать в это, или не было у неё желания и тебя посадить за житьё? Или у тебя, может быть, возникала такая мысль, желание?
Нет, вовлекать никто не пытался, потому что у меня была своя маленькая швейная машинка, по-моему, из Германии кем-то была привезена. И она шила два вида строчек. То есть она шьёт и до сих пор два вида строчек: прямая строчка и строчка с петельками.
Оверлок?
Нет, не оверлок, а именно петельками, декоративная, красивая строчка. И я тоже что-то шила, каким-то куклам своим одежду. Что-то такое я тоже делала – не сказать, что что-то глобальное, но что-то такое шила. Правда, сейчас я предпочитаю если шить, то по прямой!
«Я тоже брала фотоаппарат, и это не было баловством»
Как ты думаешь, ваша семья в чём-то отличалась от других семей? От ваших соседей, какого-то окружения…
Я думаю, что увлечениями, наверное, семья отличалась. Потому что у мамы было увлечение шитьём и вязанием, рукоделием. А папа очень сильно увлекался фотографией. То есть когда-то давно мама его заразила фотографией, но у него это переросло в такое увлечение, страсть. Когда я стала выкладывать в «Одноклассники», тогда они появились, какие-то свои детские фотографии, меня спросили: «Откуда у тебя столько фотографий?!» Для меня это было привычно, я это не воспринимала как что-то, чего у других нет. Когда ты растёшь в этом, для тебя это такая базовая штука, данность. И я ответила: «Меня папа фотографировал, вообще папа увлекался фотографией». То есть это тоже такое воспоминание детства, когда была тёмная комната, проявители, растворители…
Этой тёмной комнатой была ванная?
Когда мы жили в Колычёве, то папа занимался фотографией в ванной. И тогда к нему нельзя было входить, он там завешивал шторой специальной, чтобы из-за двери не проникал свет из коридора. И он там занимался и проявлением, и печатью фотографий. Ровно всё то оборудование, которое у вас стоит тут, в коммунальной квартире, я знаю наизусть, потому что это была такая часть ритуала появления фотографий. Когда из Колычёва мы уехали на ул. Октябрьской Революции, папа сделал проявочную в комнате тёмной. Там получилось так, что большая комната, которая раньше была метров двадцать пять, для советских людей была перегорожена, и из этой 25- или 30-метровой комнаты получились три комнаты в итоге: одна большая с двумя окнами, одна маленькая с одним окном и третья тёмная, в которой окон вообще никаких не было. И там у нас стояли всегда шкафы и гардеробы, и папа там устраивал целую фотолабораторию. Там тоже была штора, всё та же самая, которая приехала с нами из Колычёва, и этот процесс постоянно шёл – плёнки папа проявлял и печатал регулярно. Но тут мы с ним уже печатали вместе и проявляли.
Это сколько тебе было лет?
Мне было уже 11-12, четвёртый класс. Я уже была допущена в эту комнату, потому что папа полагался на мой художественный вкус. Мы смотрели с ним, где можно высветлить, где надо затемнить, как кадрировать, где переделать какую-то фотографию, потому что она нам не нравилась…
Как бы отношение двух художников, да?
Это были именно такие равноправные отношения. Папа и учил меня фотографировать, объяснял, рассказывал, как что в фотоаппарате работает. Я тоже брала фотоаппарат, и это не было баловством, а именно фотографированием, потому что я знала, как кадр строится, что в кадр лучше взять, а что лучше не брать. У меня есть фотография, которую я сделала в Волгограде, куда мы ездили каждое лето: сидит папа и дядя Петя, курят – и табличка: «Не курить».
Концептуально сработала!
Да, мне нравились концептуальные фотографии, и потом это увлечение фотографией перешло частично в профессию, потому что я очень долгое время потом фотографировала уже современной фототехникой.
Когда у тебя появился собственный фотоаппарат?
В детстве.
То есть у вас были с папой разные камеры?
Нет, скажем так, что все камеры, которыми папа фотографировал, а их было несколько, их и сейчас есть несколько…
Вспомнишь марки?
«Зенит», советский какой-то… «Лока» (могу ошибаться), ФЭД – Феликс Эдмундович Дзержинский… В общем, фотоаппаратов 4-5. И к ним папа всегда покупал разные объективы для разной съёмки, тестировал, светофильтры всегда покупал. То есть он очень увлекался этим.
Он это покупал в Коломне или в Москву ездил?
Что-то в Коломне покупал, за чем-то в Москву ездил. Когда в командировку ездил, тоже покупал фототехнику.
Можешь описать, в каких случаях вы брались за камеры? Это были какие-то специальные походы или могли просто в будни сфотографировать друг друга?
Никаких особых случаев для съёмки не было. Фотоаппарат был всегда наготове. И если мы, например, ехали на природу, папа брал с собой фотоаппарат и фотографировал нас, природу. Или, например, мы шли на демонстрацию – папа фотографировал демонстрантов. Предметом всех съёмок, конечно, была семья, но отвлечённые фотографии тоже были: кадры, например, природы у папы очень красивые получались, художественные, чувствовалось, что он подходит к этому с таким взглядом художника.
«Наверх вела мраморная лестница, на пьедестале стоял мраморный вазон»
Мы переместились из Колычёва на ул. Октябрьской Революции. А с чем был связан этот переезд? И мы не сказали, с чем был связан переезд из барака в Колычёво?
Бараки расселяли. Квартиру давали маме (уже с папой и со мной). Мама бухгалтером была, на Коломзаводе работала, очень долгое время. Но с развалом Советского Союза, конечно, сменила работу.
Ну, квартиру-то дали ей как сотруднику Коломзавода? Видимо, очередь стояли…
Видимо, стояли очередь, но они ещё ездили с папой и работали на стройке, в микрорайоне Колычёво продолжалась стройка этих многоэтажек, и они, соответственно, ездили туда какое-то время строить после работы. Они как бы за своё жильё ездили строить – и потом давали квартиру. Квартиру давали маме, папе и новорождённой мне, и ещё давали маминой маме и брату её, то есть моему дяде. Мы оказались соседями в одной квартире. Пять человек.
А какая квартира была?
Квартира была трёхкомнатная. Собственно, поэтому мы разъезжались и менялись: бабушке искали один вариант, нам искали другой вариант… И так мы переехали на улицу Октябрьской Революции, в 210-й дом, в квартиру номер один мы попали, на первый этаж – со своего тоже первого этажа тоже первой квартиры. Но дом, конечно, кардинально отличался. Если в Колычёве все многоэтажки были построены по проекту единому, и все квартиры повторялись, то тут было забавно, что не было ни одной похожей квартиры. Поскольку 210-й дом принадлежал раньше купчихе Морозовой, то, соответственно, эти купеческие апартаменты и купеческое жильё переделали под нужды советской власти.
Там были одно время коммуналки… Вы как бы стали наследниками пространства, которое когда-то было коммунальным?
Нет. Часть бывших купеческих помещений была отдана под коммуналки, это было отдельное крыло, в которое был вход со двора только. И там коммуналки как с самого начала советской власти были, так они и остались до того момента, когда было произведено это расселение и дом превратился в ресторан с апартаментами. А часть этих помещений так и осталась отдельными квартирами. И получается, что у нас был парадный вход с улицы Октябрьской Революции. В этом парадном входе был большой холл с высоким потолком и мраморная лестница на второй этаж.
Сейчас этот вход занимает какое-то кафе?
Нет, сейчас этот вход под кодовым замком, там вход в парикмахерскую, которая расположена как раз в нашей бывшей квартире. Наверх вела мраморная лестница, и на пьедестале стоял такой же мраморный вазон.
Прямо на лестничной клетке?
Там не было такой лестничной клетки, там было помещение на первом этаже и вот этот вход красивый на второй этаж. Высота потолков на первом и на втором этажах была разной, и было понятно, что на втором этаже жили купцы, а на первом этаже жил какой-то обслуживающий персонал.
Или были лавочки, там же была булочная?
Нет, лавочек там не было, там были комнаты. Эта квартира была очень своеобразная, потому что получалось, что, входя, ты попадал сразу в прихожую и кухню. Эти помещения не были никак разделены, и разделить их было вообще никак невозможно, потому что это было всё очень маленькое. Тут же была ванная, а большая комната с лепным потолком (там самая простая лепнина была) была поделена ещё на комнаты. Причём двери и полы там остались дореволюционные, как сам дом. Там были деревянные полы из разной толщины, разной ширины досок, и какие-то доски были более горбатые, какие-то менее горбатые. У соседей, по сути, устройство в квартире было таким же, то есть не было никакой прихожей, а было единое пространство прихожей и кухни. Но как там было нарезано внутри – повторений не было, то есть нарезалось всё как-то интуитивно, как получалось. И у нас была такая кухня буквой Г, у кого-то кухня была длинная и узкая, у кого-то кухня перетекала в комнату, и ванная была уже из комнаты. Всё это было достаточно весело. А на втором этаже часть квартир была квартирами, а другая часть была коммуналкой. Там были выше потолки, это спасало, но всё остальное было так же обустроено.
В части коммуналок?
Нет, в части квартир. А коммуналки одни в нашем подъезде были, а самая большая часть коммуналок была во дворе. У нас был парадный вход, а был ещё вход во двор – чёрный вход. Во дворе было много сараев, практически по периметру всего двора, и за сараи была борьба, потому что у кого-то был один сарай, у кого-то два, у кого-то три. Нам достались два сарая: один был на улице, а второй был под лестницей, как раз вот под этой мраморной. Там было устроено какое-то пространство под лестницей, был скошенный потолок и просто стена и дверь, через которую в этот сарай входили, где хранили всякие банки с компотами и огурцами солёными, и закрутками.
«Несмотря на то, что это коммуналка, там всегда приятно пахло»
Возвращаясь к коммуналкам. Коммуналки, где вход был со двора, там часть здания даже была деревянная частично, при том, что всё здание кирпичное.
Это, похоже, пристройки какие-то были поздние?
Да, там была поздняя какая-то пристройка, и частично эта пристройка была связана с тем, что там ещё топили углём. В пристройке два дворника работали и топили углем, отапливали дом.
А там тоже сколько-то семей жило, в этом пристрое?
В этом пристрое были комнаты коммунальные. Если тут в квартирах были отдельные удобства, в каждой квартире, то там были удобства только на этаж общие: общая ванная, общий туалет и общая кухня. Комнаты там тоже были разного размера. Но при этом, несмотря на то, что это коммуналка, там всегда очень приятно пахло каким-то деревом, какой-то чистотой и ещё чем-то, я даже не могу определить этот запах…
Может, едой?
Нет, едой там не пахло! Не знаю, почему, но едой там не пахло. А там был запах вещей, что ли…
Но тебе он был приятен?
Да, но он был приятен. И там всегда было очень чисто. Вот очень чисто!
Кто же там жил? Вы знакомились с этими соседями, общались?
Да, дом маленький. Дома по улице Октябрьской Революции – они каждый как бы государство в государстве, потому что внутри эти дворы, отделённые друг от друга либо кирпичной стеною, либо забором. И в этих сообществах домовых, конечно, все друг друга знали. Понятное дело, что мы, дети, ходили вообще ко всем друг другу в гости. И в коммуналку было ходить особенно интересно – там жили бабушки, дедушки, то есть никакой молодёжи там не было. В принципе, в этих домах мало было молодых семей, в отличие от Колычёва, где все семьи были молодые, детей было много. А тут детей было очень-очень мало, поэтому мы дружили – либо между дворами дружили, потому что во всех дворах кто-то был из ребят, ну и практически все в одной школе учились, знали со школы друг дружку. Был такой Илюшка, который приезжал к бабушке и дедушке, которые жили на втором этаже, тоже в отдельной квартире, и Илюшка был моей подружкой. Мы с ним везде носились, несмотря на разницу в возрасте, которая у нас была, изучали всё, что могли изучить.
А что вы изучали? Кстати, во двор нашего дома не забегали? Что здесь было в то время? Это же рядышком, фактически через ул. Октябрьской Революции?
Нет, так далеко мы не забегали. Дворы были очень обособленные. Например, с соседним двором, который у нас был через стенку, мы не дружили. По какой причине не дружили, я не знаю, но было такое правило, что мы с ними не дружим. Одним летом у нас прокладывали центральное отопление, потому что, я не вспомню уже, до которого года, но у нас было печное отопление. Топили углём в своей вот этой котельной. И в какой-то год нам решили проложить центральное отопление, и поэтому через все дворы была прорыта траншея, такая большая и глубокая, потому что надо было заложить трубы. И тут мы заглянули в соседний двор, нам было интересно, что там. У них оказался куст с крыжовником. Было лето, крыжовник зрел.
Может, даже ещё не дозрел!
Да, может, даже не дозрел, но ягоды зелёные появлялись, и мы периодически туда заглядывали. И решили этим крыжовникам полакомиться. Лакомились мы этим крыжовником, и вдруг на нас выскочил дед. Я уж не знаю, сколько этому деду было лет, но бегал он классно! Потому что улепётывали мы от него с такой скоростью – и не могли никак убежать, оторваться. Мы убежали просто на силе молодости и энергии. Я не знаю он за нами погнался – много бы мы крыжовника не съели… Но вот такая война с соседним двором у нас была. А ещё мы лазили везде и брали Илюшкиного дедушку. Он был почему-то такой товарищ несерьёзный и наши игрища все подхватывал и говорил, типа: «Ну, а давай!» И мы лазили по кремлю, во все башни. Там, конечно, было страшно, не то что сейчас – территория прибранная, красивая, – тогда это были обломки кирпича, обломки каких-то конструкций. Мы туда лазали, но, правда, ото всех это скрывали.
Лазали-то с дедушкой?
Да.
То есть, наверное, он всё-таки приглядывал за вами. Это середина 80-х была уже?
Да. Мы тут практически до 2000-х жили, потом только уже переехали.
«Кажется: ну всё бы съел! Особенно эти цветы из крема!»
А что, кроме заброшенных башен и храмов, было тогда на территории кремля? Там жили люди?
Да, люди там жили. Там тоже были коммуналки. И у мамы в коммуналке на территории кремля какой-то знакомый жил даже.
Вы ходили к ним в гости?
Я помню, что ходили, но не особо помню деталей внутри. Дом стоял прямо за первыми самыми башнями, рядом с Брусенским монастырём, кирпичный такой, прочный. Когда мы сюда переехали, изменился сам город: в Колычёве были большие просторы, ветра, а тут всё маленькое, уютное, двухэтажное, ничего высокого нет. И было очень много ещё таких магазинов и гастрономических точек. В нашем доме была булочная. В булочной было разделение на кондитерскую часть и на хлебную. Кондитерская часть поражала своим видом, потому что в витринах стояли пирожные – были безе, корзиночки, и всё такое было пышное такое, свежее! Рожки с кремом, язычки, эклеры – всё это так радовало глаз! Но это была маленькая часть витрины, а основную часть витрины занимали торты. И торты были килограммовые, двухкилограммовые – просто огромные. Внутри у них был бисквит с пропиткой, с кремом, а сверху они были украшены цветами из крема. И цветы эти были просто… смотришь – и глаз радуется! И кажется: ну всё бы съел! Особенно эти цветы из крема! Когда приезжали гости, то мы какой-нибудь торт с красивыми цветами кремовыми покупали в булочной. Хвалились гостям, какие у нас тут торты.
По вкусу тоже торты вам нравились?
По вкусу торты тоже были вкусные. Внутренний вид соответствовал внешнему. А напротив нашего дома было кафе «Буратино». В этом кафе делали молочные коктейли.
Это уже на ул. Яна Грунта?
