Квятковская
Галина Ивановна
Квятковская Г.И.Квятковская Г.И.
Пятиминутки
Мы играли в молодогвардейцев, мы были тимуровцами – войну из нас невозможно вытравить.Мы играли в молодогвардейцев, мы были тимуровцами – войну из нас невозможно вытравить.
Город Николаев: про семечки вкуснейшие и выброшенный рубль.Город Николаев: про семечки вкуснейшие и выброшенный рубль.
Зелёное пальто, ватин, цигейка  и «неощенившаяся шуба».Зелёное пальто, ватин, цигейка и «неощенившаяся шуба».
Примус, гильзы в сопках и скелет на валуне – Западная Лица.Примус, гильзы в сопках и скелет на валуне – Западная Лица.
Стипендия 10 рублей, добрый ректор и прибавление факультетов.Стипендия 10 рублей, добрый ректор и прибавление факультетов.
Может ли советский человек получить вторую квартиру или утонуть в океане?Может ли советский человек получить вторую квартиру или утонуть в океане?
Морковь с поля, мытая в Оке, пустые щи, забелённые молоком, и чёрный хлеб на 2 копейки.Морковь с поля, мытая в Оке, пустые щи, забелённые молоком, и чёрный хлеб на 2 копейки.
Читать рассказ
Рассказчик Квятковская Галина Ивановна
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 16 сентября 2015

Г.И: Вот мне интересно, пройдет еще 30 лет, и песни Высоцкого , которые для нас прямо в какое-то время имели такое значение, они жить помогали в полном смысле слова. Когда тебе делают какие-либо гадости, ты вот все это видишь, и Высоцкий очень помогал. Вот пройдет 30 лет, и они просто не поймут . Есть такая песня «Мне дали список на 8 листов». Помните? Уже через 20 лет даже не поймут эту песню, так все в жизни, наверно, и должно быть. Что вы хотите, чтобы я вам рассказала?

И: Ну расскажите о времени. Нас интересует в этом проекте как раз 60-ее гг. Сейчас нам нужно заявиться сегодня у нас 16 сентября 2015 года.

Г.И: Галина Ивановна Квятковская, жительница Коломны с 38 года. Хорошо помню войну, помню, что  всегда было темно, эти маргасики.

И: Что такое маргасики?

Г.И: Маргасики – это банка железная из-под тушенки с фитильком в Коломне называли Бомбили Коломну, и мы бегали, тарелка висела- рупор, и говорили : Граждане, воздушная тревога! Убегали, у нас была выкопанная яма, которая называлась бомбоубежище. Как я теперь понимаю, что это никого бы не спасло, и мы все туда убегали, сидели, потом отбой. Возвращались домой, света нет, с едой плохо совершенно. Ну просто голод был. Ездила бабушка куда-то, меняли вещи какие-то были у людей, у кого платье, у кого отрезок, все это было ценностью и какие-то продукты  привозили пшено,крупу в основном,муку конечно риса не было это считалось уже черезчур. Потом Коломну бомбили, как я помню. Говорили, что немцы завод несильно бомбили, потому что был коломенский завод построен. И как бы они хотели, чтобы этот завод остался целым. Чтобы если они Коломну захватят. Ну вот такие версии были, я слышала. И после войны было голодно и холодно, но мне повезло, потому что у меня была бабушка, которая не работала. Которая могла печь топить. У нас дома было тепло. Я помню, что  мы за дровами, какие-то делянки были, я даже сама ездила на лошади на эти делянки. Там выделяли какие-то дрова прям в лесу, так интересно это было. Грузили, привозили. Я даже помню, что меня в детский сад привозили. Жизнь людей была очень трудной. Были рабочие поезда. Люди из таких дальних деревень шли на работу. Было очень строго. Все должны были, мужчины, женщины, обязаны были работать. Могли за опоздание, за прогул расстреливать. Не знаю расстреливали или нет, но закон такой был. Люди боялись. И вот эти поезда рабочие назывались. Люди из деревень на крышах, из деревень, из Луховиц, очень много народа. Некоторым было очень далеко домой возвращаться. Они снимали в частных домах место. Вот у нас например на кухне жил мужчина. Чтобы ему каждый день не ездить, особенно зимой. Но это все про войну.

И: Но вот наступила победа и какие ощущения от первых десятилетий?

Г.И.: Первые ощущения от электричества. Потом очень много я стояла в очереди. Даже пропускала школу. Бабушка говорила: «К пасхе будут муку давать. Будешь стоять в очереди.  И самое смешное, что ты берешь номер синим карандашом. Вот ты набегаешься, приходишь в очередь: «Твой номер недействителен. Там давно красным. Например, ты была 115, а теперь 218. Пробегала. Рука до локтя была вся исписана номерами. Стояли за всем: за мукой, крупой, хлебом. Потому что карточки отменили только в 47 году. Потом была денежная реформа. Деньги у кого-то были. Кто-то что-то много терял. Кто-то был экономным. Но вот в нашей семье никогда ничего не пропадало. Потому что жили от зарплаты до зарплаты. И у нас с 47 года ( у меня была бабушка и мама, мужчин  в доме не было) жила художница – Анна Михайловна Салова. И она потом написала 2 моих портрета. Они до сих пор есть. Эта женщина попала в Коломну из Брянска, а он был под немцами.  Она всегда была одинокой. Прожила она у нас 10 лет. Очень интересная женщина. Бедно все жили и она жила бедно. И она брала меня с собой. Сейчас это называется на Пленер. А тогда на натуру. И она скажет: «Галка, пойдем со мной.» Я буду писать . Она всегда не говорила рисовать. Я буду писать и могу тебя с собой взять. Но потом ей дали жилье, комнатку около гор. больницы. И потом уже прошло много лет, я ее встретила и привела к себе домой. Показала свой портрет. Называется «Девочка в розовом». Большой портрет Он сейчас висит у моей дочери в квартире. А другой портрет у меня дома. ( надо было принести). У нее очень много было таких офортов для газеты «Коломенская правда». Очень много ее работ было. И когда она посмотрела на этот портрет, который сама же написала, а прошло тогда уже ( это было с 47 до 68) она посмотрела и сказала : «Вот теперь я бы не смогла вот так писать». Но мы и сможем маленькие хозяйственные дела починить, отвезти телевизор в починку, привезти. Это мы ей помогали. А потом она как-то выпала из нашего внимания.  И она уже жизнь свою оканчивала в пансионате для одиноких людей. Слава учился в Пушкине, мой муж. Я там не могла жить, я жила здесь, в Коломне, а он там. Встречались мы только на каникулах. А я училась в нашем Пединституте. У нас декан был Глеб Артемьевич Шпейер и жена его там преподавала, Наталья. И еще я очень любила Сезар Татьяна Натановна. Она преподавала английский язык. Была очень-очень красивой женщиной. Вот  у нас только недавно открылся дом- музей Лажечникова, а Глеб Артемьевич, я знаю, что где-то с 50-х годов он все время будировал эту тему. Чтобы этот дом сделали музеем. Наверное уже лет 30-40 прошло. Вот  уж недавно стал этот дом. По –  настоящему отделали. Нельзя конечно утверждать, но  я думаю на реставрацию этого дома многие – многие погрели руки хорошо. Пока 40 лет его реставрировали.

И: То есть его давно уже начали?

Г.И.: Да, да. А Глеб Артемьевич замечательный, изумительный человек. И факультет в то время был историко-филологический.  А потом он на 2 факультета (63-64 год) распался. На филологический и исторический. Так тяжело было жить. У меня уже дочка была, а Слава учился. У него стипендия была. Сначала 10 рублей, а после реформы 100. Было  тяжело и перевелась на заочное отделение. А ректор – Аксенов Дмитрий Егорович сказал: «Я понимаю как тебе тяжело. Давай ты будешь работать и на заочный уйдешь». Я так и сделала, работала делопроизводителем. И он очень часто ( 1 мая, 7 ноября),что бы можно на праздники уехать в Ленинград, он всегда мне шел навстречу. Институт небольшой был по количеству. Я не помню сколько было, но факультетов было очень мало. А в 54 году был открыт факультет иностранных языков. Очень много переводились с филологического на этот факультет.

И: А сколько было факультетов?

Г.И.: Историко – филологический, математический ( Попотько был деканом) Физвоспитание. Было 4 факультета, а потом был исторический, когда разделилось. Потом уже ин.яз, а потом уже я уехала с мужем и мы уже в Коломне были редко, только в отпуске. Начал строиться новый студенческий городок на Калинина. Теперешний Пединститут. Теперь так много факультетов.

И: А этот, который вместо 7 школы?

Г.И.: Я вот уехала в 64 он еще был. Я приехала в Коломну в 68, наверное, в 69 было уже новое здание. Я там работала секретарем на заочном отделении 3 года.

И: Здесь же вы уже работали делопроизводителем? Возможно уже через Вас проходили документы студента Ерофеева?

Г.И.: Да, но вызнаете я не помню его вообще. Но можно узнать  в архиве.

И:  В архиве института. Но мы уже нашли документы.

Г.И.: Какой это год был?

И: 62, а в 63 его исключили.

Г.И.: А я в 64, но ничего о нем не слышала, как ни странно.  Может он потом стал таким известным. С кем же он учился тогда надо узнать. Фамилию Ерофеева вообще даже не слышала в то время.

И: Жил он в общежитии. В общежитии вы бывали?

Г.И.: Нет. А где было общежитие?

И: На углу Пушкинской и Яна Грунта.

Г.И.: Я даже не знала, что там общежитие, хотя во двор заходила. Там во дворе в углублении было заочное отделение. Туда мы контрольные работы относили. Это знает Тепляков. Вы знаете его?

И: Конечно Виталия Васильевича знаю.

Г.И.: Да, да он все знает про Пединститут. Там он учился.

И: А Старостина знаете?

Г.И.: Нет. Кальтнин Николай – это был на факультете физ. Воспитания. Гимнаст. Я не знаю жив ли он. Потом был замечательный гимнаст , гимнаст, такой красивый очень человек.

И: То есть факультет физ. Воспитания был очень ярким?

Г.И.: Ярким, да. Потом я была в Коломне наездами. Когда я закончила это училище мы поехали в Североморск. Но если говорить о том времени ( 60 – х г.)  Пусть это даже не Коломна, но все равно очень интересно. Когда мы попали в Полярную  коммуналку. Маленькие 3 комнаты, в каждой по семье, никаких удобств кроме водопровода. Готовили мы в керосинке, а мне муж подарил примус. Я так и не  научилась им пользоваться. Страшное для меня сооружение. Его надо было заправлять спиртом. Он был красивый, блестящий, но я его боялась, этого примуса. Так и не осилила.  Мужей у нас дома не бывало, их отпускали со службы, они у нас молодые были в Полярном. Я теперь жалею. Очень бы хотелось туда попасть сейчас. Почему? Я потом стала понимать, что прошло после войны 15 лет. И там был Симонов. Такие люди там были. Он был весь деревянный. Ну город в смысле. Это была военно-морская база в войну. И мы когда ходили в сопки за ягодами, там очень много было гильз. Прям целые горки. И однажды в другом месте мы там в сопках нашли западные лица – это тоже военно-морская база, там немцы бывали, потом была наша, когда мы уже попали туда. Мы уже  в сопки ходили. Со мной была уже та, которая живет в Самаре, когда мы жили в западные лица, эта женщина в то время очень молодая. В то время называли Куйбышев, а она никогда не называла, а говорила в Самаре. Она закончила там авиационный институт. В Западные лица у нас была вечерняя школа для матросов и она там преподавала физику и математику. Я работала, у меня уже было 2 детей. Вечером я с ее ребенком сидела, а с утра уводила своих детей к ней. Или она ко мне приходила. Так мы и жили.  Мы пошли на лыжах, мы так далеко зашли  в сопке с ней. И мы увидели скелет, лежавший на валуне, раскинув руки. Просто скелет. Больше 20 лет прошло  с войны. Мы так испугались. Я была на лыжах, опустилась на колени и поползла от страха. Так было страшно. И мы потом даже не могли объяснить это место. Может потом кто-то туда ходил. Это была 1 встреча с войной. Потому что там очень серьезные бои были. В Полярном мы были в коммуналке, с продуктами было очень тяжело. Молока там не было.  Мы стояли в очереди, матросы привозили в машине молоко, в бидонах. Или мы пол -литровую банку, а некоторые даже стакан приносили. И нам разливали молоко. Это было в 61 году. Зато рыбы полно было. Но мы были такими молодыми, что не всегда умели что-то приготовить.  До Полярного мы приехали как раз начался какой-то Карибский кризис. И с нами жил подводник механик Пугачев, имени не помню. Как раз подводники были. Корабли большие шли, а американские  самолеты летали очень низко и надводные корабли, когда наши матросы работали. И они очень хорошо видели летчиков, которые прилетали. Они даже с ними здоровались. Подводные лодки они заставляли подняться бомбами, но они не такие, чтобы взорвать корабль, но они очень оглушали. То есть они по бортам лодки заставляли их подняться. Они заставляли, чтобы лодки обнаружили себя. То считалось, если лодка обнаружилась…..