Нет, Октябрьской Революции, 210. Напротив, через улицу, был ювелирный магазин, где ювелирный магазин и сейчас. А рядом – такая маленькая пристроечка, там было кафе «Буратино». Его всегда выкрашивали в светло-голубой цвет. Я из окон своей маленькой комнатки всегда смотрела на кафе «Буратино».
Там вывеска была?
Да, там была вывеска: личико Буратино нарисовано и надпись «Кафе “Буратино”». Там делали молочные коктейли, там было мороженое. Внутри было несколько столиков, за которыми стоят, и можно было взять в креманках шарики мороженого разного.
Вспомни, какие были сорта мороженого?
Ванильное, наверное, было…
А что ты брала? Что ты любила?
Я больше всего любила коктейли – там делали молочные коктейли. И там были соки в стеклянных колбах.
А соки какие?
Соки были разные: томатный (он в те времена не котировался), абрикосовый, виноградный, вишнёвый. И стояли внизу большие-большие банки, наверное, пятилитровые, которые открывали и переливали в эти стеклянные конусы. Поворачивали ручечку, чтобы тебе налить в стакан.
Ещё вниз по улице Зайцева была «Пончиковая». Там сейчас пункт приёма «Озон».
Это после «Спортмастера» или все-таки по Яна Грунта?
Нет, после «Спортмастера» была сначала кулинария, с пельменями. А перед аркой была «Пончиковая». Она была совсем крошка: прям вот реально окно, входишь – и такое маленькое-маленькое помещение. Но за пончиками всегда стояла очередь. В субботу, когда я получала свою зарплату за уборку и мои хозяйственные дела по дому, я бежала за пончиками.
То есть у вас в семье было принято поощрять ребёнка за участие в хозяйственных нуждах?
Да. Мама за то, что я мыла полы, убиралась (есть я готовила лет с шести – сначала простое, а потом увлеклась этой темой), мне платила десять копеек.
Не помнишь, с какого возраста?
Как мы сюда переехали.
Это была твоя инициатива или родители так выстроили ситуацию?
Я уж не помню, но, по-моему, родители были инициаторами. В общем, я бежала в «Пончиковую», чтобы на 10 копеек купить пончиков.
А сколько пончик стоил?
Я уж не помню, но на 10 копеек я покупала такой кулёк. Пончики всегда надо было стоять и ждать, потому что там всегда была очередь, и даже если ты входил внутрь, там была толпа перед тобой. А поскольку пончиков какое-то ограниченное количество могли выпечь, то их приносили партию, а дальше приходилось ждать следующей партии. И были пончики, которые уже выложили в противень и посыпали сахарной пудрой. А бывало так, что ещё на них сверху выкладывали пончики и ещё сыпали сахарной пудрой. А тебе доставались, когда ты подходил, пончики, которые снизу. А тебе не хотелось тех пончиков, которые снизу!
Потому что они уже примятые…
Да, они чуть-чуть примятые были, и сахарная пудра уже была такая подтаявшая. Потому что они же горячие прям, с пылу с жару. И ты кого-нибудь в очереди пропускал, чтобы получить именно те пончики, которые вот только-только принесут из заднего помещения. Поскольку по субботам мы учились, я за пончиками ходила в воскресенье.
А так это работало всю неделю?
Да, так «Пончиковая» работала всю неделю, и там всю неделю был ажиотаж.
С утра до вечера выпекали пончики или только в какие-то утренние часы?
Пончики начинали печь утром и только к вечеру прекращали. Там не было ничего, там были только пончики.
И что дальше ты с этим пакетом делала? Ты его сама ела где-то?
Нет, я с этим кульком бежала домой, чтобы сахарная пудра не успела растаять, и мы это дома ели, садились, с семьёй. На «Пончиковой» была вывеска простая: «Пончиковая», то есть никакой игры в названии не было – что делают, то и в названии.
А продавщицы как выглядели?
Продавщицы были такие дородные женщины, в белых колпаках, в белых халатах, накрахмаленных. И они выносили это подносами, высыпали на другой, оцинкованный, поднос. Пончики делал автомат. Поскольку я гастрономический журналист, когда я была в Питере, я специально договорилась с владельцем пончиковой, которая в Питере работает с 1958 или 1952 года, попросила посмотреть оборудование, на котором делались пончики. Это автомат, который кусочки теста порционно выкидывает, шмякает, и дальше они попадают по конвейеру в масло.
А здесь видно было это оборудование?
Нет, здесь оборудование не было видно, это была отдельная комната, отдельный цех, сзади, оттуда только появлялись женщины с пончиками на подносах.
То есть это точно была не ручная работа?
Да, это точно была не ручная работа, а механизированная. Потому что руками такое делать, это очень-очень долго.
В ближайший ресторан «Коломна» они могли поставлять эти пончики? Или только в этом месте они продавались?
Нет, только в этом месте они делали, ресторан «Коломна» к этому отношения никакого не имел.
А можешь припомнить, до какого времени они здесь оставались?
Я не вспомню, до какого времени «Пончиковая» работа. Но мне кажется, что после развала СССР она ещё какое-то время продержалась, а потом тут начали меняться один за другим собственники. И я помню, что мы именно в этом доме ходили смотреть как-то квартиру. Там со двора был вход, именно за этой «Пончиковой», и тогда уже никакой «Пончиковой» не было. Так что я думаю, что максимум она просуществовала до начала 90-х, и в начале 90-х, плюс-минус, уже развалилось.
А очередь состояла в основном из местных жителей? Это и взрослые и дети были?
«Пончиковая» была местом притяжения, сюда приезжали именно за пончиками, из других районов города, не только из близлежащих домов бегали за пончиками. На самом деле было культовое место!
«У нас в тёмной комнате лежали арбузы, дыни иногда до Нового года!»
Что ещё из интересного? Тут был гастроном огромный.
Который под колокольней Иоанна Богослова?
Да. То есть всё то, что не относится к «Тысяче мелочей» – этот магазин там всегда был.
Промтовары?
Да, промтовары, торговали всем, начиная от отрезов клеёнки и заканчивая ножницами и какими-то бытовыми и хозяйственными штуками. А гастроном был очень большой, там было несколько отделов. И в гастрономы мы всегда заходили после шавыринского катка (ледовая дорожка была построена вместе с Дворцом спорта Б. И. Шавыриным, главным конструктором и руководителем Коломенского КБ, поэтому в народе получила его имя – ред.) – за коктейлем из мороженого. И всегда отстаивали за ним очередь, за молочным коктейлем за 10 копеек. Когда ты смотришь, как его делают: туда полпачки мороженого, молока, потом сиропы дозировано, потом всё взбивается – этот коктейль с высокой пенкой очень вкусный! И висели лозунги, которые говорили, что пить коктейль полезно и детям, и взрослым.
Это в стеклянных стаканах, которые тут же выдавались, и ты их сдаёшь?
Да, коктейль выдавался в стеклянных стаканах, ты выпиваешь его и тут же стакан отдаёшь.
Это классические мухинские, гранёные стаканы или большие какие-то?
Это были стаканы гранёные, обычные. Тут же их ставили мыться быстро. Очередь всегда за коктейлем стояла внушительная.
А что ещё помнишь из того, что было в гастрономии? Какие ещё отделы тебя привлекали?
В гастрономе был большой очень отдел со всякими конфетами, со всякими шоколадками, драже, всякими сладостями. Наверное, он меня впечатлял больше всего.
То есть это середина 80-х? Никакого дефицита не наблюдалось?
Да, это середина 80-х. Это уже дальше, где-то после 85-го, пошло такое, что полки стали более пустые, и раскладывалось всё с большим интервалом, чтобы эти полки хоть как-то заполнить. И тогда в мясной отдел просто без слёз зайти было невозможно. Благо, мама работала тогда уже в Военторге, у них были тогда свои магазины военторговские. И мама была таким снабженцем по части продуктов дома.
Это после 85-го, в 90-м? Мама поменяла работу, ушла с Коломзавода?
Да, где-то после 85-го она ушла в Военторг.
Сеть этих магазинов была распространённая в Коломне?
Я не скажу, сколько их было в Коломне. Просто мама стала работать в старом городе: рядом с арт-кварталом «Патефонка» сквер, с правой стороны, его проходишь – и там такое красное здание, а напротив него столовая (она раньше швейникам принадлежала), и по диагонали красное здание – вот там был офис Военторга.
Это на улице Уманской, наверное?
Нет, это не Уманская, это, наверное, Левшина. И я ходила к ней в офис периодически. Там просто был офис, где сидело начальство, бухгалтерия сидела, другие отделы какие-то, кадровые. Тогда у мамы начались поездки на вагоны: приходили вагоны с разным урожаем, начиналось всё с арбузов, дынь, – они ехали эти вагоны разгружать. Понятное дело, что разгружали вагоны солдаты и служащие КВАКУ (Коломенское высшее артиллерийское командное училище – ред.), а они вели учёт: сколько разгрузили, сколько боя… И всё время, сколько мы на Октябрьской Революции жили, у нас в тёмной комнате, под кроватью или под шкафом, лежали арбузы, дыни. Иногда лежали до Нового года!
А разгружали на железной дороге?
Да, на железной дороге. Но, по-моему, не в Голутвине, а куда-то ещё ездили разгружать. У них же был пункт приёма, откуда они это всё распределяли. Кроме арбузов разгружали яблоки – джонатан, голден – это первые импортные яблоки, которые мы пробовали. Не наши привычные антоновки, коричные, которых всегда было валом из сада, потому что у дедушки было высажено очень много яблонь, – яблоки не наши, завезённые.
«Сам магазин был очень атмосферный»
А ещё про магазины, про «Трёх поросят» что-то помнишь?
Он назывался тогда «Огонёк». Он у меня отложился в памяти, потому что это было первое моё знакомство, когда я попробовала помадку. «Театральную помадку» тогда делал наш коломенский завод, хлебокомбинат. И папа повёл нас всех в «Огонёк» и купил кулёк этой помадки. Она была такая вкусная! И, конечно, сам магазин был очень атмосферный: с одной стороны, он был такой маленький, что после размеров гастронома смотрелся… по-другому, а с другой стороны, в нём было всего полно. Мы покупали в «Огоньке» всегда пряники шоколадные, их тоже коломенский хлебокомбинат делал – тоже безумно вкусные. Я тогда узнала, что есть, оказывается, шоколадные пряники. И ещё всегда покупали «Коровку» – это был такой деликатес, который мы посылали всем родственникам просто бандеролями.
Тоже местного производства конфеты?
Да, «Коровка» тоже местного производства была. Причем сейчас появляются на рынке аналоги, но всё это не то! Она больше похожа по вкусу на сливочную тянушку из лавки купца Шведова.
То есть внутри не жидкая, а тягучая?
Внутри она была именно тянучая, а сверху такая чуть-чуть подсохшая, то есть эта тянушка была прообразом «Коровки» будущей, это её уже доработали для производства и поставили на поток. Но конфета была восхитительная по вкусу, такая сладко-сливочная, но не приторная. И если разломить её, то она как сыр тянулась.
А во что она была упакована?
Она была в фантик упакована, на фантике была коровка, такая она была оранжевая.
Как будто бы «Театральную помадку» делал не хлебокомбинат коломенский, а как будто бы в ресторане «Коломна» был свой кондитерский цех с этой «Театральной помадкой»?
Тут я не подскажу.
Ты уверена, что из хлебокомбината в этот магазин, а не из ресторана попадала эта «Театральная помадка», «Коровка»?
Нет, это точно, что с хлебокомбината. Про то, что «Театральная помадка» делалась в ресторане, я не слышала. Единственный я знаю нюанс, что каждую конфету «Коровка» заворачивали вручную. Из уст в уста это передавалась. В Коломне производств много было. Долгое время в черте города был свой мясокомбинат – на улице Кирова, там сервелат был коломенский. Купить его нигде было невозможно – краденый только какой-то, левый сервелат был.
То есть его здесь производили и отправляли сразу же куда-то?
Да, его производили и отправляли в Москву. Потому что мама с папой, когда ездили в командировки в Москву, они там покупали коломенский сервелат, везли сюда. И вплоть до того даже, что торты «Сказка», «Прага» тоже в Москве покупали и сюда привозили.
Но они уже были московского производства, я думаю.
Да, это было московского производства.
Неужели твои родители из Москвы везли торты, тогда как у них были в своём доме?!
Да. Это разные торты. А потом, видимо, такое было, что тогда все ездили за продуктами в Москву.
А как часто родители ездили в Москву именно за продуктами?
За продуктами они, конечно, не ездили просто так, это было привязано к какой-то командировке. Но, тем не менее, электрички зелёные, которые ходили тогда, всегда называли «колбасные электрички». Потому что все знали, что на этих электричках едут в Москву. А ещё из Москвы, я помню, бабушка привозила сметанные булочки, и мама тоже привозила, и папа привозил. Они были такие круглые, и они были такие вкусные! Особенно с колбасой (если её разрезать и положить внутрь колбасу).
А почему они назывались сметанными?
Это было такое название. Они были очень сдобные, но при этом очень хлебные. А вообще хлеба тоже много было разного.
Да, расскажи про хлеб в вашем магазине.
В хлебном были и бублики, и баранки, и булочки-веснушки – с изюмом.
Сверху или внутри?
Внутри, в тесте. И этот изюм было очень прикольно выковыривать оттуда.
А из чёрного хлеба?
Ржаной был всегда, бородинский. В булочной висели на верёвках либо щипцы металлические, либо такие вилочки – ими хлеб берёшь и кладёшь.
То есть самообслуживание было?
Да, конечно.
В вашем магазине именно?
Везде, во всех магазинах так было. И было забавно, когда к нам приехала родственница из Казахстана, она на эту вилку начала насаживать хлеб, как на шампур. Это было очень смешно, потому что никто так не делал, так не было принято, и они под это не были предназначены.
А для чего она делал так?
Чтобы потом всё сразу в пакет положить. А ещё были очень вкусные городские булочки. Они были маленькие такие, и у них была очень вкусная корочка, которую было вкусно обгладывать.
За хлебом ходили утром, наверное, в основном? Там была очередь?
Да нет, потому что булочная была под боком, хлебом ходили в любое время: выбежал из подъезда и забежал в соседний подъезд за хлебом.
Запах хлеба доносился до квартиры вашей?
Нет, не доносился. Потому что улица Октябрьской Революции достаточно пыльная, так что, скорее, у нас пахло больше дорогой.
Окна выходили на улицу?
Да, и мимо наших окон всё время люди ходили, иногда заглядывали в окна.
«Стены толстенные – никто и не знал, что я играю на пианино!»
Мама и папа были довольны тем, что именно эта квартира у них? Или они искали другие варианты?
Мне-то всё нравилось. А для мамы с папой, мне кажется, это было немножко шоком, потому что квартира, во-первых, такая необычная была, во-вторых, наверное, после того новенького жилья (плюс там у нас ремонт был красивый) испытывали какое-то состояние стресса. Мама, мне кажется, какое-то время даже как-то плакала, переживала глубоко. А с другой стороны, квартира была интересна ещё и тем, что у нас было две двери входных. То есть была одна входная, потом шёл маленький предбанник, и была вторая дверь. И забавно, что между этими двумя дверьми – видно, двери остались старые, дореволюционные, они были из толстого дерева массивного, – поскольку замков тогда не было, закрывалась эта дверь на огромный крючок, он шёл от одной стены и к крючку, который был на двери на самой. И мы на эти крючки тоже закрывали дверь.