 

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

 

И: Это кому письмо?

Г.И: Моей учительнице по русскому языку и литературе,которая меня очень любила.Я ей написала:”Я хочу остаться,потому что здесь такая хорошая квартира,сервизы и пианино”.

Мне казалось,что,если у кого-то есть пианино,то это уже верх благополучия.

Она мне ответила письмом:”Галка,когда-нибудь у тебя всё это будет в твоей жизни,но всё это будет твоё”.Она даже не написала,что я тебе советую,но она написала:”Женщина,у которой ты сейчас у своей матери живешь,у неё есть всё:муж,сын,квартира с дачей.А та женщина,которая тебя воспитывала,у неё,кроме тебя,нет ничего”.И всё.

С этой минуты я сказала, чтобы мне купили билет,мне ничего не надо,я хочу в Коломну и уехала.У меня есть единородный брат,он сейчас живет в Мончегорске,у нас разные отцы,и он замечательный.

Потом мать поменяла Ригу на Волхов,а Волхов на Тосно в ленинградской области,там у них трехкомнатная квартира.Когда она умерла,мне мой муж сказал:”Я тебя очень прошу,ничего с братом не дели,у нас есть всё своё.Нам ничего не надо,ты просто испортишь отношения с ним”.Жизнь долгая и брат мне очень помогает.Он иногда приезжает.Всё,что нужно сделать по дому,он умеет делать.Всегда помогает,звонит и мы в большой дружбе.Мы ничего не делили,потому что муж сказал,что я там никогда не жила и нашего там ничего нет.Там всегда жил брат и нам ничего не надо.

А когда мы жили в Полярном,помогать нам никто не мог.У меня было пальто,которое я носила,даже не помню с какого года мне сшили его,оно осенью было осенним,а зимой в него втискивался ватин и оно было зимним.Пришивался цигейковый воротник.Ребята курсанты,которые учились со Славой,они всегда видели меня в одном и том же пальто.И осень,и зимой,и уже Слава стал офицером,стали жить в Полярном,Марине был год и семь месяцев.Однажды ребята приходят,а Слава уходил в море ненадолго,их было трое и они мне говорят:”Галка,слушай,оторвись ненадолго,давай сходим в одно место”.Я ответила,что никуда не пойду без Славы,думала,что какая-то вечеринка.Они сказали,что мы очень быстро,я им нужна ненадолго.Я пошла с ними,они заходят в квартиру и спросили про объявление,которое писали,после чего на меня одели шубу и сказали,что я им уже надоела в своем зеленом пальто,вот тебе шуба и носи её.Уже после,когда мы встречались,они спрашивали,не ощенилась ли ещё шуба?Потом все разбрелись по разным флотам и мы уехали в Николаев получать новый корабль.Там жили на частной квартире.Марине уже было три года. Также же жили бедно,потому что оклад мужа был такой же,как на тот момент,когда выпускались из института молодые специалисты.Платили 90 рублей и плюс за “погоны”.Надо было платить за частную квартиру,25 рублей,затем партвзносы, кают-компания,папиросы.и оставалось на так много.И там,где мы жили,я очень хорошо помню,аптекарская 6,напротив завода коммунара.Там был небольшой парк,очень хороший.И случился со мной один смешной случай.У меня была кофточка и был кармашек,а в Николаеве такие вкусные семечки,крупные жареные,и я купила семечки.В одном кармане семечки,а в другом кожура и рубль.После того,как закончились семечки,я подошла к урне и высыпала всю кожуру,пошла по дорожке и вдруг,как удар молнией,рубль то я тоже выкинула туда.Вернулась к урне,перевернула её,на то время,рубль был большими деньгами,можно сказать “два дня жизни”,достала этот рубль и мы с Мариной отошли.И тут я вижу,идет Слава с двумя матросами ,они были в патруле,их назначали в патруль по городу.Я тут же представила,что,если бы они шли каких-то три минуты назад и увидели бы,как я раскапываю этот рубль…

И:Рубль был металлический?

Г.И: Нет,бумажный.

Кстати,когда я выходила замуж,со Славой учился парень,у которого мать работала в ЗАГСе.И я когда приехала на частную квартиру,проходная комната.Он прибежал и сказал,чего так долго копаешься,давай быстро,а то уже день закончился.И я туда бежала в фартуке,эта женщина выписала нам свидетельство,не было никаких свидетелей.Дала нам свидетельство о браке.

У меня до сих пор хранится рубль,на котором написано”Сей рубль единственный остался от нашей свадьбы”.И было три курсанта,которые принесли нам подарок.Это был графин и три маленьких стаканчика.Вот такие были подарки на свадьбе.Это всё от нашей бедности.Конечно не сравнить то,как сейчас живут офицеры,какая пенсия.Я работала мало.Мы приехали в Николаев,а через год уже поехали в Западную Лицу.Два года прожили там и снова поехали в Николаев принимать новый корабль.Тогда мы уже жили в общежитии.Там,вместе с нами,строился крейсер “Москва”.Он,по-моему,до сих пор жив,в Севастополе стоит.Кстати,наша плавбаза “Волга”,строилась в Николаеве и до сих пор стоит в Севастополе.Самое интересное,муж был командир БЧ-5,это ходовая часть,все коломенские дизеля,мы были три года в Эфиопии,там шла война,где были сепаротисты.Мы мало понимали подобные войны.Так вот,там был остров,куда приходили наши корабли,в то время мы помогали Эфиопии.На этом острове находилась техническая часть,там занимались покраской,ремонтом.Эта плавбаза была там.Нас туда провели,и увидеть свой корабль через столько лет,было очень интересно.Слава был дважды на Кубе.У меня до сих пор есть пленки с камеры.

И:А вы их смотрите время от времени?

Г.И: Да.

И.:Это любительские кадры?

Г.И:.:Да,любительские.Там Фидель Кастро.

И.:Это же большая ценность!

Г.И: Да.Эти кадры с 68-ого года.У меня даже есть киноаппарат.

И.:Покажите как-нибудь?

Г.И: Да,только,чтобы было поменьше людей.

И.:Это фантастика.

Г.И: Я хотела их отдать замечательному военному корреспонденту,Александру Сладкову,для перевода.Хотела передать все эти кубинские пл            ёнки,чтобы он перевел их в электронный вид,потому что у него очень большие возможности,сильная аппаратура,они всё могут сделать.Там есть и наши бытовые кадры.Мы должны были уж поехать на Кубу, сделали прививки с детьми,но американцы не разрешили держать там нашу военную базу.Корабли присутствовали,но это не было оснащенной базой.Два раза муж был на Кубе.

А когда в последний раз мы были в Николаеве,на тот момент в Одессе и где-то ещё,была холера.И когда мы приехали в Коломну,у меня обе дочери заболели холерой.Их отправили в специальный бокс,лечили.Я была измучена,потому что мы очень редко виделись с мужем,их отправляли в моря,где они были по восемь месяцев.Были в Средиземном море,в Атлантическом океане.Уходили туда на дежурство.В один год они ушли,а когда уходили,оставляли доверенность на то,чтобы мы получали за них зарплату.А в тот год эта доверенность закончилась и мы месяца три вообще не получали зарплату.Нам уже никто в долг в Коломне не давал.Они уходили,а я приезжала в Коломну,у нас был свой дом на Путевой улице,там,где находится Коломзавод,возле депо.В долг никто не дает,закончились все запасы,которые были у мамы.Мы же все разбрелись,все наши мужики ушли в море.Кто уехжал в Раменское,кто в Одессу,у всех были какие-то дома.К родителям уезжали.И мы были одни,мало общались,тогда ведь не было телефонов.И только я одна рещила написать в министерство военно-морского флота,что у нас такая ситуация.После этого,нам моментально всем стали высылать деньги.Я помню,мы одевались неважно в то время,и я как-то уронила деньги,копейки какие-то,а сзади шёл мужик и сказал:”Ну бабка,чего ты здесь растопырилась?”Обозвал словами,а я поднимаюсь и говорю ему,какая я бабка?Мне ещё сорока не было в то время.

Потом мы были в Египте в Александрии.Изумительный город.Неописуемой красоты,недалеко от моря.Нас распределяли по домам,в каждом доме был араб.С ним заключали договор.Мы подчинялись консульству в Александрии.Там были аграрии,рыбаки,военные,ещё кто-то,несколько групп.И,у араба снимался дом по договору,за нас платило государство.Там мы жили в квартире,где было пять комнат.До этого у нас вообще не было своего жилья.Мне было сорок лет.Это был 77-ой год.И там квартира,холл с коврами,диванами,спальня,отдельная столовая,всё это наполировано,шикарная прихожая.Тогда мы себя почувствовали здорово.А тогда был Садат,после Насера был Садат.И однажды,мы не особо интересовались политикой,мы впервые увидели,что такое толпа.Это страшно.Араб,хозяин квартиры,и в консультве,сказали,никуда не выходить,сидеть.Народ шел такой толпой,всё сметали на своем пути,давили друг друга.Всё это было против Садата.В то время он как раз выступил.Нам было интересно и мы послали моего мужа в разведку.Сказали ему,чтобы сходил и узнал,как там в консульстве?Как нам жить?.Он пошел и увидел,что над консультсвом труба,а из трубы искры.Это жгли секретные документы и так интенсивно,что всё было в искрах.Слава вернулся и рассказал,что подошел к охраннику и спросил,что происходит?А он ему ответил,что наше консульство в трубу улетает.И да,настолько было сильное уважение к нам и Советскому Союзу.У нас был автобус,который забирал и возил наших мужчин на работу и когда через они проезжали через толпу на судоверфь,толпа начала раскачивать автобус,чтобы завалить его.Тогда вышел наш и арабский переводчик и сказал,что это едут русские специалисты.Толпа разошлась и автобус пропустили.Вот настолько был наш Союз уважаем.Люди знали,что мы к ним относимся с добром.Наших специалистов очень уважали и до сих пор хорошо отзываются.И мне очень жалко наше теперешнее положение.

И.:Давайте о политическом положении,вернемся в 60-ые.Как на ваших глазах,здесь в Коломне,например,отражалась эта политическая ситуация на самом простом бытовом уровне?В магазинах что-то появлялось,исчезало?В каком году вы вернулись из Риги?