Плюс ещё очень много было в стене заглушек. Я тогда не понимала, для чего эти заглушки. Мы их открывали чисто проветрить. И я только впоследствии поняла, уже будучи взрослой, что это были заслонки, чтобы отапливать помещения, которые находились вне комнат, которые отапливались печным отоплением.
Длинные выходы, да?
Да-да-да, поделись этим теплом, открой эту форточку! Потому что одна часть заслонки открывалась внутрь квартиры, а другая часть – наружу, в подъезд. То есть этим теплом печным отапливался, получается, подъезд.
Что ещё интересного было? Были стены толстенные! Толщины практически метровой. И внутри этих метровых стен тоже проходили эти печные выходы для отопления. Получилось так, что я всю жизнь музыкой занималась, в училище училась в музыкальном – и никто не знал, что я играю на пианино! То есть стены были настолько толстые, перекрытия настолько толстые, что даже не было звуков слышно, что инструмент какой-то есть. И когда к нам в гости заходили соседи первый раз, они удивлялись: «О, у вас пианино тут стоит!»
Соседи тоже были колоритные. В одной квартире жила семья Рубцовых, с ними мы дружили. У них были две охотничьи собаки – два терьера, и они с этими терьерами реально ходили на охоту тогда.
По коломенским лесам?
Да, по коломенским лесам. Они у них были натасканные на лис, на зайцев, то есть на мелкую живность.
А что-то в интерьерах намекало на то, что хозяева были увлечены охотой?
Нет, в интерьерах ничего не намекало, просто две собаки, мальчик и девочка.
А как отношения с соседями? Вы их могли себе пригласить на ужин или праздники или просто общались?
Там все друг с другом общались, потому что когда пространство такое маленькое, невозможно не знать друг друга. Просто с кем-то мы больше дружили, с кем-то меньше. С Рубцовыми мы, например, и ездили куда-то за город, очень часто зимой ездили, кстати говоря, на Анину дачу. Эта дача была раньше летней усадьбой братьев Струве, основателей Коломзавода. Мы туда ездили на дачу, катались там с горок.
Эту Анину дачу занимало уже какое-то учреждение?
Там что-то находилось. Но мы туда просто ездили как в красивое место, где можно погулять, походить, посмотреть, пофотографироваться.
Как вы туда добирались?
На машине туда добирались. У Рубцовых машина была. У нас машины не было, мы с ними ездили.
Через стенку у нас жила семья, сейчас я уже не вспомню фамилию, мы их всех тоже знали. У них была бабушка, звали её Анна Павловна, я уж не помню, сколько ей лет было, но, видимо, сильно много. И они завели овчарку немецкую. Эта немецкая овчарка выросла, звали его Грей, она такая – делаю, что хочу, гуляю, где хочу! И Анна Павловна выгуливала этого Грея во дворе. И крик разносился на весь двор. Она стояла, курила папироску, опираясь на тросточку, в очках таких круглых, сильно поддатая, и кричала: «Грей! Кому сказала? Ко мне!»
Вот такой быт был.
Самым классным событием, наверное, была всегда весна и подготовка к майской демонстрации. Потому что к этому времени начинали красить все дома по улице Октябрьской Революции, приводить их в порядок, штукатурить. Наш дом всегда красили в зелёный цвет, но все они были всегда покрашены в разные цвета. Кафе «Буратино» был всё время светло-голубого цвета, наш был всё время тёмно-зелёного цвета. Начиналась покраска домов, мы начинали мыть окна: окна на первом этаже, и получается, что они у нас не открывались, такие деревянные рамы были, и их можно было помыть только снаружи, с улицы, выйдя с ведром и тряпкой, протереть. То есть мы красоту тоже наводили после того, как дом был покрашен. И дальше наступало 1 Мая. И в этот день всё шоссе Октябрьской Революции – с бурным движением, с большим потоком машин – перекрывали, и мы просыпались в тишине. Было так здорово услышать эту тишину и не слышать гула постоянного движения! Я всегда рано-рано просыпалась и убегала на это шоссе, и многие жители домов тоже выходили на шоссе походить по нему. Дальше мы собирались на демонстрацию, шли к «Белому дому», к площади Советской, где тоже собиралась демонстрация. И дальше мы шли по улице Октябрьской Революции, по которой не ездила ни одна машина, по которой целый день гуляли люди, и движение возобновляли только ближе к ночи уже. Но это было такое восхитительное ощущение, когда ты просыпаешься в тишине и когда ты можешь походить по шоссе где угодно.
А почему ты называешь «шоссе»? Так называли?
Ну, улица, трасса, проезжая часть…
Места для пешеходов были такие же, как сейчас?
Да, тротуары были такие же.
А вот эта традиция прогулок по вечерам вдоль Октябрьской Революции у вас были? Многие рассказывают, что вечером, особенно в 60-е годы, люди после работы выходили на эту «большуху», как они называли Октябрьскую Революцию, и просто прогуливались, доходили до сквера Ленина, здесь могли задержаться, потом обратно шли. Просто гуляли. Такое было в ваше время?
Нет, у нас такого уже не было, потому что ничего приятного в прогулке вдоль улицы Октябрьской Революции тоже не было. Она уже была очень активная. И какое-то время шли слухи о том, что вроде бы построят какую-то окружную дорогу и не будет такого движения транспорта через центр города, потому что мы же жили в центре города тогда. Но слухи оставались слухами, улица Октябрьской Революции оставалась улицей с очень насыщенным движением, и никаких прогулок тогда не было. А вечером иногда даже бежали быстрее-быстрее, в ускоренном темпе, потому что не всё было хорошо в плане безопасности. Я помню, что в училище, когда я училась, у нас был три раза в неделю хор – понедельник, среда, пятница, – и заканчивался он в 20:30. И меня папа даже ходил встречать с трамвая, с остановки «Улица Комсомольская», и мы шли уже домой вместе. Но это уже был 91-й год.
«Статуя Ленина указывала на то, что центрее места не бывает!»
Ты упомянула, что вы чувствовали себя живущими в центре…
Конечно, мы жили в центре города, потому что тут происходили все события. Тут статуя Ленина указывала на то, что центрее места не бывает! И все остальные районы центром города точно не были. Голутвин тогда тоже не был таким местом притяжения. Старая часть города была действительно центром города. Гулять мы ходили обычно в кремль, в старую часть города, обязательно ходили на «Блюдечко» (сквер у слияния Коломенки и Москвы-реки – ред.), стояли там, папа там очень часто фотографировал.
Как тогда «Блюдечко» выглядело? Были какие-то строения, ларьки?
Нет, оно так же выглядело.
Пустынным?
Ничего не было там, даже скамеек никаких. Все знали, что это «Блюдечко», все туда шли. И дальше мы ходили – смотрели церкви. Но тогда они были все в полуразрушенном виде, какие-то просто в разрушенном виде. Они все были открыты, там никаких служб не проводилось, и мы заходили и любовались на то, что было чуть-чуть видно под слоями пыли, штукатурки поверх росписей. И мечтали о времени, что когда-нибудь это будет восстановлено. А может быть, не будет восстановлено – мы тогда не знали, но хотелось, конечно, красоту увидеть воочию.
То есть это воспринималось уже и тогда как красота, как что-то утраченное, которое хотелось возродить?
Да, скорее так. За других я не скажу, но мы на это смотрели именно так. Мы очень любили ещё заходить в церковь, которая сейчас на территории женского монастыря, а тогда там даже ступеней, которые ввели в этот храм, просто не было.
В Ново-Голутвине монастыре?
Да. Но мы тогда не знали названия этих храмов, их никак не называли, просто говорили, что пойдём вот туда или пойдём к Пятницким воротам, потому что Пятницкие ворота знали все.
А до реки доходили, до моста? Это считалось прогулкой?
Да, до реки тоже доходили, до моста доходили. Там обычно стояли, смотрели: обязательный такой был пункт – дойти до реки. Там был магазин водников, где сейчас «10 зайцев», заходили к водникам, обязательно что-нибудь покупали.
Не припомнишь, что там могли покупать?
Там был продуктовый магазин, что-то такое самое обычное покупали. И очень любили ходить по улочкам Старой Коломны, на посаде, разглядывая всякие дома, останавливались всегда. Это такая традиция, которая осталась с того времени – сейчас мы тоже там ходим, обязательно разглядываем, я обязательно фотографирую эти старые домики. Это очень тёплое воспоминание, напоминание о том, кто мы и откуда мы.
Может быть, назовёшь какие-то любимые улицы или уголочки, перекрёстки? Что особенно было притягательным?
Не знаю, по мне – они все любимые. Потому что там же бесконечно можно останавливаться у домов. Мне просто даже нравятся палисадники, где у деревянных домиков цветёт сирень. А потом я ещё застала такое время, когда вдоль трамвайных путей, до самой улицы Пионерской, было всё застроено частными домами.
На улице Гражданской?
Где трамвайные пути. Сейчас где-то от улицы Комсомольской уже практически не осталось, очень редкие дома. А раньше это всё было по обе стороны застроено домами частными. И домами была застроена улица Ленина – не то место, которое к парку, а та часть, которая после перекрёстка, от Кирова, потом там улица Шиловой идёт, а дальше многоэтажки начинаются – там тоже раньше был большой-большой частный сектор.
Туда тоже ходили гулять? Или ты просто это помнишь?
Нет, я просто это помню. Туда мы не ходили гулять, потому что это было как-то вне наших маршрутов. Но просто в ту сторону мы всегда ходили в сад, в эти коллективные сады – у нас там сад.
«Там раньше была свалка, а потом там нарезали сады»
Пешком ходили до сада?
Да, пешком ходили до сада.
А что там выращивали?
Ой… Сад дали ещё дедушке. Эти все сады от Коломзавода давали. Раньше там была свалка. Это улица Ленина, Озёрское шоссе, то, что в Подлипки идёт. А сады начинаются от речки Репинки. Там первое садоводческое товарищество было, потом через дорогу второе, и вот третье. Там раньше была свалка, а потом там нарезали сады по пять соток и выдали.
А не смущало то, что это всё на месте свалки?
Ну, во-первых, свалка в советское время была не та свалка, что в наше время: никакого полиэтилена там не было. Мы часто там и деньги находим, когда начинаешь копать. Монетки, пуговицы – то, что не может перегнить, перепреть. Какие-то металлические штуки непонятного происхождения… И было такое распоряжение, что должно быть обязательное количество яблонь, слив, вишен. Я, когда разбирала семейные архивы, нашла дедушкиной рукой написанное: какие яблони он покупал, черенки, что он сажал, –вот это на одной бумажке он запротоколировал.
А какой год примерно?
Это были 50-е годы, то ли 58-й, то ли какая-то такая дата. Примерно в это время уже был сад. Нашла в семейном архиве фотографию, где все яблони, все эти посадки очень маленькие, буквально до колена, чуть выше колена, и радостный дедушка смотрит на эти яблони свои. О был, конечно, увлечённый садовод, читал труды Мичурина, прививки делал своими руками, выписывал журнал «Наука и жизнь», читал. И в его заметках по поводу обработки деревьев тоже бывают сноски типа: смотри журнал «Наука и жизнь» за такой-то год, за такой-то месяц, и подписана страница, на которой можно прочитать, что делать.
Это уже он, уже будучи на пенсии, так увлёкся садом?
Наверное, да.
А что это за обязательство – обязательно нужно такое-то количество плодовых деревьев?..
Садовые товарищества, когда организовывали, то было для всех распоряжение, что надо сажать столько-то яблонь…
Может быть, не надо, а рекомендуется?
Нет, именно что нужно. И яблонь дедушку посадил тогда очень много.
На пять соток земли очень много яблонь?!
Да, он посадил где-то двенадцать яблонь. И помимо этого ещё сливы и вишни.
А как перерабатывали это?
Во-первых, раздавали всем родственникам, знакомым яблоки, ягоды иногда. Во-вторых, иногда ездили торговать на улицу Зелёную, там рынок был, где поворот трамвая. Он так и назывался – рынок на Зелёной, особого названия у него нет. Мне кажется, у нас в Коломне с названиями очень просто!
Ездил торговать дедушка?
Скорее бабушка. Он сопровождал её скорее. В-третьих, очень много закатывали всего: яблочное варенье варили, гнали яблочный сок, яблоки сушили.
Может, и пастилу ещё делали?
Нет, до пастилы не доходило. Но все элементы переработки яблок дошли и до поколения мамы и папы, и я тоже яблоки сушила, нарезала. Варенье мы уже меньше варили, потому что не особенно любители варенья. Но сок яблочный гнали! Он выходил такой густой, насыщенный, кислый-кислый!
Практически все яблони, большая часть, – они и остались в саду, до сих пор там растут. До сих пор у нас там штрифель есть, антоновские, белый налив, коричная была яблоня, но она упала несколько лет (очень сильный зимой снегопад был).
Вишни каких сортов?
Шубинка, я точно знаю. А остальные сорта – они ещё те, советские. Владимирская есть… Потому что никто новых сортов не заводил. Правда, они сейчас там все разрослись порослью дикий…
Овощи выращивали?
Овощи особо не выращивали, а больше выращивали клубнику. Была всегда поляна занята клубникой, бабушка её всегда обрабатывала. И тоже сорта там были ещё старые, очень долго мы их потом меняли на новые.
На этом участочке был какой-то домик или сарайчик?
Да, домик был такой небольшой. Летний домик, в котором и кровать стояла раньше, с железными набалдашниками и с сеткой, там же стояли инструменты, их было немного, там же стоял стол деревянный, там же стояла скамейка. И когда я, маленькая, приходила в сад с бабушкой, с дедушкой, этот стол доставался, скамейка тоже вытаскивалась, и мы за этим столом ели. Но особо еды такой не сказать, что там было, то, что с собой брали, – всё самое простое: белый хлеб, молоко в термосе, чтобы тёпленькое было. Собственно, больше ничего такого и не было, этим садились и перекусывали. Если начиналась первая клубника, то, конечно, пробовали первую клубнику. И её бабушка всегда делила на всех поровну.
А чем ты, как ребёнок, там могла заняться?
Ой, у меня там было раздолье! Всякие кусты общипывать… Потом, там бак был с водой, я там организовывала какую-то кухню летнюю, что-то готовила в баночках каких-то. Был у меня крокодил Гена, игрушка, кит надувной – я там их купала, возилась с ними. Так что там всегда было весело, было классно!
Там компания тоже была?
Нет, там компании не было, потому что, с одной стороны, все тоже друг друга знали, но, с другой стороны, там было такое семейное общение.
Этот участок как-то огораживался или не было никаких загородок?
Ой, раньше не было даже никаких загородок! Это уже сейчас веяние нового времени, когда все стали заборы из профлиста ставить, когда ты уже не знаешь, кто твои соседи. А раньше всё было открыто, только у крайних участков могла быть какая-то загородка.
Общая, наверное, для всего товарищества.
Да. Либо какая-то сетка, либо даже вообще никакой загородки не было.
«В Москве переворот. Ночью шли танки через Коломну»
В 90-е ситуация как-то менялась, связанная с этим участком? Может быть, больше овощей стали выращивать?
В 90-е вообще поменялось много что. Так получилось, что в 91-м году, когда случился путч, мы были с мамой в Волгограде, в Волжском, на даче у родственников. Потом вернулись в город, в Волжский, и не понимали вообще, что происходит, потому что какое-то бурление происходит, все что-то обсуждают, куда-то мечутся, бегают. Включаем телевизор – вроде то же, какие-то программы идут… И получается так, что ночью нам выезжать, и в ночь начинают показывать «Лебединое озеро». Мы сидим, с восторгом смотрим «Лебединое озеро», не в курсе этих новостей. И потом едем дальше, в Волгоград, чтобы сесть на вокзале на поезд наш. Сидим в Волгограде уже на чемоданах – поезда нет и нет, переносят и переносят отправление. В итоге поезд приезжает. А папа нас должен был встречать в Москве на Курском вокзале. Мы встречаемся с папой, а он и говорит: «В Москве переворот. И у нас ночью шли танки через Коломну по Октябрьской Революции». Перемены начались вот так.