Г.И: 55-ый,56-ой,57-ой,58-ой,59-ый отчасти. Вы знаете,мы жили,смешно сказать конечно.Теперь  я это понимаю.Смешно сказать,в это время жили в радости,потому что наша жизнь,поступательно,улучшалась.

В 64ом году,когда мы были в Николаеве,там были волнения. Генерал Лебедь, он жил тогда в Новочеркасске. Но мы мало знали о событиях. Хрущёв поднял цены на мясо, масло, молоко и сразу обстановка- все пропало, продуктов нет, в Николаеве, хлебный город такой, Украина. И то, что в Новочеркасске расстрел людей был, мы просто не знали этого, но было очень плохо. Слава приносил с корабля пол буханки хлеба, это было здорово, потому что надо было стоять в очередях, а после Хрущёва Брежнев пришел. И у нас как-то все стабилизировалось, все так спокойно было, конечно , по записи можно было купить холодильник, какое-то время началось в рассрочку, покупали. Мы все время в радости пребывали, потому что квартиру дали, потом по записи дорожку купили, вот такая у вас здесь лежит, красненькая. У меня тоже она до сих пор. Как-то все устаканилось, потом , кстати , хочу сказать о наших правозащитниках. Я , может, это даже смешно сказать, но я патриот своей страны, до сих пор. Я , где бы я не жила, уезжали мы когда заграницу. Вот  у меня ключ в кармане, я знаю, что у меня там есть окно, есть квартиры, дети мои учатся, причем Маринка училась в 10-м классе, когда мы уехали в Египет, они жила одна. Получила золотую медаль в школе, закончила 20-ую школу, причем мне там говорили : Ты чего здесь сидишь-то? Ты набирай свои чемоданы, поезжай в Коломну свою. А  говорю: Ну я как советский человек, говорила, зачем я поеду. Она сама должна учиться. Чего стоит, то она и получит. А мне телеграмму шлет : Золотая медаль наша! Мне говорят : Теперь поезжай в институт , ее устраивай, дуй в институт. Телеграмму получаю : Поступила в МИИТ сама. Но какая-то была уверенность, чего ты стоишь, того и добьешься, все зависит от тебя. Ну вот так уверены были. Мы никогда никакие никому взятки не давали. Жили честно и нормально. По поводу правозащитников, со временем , как мне муж всегда говорил : Эти правозащитники, они все – дерьмо! Разболтают, вы нюхаете, а мы в стороне, где они теперь все, эти правозащитники? Которым все не так в нашей стране было. Где? Даже Евтушенко тот же, где он живет-то. Там , в Америке. Все хаили, все не так , демократии нет, того нет, работай нормально, рабочие за хорошую работу как ценились, машины продавали, не награждали, а могли купить вне очереди  машины, хорошо работаешь. Ну чем плохо-то было? Какую надо демократию-то? Чтобы такие как мэр Ленинграда был, Собчак, чтобы его дочка нас здесь обливала помоями. Или Немцова, да их отцы столько поимели от нашей страны, что они теперь вон как живут, а наши дети все работают. Получили образование в государстве, все работают. Дочь моя старшая работает в институте Экономики развития транспорта, ее подчинение дело из 12 человек . А никаких блага у нас нет. Она везде своим трудом, своим умом. У нее отдел по ценообразованию. Работает. Младшая дочь работает, закончила наш пединститут. Правда она сначала поступала в МИИТ, но у нее мозгов не хватило, конечно. Технический вуз-то, ей было тяжело, она перевелась в Коломну, что-то досдала там, сейчас работает в 9-й школе завучем и ведет Биологию в каких-то классах. Но все нормально живут. Эти правозащитники их-то дети получили Собчак закончила Институт международных отношений. Казалось бы, ты здесь получила от страны, работай ты на свою страну, какого черта ты поехала на эту Украину. Или Немцова, чего она из себя представляет –то , ведь хороший институт, прекрасный, где получили образование? У нас здесь. Я просто не то, что возмущаюсь, я б нигде не хотела жить, где бы ни жила, кстати, наши очень близкие знакомые , с нами в доме жили, которые учились с Маринкой, потом в институте учились, они неплохие люди, они все в Америке. Этот Виталий Михайлович Смирнов, когда еще не было таких льгот для участников войны, он мне рассказывал, говорит: Призывалось, он участник второй мировой войны. Меня призвали в 45 году. Я приехал на войну, а там она уже закончилась, нас погрузили в вагоны. Он жив , кстати, и часто они мне звонят. Нас погрузили и мы поехали на войну с Японией. Пока мы ехали там война тоже закончилась. Он с мозгами , очень хороший человек, ничего не могу сказать. Он поступил в Бауманский институт, закончил службу, тогда пять лет служили. Он его закончил приехал в Коломну работать, все время работал, женился, раньше как: школу закончил, армию закончил – институт, институт закончил, если тебе мозги позволяют, ты приезжаешь по распределению, тебе дают общежитие. Кому сейчас чего дают ? Все за плату. Демократы так хотели, они за это говорили: Как в Америке хорошо! Каждый рабочий на работу на машине своей ездит. А теперь ешьте эту демократию. Сейчас каждый студент в колледж медицинский ездит на своей машине. Чего в этом хорошего? От машин не знаешь деваться куда уже. Демократия теперь. (смеется). Возмущаюсь.

И: Галина Ивановна, давайте вернемся. А, договорите про Смирнова ….

Г.И: Да-да-да. Вот это интересно очень. Он женился, дочка, все время хотела выйти замуж обязательно за еврея. У нее была такая направленность, и она этого добилась. Она в Синагогу ходила, когда в Москве училась . Она вышла за очень хорошего еврея замуж, это была семья ученых по гематологии, и она уехала в Америку. За ней уехали Виталий Михайлович и Марья Абрамовна. Они живут уже давно, 20 лет, в Америке. Они живут уже давно 20 лет в Америке, но пенсию мы им платим до сих пор , они получают пенсию за то, что они здесь работали, и еще они получают пенсию, в Америке такой закон: если ты участник Второй мировой войны, кто бы ты не был  по национальности, из какого-либо государства : японец или русский, или чех, кто угодно, участник Второй мировой войны получает пенсию, как участник Второй мировой войны. И здесь он получает  как участник Второй мировой войны . Вот представьте, конечно как они там живут, очень хорошо, живут они очень хорошо. Я недавно с ними разговаривала по телефону, говорю: «я никогда не жалуюсь, и всегда говорю, что у нас все очень хорошо, потому что если будешь говорить плохо – все равно тебе никто не поможет . Я сказала, что мы очень живем хорошо, но вот эта фашистка Меркель, я думаю, на том конце провода сразу вздрогнули , а так после войны, конечно, тяжело было, и в очереди стояли и сами себе шили , сами обвязывали своих детей и научились делать все, а мои внуки теперь не умеют делать ничего : ни шить, ни вязать, все можно купить. Не знаю, может , это хорошо. Пусть они так живут, как они считают нужным. А внук мой, самый старший, ну я не могу сказать, что он оппозиционер. Но он все время мне говорил: «Ты жертва телевизора и передач, всегда и со всем не согласна со мной. Но не знаю, что мы прожили жизнь честно, нигде больше жить не хотелось, мне все нравилось, просто мы об этом не задумывались как-то. Я была в Германии. С нами жили немцы, они по возрасту подходили. За границей никого бояться не надо, кроме наших. Наши – никакую разведку не надо бояться, никто тебя не зацепит там , кроме наших хотя мы проходим такую проверку казалось бы, да? И вот эти немцы, мы с ними сдружились, он был врач, а она библиотекарь. Он врач-хирург. И тут же доложили, что они так дружат, что надо быть осторожнее, но она такая демократка из демократической Германии. Ее это разозлило страшно, и она пошла в наш особый отдел, там к представителю, сказала : вот что такое, мы друзья, мы демократическая республика, большие друзья, а какие могла там секреты, да она ничего не знала. Занимались хозяйством, нам сразу сказали, что вы едете туда не пузо греть, а за своими мужиками ухаживать, чтобы они были всегда здоровы, всегда накормленные хорошо, отдохнувшие. Так что климат так ужасный очень, влажный и жаркий. Как рассказывали, что когда там были американцы , то они руководили, сидели такие бочки специальные для охлаждения, они сидели в бочках, рассказывали , учили эфиопов.

И: В бочках с водой?(смех)

Г.И : Да, офицеры эфиопские очень образованные люди оказывались, это не как думают, что там вот они эфиопы, с дерева слезли, нет, они знали некоторые по 3-4 языка. Они учились в Англии, в Америке некоторые, Франции. Они знали русский, французский, английский язык. Но свой родной уже нет, не считается. Это были высокообразованные офицеры, очень умные. Но не знаю как потом, говорят, когда мы ушли оттуда, многих расстреляли, кода наши совсем ушли оттуда, не мы лично, а потом после нас там люди были . Как вот эти все в Эфиопии какие-то события произошли, какие –то сепаратисты, война междоусобная была. Мы так сдружились, что они потом нас пригласили к себе в Германии. Они жили в Ростке, встретили в Берлине с дочерью, но я хочу сказать, мы были в Берлине, наверно, 2 суток. Они сняли нам гостиницу такую, но прямо среднюю. Я как дитя войны, что называется, для меня дочь моя очень легко все это воспринимала, она тогда еще училась, пед заканчивала. Как раз когда 89 год Берлинская стена упала, упала она через 2 месяца нашего пребывания. Мы были 10 дней, мы были на этой площади, где их эта арка.

И: Браденбургские ворота…

Г.И: Да-да. Браденбургские ворота, но там стояла, мы видели эту стену и такие ну железные легкие ограждения, как бы границы. Вот вы мне не поверите, вот я шла, я все время не могла, от меня не отходила мысль, что вот я иду по этой площади и здесь были, уничтожались наши люди. Наши солдаты вот здесь падали, вот это ощущение, ну мне вот сколько мы были 10 дней, меня не покидало. Я не могу освободиться от войны до сих пор, а ведь сколько людей уехало, там живут наших. Ну из меня войну просто вытравить невозможно, она все время со мной особенно когда 47 год вышла картина «Молодая гвардия» Герасимова. И нас со школы водили на этот фильм, мы вышли, мы так рыдали, воспринимали Зою Космодемьянскую , война из нас невозможно ее вытравить . Мы играли в молодогвардейцев, мы были тимуровцами . Кстати, Тимурова команда, мы помогали дрова носить, вот идем по улице, мы тимуровцами себя представляли. Кто торф привозил в частные дома. Помогали. Мы считали, что пионеры должны себя так вести. Разве это плохо? Вот такое было воспитание нас. И оно из нас не выходит. А уже своим внукам я это не могу привить, они другие. Они совсем другие. Дети мои еще они из страданий к людям, а внуки уже не., они уже совсем по-другому живут. Это не знаю, хорошо или плохо. Вся моя жизнь.

И: Спасибо, Галина Ивановна. Ничего не забыли?(смех)

Г.И: Вроде ничего. Но , конечно, детство все на Оке прошло. Никто за нас не боялся, никто нас не искал. Голодно было, с утра на Оку, целый день там, есть хочется, дали 5 копеек, отрежут черного хлеба. «Дайте хлеба на 5 копеек». Отрежут кусок, можно даже было на 2 копейки, от буханки как-то, она уже знала как, вот кусок хлеба. Теперь за окой были поля, мы туда на лодке подъезжали, воровали морковь, вытаскивали морковь, в Оке ее мыли и этой морковью, а есди удастся еще кочан капусты, мы не подозревали , что у нас не кочан , а кочанок. Если домой принесешь морковку с кочанком, мама была бы против, но бвбушка у меня была совсем другим человеком. Принесла в дом – хорошо. Щи пустые, забеленные молоком, а иногда вообще ничего не было. Когда бабушка уйдет из дома, нет еды. Просто уйдет, чтобы ей не видеть, что я хочу есть. Все было, жили очень тяжело, конечно. Наши теперь от голода никто не умирает, но зато, я думаю, что вот это в еде, так сказать, в еде такие ограничения, может быть, мы поэтому долго живем, еда была натуральная, даже эта морковка больше приносила пользы, чем сейчас эти  колбасы, я вспоминаю фильм , его замечательная женщина сняла «17 мгновений весны», недавно я ее как-то передачу смотрела, ее уже в живых нет. Но повторяли фильм, где она сказала : «Вот демократия, колбасы нет, колбасы нет, сейчас колбасы полно. Вот и жрите эту колбасу в демократию.» Осанова, нет, не Осанова. Замечательный режиссер, сняла вот это фильм. Я поняла, что это мой друг большой, такие же у нее жизненные устои, а то что жили так все время говорю : в родстве жили, квартиру дали, премию дали. Зарплату повысили, цены понизили. Все время радовались.

И: Иногда и повышали цены.

Г.И: Да,  было и такое. Но сейчас, что сейчас.

И: А самая большая радость была какая?

Г.И: Самая большая радость, теперь я понимаю, когда мы приехали в Коломну, сначала мы были в доме, а в Коломне –то мы оказались, Сергей Георгиевич Горшков был коломчанин, адмирал флота, хозяин всего флота, при нема флот был самый могущественный во всем мире. Он наш коломчанин, моя мама с ним училась в одном классе. А когда он стал , а еще был вместе с Горшковым здесь в школе учился Антонов, тоже был адмиралом, на флоте на Востоке. И он , по моему, в 47 году погиб, у него в руках разорвалась мина, они глушили рыбу, конечно, так можно сказать, не в бою погиб человек. В мирное время. Был очень отчаянным человеком, мама рассказывала, когда он был в школе очень такой порывистый, хулиганистый, а Горшков был очень сдержанным, он из замечательной семьи учителей, которые в 9-ой школе преподавали . Кстати, моя дочь раз Горшкова для нашей школы много сделали , они были учителями отец и мать Сергея Георгиевича, а Горшков уж потом стал адмиралом флота. Она в министерстве военно-морского флота, туда поехала и сделала такое предложение: лучшим ученикам школы учредить премию военно-морского флота, премию Горшкова. И она этого добилась, и сейчас лучшие ученик  9 – ой школы получают премию, 1 и 2 премия, по- моему, чтобы поддерживать…

И: Линии первого ранга и второго…

Г.И: Да, да ,да. (смеется). Сюда приезжает дочь и приемный сын Игорь , Горшковы очень часто приезжают сюда, если когда будет такая встреча могу вам сказать. Может, кто-то из ваших пойдет.

И: Хорошо, да.

Г.И: Слава в это время был на Кубе, и у меня холерой заболели дети. Я была настолько в отчаянии , просто, холера это очень страшно. Вы не знаете ее признаки. Когда просто так лежит ребенок, у него изо всех щелей хлещет просто. Он обезвоживается, страшная картина. Я была в таком отчаянии, маме говорю: Мам, давай напишем письмо Горшкову, она говорит: Да ты чего, с ума сошла, кто я что с ним в школе училась, что сейчас Горшков, да он меня не помнит. Я говорю : Ну давай, все -таки напишем. Ни адреса не знаем, ничего. Мы знали дом, где жили его родители, но так он называется «Дворянское гнездо» , это у Сада дворца, комплекс домов, где жило все начальство , директора Коломзавода Пашин о мной учился, Мерлес. Очень много, главные инженеры, энергетики, они жили в этих домах. И Горшковы там жили, там была женщина, которая за ними ухаживала, когда старики Горшковы были. И мы ее нашли, пришли к ней, она говорит: Дайте нам адрес Горшкова, наивные люди, конечно. Она говорит : Не могу вам так дать адрес Горшкова, может она вас не помнит и не знает. Мы тогда говори : ну мы письмо на пишем, а вы передайте.  Она говорит : Нет. Вот я спрошу, можно ли ваше письмо ему предать. Потом мы пришли, она их посещала в Москве на Фрунзенской набережной, и говорит: Разрешил . И м написали письмо. А Слава ничего не знает, он на Кубе. Мама написала письмо, и мы получили ответ. Как раз на Новый Год, у нас это хранится до сих пор, за личной его подписью : Уважаемая, Клавдия Степановна. Поздравляем Вас с Новым Годом, успехов во всем. А в отношении Квятковского вопрос будет решен в следующем году. Ну это был Новый Год. Мы об этом забыли, Слава на кубе. Уже лето, он приехал в отпуск. Мы взяли палатку….

И: Дети уже выздоровели.

Г.И: Дааа, все закончилось хорошо. Мы взяли палатку, у нас ничего не было, шли на Оку с детьми, и там дней 5-6, на Оке в палатке. Приезжаем сюда, Клавдия Степановна говорит: Вот вас не было, тут приезжал офицер с такими погонами , спрашивал тебя, вот телефон, чтобы ты срочно позвонила. Слава туда звонит, ему говорят : Иди на Коломзавод, там уже все известно. Он пошел туда , а ему говорят : Да, но у нас нет места, единицы. Ну да вот приезжали из Москвы. Мы о вас знаем, но у нас нет. Слава позвонил, мне вот так сказали. Его спросили : А какое место вы бы хотели. Я потом , как старуха из сказки о рыбаке  и рыбка, говорю : Дурачина ты, простофиля, а чего ж ты такое место-то попросил, попросил бы место 1-го ранга(смеется), но он такой скромный человек, он очень был порядочный человек, мне так повезло в жизни, ребята. Этот человек сделал мою жизнь счастливой , до сих пор. Все его льготы перешли на меня, причем в военкомате мне так не сказали. Когда я спросила, они говорят : Да, если он там, когда был там, погиб бы где-нибудь, тогда бы….. А я случайно зашла в песнсионный отдел, сижу, жду очередь, смотрю, в 205 комнате написано : Для жен, вдов военнослужащих. Я зашла туда и говорю, рассказала ей где мы были, в каких он был службах, женщина говорит : Да, вы нам подходите, принесите все документы, подтверждающие, что он ветеран. Он очень долго прослужил. И они не говорят даже, в военкомате ничего, специально. А потом оказалось, что его льготы перешли на меня, проезд до Москвы, я могу пользоваться санаторием, правда за пол цены, но тем не менее, но я не езжу, потому что у меня собака и кошка, из-за них я никуда не езжу, потому что мне их жалко, что они беспризорными останутся. Мы отвечаем, кого приручили, да? Только там я узнала, так что Слава для меня как бы заработал эти льготы, у меня пенсия была, мала работала, на день его смерти 4 тысячи 187 рублей. А сейчас я получаю 12100 или 200 с чем-то, 219.

И: Тоже немного.

Г.И: Это для меня ну немного , конечно.

И: Ну ладно, спасибо, Галина Ивановна.(вздыхает)

Г.И: Спасибо деду моему. Когда мы были в Эфиопии… очень непорядочно , я понимаю, надоела вам.

И: Нет.

Г.И: Последнее. Когда мы были в Эфиопии, то там женщины мне говорят : Слушай, а мы вот приедем , получим новую квартиру. Я говорю : У вас же есть квартира. Есть. Мы ее сдали в фонд города, потому что у  нас совершеннолетние дети, на тот момент у нас тоже были совершеннолетние дети. Говорит : Ну и что? Мы в командировке на 3 года, мы приезжаем и получаем от военкомата квартиру. Я Славе говорю: Славик, вот так можно получить вторую квартиру. Приедем, сдадим городу, это будет квартира наших детей, причем уже дочь замужем была, а он говорит : Чего, с ума сошла? Это с какими глазами я пойду, все знают, что у меня есть квартира, ну ты три года отсутствовал. Сдаешь квартиру, получаешь Форму-1 и приезжаешь через 3 года с этой службы. Он говорит : нет , я так делать не буду. Я считаю , что это он неправильно сделал. Вот такой был человек просто. А на Кубе его унесло отливом, он пошел купаться и его унесло отливом, он еле выбрался, потом он мне говорит : Ты знаешь, я так испугался, что подумают, что я сбежал…дизертировал. Никто бы не поверил, что я погиб. Настолько он был порядочным человеком. В Эфиопии он нашел танк, который был закопан, там была у нас часть танкистов. Верхушка торчала. Он механик, он с этой частью , где были танкисты, недалеко от нас из договоренности с эфиопами они раскопали этот танк, перевели его в рабочее состояние, даже есть свидетель живой, он в Коломне, он сейчас работает на Коломзаводе, раньше жил во Владивостоке. Когда жили в Эфиопии, мы ему так расхвалили Коломну и говорим : Ты что, давай, вот кончится командировка, на год был после нас, приезжай в Коломну, чего ты там во Владивостоке, приезжай в Коломну , будешь демобилизовываться, там коломзавод, уговорили перебраться в Коломну, он сейчас здесь, он может словесно сказать. Слава с этим танкистом привели в рабочее состояние, больше того был эфиопский праздник, там были десантные корабли, у которых зад отпадает и они с этого корабля, Слава вел этот корабль с эфиопами. Они прыгали из этого десантного корабля прямо в море, под водой, вышли нас сушу, и вышли на заминированное поле. Эфиопы там начали так , страшно, потому что все знали. Сказали : Двигайся обратно, в колею эту же, были все, думали, что все погибнут, все-таки он их вывел Слава. Этому есть живой свидетель, я не вру.

Г.И: А танк, что с танком-то?

Г.И: Ничего, так эфиопам и остался. Не знаю, может на нем потом воевали.

И: Ясно.

Г.И: Судьба. Потом говорит : Слушай ты выйди сегодня в обед, выйди на заднее крыльцо, посмотри, там помойка, огромная была помойка. Я вышла, слышу звуки-то, рычание танков, вышла смотрю, а они починили этот танк, утюжат это поле, чтобы его испытать, как он действует. А они там крутятся на этом танке, мимо наших домов прошли. Много чего было, все в прошлом. А самое хорошее время было, когда, конечно, мы приехали в Коломну,  и получили квартиру. Мы стали в 3- комнатной квартире на Пионерской жить, у нас появился круглый стол, дети были, зятьев не было, хотя у меня зятья очень хорошо, вместе семьей собрались. Дочка пошла в первый класс , младшая, другая в 6 классе училась. Хорошо было, я понимаю, что это было самое хорошее время у нас с мужем. Потом пошли внуки, внуки….