Он с каким чувством говорил? С чувством тревоги?
С одной стороны, всё время было как-то непонятно, что происходит. Тревоги мы вроде бы и не ощущали, но это, может быть, я сейчас так помню, в то время, может, и ощущалась какая-то тревога и непонятность. Но в итоге мы из Москвы доехали до Коломны благополучно на электричке. И дальше уже следили за всеми событиями по телевизору и по радио. В 91-м году я ещё и школу окончила, девятый класс, и поступила в музыкальное училище. И это тоже была такая история! Я ходила предыдущий год весь на подготовительные занятия, занималась дирижированием, сольфеджио. И когда я пришла, уже поступив, студентом первого курса, то, конечно, училище было наблюдать интересно: все портреты Ленина, Сталина и всех деятелей, все партийные лозунги и слоганы – всё это было снято быстро. На стенах зияли такие пустые квадраты с отличающейся по цвету краской. В общем, всё это выглядело совсем по-другому, конечно, уже не было такой пропаганды, когда мы учились. Хотя главными предметами, пока мы учились, первые два года оставались не дирижирование и не фортепиано, а гражданская оборона и физкультура.
Почему? Больше всего часов выделялось на это?
Я считаю, что по инерции это сохранилось. То есть пропаганда ушла всего советского, партийности, всех этих атрибутов, связанных с прошлой жизнью, а ничего нового не пришло. И мы учились по старым программам, а в них очень много было времени отведено на гражданскую оборону и физкультуру. Главный вопрос, который нам задавали, был такой: если случится ядерный взрыв, вы как ляжете? как надо падать на землю?
А тогда это воспринималось как какая-то реальная угроза? Или это было далеко, на всякий случай? Или это ощущалось как что-то близкое и возможное в твоём восприятии?
Как близкое и возможное это не ощущалось. Мы над этим смеялись скорее, это было что-то такое непонятное и действительно невообразимое. Но могли пожурить и сказать, что ты по физкультуре какие-то оценки получаешь, или почему ты пропускаешь уроки гражданской обороны. А они были самыми первыми в субботу! И понятно, что на них не особенно все бежали. Скорее всего, это было влияние этих людей на программу, которая к этому отношения вообще никакого не имела, музыкальную.
Это то, что касается жизни, – такой был перелом. И, конечно, к саду отношение стало другое. Потому что в саду стали выращивать всё просто! Поставили там две теплицы, стали выращивать и огурцы, и перцы, и помидоры, и вообще всё, что росло. И появилась даже какая-то грядка с картошкой.
Здесь же?
Да, здесь же, в этом же саду. Потому что было непонятно вообще, что будет. Потому что менялось всё очень быстро. И в тот же магазин ювелирный напротив дома, когда началась очень бурная волна девальвации, постоянно была очередь. Сначала люди туда от паники побежали покупать.
Как способ сохранить деньги?
Да, способ сохранить деньги, да, вложиться. И как только там был привоз, организовывалась очередь, люди стояли. Всё тогда покупалось впрок, вплоть до трусов. Тогда ещё начались перебои с продуктами, и я помню, что нам даже в училище начали выдавать талоны на питание: при училище была столовая маленькая, их можно было потратить на еду; их выдавали на какую-то определённую сумму, и надо было за месяц эти талоны реализовать. Я помню, была сценка интересная, когда в училище привезли сахар для преподавателей. И вот они как муравьи, передавая это каким-то таким не словесным способом, а как муравьи – усиками, – начали стекаться к этим мешкам сахара и набирать себе оттуда пакеты, кто сколько мог. Сидишь и смотришь: один подошёл, другой подошёл, третий подошёл… Там разбиралось вообще всё, потому что там тушёнку привозили, ещё что-то привозили.
Как это воспринимала тогда ты? Остро или как какое-то течение жизни, ничего особенного в этом нет?
С одной стороны, это воспринималось как нечто новое, что вошло в жизнь, но не понятно, к чему оно ведёт. С другой стороны, это воспринималось уже как часть жизни. Потому что обстоятельства поменялись, и никто над этим особо не рефлексировал, наверное, из людей моего возраста. У нас были свои проблемы: надо было сдавать экзамены, зачёты, надо было учить много наизусть, потому что нагрузка на дирижёрско-хоровом отделении была второй по степени загруженности (первая степень загруженности была у теоретиков и композиторов). И в этой нагрузке особо рефлексировать было некогда.
Над политической жизнью.
Политическую жизнью я больше слушала, потому что у меня было включено радио, и я слушала выступления со Съездов народных депутатов. Как раз это всё только-только появилось: выступал Ельцин, выступал Горбачёв, что там вообще обсуждалось. То есть в курсе политической жизни мы были при этом, но, наверное, это не перевешивало, не было всей жизнью.
Но я помню свои эксперименты в саду. Потому что тогда я начала не только зачитываться книжками про еду, но и что-то пытаться придумывать – некую «кашу из топора». Мы посадили в саду топинамбур. Это было что-то новое, непонятно было, как это есть. Я придумала какие-то рецепты с топинамбуром. Мои родители всё это ели, хвалили и говорили: давай ещё. В общем, у меня такая была рефлексия в готовку! Потому что я помню, что я тогда очень много готовила.
В основном из того, что давал сад?
И из того, что сад давал, и из остального. Просто сад давал какое-то новое разнообразие. А потом ещё в это время было действительно очень много напряжения и страха, связанного с внешней средой, потому что в то время были перестрелки, и говорили, что на этом месте расстреляли какую-то машину…
Это в Коломне?
Да. Криминальная ситуация была очень неспокойная: перестрелки, поджоги – витало в воздухе, что стало небезопасно. В это же время появились карточки продуктовые. Была карточка с фотографией на каждого члена семьи, и к этой карточке выдавалась бумажка, на которой были перечислены продукты, условно говоря, от яиц и молока вплоть до сигарет. Всё это тоже надо было успеть отоварить. А ещё и продукты в магазине были не каждый раз, то есть это ещё надо было подловить в магазине. Те категории, которые не использовались, можно было обменять. Например, папа как-то экономил на сигаретах и покупал вместо сигарет яйца. Какие-то штампики сверху стали: вместо надписи «Сигареты» – «Мука», скажем. В общем, люди вертелись как могли.
Отоваривались в этих же магазинах?
Да, в этих же магазинах, в том же гастрономе, там в том же «Огоньке» – где поймаешь.
«У него всегда запчасти виолончелей в ванной сушились»
Мы момент перескочили: как ты выбирала место для дальнейшей учёбы после школы? Ты это выбирала или родители?
Во-первых, я училась в музыкальной школе, причём я училась в детской музыкальной школе с хоровым уклоном «Дружба». Она находилась в здании Дворца культуры тепловозостроителей. Во-вторых, семья была не профессионально музыкальная, но музыкальная: папа учился играть на баяне в музыкальной школе (но, по-моему, не все классы окончил). То есть музыкой со мной в музыкальной школе папа занимался: рассказывал, как лучше выстраивать процесс обучения, гаммы играть, советы давал, насколько мог. А ещё со стороны папиных родственников два дяди были музыкантами профессиональными: один учился на виолончели у Ростроповича, но не сделал профессиональную карьеру, потому что переиграл мизинец – у него получилось воспаление нервов, а это ставило крест на его дальнейшей музыкальной карьере. Но он работал в Министерстве культуры.
Чиновником? Жил в Москве?
Да. В Москве часть родственников жила, часть в Подольске. А дядя Ваня, это муж папиной сестры, тоже раньше занимался на виолончели, а потом реставрировал органы, реставрировал пианино, рояли и сам делал виолончели.
Редкая профессия!
И у него всегда запчасти виолончелей в ванной сушились… или вылёживались. На его виолончелях выдающиеся музыканты играли, занимали призовые места. То есть его виолончели ценились очень сильно. И дошло до того, что дядю Ваню позвали в Рим, в Ватикан, и он там восстанавливал какой-то орган. Он приехал, делился впечатлениями оттуда.
Это в какие годы примерно было?
Это уже было после перестройки, когда начались поездки за границу, когда заграница стала доступной. А до этого он профессионально этим не занимался, работал совершенно по другой специальности, но занимался этим для души. И поскольку я его очень сильно любила, то его влияние на меня тоже было очень сильным, впечатляющим. Он мне привозил всегда книги про дирижёров известных, рассказывал про музыку, ноты привозил. У нас с ним всегда было общение на языке музыки. Но он, конечно, был человек с просто энциклопедическими познаниями. При этом очень красивый. И когда он о чём-то рассказывал, то можно было сидеть и слушать, раскрыв рот, его познания в музыке всегда впечатляли.
Так что кроме музучилища вообще никаких вариантов у меня не было. Я даже в школе не хотела идти в 10–11 класс, потому что мне была уже интересна музыкальная жизнь – она была и насыщенная, и новые впечатления там были. В школе уже было не сильно интересно, не сильно интересны люди вокруг тебя.
А в училище сразу стало интересно? Или был какой-то период адаптации?
В училище сразу было интересно, потому что там масса предметов новых, и расписание с первого курса очень плотное, и дальше нагрузка только возрастала и возрастала. Чуть-чуть выдохнуть можно было только на последнем курсе, уже так перед дипломом. Мне до сих пор снятся сны о том, что я что-то не сдала, какой-то предмет! Хотя я всегда все сдавала.
Тебе хорошо давалась учёба?
Да, мне хорошо давалась учеба, мне это было интересно. И вот такая моя склонность характера затачивалась под это, это было таким естественным продолжением, когда ты про другое ничего и не знаешь, и не думаешь даже, что как-то можно по-другому. Постоянные концерты, выступления, подготовка к этим выступлениям – это как с детства началось, так дальше и шло по нарастающей.
Родители поддерживали?
Да, родители поддерживали. Родители раздобыли фортепиано, когда мы ещё жили в Колычёве. Родители поехали куда-то в Старую Коломну, я тогда даже не знала, куда, они мне только рассказывали, что не смогли в этот раз привезти инструмент, но причину не называли. И только потом я узнала, что в семье, где было моё фортепиано, была маленькая девочка, которая не хотела это фортепиано отдавать, а поскольку оно закрывалось на ключик, она прятала ключик. И мои родители, её родители уговорами пытались узнать, куда она его спрятала…
Что это было за пианино?
Это пианино «Заря». Его всегда настраивал дядя Ваня. Можно же по-разному настроить инструмент – он его всегда настраивал как концертный рояль. Кроме него никого к этому инструменту настраивать не допускали. Он специально приезжал со всеми ключами настроечными, со своим камертоном, и это была история на целый день, когда он начинал настройку инструмента. Как он рассказывал, в этом инструменте (хотя это делала уже советская фабрика «Заря») были колки и другие составляющие, меха, например, которые были ещё до революции произведены.
То есть оно как-то обновлялось, или это заводская такая сборка?
Это именно заводская сборка была с какими-то ещё теми деталями. То есть это очень хороший инструмент был. И дядя придавал ему такое звучание специальное.
А где оно стояло в квартире?
Оно в большой комнате стояло. И я занималась там же, где вся жизнь семьи происходила. Никаких отдельных кабинетов не было.
Когда приходили гости, тебя просили давать концерты?
Я и сама с удовольствием играла! Я и домашние концерты давала, писала, помню, программу себе – что я буду играть. Садилась и играла. Правда, я подхалтуривала и хитрила, как все дети. Помню, что я решила сыграть то, что уже учила, а не новое произведение. А мама сидела-сидела, слушала-слушала и говорит: «Ну, конечно, у меня нет ни музыкального слуха, ни музыкального образования, но я-то знаю, что ты это в прошлом году играла». Так что хитрость не всегда удавалась. Это, конечно, было в школе музыкальной – в училище такое не прокатывало, и хитрить там было не с кем.
«Детей крестили в Елоховской церкви, где Пушкина крестили»
Может быть, тебе хочется о чём-то ещё дополнительно рассказать?
Мы ушли в сторону от маминых родственников, а я бы хотела рассказать ещё про папиных родственников. Они были родом из Москвы. В семье папиного дедушки было трое детей. Жили они, видимо, где-то в районе Бауманской, потому что детей крестили в Елоховской церкви. А Елоховская церковь примечательна тем, что там Пушкина крестили. И перед Октябрьской революцией, в 1914 году, они сделали фотографии, семейный портрет такой (тогда в семье было двое детей ещё – дедушка и его старший брат, сестра ещё не родилась тогда). И этих фотографий, как оказалось, было сделано шесть или семь штук. А фотография тогда была вещью дорогой – за цену одной фотографии можно было месяц хлеб есть: 45 буханок хлеба можно было купить.
То есть они были достаточно состоятельными?
Да. И в 1915 году, когда в городе стало голодно из-за войны Первой мировой, они купили дом в селе Городище Луховицкого района и всей семьёй переехали туда. И там уже бабушка моя познакомилась с моим дедушкой. Как бабушка рассказывала, они на Святки гадали: бросали через спину сапожок. И в какую сторону сапожок ложился – с той стороны жених придёт.
Дождалась?
Да, и дождалась! Бабушка в другом селе жила, не в Городищах, не знаю, кто был её отец, какая семья была. Но по тому, о чём родственники разговаривали, вроде бы как зажиточной тоже.
Дедушка из Городища ездил учиться в Коломну, получил вечернее образование.
А на кого учился?
Он общее образование получил.
Они уехали, и прервалось у него школьное образование?
Он маленький был тогда, ещё и в школу-то не ходил. На фотографии, если посмотреть, ему 2-3 года. И получилось, что он выпал вообще из образовательной системы и образование уже во взрослом возрасте получал.
Потом они переехали, им дали комнату на Окском проспекте. Дом этот до сих пор стоит. Уже оттуда, из комнаты, им дали квартиру в новой пятиэтажке на улице Гагарина. Но на Окском проспекте ещё папа мой жил. А во время войны Коломзавод эвакуировали сначала на Урал, и они семьёй все и уехали: бабушка, дедушка и дочка их, тётя Вера моя. Под конец войны их перебросили в Харьков, и там папа родился, уже в 46-м году это было. Потом они уже в Коломну вернулись. Как бабушка рассказывала, они уезжали в войну, взяв вещи, и она обменивала на картошку эти вещи, платья какие-то свои красивые, отрезы ткани. Дедушка работал в кузнечном цеху – и на Коломзаводе, и в эвакуации. Он начинал сначала просто рабочим, по-моему, кузнечного цеха, а заканчивал уже начальником отдела целого, был начальником смены. И в честь юбилея Коломзавода ему подарили книгу юбилейную. Он до пенсии проработал на Коломзаводе.
А бабушка работала кем?
Бабушка не работала, она занималась с детьми. Я нашла благодарственную грамоту из школы – бабушке в честь 8 Марта, за воспитание сына. А у дедушки было несколько грамот от Сталина!
Мы сейчас посмотрим фотографии…
Вот фотография 1914 года, в паспарту: вот дедушка, совсем маленький, это мой прадедушка Андрей Родионов, это прабабушка, это старший брат дедушки Иван. Художественный фотограф Данилов. Я нашла, что он был на площади Мясницкие ворота, он там до Октябрьской революции был. Меня радует надпись, что негативы хранятся. Я думаю: если найти потомков тех Даниловых, хранятся ли фотографии у них?..