И: Так это же прекрасно…

Г.И: Да…Но теперь мои дети не очень хотят свое время посвящать своим внукам, работа, надо зарабатывать, строить, а мы с дедом никакой дачи не построили, причем на заводе давали участки 6 соток, и что вы думаете? Когда я ему сказа: давай возьмем участок. Он говорит: Ты понимаешь, что мы как маленькое государство внутри другого государства, завод от нас зависит, мы у них получаем продукцию для военно-морского флота. И если я попрошу у завода, мне дадут этот участок, но я буду зависим от завода. И мы купили его, он не взял ничего, вот такой был человек. Про Путина всякие гадости говорят, что какой-то ребенок у него, это его личное дело, у него миллиарды, я так думаю, может, ошибаюсь, думаю, что наконец-то России повезло, что у нас есть Путин, единственное,  за что я Ельцина, что нам оставил Путина. Как мы жили, как не получали зарплаты, народ иногда становится таким безмозглым, ничего не   помнит, вот только бы им все больше и больше чего-то получать, но я понимаю, Америка все грабит, она живет всю жизнь грабежом, разорили все страны. Нефть себе качают, что мы знаем, немножко. Много чего не знаем, конечно. Но  Путин отстаивает нашу Россию, не дает в обиду, много воруют и это правда, за всеми не усмотришь. Большие пространства очень. Но я не думаю, что Путин такой человек, что ему лично очень много надо . Сталин умер, после него сапоги и шинель осталась, он хорошо, конечно, и вино хорошее пил. Но какие-то богатства, он любил власть. А путин отстаивает интерес нашей странны все-таки. Сейчас поднять что называется хвост после Америки это очень тяжело, я слышала вчера выступление   Асада , в Сирии сейчас кто президент, всех казнил в Ираке, убил Кадафи , а завтра он скажет, а надо растерзать Путина, а нам он не нравится. Да какое ваше собачье дело. Ирак, 1000 летнюю историю, Америке 200,300,400 лет только всего. То такая культура Ирака 1000 летие. И что? Да мало ли что им не нравится кто у власти, какое ваше собачье дело, кто нами правит, кто Сирией сейчас правит. А нам не нравится их сейчас, нам очень не нравится. Давайте его свергнем и растерзаем, также убьем руками народа, как они Кадафи убили. Ну нельзя тоже так, а Путин отстаивает интересы России. Пусть мы плохо живем, у меня 900 рублей субсидии отняли. Тоже жалко, я пострадавшая(смеется). Но если это на пользу стране, сейчас тяжелое положение, мы так привыкли, наши родители займы платили . Вы не знаете что такое займ? Добровольно принудительное. Отдаешь одну зарплату в год. Покупаешь облигации. Ну что делать, надо терпеть , лишь бы войны не было. А если ИГИЛ к нам придет , поотрезает нам всем бошки, страшно за внуков. Все, выгоните меня, пожалуйста.(смеется)

И: Мы не можем вас выгнать. Спасибо вам большое, Галина Ивановна.

.
Щербакова
Людмила Александровна
Зыкова
Татьяна Владимировна
Щербакова Л.А. и Зыкова Т.В.Щербакова Л.А. и Зыкова Т.В.
Читать рассказ
Рассказчицы: Вера Александровна Степанова (Щербакова), Татьяна Владимировна Зыкова (Крылова).
Собеседник: Игорь Владимирович Сорокин.
Дата интервью: 15 сентября 2015 г.
Дата публикации: 25 июля 2022 г.

Игорь Сорокин: Мы беседуем о коммуналках, о 1960-х годах и об этом месте. Нам интересно то время, когда коммуналки были чем-то естественным. Как жили, как дружили, как враждовали. Какие-то отзвуки времени, воспоминания, запахи. Про магазин обязательно нам расскажите.

Вера Степанова: Когда я жила здесь, была Щербакова.

Татьяна Зыкова: Я здесь не жила, но жила тоже в коммуналке, в девичестве была Крылова.

И.С.: Давайте начнём с магазина.

В.С.: Магазин «Три поросенка» называли, потому что раньше витрина была, в ней сделали искусственных три поросёнка, как будто они на санях, как тройка. С тех пор повелось: «Три поросёнка». Это мне рассказывали мама, соседи, я ещё была маленькая, когда были три поросёнка. Рассказывали, что долго витрина была, поэтому люди привыкли, что это три поросёнка.

И.С.: Они были реалистичные или мультяшные?

В.С.: Мультяшные. Восковые или глиняные, как лошадки.

И.С.: Они на задних ножках стояли?

Т.З.: Да, в полный рост. Они втроём весёлые, обнявшиеся. Не помню, из чего они были сделаны. Для меня они остались как рисованные.

В.С.: Сколько тебе лет было?

Т.З.: Лет 10. В 3-ю школу я ходила. Мы жили на Репинке, ходили в молочный магазин сюда, на Зайцева, мимо этого, поэтому я помню давно.

В.С.: Пирожки здесь были необыкновенные.

Т.З.: Пирожки коломенские были неповторимые. Ездили аж из-под Воскресенска, женщина у нас работала: «Коломну знаю, там пирожки с мясом».

В.С.: Мясокомбинат привозил в палаточку огромное количество, и всегда стояла очередь.

И.С.: Это какие годы?

Т.З.: 1960-е.

И.С.: Они были запеченные или зажаренные?

Т.З.: Жареные, на фритюре.

И.С.: Размер…

В.С.: Обычные такие. Мясо много очень. Очень вкусно.

И.С.: Отлично! Давайте продолжим про вкусы.

Т.З.: Вот эта улица называлась «пьяной улица». Говорили: «пошли на пьяную гулять».

В.С.: Всё равно «стометровка» была. Соседи мои были постарше, и сестра постарше на три года. Здесь всегда раскатывали лёд, катались, ребята ходили парочками, два-три, девчонки, все так знакомились на «стометровке». Там подтолкнут, девочка упадёт. Раньше такие отношения были тёплые.

Т.З.: Сейчас по интернету знакомятся, а мы здесь знакомились.

В.С.: Мы ходили туда-сюда. Куда идёте? – На «стометровку». Это конец 1960-х. Было очень интересно ходить.

Т.З.: Мы жили на Ивановской, и я всё время ходила сюда в молочный магазин.

В.С.: Я помню, какие там были продукты – просто обалдеть. Икра чёрная, красная, вот такими вот лоханями стояла или просто банка открытая большая. Никто не покупал. Говорят, что раньше ничего не было. Но продуктов было очень много, разнообразных и колбас, и всего. Но зарплаты небольшие. Покупали, но мало.

Т.З.: Икра стояла на витринах в каких-то прямоугольных ёмкостях стеклянных.

В.С.: Отдельно стояли металлические голубые банки открытые. И были все в красной. Лишь бы люди брали.

Т.З.: Где Дом Озерова, там угловой был мясной магазин. Угол в самом доме. Сначала мясо, потом стал овощной стал.

И.С.: Какие отделы были в «трёх поросытах»?

В.С.: Как заходишь, справа как раз икра была, они как ромбиками такими. Потом рыба была прямо. Потом там уже стали овощи. Слева была кондитерская. Спиртное с другой стороны – там небольшая арочка, через магазин проходишь, там спиртное. С левой стороны кондитерская: закруглённые прилавки красивые, там можно было купить какао в пакетиках, кофе с сахаром в брикетиках. Все не очень богато жили, не знаю, кто там мог себе позволить. Чёрный хлеб с солью и маслом, булочку с сахаром.

Т.З.: Выходишь, не скажешь: «Сорок один – ем один» – всё, налетят, выпросят.

В.С.: Вот такие сладости были, конфеточки. Все жили скромно, наше окружение, не знаю, как те, кто побогаче – Пасман или ещё кто… Щи варили, котлеты делали. Кто во что.

И.С.: Мы из магазина перешли в коммуналку. Вы жили в соседнем дворе?

В.С.: Да, Октябрьской Революции, 207.

И.С.: Кто жил с вами рядом?

В.С.: Спицины и бабушка Мантурова. Кухня была на троих. В этом доме, где кухня, когда-то была типа людской, жила прислуга. Там жил врач-стоматолог, насколько я знаю, где наша комната, там была у него приёмная. Лестница из парадной, жёлтый мрамор, львы по бокам, вторая стеклянная дверь, очень красиво было. Ходили мы все чёрным ходом, не парадным. В середине дома. До этого, как мне рассказывали, здесь был как постоялый дом, комнаты были, до 1886 года. Надо смотреть в архивах, не знаю точно.

И.С.: В этом доме что было?

В.С.: Не знаю. Эти дома были вместе как одно целое. Потом их разделили на 205, 207, 209. Был комплекс – как постоялый дом, сюда заезжали. Здесь комнаты как кельи, был большой коридор и много-много-много комнат. У нас там совсем по-другому. Тут тоже был вход, но не такой парадный, то мраморные лесенки, но так себе. У нас совсем роскошный, широкий. Я помню это, начали ремонт делать, когда мне было лет 17.

Соседи были хорошие. Бабушка вредная.

Т.З.: У нас было 11 семей. Все нормально общались, но одни были… В семье не без урода, бывали скандалы. А так жили дружно. Я жила на Савельича, 5. Это был дом купца Посохина, он был городской голова. Был купеческий дом, двор большой. У него были кожевенные мастерские, продавали кожу, производство было. Большой дом, после революции конфисковали, поселили простых людей. Посохин какое-то время сам жил в коммуналке. Из жильцов его помнили. Выдержанный был, обиженный – не обиженный, но держался, воспитанный.

Мы хорошо жили в коммуналке, дружно, весело. Общая кухня большая была, у всех столики, плита. Коридор был большой. Соседи хорошие. Собирались всегда. Нас, мелких, на улицу, а родители на посиделки.

В.С.: Песни пели, в лото играли.

Т.З.: Был Игорь Павлович Селивановский. Это был цензор «Коломенской правды». У него посиделки были, в карты играли, на улице в лото играли. Двор был большой. Где были мастерские кожевенные, там тоже были квартиры. Там уже были не коммуналки, а просто они были разделены и были отдельные входы. Огромный сарай, земельные участки.

В.С.: Я вспоминаю: сарайчики стояли с погребами. Такие страшненькие. Мы когда приехали, дровами топили квартиры. Печка была с плиткой ещё тех времён, с изразцами, топилась очень долго, потом нам отопление сделали.

Бабушка-соседка у меня была ярая коммунистка. Такой провокатор всего! Но мама мне говорила, что не следовало с ней: «Молчи-молчи». Я на кухню практически не выходила особо.

И.С.: Провокатор в каком смысле?

В.С.: Спровоцирует, комплексов в тебя вложит всяких: рука не такая, нога не такая… Идеологически тоже ярая коммунистка. Работала в суде судебным исполнителем. Очень тяжёлый человек. Я то во дворе, до дома. Уроки сделаешь ― во двор. Садик у нас был, цветочки сажали – красиво было, тогда казалось, что просто замечательно.

Т.З.: Когда переехали в квартиры, в эти ячейки, все заткнулись.

В.С.: Да… Нет посиделок. Тогда нам казалось, что хорошо. И сейчас вспоминаешь – хорошее время: молодость, детство – всегда хорошо.

Т.З.: Коммуналки тоже разные были… Да, удобств не было. В баню ходили каждую пятницу и субботу обязательно, с тазом. В баню, которая около военкомата, где бассейка.

И.С.: Молочная площадь.

В.С.: Там стадион. На каток ходили туда. А городская баня направо, там пили газировочку… Удобств не было: холодная вода, помои выносили на улицу. Такие постройки с дверьми, металлическая решётка. Как в старой Одессе, из каждой подворотни запах. У нас канализации не было.

Т.З.: И у нас не было. Был туалет на два этажа. Круг вырезан, деревянное, вниз всё… Потом подъезжал на лошади, всё это черпаком черпал. Ассенизатор.

И.С.: Слово «золотарь» ушло?

Т.З.: Да, уже ассенизаторы были. По очереди убирались все.

В.С.: У нас были очень большие коридоры. Холодный коридор, лестница парадная – всё это надо было мыть, и парадную, хотя мы ей не пользовались, но пыль накапливалась, и черновую, и туалет. Бабушка эта коммунистка ходила проверяла, Татьяна её звали.