Тут у водопада они у какого-то, 38-й год. Дедушка на всех фотографиях такой франт! И я до сих пор ношу его вещи!..
Вот пошли послевоенные дома отдыха… Дедушка свой вес пишет: 66,1 кг – невеликий вес для мужчины…
Это папа, когда пошёл учиться, он попал в гимназию для мальчиков, тогда они ещё не были совместными, это первый класс «Б», 24 школа, апрель 54-го года…
Вот папа тут играет в вокально-инструментальном ансамбле. Он выступал на городских площадках с их вокально-инструментальным ансамблем…
Это у нас заяц жил, Тяпка, мама тут с ним сидит. Он такой – шкодил. Он больше всего любил жареную картошку! Когда раздавался запах жареной картошки, он начинал молотить лапами, стучать в дверь.
А кто его притащил-то?
Мама его притащила из колхоза…
Демонстрация. Вот эти шарики такими колбасками, ещё цветы были, из бумаги нарезанные, такие мохнатые… А это вот мы на майской демонстрации на фоне «пряника», который потом в Колычёво отправили. Он был тогда на площади Советской, где торговый центр сейчас стоит, стоял ближе к краю площади, напротив Дома торговли. А вот там ещё деревянные дома…
Это из детской музыкальной хоровой школы-студии «Дружба», после какого-то концерта. Все в костюмчиках – их нам выдавали, причём выдавали каждый раз какие-то разные. Мне так это нравилось! Этот костюм можно себе взять, постирать, погладить, потом надеть…
Это та самая Анина дача. Кстати говоря, это раритетное фото, потому что фотографий этого места практически не осталось. И от неё тоже ничего не осталось…
Это письмо прабабушки. Она писала с ятями, с буквами «i» – она родилась в 19 веке, а в 20-м грамоте выучилась. Но мы читали – понятно, просто какие-то слова не всегда понятны. Это она дедушке пишет…
А, это дедушка стихи писал! Тут много есть таких листочков со стихами. Это вот стихотворение про землю…
«Мы участвовали в жизни страны, не задумываясь об этом особенно, но в были гуще событий»
Рассказчики: Олег Иванович и Ольга Викторовна Бойко.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 19 апреля 2024 года.
Начнём с вопросов о том, когда и где вы родились.
Олег Иванович: Я родился ныне за рубежом – на Украине. Есть такой Корсунь-Шевченковский район, знаменитый район, где когда-то добивали Паулюса в Великую Отечественную войну. Вот там я родился, вырос.
Не расскажете, в каком году вы родились?
Олег Иванович: Ой, это сложно! В 1961-м, 11 августа. В этом году у меня праздничный год: как говорил почтальон Печкин, новую жизнь начинаю – на пенсию перехожу.
Поздравляю!
Олег Иванович: Почти пенсионер, как ни странно. Окончил школу, отправили меня по-скоренькому в армию, чтобы я нигде не хулиганил. После армии я ушёл в Калининград, в мореходку. Бороздил слегка простор мирового океана, где познакомился со своей супругой.
В Калининграде?
Олег Иванович: Да, в большом городе Калининграде, портовом, знаменитом.
А как? Во время службы, получается?
Олег Иванович: Нет, я после службы пошёл учиться, и пошёл в море.
Ольга Викторовна: Окончил мореходную школу.
Олег Иванович: Да, окончил мореходную школу. Я водитель больших судов, скажем по-земному, со всеми вытекающими последствиями. Несколько лет я работал по заграницам на судах тралового флота. Ну, а потом так жизнь сложилась, что я забрёл Коломну при помощи Ольги.
Про семью ещё расскажите, Олег Иванович. Про маму, папу, бабушку, дедушку что помните.
Олег Иванович: Семья рабоче-крестьянская. У нас в селе есть сахарный завод свой, деревенский, назовём его так. В те годы была это лёгкая промышленность. Производили сахар, выращивали сахарную свёклу. Мать работала на заводе. Отец некоторый период времени работал тоже на заводе, но потом попросили, и он переквалифицировался. Ввиду того, что он был механиком, ему предложили работу на новых тракторах – были такие Т-150 гусеничные. Он товарищ такой в технике был продвинутый. Пригнали с Харьковского завода этот трактор, и он в колхозе дальше лет, наверное, 15 работал трактористом.
То есть выращивали сахарную свёклу и там же перерабатывали?
Олег Иванович: Выращивали абсолютно всё. И там же был завод, который производил сахар, выдавал на гора. Мать заведовала химлабораторией, а он бороздил поля колхозные.
У вас был свой дом?
Олег Иванович: Естественно, свой дом, своё хозяйство. Дед у меня работал также. Это уже были люди, которые прошли войну. Дед был сильно контужен, плохо разговаривал с войны. Он работал также на сахарном заводе. Его родной брат окончил военную академию и служил в Питере в конструкторском бюро. Они занимались строительством всего на свете. Сейчас уже можно это говорить, в частности, они строили Байконур и много-много шахт, которые существуют по нашей стране. Это была питерская на тот момент разработка, и они это дело всё вели. Тоже знаменитый дед: некоторые даже люди коломенские, которые работали в ЖКХ, у него учились там, в Питере.
То есть это получается двоюродный дед?
Олег Иванович: Да. Может, что-то с генами у нас в семье – и нам досталось…
Наверное, не зря вы по инженерной стезе потом пошли.
Олег Иванович: Но их уже практически никого нет, одна мать у меня осталась, ей 86 лет. Живёт на Украине, в своём доме. Пока жива, здравствует, благополучно, вроде, передвигается, всё нормально. Есть ещё у меня братья-сёстры, но все они там, на чужбине, перезваниваемся. Сейчас времена, конечно, не те. Раньше они к нам сюда часто ездили, мы туда реже, только летом. Но сейчас всё, пока вразнобой. Как дело пойдёт дальше, никто не знает.
«То, что я увидела во сне, я приехала и увидела в Коломне в реальности»
Ольга, вы расскажете немножко о своей семье? То есть вы уроженка Калининграда?
Ольга Викторовна: Мои родители там познакомились после войны. Потому что в фильме с Беркли, знаете историю? Он был заселён со всей страны.
А они откуда приехали?
Ольга Викторовна: Мама из Белоруссии, из Гродненской области, отец из Брянска.
И в каком году они там поселились?
Ольга Викторовна: В 60-х годах. Я родилась в 64-м. Тоже рабочая семья: отец электриком работал, мама маляром работала на заводе. К сожалению, их уже нет живых. Моя семья – это муж и дети и внучка маленькая теперь. Там корни потеряны, нет родни в Калининграде. Очень редко мы там бываем. Очень, конечно, ностальгирую.
В каком возрасте вы оттуда уехали?
Ольга Викторовна: В двадцать лет. Я окончила коммунально-строительный техникум и как молодой специалист по распределению приехала в Коломну. Поскольку с мужем мы там уже познакомились, он ещё ходил в рейс, рейсы по полгода бывают – вот он последний рейс ушёл, и я уехала сюда, а потом он приехал ко мне. Здесь мы уже обосновались, создали семью. Двое детей у нас уже взрослых – сын и дочь. Все работают, все при деле, заняты. Детьми можем только гордиться, потому что умные, трудолюбивые и порядочные люди. Я думаю, что ничего плохого о них никто не скажет.
Здесь в Коломне они живут?
Ольга Викторовна: Да, все рядом с нами. Интересный такой небольшой момент. У меня никогда каких-то особых способностей природных не проявлялось. Но когда я получила распределение в Коломну, в этот же день, вернее, в ночь, после того как я пришла из своего учебного заведения, зная, что я поеду в Коломну, маме с папой говорю: «Я даже не знаю, что есть город такой – Коломна». Маленький городок, я никогда не слышала о нём. Все-таки Калининград – это областной центр очень большой. Стали искать по карте, вычислили расстояние от Москвы. И вот ночью я вижу во сне Коломну. Когда я приехала, поняла, что это была улица Гражданская. И я вижу себя, что я еду в трамвае. В Калининграде трамваи маленькие, там узкоколейка, аккуратненькие такие, а здесь большие трамваи. Вот эти дома – низ кирпичный, верх бревенчатый. Я таких в жизни никогда не видела, не было у меня опыта такого. То, что я увидела во сне, я приехала и увидела здесь в реальности. Это был шок.
У меня прям мурашки по коже! А чем вы это объясняете?
Ольга Викторовна: Не могу сказать, но, наверное, проявление судьбы. Верим мы в неё или нет, но она есть. Потому что дальше из Карелии приехала моя двоюродная сестра по распределению железнодорожного техникума – в Голутвин, молодой специалист. Но она, правда, быстро вернулась к родителям, потому что у нас же здесь родни не было никакой. А ещё через полгода мой родной брат в армию сюда попал и строил на улице Огородной дома, он был в стройбате. Вы представляете, вот такие пересеклись судьбы в этом городе!
То есть никто не просился сюда?
Ольга Викторовна: Нет, всё случайно, но случайного в нашей жизни мало, как видите. Я приехала в 1984 году. Город очень понравился. Единственное, было сожаление, что такая сильная историческая часть города – и она была в очень печальном виде в разрухе. Мы могли на прясло стены вылезти свободно, там было всё разорено, эта пятиглавка церкви, колокольня – там свободный вход вообще был просто, я даже не буду говорить, что там было, безобразие полное. И когда я приехала, говорю: «Господи, у людей такие исторические памятники здесь! Ну почему оно в таком разрушенном виде?!» Это просто в душе была такая мечта: пусть кто-то займётся и восстановит. Здесь дух времени чувствуется мощно. И мужу сказала (первое впечатление было): «Я бы старую часть города вообще под музей, наверное, обустроила». Тогда этого не было ничего. Вот сравните сейчас: и Арткоммуналка, и «Старомодное» на улице Дзержинского, и «Душистые радости», и мастерская, где кукол изготавливают, и кузница (мы туда ходили в музей, там шикарный музей тоже), и вообще столько много всего! Я не скажу, что это мечты мои воплощаются, это как предвидение, что люди восстановят и сохранят историю для следующих поколений. Это же очень серьёзно, это очень важно.
То есть даже в тех руинах вы уже видели ценность?
Ольга Викторовна: Да, безусловно.
Олег Иванович: Она же коммунальщик, она чувствовала это всё!
Мне кажется, не коммунальщик, а ценитель чего-то высокого, понимания ценности архитектуры…
Ольга Викторовна: Да. Но вот если вы были когда-нибудь в Калининграде, сравните разницу в архитектуре, в обстановке во всей. Туда попадаешь, как в Европу сейчас. И раньше-то город был в принципе ухоженный, но сейчас это…
Я была в 2006-м, и мы тоже, как вы сейчас рассказываете про кремль, лазали на форты в разных частях города находящихся.
Ольга Викторовна: Сейчас всё восстановили. Мы были 5 лет назад. Там от туристов не протолкнёшься теперь. Раньше было свободно, мы гуляли по набережной реки, и вообще было очень хорошо.
«Я приехал – заграничный товарищ!»
Расскажите, как вы распределялись, куда и в какую организацию попали.
Ольга Викторовна: В ЖКХ городское. Коммунально-строительный техникум окончила и как молодой специалист приехала сюда, в Горжилуправление. На тот момент оно было в здании, которое выходит на площадь Двух Революций.
На каком этаже была ваша комната?
Ольга Викторовна: Нет, это не комната, мы же на участках работали, а здесь было управление центральное. В ЖКХ отработала 38 лет: 32 года в городе и 6 лет последних в районе – до того момента, пока район не расформировали и объединили в общий округ городской.
Олег Иванович: Вот я вам теперь скажу. Мы начинали свою творческую жизнь в Коломне. Вот тут, напротив вас, был Дом колхозника, на улице Октябрьской Революции, от вас через дорогу была гостиница, в которой были по восемь коек номера. Я приехал – заграничный товарищ! Спрашиваю: «Вы мне номер дайте одноместный, двухместный!» Она говорит: «Таких нет, у нас только все вот такие». – «Покажите». Она открывает – я говорю: «Ё-мазай, это чё?!»
А это какой дом-то всё-таки? На Третьего Интернационала угол?
Олег Иванович: Аптека рядом, сейчас там ЖКХ, по-моему, прямо напротив Арткоммуналки.
На первом этаже?
Ольга Викторовна: Да.
Олег Иванович: А утром пошёл купить молочка, выхожу на площадь Советскую – а там гостиница «Советская». Я туда прихожу, вроде современное здание. У администратора спрашиваю: «А у вас одноместные номера, двухместные есть?» Она на меня смотрит так: «А ты откуда вообще?» Говорю: «Слушай, там койки железные, как в казарме!..»
Так вы не стали здесь останавливаться?
Олег Иванович: Нет, мы ночь переночевали. Я бегом оттуда прибежал, собрали манатки и переселились в гостиницу «Советскую».
А молодому специалисту разве не выделили здесь какое-то место?
Олег Иванович: Это было потом. Она жила потом в этой гостинице «Советской» энный период времени, я её оставил и улетел отсюда – уехал в рейс, а она тут уже обосновывалась одна. Но мы тогда ещё не были женаты.
Расскажите, как тогда выглядела гостиница «Советская», какое впечатление произвела на вас? Вам, наверное, и не приходилось до этого жить в гостиницах?
Ольга Викторовна: Нет, конечно, жили дома, учились рядом с домом. Это был первый опыт.
Олег Иванович: Обычная стандартная советская гостиница. Ввиду того, что я и в Калининграде жил в гостинице, и здесь – да, здесь было чуть-чуть, может быть, поубогей, но в советские годы все гостиницы были одинаковые: мебель вся из ДСП, и больше там ничего не было.
Сменное бельё давали? Шкафчик был, ресепшн?
Олег Иванович: Да, всё менялось. Всё было. Тумбочка, кровать, телевизоры были.
В номере был санузел?
Олег Иванович: Да. Я же брал, чтобы жене было жить комфортно.
Вы вынуждены были из зарплаты оплачивать?
Олег Иванович: ЖКХ, наверное, платила. Нет? Сама платила, я платил.
Ольга Викторовна: Я иногородняя, и был какой-то период, пока мне подбирали жильё. Комнатку маленькую дали нам.
Олег Иванович: И переселили её рядом, на улицу Гагарина, 66д дом, в коммуналку с подселением. Двухкомнатная квартира – в одной комнате, большой, жила женщина, а в другой комнате жила она.
Ольга Викторовна: Маленькая комната – 9,6 м, общая кухня. Мы сначала вдвоём, там у нас и сын родился, и дочь – вот в такой клетушке мы были вчетвером. Потом переехали, служебную квартиру нам дали. Мы переехали 1993 году.
То есть вы прожили с 1984-го в этой квартирке на Гагарина?
Ольга Викторовна: Да.
Олег Иванович: Потом я подселился, потом сын «подселился», потом родилась дочь…
«Мы моей сотруднице коляску отдавали и шли в кино»
Расскажите про быт в коммуналках.
Ольга Викторовна: Я и родилась в коммуналке, потому что родители мои в Калининграде тоже были приезжие. Комната была на шесть семей! Стояло шесть кроватей железных, отгороженных тумбочками, и один в центре стол. И все умудрились детей завести!
Олег Иванович: Вопрос как? И никто ничего не перепутал!
Ольга Викторовна: Вот как-то так! Кухня была огромная, конечно: три, по-моему, плиты. Но санузлы были жуткие…
В центре Калининграда эта комната была?
Ольга Викторовна: Да.
Сейчас сохранилось само здание?