Т.З.: А у нас паркетный пол был. Натирали паркет в комнатах. Паркет необыкновенной красоты, дубовый. Мама нам намажет, а мы с братом тёрли – аж блестел. Потом этот паркет слоями перед капитальным ремонтом вывозили. Не на мусорку…

Жили все как-то дружно. Мы, ребятня, играли вместе все. Был двор у нас большой.

В.С.: Не жаловались никогда. Подзатыльник дадут за то, что лез, куда не надо. Такого не было, как сейчас: «А, ты там мою обидел!..». Нет, не умеешь играть, дружить ― сиди дома. Так и воспитывали. Лет 19 мне было, когда сделали у нас ремонт капитальный, снесли все наши сараи, потому что дрова хранить не надо стало, потому что отопление стало. (Раньше-то из удобства был газ у нас уже был, вода холодная, больше ничего.). Сделали паровое отопление в начале 1970-х.

Т.З.: Дрова я не помню. Были газовые горелки вмонтированы в печку. Печка нагревалась так же, но с газовой горелкой.

В.С.: Потом нас соединили.

И.С.: Вы начали дружить дворами, стали знать всех, кто здесь живёт?

В.С.: Мы уже и так знали, потому что все практически ходили в одну 7-ю школу. Из школы вместе шли, у нас арки были во дворы, каждый в свою арку зайдёт и всё. Поэтому все знали друг друга тесно, потом совсем тесно. Как правило, есть свои подруги, вот мы вместе дружим. Так и дружим с тех пор.

И.С.: Помните жильцов этого дома?

В.С.: Как вверх заходить со двора, справа Перовы. Потом квартира Пасмана, где мы сидим. Я в квартиры не заходила, только в коридор. Потом два брата – Николай и Сашка. Сашка был гимнастом, фамилию не помню. Многих фамилий не помню, дружили, друг друга знали, но многих фамилию не помню. Шиловых знаю, он постарше меня, лет на десять. Пасманы, сын Серёга мне должен быть ровесник, лет 60.

Т.З.: Семён Пасман был конструктор на ЗТС. Дед их адвокатом был. У нас сосед был Селиваневский, который цензор «Коломенской правды», они дружили с ним. Он к нам заходил, мама моя тоже, они общались. Семён заходил. Он работал с чем-то, связанным с техническими науками.

Потом Арнавский (?) у нас жил, по-моему, врач.

В.С.: Мы не интересовались, кто где работает. Нам, молодым, не было нужно.

Т.З.: На нашем этаже Светлана Щёлкова, она была редактором «Куйбышевца» на Коломзаводе, дядя Миша тоже там работал. Мироновы тётя Маруся, дядя Яша. Ванины, Зинаида Ивановна, а Лёшка был в Москве потом, сейчас у Капицы.

В.С.: Знаешь, кто возраста постарше, помладше твоего. Кто там старше, уже не знаешь.

И.С.: Какие-нибудь истории? Кто в кого влюбился? Кто с кем подрался?..

В.С.: Сашка (с Колей, который брат, фамилию не помню), он женился на продавщице, которая работала в «Трёх поросятах», Нина её звали. Он закончил пед, факультет физкультуры, был гимнастом.

Какие ещё истории?.. Учительницу ботаники и зоологии Перову из нашей школы побаивались. У неё сын, с ним общались. Как побаивались… «Что, – скажет, – не выучила, болтаешься?!» Раньше учителя уважали и побаивались.

Т.З.: У нас Раиса Сергеевна жила. Мы ещё были маленькие, а ей было 82 года. Вот на кухне, там чугунные утюги, и она наглаживает стоит. А мы, октябрята, пионеры, её пытали… раньше ж говорили, что плохо жили до революции. Мы ей: «Тётя Рай, чего вы говорите, что сейчас всё плохо. Раньше-то как плохо жили». Она: «Не надо, хорошо раньше жили. До революции нам на праздники всегда привозили подарки детям, праздники устраивали меценаты». Она говорила, что жили очень хорошо до революции. Ей было 82 года, одного только одного зуба не было, все зубы свои были…

Я помню, как гуляли. Вовка Антонов был такой, убегал со двора. Его привязывали верёвкой к груше, верёвкой метров на 30, он гулял по двору привязанный. А сейчас это издевательство… Лёше Ванину вешали бумажную табличку на спину: «Лёша Ванин, дом такой-то, квартира такая-то». Так раньше гуляли. Уходили со двора, из дома гулять удёт, зайдёт куда-нибудь…

В.С.: Вовка Куликов за Натальей ухлёстывал. Здесь огромные ворота были в парк. Весной их закрывали, чтобы цветочки посадить. Через забор в змей-горыныча играли. Очень было весело. Как в казаки-разбойники. Играли по всем дворам, бегали, указывали стрелки, кто где находится, мелом, на две команды, кто кого поймает, кто найдёт, кто где спрятался. Вот Вовка у нас был Змеем Горынычем…

Т.З.: Сейчас в гаджеты играют. Помню уже не в коммуналке, уже частный дом был, придёшь, на тебе всё колом стоит. Мама раздевает тебя, шубу ставит. Здесь сверху всё замёрзло. Она намоёт всё. Щёки красные. Всё время гуляли, на улице проводили всё время.

В коммуналках всё-таки отношения были ближе. Хоть и ссорились, но всегда приходили на помощь. Я помню, первый телевизор купили у нас Антоновы – тётя Маруся с дядей Яшей, больше ни у кого не было. У них комната была маленькая, а жили вчетвером (у них были два парня). И вот у них собирались смотреть телевизор, хоккей. Все комнаты, все коммуналки собирались у них, с чаем. Почему-то все за хоккей болели. Дружно было.

В.С.: Сейчас совсем другое. У нас у Раковых первый телевизор появился, потом у нас – в 1961 году «Спутник 61» экспериментальный, без линзы, с рамой хорошей.

Т.З.: Такого, чтобы в кастрюлю соли насыпать, такого не было. Холодильник на кухне не стоял, в комнате был.

В.С.: Воровали… У нас в прихожей холодильник стоял на три семьи. С бабушкой история неприятная была. Мама пошла на рынок, я сплю в выходной день. Дверь открывается, в шкафчик, в холодильник раз-раз… Мне так неприятно, я вся зажалась!.. Котлеты же свои делали, на рынке купили мясо, получается 20 штук, 21, 23, перекладываем из кастрюльки в сковородку потушить, считает: 19. Мама у меня была добрый человек, никогда не ссорилась. Тоже от людей зависит… Провоцировала, конечно. Отца провоцировала на скандал, нетерпимый был. Много было и неприятного и хорошего.

И.С.: Давайте вспомним какие-нибудь прекрасные праздники.

В.С.: 1 Мая! Все собирались. Новый год.

Т.З.: На 1 Мая всегда собирались и вот отсюда до места, где теперь «белый дом», гуляли вечером. Все встречались, общались.

В.С.: На целый день перекрывали дорогу от машин, и все гуляли. Встретишь всех! Все общались.

Т.З.: В объезд ездили машины. Около церкви сворачивали. На 1 Мая, на Октябрьскую революцию – здесь были гуляния. Демонстрация утром, гуляли вечером.

В.С.: В ворота, в арку выходили, если кто не шёл на демонстрацию (болели), вышли, оделись, у ворот нам разрешали своих стоять. Людей не пускали, чтобы ходить по тротуарам. Смотрели, всех видишь, кто прошёл. Потом все собирались. Родители собирались дома. Там уже наготовлено, холодцы наварены, селёдка разделана, картошечка сварена, ну и всякие деликатесики к празднику всегда были.

Т.З.: В кинотеатр раньше очередь была за билетами. Бывало, что не попадёшь. Театры приезжали – всегда залы полные были, и в кинотеатре всегда.

В.С.: Все заранее встречались. Не помню, чтобы музыка играла…

Т.З.: В «Востоке» на втором этаже был оркестр. Танцы были.

В.С.: Буфет был. Музыка играет, кто-то танцует, зависит от комплексов. В «Юность» ходили «кадрились» после школы с кавалерами. Где Дом Озерова был кинотеатр «Юность». Там больше детский. 5 копеек стоил на детский сеанс.

Т.З.: Помню, споткнулась в этом кинотеатре, люди идут в темноте и на меня, чуть не погибла я там. Как начали падать… Сейчас кинотеатры маленькие.

И.С.: Помните ли вы полёт Гагарина?

В.С.: Я в первый класс пошла. Столько было народу на улице, такая была демонстрация! Больше, чем на 1 Мая. Все кричали «ура», по рупору говорили, что он сказал: «Поехали!». Это был такой праздник! Мы ходили, смотрели, сколько народу – больше, чем на все остальные праздники.

Т.З.: Мы ещё в посёлке Кирова жили. Гуляли на улице, объявили, что в космос… Тогда это было событие!

В.С.: В сознании у меня, что я стою здесь у памятника борцам революции, толпа – просто пройти нельзя. Очень много было народу, больше, чем на праздники. Это был такой грандиозный праздник!

И.С.: Это было неорганизованно?

Т.З.: Просто все вышли.

В.С.: Шарики были, флажки, у кого-то, может с 1 Мая осталось. Народу было очень много, очень.

Т.З.: Мы маленькие ещё были.

И.С.: Вспомните ещё что-нибудь?

В.С.: Столько событий… Перестройка… Я считаю, что как ещё одну войну пережили. Эти голодовки… Вспоминаешь, поглотило это то, что было в те времена. Столько хочешь вспомнить… Просто было весело, было здорово. Ни телефонов не было, ничего – все встречаются, общаются…

Т.З.: Раньше идёшь гулять. Заходишь, есть человек дома – пошли, нет – развернулся, ушёл. А сейчас: что без звонка пришёл?

В.С.: Гуляли когда, мальчишки за нами шли, мы впереди. Никто никогда не ругался в присутствии нас…

Т.З.: Ходили на танцы. В Шавыринском были танцы. Летом в парке. Танцы были в каждый выходной. Наряжались, ходили. Летом оркестр на Комсомольской был. Весь город ходил.

В.С.: В перерыве между танцами показывали мультфильмы. Все идут вглубь парка, там показывают мультики, потом возвращались. Смешно! Но было здорово.

Т.З.: И сейчас есть коммуналки, но уже не те коммуналки какие-то.

И.С.: Может, сейчас в коммунальных квартирах более замкнуто, чем тогда. Просто время изменилось.

В.С.: У каждой комнаты в квартире был свой запах. И сейчас у каждого в квартире свой запах. Где-то старушками, где-то аромат. У нас запах всегда мыла был, потому что во всех вещах лежало мыло «Земляничное» – это я никогда не забуду! – чтобы моли не было. У кого-то запах духов, «Красный Москвы». У кого собачками, у кого кошечками – кто во что горазд. Кошки делали в песок, всё это дело выносили.

И.С.: Во дворе не было голубятни?

В.С.: Нет, у нас не было.

Т.З.: У нас была, по-моему.

В.С.: С этой стороны было, но как-то всё снесли быстро.

И.С.: До сих пор застряли некоторые, есть на посаде.

Т.З.: Есть. Кому-то нравится, разводят.

В.С.: Это любить надо.

И.С.: Фотографии у вас остались какие-нибудь?