Ольга Викторовна: Само здание есть, но оно уже под офисы отдано, там уже люди не живут, коммунальные квартиры расселены. Мы даже когда ездили, его видели – пришли, посмотрели. Архитектура очень тоже интересная – со скульптурами на фасаде. На стройке работали мама и папа, за жильё работали, квартиру заработали.
Олег Иванович: Они строили Московский проспект в Калининграде. Вот они там же и получили квартиру.
А здесь как выглядела коммуналка, чем отличилась от калининградской?
Ольга Викторовна: Это обычная двухкомнатная квартира, только «хрущёвка». Были полегче условия: две семьи, кухня малюсенькая, санузел совмещённый, но комнаты отдельные.
Олег Иванович: Дело в том, что когда соседкой была Марья Павловна, работник была медицины, – выгодный сосед, особенно когда сын родился
Ольга Викторовна: Родители далеко…
Олег Иванович: Никого же нету. И что делать с ним? Соседка помогала.
Ольга Викторовна: Советы какие-то давала по уходу за малышом.
Олег Иванович: Ты вот так сделай, вот это туда, вот это сюда.
То есть добрососедские отношения были?
Олег Иванович: В принципе, да. Мы ей не мешали особо, она нам.
Ольга Викторовна: Пожилой человек уже, возрастной, пенсионерка была глубокая. Сын у неё жил в соседнем подъезде – не сказать, что она одинокая совсем: внучки приходили, навещали. По-соседски нормально общались.
А в других комнатах и квартирах как? Там что-то соседи были?
Олег Иванович: Коляски у всех стояли в подъезде, который никогда не закрывался. Никто никогда их не тырил оттуда, никто ничего не тащил. Вот прямо заехал через дверь, бросил – и всё, и она там стоит. Причём одномоментно росло трое детей – там стояло три коляски. Одна с первого этажа, и мы на третьем.
Ольга Викторовна: Не было такого воровства. Можно было оставить на улице.
Наверное, до начала 90-х вы так спокойно жили?
Олег Иванович: Да. Потом переехали в Колычёво.
С Гагарина вы ходили гулять в старую часть города?
Олег Иванович: Да, мы брали вечером колясочку и гуляли. Причём гуляли в тот период, когда в парке не было танцев, в Парке Мира. В Парк Мира мы ходили каждый почти день на танцы. В будни там были танцы, а мы на лавочке с ребёнком гуляли.
Ольга Викторовна: Мы рядом сидели с коляской, слушали музыку.
Олег Иванович: На пересечении улиц Красногвардейской и Комсомольской, где сейчас дом без крыши, сгорел, жила с моей работы сотрудница, Лена. Когда мы куда-нибудь шли в кино, мы ей эту коляску отдавали. Она: «Есть!» – под козырёк, и она уже с Серёжей занималась, а мы…
А вы ходили в какой кинотеатр?
Олег Иванович: В «Горизонт». Это же дело было ответственное. Отдавали ей ребёнка, а сами сбегали.
Ольга Викторовна: У нас не было здесь ни родни, ни особо какого-то круга общения, пока не завели друзей. Как-то просто жили, спокойно.
Олег Иванович: Где сейчас Патефонка (арт-квартал в здании старого завода – ред.), Текстильмаш был, там на улице стояли ёлочки, на которых лежал металл вдоль улицы Савельича. Где сейчас у нас парковка машин, там стояли эти ёлочки. Я ещё на них глядел и думал: «Что здесь за беспредел такой страшный?!» И был такой покосившийся… можно назвать его сараем, где сейчас у нас стоит будка охраны. Я всё удивлялся: какая разруха, а ещё что-то тут делают… Но оно было всё огорожено.
То есть вы знали, что это большое производство, но всё, что вокруг было, не впечатляло?
Олег Иванович: Да. Может, ввиду того, что Текстильмаш одной ногой стоял в оборонке, особо про него никто и не говорил: завод и завод.
А где соседи по коммуналке работали?
Олег Иванович: Она в больнице была.
Ольга Викторовна: Медсестрой.
А из других квартир?
Олег Иванович: На Коломзаводе в основном. Медицина была, учительница была. В общем, кто где.
Дети подрастали, ходили во двор гулять, в рабочий посёлок?
Олег Иванович: Выпускаешь на улицу из подъезда – и всё, иди нафиг, вперёд!
С какого возраста начали отпускать ребёнка?
Олег Иванович: Да Серёга, когда Оксана родилась, уже на улицу ходил, на велике катался.
Ольга Викторовна: Года в четыре, отпускали во двор.
Олег Иванович: Если соседи сидят на улице, женщины, они же знают, кто чей. Кричат, допустим: «Иди, упал!» Или что в грязюке. То есть, как-то всё было…
«Начал трудовую деятельность с первым стахановцем Коломзавода»
Олег Иванович, а в то время, когда Ольга трудилась в ЖКХ города, вы чем занимались?
Олег Иванович: Я прогуливал всё, что можно! Шучу. Я работал на Коломенском тепловозостроительном заводе. С 1985-го года. Но тогда был город вообще-то закрытый. Мы для того, чтобы расписаться, на Украину послали весточку, поехали туда, нас там расписали, и мы вернулись сюда уже женатиками. Коломна была закрытым городом: шаг влево, шаг вправо – расстрел. А на Коломзавод меня взяли тогда как: была система такая – набирали по оргнобору. Пришлых людей просто так не брали. Коломзавод выдавал разнарядку, куда ему нужно сколько людей. Служба занятости Коломны находилась напротив афганского рынка, где музыкальная школа и училище. И все, кто попадал в Коломну, обязаны были пойти туда, зарегистрироваться. Там тебе что-нибудь предлагали. Вот мне предложили Коломенский завод. Я на него и пошёл.
На какую позицию?
Олег Иванович: Простым рабочим, электриком. Тогда был цех М-15, его на данный момент нет. На Коломенском заводе была внешнеторговая фирма, которая занималась поставкой дизелей по Советскому Союзу и близлежащие страны, включая Кубу. И вот этот цех она прибрала под себя и сделала там цех ремонта дизелей. В котором я 25 лет отстоял. Причём начал я свою трудовую деятельность там с первым стахановцем Коломенского завода Бусыгиным Григорием Ивановичем. Было стахановское движение в 30-х годах, и он, уже будучи глубоким пенсионером, продолжал трудиться, занимался как раз-таки строительством этого комплекса цехов, ему было поручено. И я был у него, назовём так, в подмастерьях. Много чему научился. Плохо одно – на тот момент никто на историю особо не обращал внимания. Был суконный стол такой, шикарный, с двумя тумбами – в цеху, в кабинете стоял (я за этим столом потом сидел, рулил коллективом своим). Оставил я его там, потом его куда-то дели, потому что всем имуществом занимался завод. Но красивый был стол, конечно! У нас сейчас на Текстильмаше есть один такой, но поменьше.
Как вы восприняли работу на заводе? Как хороший факт своей биографии?
Олег Иванович: Тогда М-15 был прикреплён к цеху М-10, потому что его только набирали. Меня послали в М-10, и я, зайдя в этот цех, увидел человека, с которым служил вместе в армии. Это был Александр Морозов (он уже давно, правда, покойный), местный: родился здесь, вырос. Я с Украины, в армии был водителем-электромехаником, а он был лейтенантом после Рязанского института связи – и вот мы с ним в пятой танковой армии служили. И вот я захожу, а он сидит на станке. Я говорю: «Александр Васильевич, ты что тут делаешь вообще?» Он говорит: «Живу». Ну и пошло и поехало.
То есть вы ровесники?
Олег Иванович: Ну, практически – он старше был на два года.
Тяжело вам было работать на заводе?
Олег Иванович: Когда ты знаешь, что ты делаешь, то никогда не тяжело. Я быстренько вырос: за год я стал энергетиком предприятия и дальше уже рулил, рулил, рулил службой энергетической, пока не ушёл оттуда. Потом переформатировали, пошла перестройка капитальная: организовали цех по ремонту дизелей, я перешёл туда – мы создали этот цех, построили, всё сделали в 90-е годы, в 1993 году, наверное.
«Из послушниц у меня была классная бригада!»
Как переживался перелом эпохи?
Олег Иванович: Я абсолютно нормально всё это переживал, прекрасно трудился. Скажу больше: Коломзаводе открыли стоматологию, там были молодые девчонки-комсомолки, подающие надежды, но все были туристы. Так подобралось, что там были четыре человека, которые ходили в турпоходы. Этими турпоходами от «Белого дома» (администрации города – ред.) руководил Игорь Петрович Тарасов. Ныне он вот тут рядом живёт, а был он батюшкой церкви Иоанна Богослова. Но мы успели до того, как он ушёл в церковь, а мы все разбрелись. В своё время за церковью делали музей Константина Васильева, культурный центр «Лига». И в этой «Лиге» как раз собралась эта вся комсомольская молодёжная диаспора в виде Лебедева Ильи – «Кузнечная слобода» (коломенский кузнец, создавший музей – ред.), этого Игоря Петровича Тарасова, Виталия Хитрова (коломенский предприниматель, дизайнер – ред.), ещё там ребята были…
А как вы подобрались? Вы же все в разных местах…
Олег Иванович: Вот так жизнь сложилась! Ещё одно такое важное и знаменательное в моей жизни было – я был коммунистом. Но когда матушка Ксения (настоятельница Ново-Голутвина монастыря – ред.) и отец Николай (Качанкин, первый благочинный Коломенского округа – ред.) приехали, и исполком передавал епархии первую церковь, я там поучаствовал. Причём митрополит Крутицкий и Коломенский меня там причащал. Я келии делал в Ново-Голутвином монастыре, я эту церковь электрифицировал – маленькую церковь внутри монастыря, с неё я начинал, в принципе, свою бурную деятельность в Старом городе. Это после работы мы ходили, трудились (в некоторой степени чуть денег зарабатывали, потому что надо было как-то жить).
Это городская администрация инициировала или церковь?
Олег Иванович: В «Лиге» мы были от администрации, а в церкви уже при церкви. Я супругу и детей особо не видел, потому что я в 16 часов заканчивал рабочий день на заводе, ехал в Старый город, заходил к отцу Василию, там ужинал, причём это была обязаловка: я должен был обязательно зайти покушать, – потом шёл в церковь работать. Там часов до 10–11. На тот момент из послушниц, которые там были, у меня была бригада, причём бригада классная. Им на день даёшь задание: между кирпичей, чтобы нигде не видно было, чтобы всю старину не попортить, они штробили мне бороздочки, чтобы потом туда вложить кабелёчек, и это всё заделывали.
Послушницы или послушники?
Олег Иванович: Нет, там были одни девушки. И они это всё аккуратненько делали. Потом перешли в их кельи, в которых они первые начинали жить, там тоже чуток забабахали.
Там был как раз переход от коммуналок к кельям?
Олег Иванович: Да. Там была разруха, народ оттуда выселили, а они туда заселялись. Вот первые шаги я там делал.
Это какой год?
Олег Иванович: 1988–1989-й. Потом они набрали уже постоянных людей, которые стали работать. Ещё некоторый период времени, что случись – приедут в Колычёво: батюшка знал, где у меня квартира. Приедет на машине кто-нибудь, телефонов не было никаких. Приедут – поехал, что там надо, починил, уезжаешь.
«Раньше казалось, что времени больше, сутки длиннее были»
А ваше сообщество из «Лиги» как раз занималось восстановлением храмов?
Олег Иванович: Нет. Тогда все уже начали кооперативы, всё прочее хозяйство своё мутить. Разошлись как-то все, разбежались, каждый что-то своё начал делать. Когда ты занят там, а они днём здесь, ты с ними видишься только, допустим, вечером или в выходной день. Когда мы в это здание первое «Лиги» пришли, за зданием были сараи, и там были такие поросята добротные! Две свиньи! И мы всё спрашивали, когда же их выселят отсюда.
В Брусенском монастыре?
Олег Иванович: Да, там маленькое здание, сейчас оно обсажено ёлочками, – вот это здание было, где изначально хотели сделать музей Константина Васильева, художника. И на открытие приезжала сюда Шахназарова со всей своей свитой, расставляли, мы там же все стены сделали под картины, систему микроклимата тогда город купил новую туда, мы её устанавливали в подвале – то есть здание было сделано добротно и хорошо для того, чтобы там хранились картины.
Мне кажется, и сейчас там отличный выставочный зал.
Олег Иванович: Я там не был в последние годы, потому что «Лига» переехала, и оно теперь принадлежит церкви.
Как же заглохлая идея с музеем Васильева?
Олег Иванович: Я так понимаю, что семья его картины не отдала. Они поняли, что это может быть коммерчески хороший проект, и они всё это дело загребли, и всё это дело закончилось. Ну, главное, что ничего не пропало. Здание на месте, всё служит, работает. Так что и я посодействовал Старому городу чуть-чуть.
А в личном, бытовом плане как вы переживали 1985-й, 1990-е?
Олег Иванович: Да мы не думали!
Ольга Викторовна: Вопрос в том, что мы начинали жизнь с нуля. Вообще с нуля. Без помощи, без поддержки. Очень много работали. В эти годы люди теряли много накоплений, а у нас их не было. Мы пытались выжить в этом мире, вырастить своих детей.
Ну, испытывали же, наверное, какие-то сложности?
Ольга Викторовна: Конечно. Вечное безденежье, дефицит продуктов.
Олег Иванович: Сложностей у нас не было!
Ольга Викторовна: Я хочу сказать спасибо вам за эту встречу. Потому что я идти не хотела: я не люблю публичности, съёмок, я теряюсь. Но вы делаете благородное дело, вы, ваши сотрудники, соратники, ваша команда – вы помогаете сохранить память историческую. Мы уже сами стали забывать. У нас в следующем году будет 40-летие совместной жизни, круглая дата.
Олег Иванович: Серьёзно?
Ольга Викторовна: Да. И вот воспоминания такие – оказывается, мы хорошую жизнь проживали и проживаем ещё. У нас много событий было интересных. Мы участвовали, как говорится, в жизни страны и общества, не задумываясь об этом особенно, не акцентируя внимание, но мы в гуще событий были всегда. И сейчас это вспомнить редко удаётся. Потому что я на пенсии, муж в этом году тоже на пенсию выходит. Я себе по-другому свою пенсию представляла: я буду в огородике цветочки сажать и в доме чем-то заниматься. А активно работаем. Пытаемся помочь детям. Да и потом рано пока ещё на покой – есть силы, энергия, есть знания, здоровье, желание работать. И просто круговорот событий! Такое чувство, что времени в сутках не хватает, чтобы всё успеть сделать.
Это ощущение сейчас времени?
Ольга Викторовна: Да, сейчас. Раньше казалось, что времени больше, сутки длиннее были. Сейчас просто ничего не успеваем!
А как это вы объясняете для себя? Почему так ускорилось время?
Олег Иванович: Мы тянемся за вами, за молодыми: мы накупили себе телефонов, понаставили интернет, повыучили детей – надо же быть в тренде!
Ольга Викторовна: Редко-редко удаётся просто вспомнить былое, вспомнить прошлую жизнь – интересно, вот эти годы прошедшие…
Ну да, вам кажется, что это всё обычно и понятно, а на самом деле, чем дальше мы от этого времени отходим, тем то, чем вы жили и как вы проживали эту жизнь, становится уникальнее.
«Из магазина вырулил с этим телевизором – надо быстрее тикать!»
Олег Иванович: Была ещё одна штука такая. Собирали книги. Расклад был такой: нужна была макулатура для того, чтобы записаться в общество. Надо было сдать, я не помню, килограмм 30 макулатуры. Записаться в общество любителей книги…
Городское или коломзаводское?
Олег Иванович: Городское. Причём жили мы на улице Гагарина, а где сейчас улица Добролюбова, где у нас налоговая, дома там были такие захудалые, и там был пункт приёма макулатуры.
Постоянный или акциями сбор проходил?
Ольга Викторовна: Постоянно.
Олег Иванович: В течение двух лет он точно был там. И вот ты макулатуру наберёшь, и надо было успеть к каким-то суперкнигам, Пушкина купить. Надо было в 4-5 утра порысачить туда, чтобы забить очередь, чтобы в эту очередь вклиниться, чтоб тебя записали, ты потом побежишь домой, возьмёшь эти тюки с макулатурой, прибежишь туда, эти мешки сгрузишь, тебе оторвут талончики. И потом отоваривались в «Книжном мире» на площади Советской: где остановка, поворот на Голутвин – на первом этаже там был книжный магазин. Там даёшь талончик, даёшь денежки – книжечки заполучил. Бесплатно не проходило.
Ольга Викторовна: А жили как-то просто, были счастливы.
Олег Иванович: Чтобы телевизор купить, была та же самая история: надо добыть талон на телевизор.
В каком году озадачились телевизором?
Олег Иванович: В 1986-м году, в коммуналку покупали. Мы тогда себе добыли телевизор «Рекорд».
Ольга Викторовна: На первый взнос брали кредит.
Олег Иванович: У всех есть, а у нас нет – надо. Но, опять же, это была очень козырная история.
Ольга Викторовна: Система связей!
Олег Иванович: Мафия бессмертна, как сейчас скажут. Я тогда договорился с одним человеком, она договорилась с директором магазина. А очередь стояла с этими квиточками на телевизоры.
Многолетняя очередь?
Олег Иванович: Она, может быть, и многолетняя была, но на определённый период времени, когда привезут телевизоры. Все знали, что их, допустим, привезут во вторник, и ты с этой карточкой идёшь за телевизором. Там стоит человек 15 уже. А машина, допустим, их привозит 10. Значит, тебе сегодня не хватит, иди завтра. Посему идёшь с того хода, где выгружают телевизоры, ввиду того, что ты кого-то знаешь. На коробке пишут: «Брак». Сейчас уже можно рассказывать – уже даже ФСБ не возьмёт! Потому что те, кто были, они уже повымирали. И вот я отпросился у Григория Ивановича Бусыгина. Он: «Чего?» – «За телевизором». – «Ну, беги». Взял с собой сотрудника, мы с ним прискакали туда, этот телевизор вытаскиваем, народ весь сразу возмущается. Выходит заведующий, говорит: «Не, ребята, они взяли бракованный, там что-то не работает, не светится». А я: «Я сам электронщик, я подчиню, мне пофиг, у меня лишь бы был экран». Ну, и толпа тебя выпустила с магазина. Из магазина вырулил с этим телевизором – надо быстрее тикать, пока народ не опомнился! Поймали мужика, ехал на УАЗике: «Мужик, довези!» И этот телевизор в УАЗик поставили, довезли домой. Вот, разжились с телевизором!
А где магазин находился?
Олег Иванович: Вот здесь же, где книгами торговали. Тяжёлый, здоровый был телевизор, это не современный телевизор. «Горизонт-6» или «Горизонт-7». Хороший телевизор, здоровый! А стиральную машину…
Вот здесь был магазин техники бытовой…
Олег Иванович: Да, вот там, под церковью Иоанна Богослова. Теперь уже руководитель того магазина позвонила сюда, говорит: «Слушай, надо стиральную машину отложить, к тебе ребята придут». Назвала фамилию. Приходишь – на, тащи.
«Нам было тяжело, потому что мы с нуля начинали»
Смотрите, 1986 год – вам хватило меньше двух лет, чтобы обосноваться в городе!
Ольга Викторовна: Я хочу сказать, что мы жили так тяжело и трудно не потому, что мы старые и в те времена ни у кого ничего не было, а потому что мы были иногородние: мы приехали, и нам никто ничем не помогал (родители не могли денежно помогать), и мы сами зарабатывали на свою жизнь, сами обустраивались. Нам было тяжело, потому что мы с нуля начинали. У нас не было ни стартового капитала, ничего. Поэтому нам было так трудно. Это не потому, что вся страна так жила, а потому что у нас сложилась так судьба. А сложись она по-другому, может быть, и мы другие были бы.
Но всё-таки зарабатывали так, что хватало и в кредит купить телевизор, и стиральную машину.
Олег Иванович: Но это было поначалу. Потом пошёл с 1996 года совсем другой период жизни. Поэтому мы чуть-чуть изменили тактику бега на длинную дистанцию. Я стал ездить в Москву ремонтировать квартиры. Тупо.
Ольга Викторовна: Опять же как электрик.
А как же Коломзавод?
Олег Иванович: Я после работы ехал в Москву и все выходные там проводил, с 1996 года. Я лет, наверное, десять протусовал, до 2003 года.
Ольга Викторовна: Бабушек не было.
На машине ездили?
Олег Иванович: На машине, да. Я уже себе купил машину. Сначала я купил мотоцикл, потом купил «четвёрку», потом купил «Волгу-29» – все были поддержанные. Потом уже денег накопил, купил «Волгу-10» новую, и дело пошло и пошло. Но остановил меня Коломзавод с моей стройкой в Москве, прижали к стенке: или ты работаешь здесь, или ты занимаешься своим хозяйством. Я ещё годочек туда-сюда потыкался, но тогда на Коломенский завод пришла «Северсталь». Был такой период времени, когда они выкупили завод и начали заниматься БС-70 – новыми тепловозами, и нужны были руки, мозги и люди. Нам прислали опять же с «Северстали» директора нового, и он нас всех взял за жабры, ввиду того, что он закончил физмат с отличием. Он хорошо считал, хорошо всё мог делать, но и нам пришлось работать… Но у нас уже почти всё было, мы уже сильно не переживали: уже была земля, уже была другая квартира.
Ольга Викторовна: За счёт того, что мы очень много работали.
Олег Иванович: В 16 часов я заканчивал рабочий день, садился в свою машину, чесал столицу, в час ночи возвращался назад – и практически каждый. Поэтому мы такие хорошие сейчас!
На Коломзаводе до какого года проработали?
Олег Иванович: До 2011-го. В августе 2011 года меня один товарищ, дай бог ему здоровья, он ныне директор в Луховицах…
Ольга Викторовна: Сманил на Текстильмаш.
Олег Иванович: Да, он тогда пришёл сюда директором на Текстильмаш, посмотрел на весь этот беспредел, который тут. На Коломзаводе мы с ним встретились, он говорит: «Слушай, иди ко мне, я зашиваюсь, не знаю, за что хвататься». Он местный, Сергей Апестин, сейчас у него своё предприятие. И вот он меня сюда притащил.
«Мы медленными шагами, но приводим в порядок»
Какие были первые впечатления у вас?
Олег Иванович: Первое впечатление… Когда ещё мы «Лигой» занимались, на Текстильмаше была сушилка (где сейчас автодома делают), и мы там сушили дубовые доски. Мы тогда писали письмо на Текстильмаш, что просим для музея… Первый раз я туда пошёл, когда мы выгружали доски, тогда была охрана военизирована – закрытое предприятие. Второй раз я попал на Текстильмаш: мы в 2005 году на Коломзавод делали гальванический участок и возили себе установки гальванические; а здесь была всегда гальваника. И меня попросили заодно – вместе с тем, что я вожу себе, – привезти такую же установку сюда. Я тогда на машине заехал сюда, меня запустили, документы проверили, сгрузили мы этот выпрямитель гальванический. Я посмотрел, думаю: как же тут люди работают?..
Это какой год?
Олег Иванович: Это 2004-й, наверное, или 2005.
То есть было ощущение упадка?
Олег Иванович: Не то что упадка – всё жутко грязное. Вот где сейчас концертный зал арт-квартала, была гальваника. Это было что-то страшное! Там уже были учредители, другие акционеры, которые выкупили…
Про котельную 1937 года расскажете?
Олег Иванович: Большая котельная, когда я пришёл, можно сказать, уже практически не работала. Значит, был завод Текстильмаш. Вот эта котельная здоровая вырабатывала пар до 2006 года, когда вышло постановление правительства о запрещении отопления зданий паром.
Из-за того, что это небезопасно?
Олег Иванович: Да. Там 110 градусов концентрированный пар. Люди варились, слесаря и так далее, то есть опасное было хозяйство. И перевели всё на водогрейные котлы, которые нагревают там внутри до 100 градусов, соответственно, в батареях уже 80 – то есть безопасно стало всё.
Модернизировали котельную?
Олег Иванович: Не модернизировали. Её в те годы не стали модернизировать, просто тупо купили новую. И вот эта маленькая, серенькая стоит там рядом – это была купленная учредителями того времени котельная, её в 2008 году включили в работу Деньги тогда все экономили, да денег, я так понимаю, и не было особо. Почему не было? Почему, скажем, так случилось с Текстильмашем, что он пошёл в упадок? Развал Советского Союза – первое. Второе: 80% товара, которое производил Текстильмаш, уходило на экспорт, получается. Почему? Потому что Таджикистан, Узбекистан – все, кто занимался шёлком, нитями, пряжей и так далее, все работали отсюда. То есть здесь делали 12 видов веретён под все станки, под все машины, которые существовали в лёгкой промышленности в Советском Союзе.
То есть тут комплектующие делали?
Олег Иванович: Не комплектующие. Наверняка видели старое кино, даже «Москва слезам не верит»: героиня ходит там, где ткацкие станки стоят, на них катушки ниток. Так вот, когда эту катушку поднять, там ось веретена – это то, что производил Текстильмаш. И он все ивановские ткачихи, и вся заграница работали на этих веретёнах. Перестройка развалила связи, соответственно, лёгкая промышленность, к которой относился Текстильмаш, была обрублена. И параллельно с этим – он принадлежал одной ногой Министерству обороны. Где сейчас два гуся, там был узел связи. Было закрытое такое внутри завода назовём его предприятие, куда никто доступа не имел.
И бомбоубежище, наверное?
Олег Иванович: Бомбоубежище никогда не было текстильмашевским, оно принадлежало всегда фонду имущества. Это ГО и ЧС, это не Министерство обороны, это другая стезя. Ввиду того, что на Текстильмаше работало 1800 человек, даже больше было в хорошие времена, те, когда сделали это бомбоубежище. Причём близость «Белого дома» – всю эту структуру можно было туда спрятать. Поэтому для того, чтобы это бомбоубежище жило, его в управление передали Текстильмашу ввиду того, что там была военизированная охрана. Причём это было под эгидой Министерства обороны по той простой причине, что узел связи нужно было куда-то прятать, и запасной пункт связи был в этом бомбоубежище. То есть всё было завязано в одну кучу. Поэтому все тяготы и лишения, гриф, что ты только по пропуску на завод, никуда не денешь, и пока тебя выведут из состава, чтобы ты мог что-то делать, – чуть-чуть было упущено время. Никто на это предприятие не обращал внимания. Кто-то оттуда уходил, кто-то шёл на Коломзавод и так далее. Поэтому оно в эти годы пришло в упадок.
Да, сохранились там кадры. Когда я пришёл, было 180, по-моему, человек. Львиная доля оборудования стояла, не работала, потому что было всё сделано, настроено на выпуск той продукции – веретён, – которой, когда я уже пришёл в 2011 году, мы ещё, наверное, года три торговали, этими веретёнами. Но параллельно с тем, что открыли ворота за границу, немцы начали производить машины безверетённого типа, то есть катушка ниток в воздушном пространстве сидит. Она уже не рвётся. Но почему специфика такая? Эти веретёна делают 25 тысяч оборотов. И вот представляете тоненькую нить – она не должна порваться. То есть настроены были эти веретёна за счёт магнитов и так далее очень тщательно и хорошо, продукция была высокоточной.
Вернусь к экскурсу в историю. В начале прошлого века здесь производили иглы для патефонов, патефоны. Соответственно, из того оборудования старого у нас ещё кое-что есть. 1939 года есть станки, которые мы сейчас храним, как зеницу око – может быть, когда-нибудь пригодятся. Они работали: предприятие же не умерло, ничего мы не развалили, ничего никуда не ушло – мы его нежно подняли и перевезли на мебельную фабрику, в новые цеха, и там сейчас всё машиностроение, которое делал Текстильмаш (металлообработка и прочие дела), – они сейчас там занимаются. То есть весь коллектив, который здесь был, просто перевезли в новый корпус, в хороший цех, с хорошими полами, с хорошим новым оборудованием частично. Последние станки уехали, наверное, четыре года назад, три года назад даже. Основные в 2017 году мы вывозить стали отсюда. То есть постепенно перевезли – наладили производство, перевезли – наладили. Но уже с 2011 года на Текстильмаше мы начали заниматься переоснащением предприятия, стали покупать станки ЧПУ, брать импортные в лизинг и развивать это направление. То есть из полутора тысяч единиц оборудования, которое стояло мёртвым грузом, мы что-то вывозили, что-то продавали, что-то сдавали в металлолом, потому что оно никуда не годное, никто на нём уже не работал. И покупали эти станки ЧПУ себе. И сейчас на мебельной фабрике у них всё крутится, всё вертится, операторы станков ЧПУ ходят посменно на работу, выпускают продукцию, всё прекрасно.
А что выпускают?
Олег Иванович: Всё что угодно. Там большой спектр того, что они делают и для нефтяников, и для всех на свете. То есть заказы, есть работа, движение идёт. Но если взять развал и уборку отсюда мехобработки и той же, в частности, гальваники, это для зданий, которые сейчас тут остались, была манна небесная. Потому что когда мы ковырнули чуть-чуть в полы, которые там были никакие, там было всё гнилое. Там все металлоконструкции нам пришлось переделывать, пришлось делать новые фундаменты, новое всё внутри цехов. Там тихий ужас. Поэтому мы медленными шагами пусть, но приводим в порядок.
«Шуховские котлы взяли, балбесы, и разобрали!»
Олег Иванович: В котельную в своё время, в 1916–1918-м, приезжали из Москвы из архитектурных институтов. Там стояли шуховские котлы, которые по недоразумению, недопониманию, когда маленькую котельную поставили, взяли, балбесы, и разобрали! То есть если бы там стоял шуховский котёл нетронутый, ей бы цены не было! Туда бы валом валили экскурсии. Почему? Потому что этих котлов на всю страну осталось 3–5 штук. Дефицит страшный, а история это капитальная. Поэтому она сейчас стоит, ждёт своего часа. Промониторили мы там, тоже копнули фундаменты, посмотрели, что там и как. Скажем так, не в очень плачевном состоянии всё, ввиду того, что она стоит практически на болоте.
Рядом трёхэтажное здание, где сейчас «Пятёрочка», – там была администрация Текстильмаша и техотдел. Почему он был там? Потому что выведено было за ворота в связи с оборонкой. И вот это здание вообще стоит на сваях – там была речка, и напротив, где жилые дома, если за них заглянуть, за улицу Уманскую, – там как бы в яму всё – там был большой пруд. В давние годы там, где сейчас бомбоубежище, за прудом чуть, у пруда, была выставка лошадей местных заводчиков. Там где сейчас «Валерия», жил товарищ, который занимался лошадьми. И все местные собирались у этого пруда, менялись опытом и так далее, то есть там было хорошее дело такое конное. Поэтому сейчас и мыслится, чтобы сделать там конную площадь.
Как в целом оцениваете эти перемены?