В.С.: У меня есть. Но у меня квартира в Москве, я москвичка давным-давно. Хотела привезти, но мои делают ремонт, всё в коробки упаковали. Я отыщу, привезу. Есть, где во дворе сижу, соседка наша. Ещё ресторан строился – меня соседка держала на руках. Где «Спортмастер», там был ресторан «Коломна», прекрасный. Внизу столовая и кулинария, а наверху ресторан. Мне лет 18 тогда было. Сначала был «Советский» ресторан, потом здесь построили, потому что такой спрос пошёл…

.
Шклярман
Евгения Сергеевна
Шклярман Е.С.Шклярман Е.С.
Читать рассказ
Рассказчик: Шклярман Евгения Сергеевна
Ведущий: Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью: 14 сентября 2015

Е.Ш.: В 55-м году я приехала в Коломну. Коломна совершенно была… небо и земля, по сравнению с нынешней Коломной. Жила я в коммунальной квартире. Трое соседей… Ну, да. Мы, и ещё двое соседей. Я должна сказать, что мы жили мирно, никаких конфликтов у нас не было. А потом, значит, нам уже отдельно, собственно, ещё разочек нам пришлось переехать, в другую коммунальную квартиру. То есть… Ну, вы не записываете? Вот, и там еще прожили, а уже потом получили квартиру двухкомнатную. Ну вот. А потом эту двухкомнатную поменяли на трехкомнатную, в которой я сейчас и живу. И с 55-го года при заводе ЗТС открылась поликлиника – «ЗТС» называлась — и я, в общем-то, в ней проработала сорок семь лет, да.

И.С.: То есть вы ветеран труда?

Е.Ш.: Я ветеран труда, да. Вот, не выходя из этого кабинета.

И.С.: А скажите, это было очень распространено? Коммуналки, коммунальное житьё?

Е.Ш.: Ну конечно. Тогда вообще отдельные квартиры, ну я не знаю, это, наверное, ну, редко кто имел в те времена, в 55-м году. В основном люди жили в коммунальных квартирах. Потом стало строиться, даже бараки были здесь, так что… Недавно последний барак снесли, наверное. То есть его разрушали, и этот разрушенный барак по улице Суворова стоял несколько лет. Все на трамвае проезжали и удивлялись, и говорили: да что ж это такое, да почему же эти развалины не снесут? И теперь на этом месте построили два замечательных дома. Вернее, один, сначала один, потом продолжение второго. Трехэтажный, по-моему. Трехэтажный, да.

Женский голос: Ну, ты расскажи про коммуналку.

Е.Ш.: Да, ну теперь про коммуналку. Ну что в коммуналке… А вы знаете, там же неплохо было. Каждый вечер на кухне женщины собирались, о чем-то говорили, что-то вспоминали, кого-то подругивали, как говорится. Каждая что-то готовила, у каждого свой стол был, так что есть о чем вспомнить, но не плохо, не плохо, о плохом я не вспоминаю.

И.С.: Но все-таки это непросто — жить на одной кухне, с одним туалетом, с одной ванной.

Е.Ш.:: Вы знаете, как ни странно, ведь газа не было в 55-м году, газа не было. Готовили на керосинках, и кипятили бельё, и кушать готовили, и всё, и горячей воды, конечно, не было. Ну и, вы знаете, ничего не останавливало никогда никого, все всё успевали, и как-то жили, и как-то жили, да, вот так.

И.С.: А вот ну какая-то особенность, ну, про питерские коммуналки много известно, как там жили, а вот про коломенские… Какая-то, может быть, особенность была? Что это за явление такое – коломенская коммуналка?

Е.Ш.: Вы знаете, я должна сказать, что, когда я приехала, практически строительства не было в 55-м году. Чуть-чуть попозже, в 60-м году там, рядом с нами завод, «почтовый ящик». Я с глупого ума считала — почтовый ящик. Думаю, что за почтовый ящик? Господи, как там помещаются? Он, вы знаете… Когда тебе двадцать с маленьким хвостиком… Думаю: «Что за почтовый ящик?». А потом мне объяснили: это засекреченный завод, вот они и стали строить. Вот улица Ленина… Как раз в начале улицы Ленина эти дома КБМ-овские, вот они как раз и начали чуть ли не первые расселять своих людей по квартирам.

Женский голос: У тебя спрашивают, что такое коммуналка. Как вот, что особенного?

Е.Ш.: Ну, а я не могу сказать. Ну, что я могу еще сказать о коммуналке? Вот дважды жила я в коммуналке.

И.С.: А давайте начнем сначала. Вы откуда приехали?

Е.Ш.: А, сейчас я вам скажу. Вообще, я кончала техникум в Ярославле, а после окончания я стала работать на Украине. Такой город Жмеринка есть. Недалеко от Жмеринки костно-туберкулёзный санаторий, вот там я работала три года. Была сначала палатной сестрой, а потом операционной сестрой, вот. А потом я вышла замуж и приехала в Коломну.

И.С.: То есть ваш муж из Коломны?

Е.Ш.: Да, он коломенский, он коломенский. Это уже после войны его семья переехала в Коломну, после войны, а до войны они, по-моему, в Саратове жили.

И.С.: Вот это интересно для меня. Это отдельная тема, потому что я из Саратова.

Е.Ш.: Да, Саратов. В Саратове, ну, у моей свекрови… Свекровь именно из Саратова, и там, значит, вот и муж мой жил, и его братья там жили.

И.С.: А как свекрови имя, отчество, фамилия?

Е.Ш.: Свекрови имя, отчество: Марья Исаевна Шклярман.

И.С.: А чем она занималась?

Е.Ш.: Она была секретарем директора от станкозавода.

И.С.:: А в Саратове?

Е.Ш.: Вы знаете, я так подробно не могу сказать, кем она там работала, знаете. Особенно я, так сказать, не вникала. Там ее семья была, там она работала. Что такое?

Женский голос: В детстве стригла.

Е.Ш.: А, стригла! Возможно. Её отец был частный парикмахер, а она ему помогала, ну так. Ну, она еще там работала, конечно, ну, так я точно не могу вам сказать. Потом она вышла замуж, вот родились дети, муж был военный, а после войны он был военпред. Так? Правильно? Нет, как это называется? Военный человек на заводе. Забыла, как это называется, как название.

И.С.: Ну, может быть военпред, да.

Е.Ш.: Военпред, да? Может быть. Он здесь… Ну, и потом, значит, так у них не сложилось, он уехал, а она с детьми осталась. Вот они здесь в Коломне и выросли. Жили в коммуналке с соседями, и свекровь мне, нам с мужем, выделила смежные квартиры, две комнаты. В одной мы жили, а она в проходной, будем говорить. А уже потом ей по работе дали две комнаты: одну комнату нам, другую комнату ей, и опять же с соседями, вот так получилось.

И.С.: Свадьба была в коммуналке?

Е.Ш.: Ну и второй раз получилась тоже коммуналка.

И.С.: А свадьба ваша была там, в коммуналке? Праздновали? Были праздники?

Е.Ш.: Да, да. Ну, свадьба такая очень скромная, тогда таких не устраивали. Пришли приятели моей свекрови, друзья. Ну, и нас было, может быть, человек десять-двенадцать, не больше, вот. А свадьба… Ко мне приехал на Украину за мной мой муж из Коломны. Дело в том, что в Ярославле он учился в арт-училище, а я в медтехникуме. Вот там мы и познакомились. А потом, значит, вот приехал за мной, и я приехала в Коломну. И вот с 55-го года я живу в Коломне. Причем, вы знаете, сейчас очень много… Только вы не записывайте, ладно? Очень много военных в отставке. Сейчас семьи, всем нравится Коломна. Тут очень много встречаешь людей, и как-то чувствуешь: это не коломенцы. Но, что интересно, они отмечают… Они отмечают, что коломенский народ, он немножко… Ну, не совсем мягкий, будем говорить, не совсем добрые, или, так выразиться,.. Но я прожила… Я, так сказать, ничего этого сказать не могу. Как-то на моём пути встречались хорошие, добрые люди, честное слово! Как-то так получилось. Так, что вам ещё рассказать? Вот! Ну, можно о 60-х годах.

И.С.: Пожалуйста.

Е.Ш.: Ну, сейчас, вот вы знаете, я уже старый человек, вот, на следующий год в библиотеке Королёва будут отмечать пятнадцать лет, как существует «Клуб интересных встреч» при библиотеке Королёва. Это напротив депо Коломна. Знаете депо наше где находится? Вы совсем Коломну не знаете?

И.С.: Ну, я только вот старую часть более-менее знаю.

Е.Ш.: О, вы прогуляйтесь по новой. Ну и вот: там раз в месяц устраивают встречи, приходят пенсионеры разных специальностей. В основном это уже, так сказать, в преклонном возрасте люди. Для нас они готовят какие-то темы интересные, иногда музыкальные, литературные, в общем, бывает интересно! Потом они нас чаем угощают.

И.С.: У нас тоже готов чай, кстати.

Е.Ш.: Нет, нет, спасибо… Спасибо большое, это очень приятно. Вот, знаете, там две конфетки обыкновенные с чашечкой чая, пара конфеток… Дело в том, что это так приятно: посидеть, пообщаться, ещё, так сказать, за чаем. Это вот поимейте в виду, может быть, когда-нибудь это пригодится вам. И ещё библиотека Лажечникова — знаете, я так думаю?

И.С.: Да.

Е.Ш.: Вот, раз в месяц они тоже устраивают нам встречи, там тоже клуб, я туда тоже хожу. Но там уже не пятнадцать лет, а там побольше, наверно, уже. Так что я стараюсь, стараюсь!

И.С.: Вести светскую жизнь.

Е.Ш.: Ну, конечно! Конечно, потому что уже на пенсии, не работаешь. Ну что же, приходится, а так — одичаешь! А так среди людей. Хоть раз в месяц. Вот теперь у нас напротив «Белого Дома» вот этот вот «Глобус». Знаете вот, магазин?

И.С.: Этот я знаю.

Е.Ш.: На последнем этаже там выставочный зал.

И.С.: Прекрасный зал.

Е.Ш.: Ну вот, а теперь там они у белого рояля устроили тоже литературно-музыкальные встречи. Ну, я туда тоже пошла… Так что вот так вот.

И.С.: Наверное, когда приехали, там в 50-е, в 60-е, тоже были свои какие-то места встреч?

Е.Ш.: Вы знаете, я вам хочу сказать, когда я приехала, как раз только отстроилась вот эта поликлиника. И мне удалось, с трудом, но удалось, устроиться на работу в поликлинику. Врачам легче устроиться, среднему медперсоналу тяжелее, тем паче свой медтехникум здесь. Ну, в общем, я устроилась на работу, сразу в хирургический кабинет как раз. Ну, и вот, вы знаете, пришел молодой коллектив, будем говорить. И как же мы прекрасно жили! И работали, и время проводили… У нас были и огоньки, мы устраивали, и выезды в Москву в театры, в основном в Большой театр, Театр сатиры и этот… театр… господи боже мой… Оперетты. Как-то выскочило из головы. В музеи, в общем. А для детей мы были молодые, энергичные, дети у нас были маленькие, мы их не забывали. На май, на майские праздники, на октябрьские, на Новый год мы для них устраивали: на Новый год ёлку, на майски праздники, и на этот… У каждого какой-то был талант. Мы с ними  устраивали прекрасные вечера для детей, утренники были, будем говорить, с подарками, дети выступали, взрослые были довольны, приходили и папы, и мамы… Ну, я имею в виду медики, вот. Очень часто мы устраивали просто и такие вечера, вы знаете, как сказать… производственные. То есть, ну, как-то одни отвечали за свою работу, то есть, ну, как это правильно выразиться, тематические, что ли… То есть, ну, предположим, врачи отвечали на свои вопросы, предположим, узкие специалисты – им задавались другие вопросы. В общем, пока вот эти вот шли соревнования, кто лучше ответит, другая часть готовила столы, и потом у нас был праздник. Вот, даже нас сфотографировали. Вы видели, я вам показывала?

И.С.: Да, три стола.