Ольга Викторовна: Мне жалко. Потому что производство по сравнению с офисными зданиями, коворкингом даже – это всё-таки производство. Может, можно было его как-то перепрофилировать.
Олег Иванович: Когда у тебя 1500 единиц оборудования, на каждом станке должен стоять человек. Но сейчас на производстве станочник – он уже не станочник, не токарь-револьверщик, а оператор станка ЧПУ. Этот станок работает три смены и делает 12 операций одномоментно, то есть он заменяет 12 человек. 10 станков сколько заменят? Вот тебе и весь расклад. Цифровизация, модернизация, прогресс.
Ольга Викторовна: Я о другом просто говорю. С другой стороны, всё, что происходит, это неизбежно, это требование времени. И территория, и вообще этот комплекс зданий стал центром протяжения населения города: там и концертная зона, и прогулочная. В городе не так уж много мест, куда можно семейно пойти. А иногда просто бесплатно. Вот мы тем летом приезжали, слушали рок-концерты, нам было интересно. Но не часто, потому что времени особо-то нет. А какой-то вечер можно выбрать и посидеть под открытым небом, на свежем воздухе.
Олег Иванович: Надеть кепку, чтобы тебя никто не узнавал!
Ольга Викторовна: Послушать современную музыку, пообщаться с молодёжью, посмотреть, как люди воспринимают это всё. Чтобы не оторваться от жизни совсем. Это же интересно! Как-то надо быть в курсе. И людей ходит очень много на самом деле.
Олег Иванович: Самое главное в том, что в постперестроечный период, 25–30 лет, всё было направлено на зарабатывание денег. Никто не думал, что там может развалиться – просто тупо выжимали всё, что можно было выжать с этого всего хозяйства. Это личное моё мнение такое.
Ольга Викторовна: Когда сейчас они реставрируют, они же эти здания возрождают практически. Там деревянные конструкции сгнившие, все эти крыши, там фундаменты сыплются, металлоконструкции коррозированные…
Олег Иванович: Десять лет – и это бы сложилось тупо.
Ольга Викторовна: Сейчас это всё укрепляют, восстанавливают, реставрируют, сохраняют исторический облик здания.
Олег Иванович: Это мы типа оправдываемся сейчас.
Ольга Викторовна: Нет, это польза большая! Когда работает предприятие, такой ремонт сделать практически невозможно – невозможно остановить цех, вывезти станки на месяц на улицу, то есть это будет работать, пока будет работать. Сейчас есть хорошие возможности всё реставрировать, перепрофилировать под нужды современных людей.
Олег Иванович: Но опять же, современные люди хотят ездить на автодомах, путешествовать по стране, заниматься туризмом. Вот выйду на пенсию – куплю автодом и не буду ничего делать, буду ездить!
«Шуровали в Крым: купнулись – и в Москву на работу»
Совсем не поговорили про то, как вы отдыхали. Или с семьёй, или каждый по отдельности имел возможность отдохнуть летом?
Ольга Викторовна: Всегда с семьёй. По отдельности никогда.
Олег Иванович: В советские годы расклад был такой: с 1996 года мы садились в машину под названием «Жигули», четвёртая модель, кидали на заднее сидение детей (не надо было их пристёгивать, упаковывать в сидение, чтобы не дай бог чего!) и ехали на Украину к бабушке. Это был май. Отвезли детей к бабушке, бросили их там на два месяца.
Ольга Викторовна: Оставили на передержку!
Олег Иванович: Если у нас есть возможность, мы оттуда шуровали в Крым: купнулись – и в Москву на работу. Два месяца страдали тут без детей, ходили на работу, опять садимся в машину, заехали к бабушке, забрали детей, маршрут тот же: Чёрное море, покупались там, допустим, недельку, дикарями ездили, тогда где кого поймал, у того и поселился, чтобы было где машину поставить.
Не с палаткой, а брали какие-то комнатки, верандочки…
Олег Иванович: Обычно старались, да.
Ольга Викторовна: Предложения были всегда.
Олег Иванович: Вот недельку там покупаешься – и обратно в Москву. Вот это и есть отдых активный!
Это две недели. А где остальные две недели отдыха?
Ольга Викторовна: Агрофитнес.
Олег Иванович: Агрофитнес.
Ольга Викторовна: Есть огород, поэтому…
Земля в каком году появилась? Тоже от производства?
Ольга Викторовна: В 1988-м.
Олег Иванович: Да ладно, от производства! От производства ничего не появлялось.
И это, наверное, тоже был способ выживания?
Олег Иванович: Да. Причём надо было так сделать, чтобы это было недалеко от квартиры. Поэтому мы старались, мы над этим работали. Долго и упорно.
«Я ему велик поставил, и он по комнатам поехал!»
Олег Иванович: Меня всегда убивало в девятиэтажке… На данный момент есть перфораторы: им просверлил – и всё. В то время перфораторов не было. Был молоток, был специальный пробойник твердосплавный – и как приходишь домой, а кто-нибудь из соседей дум-дум-дум-дум! На следующий день приходишь – с другой стороны кто-то дун-дун-дун-дун! И пробивали просто тупо в бетоне отверстия, чтобы какой-то дюбель встать, что-то закрепить. А крепили много всего – ковры вешали, стенки.
Это вы когда переехали, наверное, в Колычёво? В каком году?
Олег Иванович: Да. В 1988-м переехали.
А квартира всё-таки от производства?
Олег Иванович: Нет. Супруга отработала 10 лет.
Ольга Викторовна: 11 лет я за служебное жильё отработала, у нас двухкомнатная квартира уже была. А потом нашла обмен сама и обменялась на трёхкомнатную.
С каким чувством переезжали из коммуналки в свою квартиру? Можете вспомнить этот день?
Олег Иванович: Да, потому что у сына был трёхколёсный велосипед. Он переступил порог, я ему велик поставил, и он по этим комнатам поехал! В двухкомнатной квартире.
Ольга Викторовна: Мы жили в 9,6 метров, даже не 10 метров комнатка. Там, естественно, мебель не особая: диван, стол-книжка, пара стульев и детская кровать – всё, что было.
Олег Иванович: Мы приехали, в одну комнату заселились – и всё, остальное всё пространство нафиг нужно, уже так привыкли!
Ольга Викторовна: Мебели, конечно, и не было даже, но потом постепенно обжились.
А как вы распределили эти три комнаты?
Олег Иванович: Нет, сначала было две.
Ольга Викторовна: Тогда были двухъярусные кровати.
Олег Иванович: Опять же вернёмся к карточкам, где взять телевизор, где взять всё. Тот же Коломенский завод, выпуская загранпродукцию, получал оттуда бартером всякую мебель, обувь, одежду. И можно было купить.
Ольга Викторовна: В условиях дефицита, когда их в магазинах не было, таким образом можно было купить.
Олег Иванович: Но, опять же, должен был за тебя проголосовать профсоюз – «о выделении Бойко стенки «Авангард»! После этого её можно купить: с зарплаты отчислял 2–4 месяца. Ещё была у нас касса взаимопомощи.
Ольга Викторовна: На всех предприятиях была.
Олег Иванович: Каждый месяц в цеху была организована касса взаимопомощи. У нас секретарь этим хозяйством занимался, обычно кто-то по профсоюзной деятельности.
Но это и было как бы от профсоюза?
Олег Иванович: Да. Чуть-чуть – согласие было профсоюзное на такую хрень. И мы, допустим, по рублю или по три отстёгивали в эту кассу взаимопомощи. Вот там набралась какая-то сумма. Собрались представители цеха этой кассы: у Сени не хватает денег на коляску, давайте ему из кассы взаимопомощи дадим 20 рублей.
Это тоже на собрание решалось?
Олег Иванович: Да, всё железно, никто единолично ничего не решал. Значит, Сене 20 рублей на, и у него, допустим, есть три – 17 касса взаимопомощи доложила и выдала Сене. Сеня дальше платит опять по рублю. Потом, допустим, мне нужны ботинки – проголосовали: купим ему ботинки. Опять с этой кассы бдым деньги. И опять все туда скидываются. Таким образом чуть-чуть людям была материальная помощь: за собственные же деньги, но ты мог какую-то сумму взять сразу. Но небольшую – сотнями и тысячами никто не вертел, тогда же рубль – это вообще козырная сумма была.
Советы по тому, как распределить эту кассу, как часто организовывались? Раз в месяц?
Олег Иванович: Да нет, было и чаще. Всё зависело от необходимости. Завод-то большой был, цеха-то были крупные, то есть народу было много.
А все нормально к этому относились? Или это была обязаловка?
Олег Иванович: Ругались только за крупные покупки, такие, допустим, как мебель. Все же хотят хорошего и много! Но на цех выделено, допустим, три стенки. Всё. А 25 человек. Что делать? Как их разделить?
Ольга Викторовна: Жребий кидали!
Олег Иванович: Одну стенку отложим, потому что это будет Бойка, а две распределим. Но председателем этого всего ещё на тот момент был Бусыгин Григорий Иванович. Весело было, потому что все же хай поднимают! Хорошо, Бойке не нужно, распределяем. И на цех три распределили, а мне Мария Николаевна подписала бумагу на четвёртую, пошёл на склад, получил и сам себе привёз!
Ольга Викторовна: Вы ещё скидку делайте: у меня муж очень любит пошутить. Балагур! Поэтому он себя таким мафиози выставляет…
Олег Иванович: Нет, не мафиози…
Ольга Викторовна: Всегда есть те, кто с душа коллектива – больше вкладывает душевных сил, беготни, нервов, организационных моментов. А есть люди, которые пассивны, но тоже хотят быть…
Олег Иванович: Хотят всё получить сразу.
Как долго просуществовала эта касса?
Олег Иванович: До перестройки. Как закрылся комсомол, так и рухнуло практически всё. Там же списки вели, кто сколько сдавал, потом всё просто раздали и всё закончилось.
«Люди должны понимать с детства, что родина есть родина»
А что ещё такого социального ушло из жизни завода с началом перестройки?
Олег Иванович: Про Коломзавод – это сложная история, потому что это было давно, и там меня нет уже давно, как там, не знаю. Детсадики были тогда все распределены по предприятиям – они все переданы были городу, весь, скажем так, соцкультбыт – от него стали быстро предприятия избавляться. Школы были подшефные, мы ходили в двадцать шестую, по-моему, на Мосэнерго – мы им помогали и городки строить, и всякое. Были базы отдыха на каждом предприятии свои.
Ольга Викторовна: Это тоже жалко.
А ездили вы туда?
Олег Иванович: Да! Ещё в «Реколде» (АО по ремонту двигателей – ред.) с внешнеторговой фирмой купили катер, собрали тех, кто захотел, с детьми, и поскакали. Мы ходили на Рязань, в Константиново Есенина. Катер оплачивало предприятие. Собрали всех членов коллектива, по желанию, конечно, потому что многие не шли: я боюсь качки и прочего. Но в основном-то отдыхали. В Москву ездили на концерты, очень много. Я два раза ездил на ансамбль «Берёзка». Классно! Очень сильно они воодушевили тогда!
А сюда на гастроли коллективы ездили?
Олег Иванович: Дело в том, что тогда такой, как сейчас, гастрольной программы, вот сейчас – все артисты сюда едут-едут, – не было.
В каком году город перестал быть закрытым? Это тоже как-то чувствовалось на жизни города?
Олег Иванович: Мы особо за этим не следили: бегаешь на работу, бегаешь… Ещё до 2007–2008 года мы ездили в Москву, на организацию выписывали себе автобус – у нас в нашей автоколонне был счёт от организации нашей «Трэкол». У них был отдел, который занимался туристами, сидела там женщина, и мы ей: если что-то где-то «вкусное», хорошее – звони. Она нам звонит – мы к ней едем: «Вот туда-то хотите?» – «Давай». – «Сколько вам автобусов?» – «Два». Они выписывали счёт, организация платила.
Ольга Викторовна: Вообще сплачивали всегда.
Олег Иванович: И мы прекрасно отдыхали, ездили, смотрели концерты, «Метро» (польский мозикл, впервые поставленный в 1991 г. – ред.). У нас где-то даже сохранился буклет, причём подписанный баронессой лично (российская актриса Екатерина Урманчеева, вышла замуж за барона Э. Гечмен-Вальдека, продюсер российской версии мюзикла «Метро» – ред.). Мы с ней там познакомились.
Ольга Викторовна: Зная характер моего мужа, неудивительно!
Что касается образования детей – это составляло какую-то проблему?
Ольга Викторовна: В тот период времени не было даже такого понятия – эта школа хорошая, а эта школа плохая. Общий уровень был нормальным.
Олег Иванович: Шли туда, где живёшь, лишь бы рядом с домом.
Ольга Викторовна: Потом стали образовываться гимназии на базе детских садов, школ.
Во время роста ваших детей или уже чуть позже?
Олег Иванович: Оксаны, дочь, родившаяся в 1988 году, окончила колычёвскую гимназию № 5.
Ольга Викторовна: Детский садик был «Журавушка» там. Причём у нас дети оба экспериментальные. В этом же садике были оба. Сын на два года старше дочери. Тогда только образовались нулевые классы. Он первый пошёл в нулевой класс: первый год он образовался, и сын у нас попадает в нулевой класс. А дочь, уже когда подросла, у неё выбор был либо идти в школу, либо оставаться здесь. И на базе этого же садика сделали гимназию.
Олег Иванович: И она там её и окончила.
Ольга Викторовна: Так что у нас экспериментов по жизни было много и событий много.
Олег Иванович: Когда сын заканчивал восьмой класс, компьютеры начинали внедрять, и он с отличием окончил первые открывшиеся курсы в Голутвине по компьютерным всем делам.
Ольга Викторовна: Причём он самоучкой освоил компьютер полностью.
Олег Иванович: Мы ему не помогали, папы не было – он всё время где-то бегал, мама ими занималась.
А первый компьютер в семье когда возник?
Олег Иванович: Да вот сразу же и возник.
Ольга Викторовна: Мы видели, что наш сын очень к этому тянется и хорошо понимает, у него есть какие-то способности. И я мужу говорю: надо его куда-то на профессиональное обучение, в учебный центр.
Это помогло ему дальше по жизни продвигаться?
Олег Иванович: Да.
Ольга Викторовна: Он в этом очень хорошо разбирается, в программировании и так далее. Хотя это не его основная деятельность, но навыки очень хорошие, серьёзные. Причём вот так, с детства.
Может быть, вы хотите что-то добавить?
Ольга Викторовна: Я хочу пожелать вам успехов в вашем благородном деле. По-моему, сейчас патриотизм как никогда стоит на повестке дня. Рано или поздно все события успокоятся, мирового масштаба все проблемные вопросы наши внешнеполитические и внутриполитические всё равно разрешатся, для этого есть профессиональные люди. Но нельзя упустить момент воспитания детей. Нельзя упустить! Люди должны понимать с детства, что родина есть родина. И с этого всё начинается. С понятия о родине, о семье. Не терять эти все понятия и все эти ценности жизненные. Вы делаете очень хорошее дело. Вы сохраните в истории память народа. Мы-то скоро уйдём. К сожалению, общаясь с молодыми людьми, не вижу заинтересованности у большей части молодёжи.
Наверное, придёт это ещё.
Ольга Викторовна: Когда придёт, может быть, некому рассказать будет. А вы как раз сохраните что-то. Для них. Хорошо.
Олег Иванович: Ну, они же сидят в интернетах все, в телефонах – может, где-то что-то и почитают со временем.
Ольга Викторовна: Но живое общение это не заменит. Никогда.
Спасибо вам большое, Ольга, Олег Иванович, за ваше время!