Е.Ш.: За это был приз! Поэтому все старались. В общем, одни за одно отвечали, другие за другое отвечали. Ну, такие вот праздники. Встречали и Новый год. В общем, жили очень хорошо! Сейчас этого нет… Ну, вот я прихожу, сейчас совсем другое время, я прихожу в поликлинику сейчас, её отремонтировали, она, так сказать, как новая стала, хорошо отремонтировали. Старых уже работников практически не осталось, практически не осталось. Потому что возраст уже приличный. Вот, и вы знаете… Я у них спросила как-то: «Ну, вы что-нибудь?». Нет, никто ничего! Нет, абсолютно. Это только покурить, о тряпках поговорить, и на всех обижаются больные. Вот сейчас встречают иногда, здороваются, а уже и не узнаешь людей. А так-то, видимо, узнают уже и жалуются, жалуются: не то, что было. И не то обращение, не то внимание, да.

И.С.: А можно вот про эти три стола, и нам хочется сфотографировать эти три стола, можно?

Е.Ш.: Пожалуйста, пожалуйста. Я ещё… Пожалуйста, сфотографируйте. Вот, между прочим, вот этот букет сделан из овощей.

И.С.: Как из овощей?!

Е.Ш.: Да! И розы, всё-всё это сделано из овощей.

И.С.: Ну, наверно он получил первый приз.

Е.Ш.: Вы знаете, я не помню! Я не помню… Это была бутылка шампанского. Возможно, я и не помню. В общем, вы знаете, они были тронуты все, и, по-моему, что-то такое, по-моему. Всем по бутылке выдали, первого места не было. Первое место для всех трёх столов. Потому что действительно было, а вот здесь вот, сейчас я покажу, вот здесь вот. Вот это блюдо, да-да, сейчас, одну минуточку. Вот здесь вот, да-да, вот это вот здесь вот блюдо было, огромное блюдо, и на нем были испечены грибы. Вот знаете, шляпка и с ножкой. И вот такая целая гора: побольше, поменьше, вот таких грибочков. Это что-то необыкновенное было!

И.С.: Скажите, откуда же продукты, если многие вспоминают, что ездили в Москву за колбасой, и вообще с продуктами было всё тяжело?

Е.Ш.: Вы знаете, я вам хочу сказать, что в основном, наверное, ездили не в 60-м году, а ездили, наверно, уже ближе к 90-м годам. Вот тогда, наверно, ездили действительно в Москву, чтобы купить… Вот на рынке даже мясо нельзя было купить, не было ничего, надо было все с Москвы везти. Но это были годы… Разруха началась с Горбачева, конечно. Все это чувствуют, все это знают. Всё это началось, всё это началось… Почему… Когда кто у нас до Горбачева-то был? У нас, подождите, Брежнев, да?

И.С.: Ну, там ещё между Брежневым и Горбачевым был Черненко, помните?

Е.Ш.: А, это после Брежнева…

И.С.: Да.

Е.Ш.: После Брежнева был Андропов, после Андропова Черненко, а после Черненко Горбачев.

И.С.: А Устинов?

Е.Ш.: А?

И.С.: Устинов ещё был.

Е.Ш.: Вот я и говорю: Устинов. Но там ещё, по-моему, кто-то был, я уже забыла даже. Вы знаете, ездили! Ездили! Но это… я вспоминаю, вы знаете, какой год? Я вспоминаю 55-й год, вот когда я вышла замуж, в Москве, в Елисеевском магазине… нет, ну, не только в Елисеевском. Всё, пожалуйста: и колбаска, и рыбка, и икра – всё доступно, приходи, покупай. Ну, наверное, чтоб были деньги, конечно. Вот, всё это было, и мясо, всё-всё. Но, вы знаете, каждый этап нашей жизни… Вот мне зять недавно задал вопрос, он и говорит вот: «Евгения Сергеевна, как вы считаете, вот сейчас лучше живете, или как раньше?». Я говорю, что вот каждый период жизни, вот он был по-своему… и плюсы, и минусы, и плюсы, и минусы. Но, вы знаете, мы же близко к Москве, поэтому мы не ощущали этого. Не хватало продуктов – в Москву ехали. Хоть в очереди отстоишь, но купишь. Вот в глубинках, конечно, может быть, люди хуже жили, бесспорно. Так же как и сейчас, так же как и сейчас… Ну и вот, а я ему сказала, что я сейчас хорошо живу: на трамвае бесплатно езжу, на работу утром не надо спешить, вот. В магазин зайдешь – всё купишь, правда, качество немножко похуже стало, но зато не надо волноваться, и более выгодно. Почему? Потому что мне не надо много закупать, понимаете? Я пришла, я взяла себе немножко, я это съела, я пошла, опять купила. Я знаю, что это есть, я приду и куплю. Поэтому сейчас мне нравится, как я живу. Но опять, видите, так сказать, я, например, довольна. Моя знакомая хорошая, мы вместе работали всю жизнь. Она старше меня, ей уже 92 года в этом году исполнилось, она и говорит: «Вот сейчас бы жить, вот и пенсия вполне устраивает, и все можно купить, а уж годы ушли… А годы ушли уже…». Вот. Что вас ещё интересует?

И.С.: Полёт Гагарина.

Е.Ш.: А?

И.С.: Полёт Гагарина.

Е.Ш.: Я не поняла.

И.С.: 12 апреля 1961 года. Где вы встретили?

Е.Ш.: Ой, ну, вот это надо полегче спросить. Вы знаете, что я вам хочу сказать, что все праздники… У моего мужа был старший брат. Они все работали на заводе. Младший брат был врач, он работал в Москве, а старший брат, мы всегда все праздники встречали у него, это было заведено. Даже если праздник там, или октябрьский, или Новый год… нет, Новый год мы старались у нас встретить, мы отвоевали свой праздник. Этот Новый год у нас, в нашей семье, вот. А октябрьские… это уже после демонстрации шли к нему вот, встречали.

И.С.: А демонстрации? Вот про демонстрации вы можете нам рассказать? Как это всё было?

Е.Ш.: Хотите, расскажу один эпизод?

И.С.: Да.

Е.Ш.: Только не 60-е годы. У нас смена главных врачей была, и стала главным врачом женщина, врач-гинеколог, очень умненькая, но от кроликов… от карликов ушла, а к нормальным людям не пришла. Я забыла название этого заболевания. Она здоровая, умная женщина, но она была вот такого вот росточка. Но, вы знаете, абсолютно миниатюрный человек, как говорится, и большая умница, большая умница! Она сначала, когда к нам приехала с Дальнего Востока, она была парторгом, и её насильно заставили быть главным врачом, она не хотела. Но она очень много сделала для нашей поликлиники, пока она у нас работала, потом она перебралась в Москву работать. Так вот, на демонстрацию на Первое мая она обошла всех сотрудников и сказала: «Всем прийти на демонстрацию!». А многие говорят: «А мы ходим с мужьями!». Я первая сказала: «Я всегда иду с мужем, примыкаю, так сказать, к их колонне». Она говорит: «Ничего не знаю, мы пойдем поликлиникой, нашим коллективом». Ну ладно, причем интересно: нарезали веточек заранее, поставили в воду, и они дали маленькие листочки. Специально ездили, по-моему, березку даже нарезали, теперь из туалетной бумаги сделали. Ну, она научила делать цветочки, и получилась такая красотища! Вы знаете, по три, каждый держал по три таких прутика и вот в этих цветочках. И вот, наша колонна. Нашли гармониста, и вот мы шли — всеобщие внимание. Ну, здесь мы шли нормально. А когда мы пошли мимо трибуны, а там был директор, и он увидел, что идет поликлиника, он нас поздравил — как мы гаркнули, как говорится! Как затянули какой-то марш, я не помню, этот нам подыгрывал, это что-то было! Это было на всю жизнь! Мы всегда это вспоминали, всегда вспоминали! Нам потом и говорили: «Ну вы молодцы, ну и вы! Самая лучшая колонна – это поликлиника завода тяжелого станкостроения!»

И.С.: Ну, только один раз, или с тех пор вы ходили всегда?

Е.Ш.: Ходили с мужем. Всегда ходила с ним.

И.С.: А был какой-то порядок, вот, когда кто за кем идет? Когда дети, когда заводы, когда… Вы помните?

Е.Ш.: Обязательно! Шли первые школьники. Обязательно! Шли школьники, все школы, а после школ уже обязательно завод, какой по городу имел первенство, так что ли, вот всё это было обговорено, это, как говорится, у них это все было отработано, у администрации города.

И.С.: А кто же завершал? Кульминация — кто?

Е.Ш.: Ну, шли с транспарантами, с флагами, на трибунах поздравляли всех, все кричали: «Ура! Ура! Ура!». Вот.

И.С.: Ну кто самые-самые, кто в конце шел?

Е.Ш.: А в самом конце, ну, я не могу вам сказать, потому что все проходили, где-то останавливались, там стояли машины, на которые грузили вот эти вот транспаранты, и всё-всё, и люди расходились, люди расходились по домам праздновать. Было очень хорошо! Было замечательно!

И.С.: А вот когда начали отмечать Девятое мая? Ведь вот первые годы после войны не было такого праздника, Девятое мая, ну ни парада, в общем, по-моему, это в 60-е…

Е.Ш.: Ну, слушайте, вы знаете, дело в том, что я, когда училась в Ярославле, я не могу вам сказать, там я ни на какие демонстрации не ходила. Кстати, я жила на той улице, где стояла школа, в которой училась Терешкова. Красный Перекоп, я там жила. Лесная улица, в конце стояла 11-я школа, в которой она училась. Вот, там нет, а вот в селе, конечно, отмечали. Конечно, был митинг всегда. Вы знаете, я не могу сказать, было ли это празднованием или Девятого мая, или Первого мая, так я не могу вам точно, я не помню. Но то, что в мае был митинг – это обязательно. И то, что в этом, как его, Седьмого ноября тоже. Причём я три года там прожила. Между прочим, там тоже очень хорошо было. У нас был свой, между прочим, — огромное Украинское село, — в котором вот этот сам санаторий республиканского значения, прекрасный… Прекрасное здание какого-то пана. Ну, такое панское здание, прекрасное здание! Вот, кирпичный завод, плодоягодный техникум, и прекрасный совхоз. Не колхоз, а совхоз. И, вы знаете, у нас и своя самодеятельность была при санатории. Причём больные, они же там долго лежали, многие годами лежали, а среди них были талантливые люди, они тоже устраивали концерты. Их собирали, на носилках стаскивали, и они играли на инструментах, для них инструменты были куплены, многие пели, многие читали. Мы тоже вмести с ними, так сказать. И отдельно у нас клуб был. И в совхозе прекрасный клуб был, и на кирпичном в воскресенье… Да в воскресенье, тогда в субботу работали еще. В воскресенье вечером играл духовой оркестр, и со всех… и из санатория, и техникума, железнодорожники… Все в этот клуб на кирпичном заводе. А там колоссальная – колоссальная! — территория, то есть большой зал. И под этот духовой оркестр мы танцевали. Вот вам и жизнь была в селе. Я долго не могла привыкнуть к Коломне. Хотя… Я и говорю, что я вспоминала все время свое село. Это говорю, потому что это молодые годы. Я не знаю, я долго не могла отвыкнуть, привыкнуть вернее. А потом все вошло в свое, как говорится, русло.

И.С.: А муж у вас чем занимался?

Е.Ш.: Вы знаете, мой муж, когда мы поженились, он был технологом, он… Ему удалось как-то, так сказать, уйти в гражданку. Как там это удалось, я думаю, что там это благодаря моей свекрови. Она что-то там, она не совсем здоровый человек была, может быть поэтому как-то ей удалось. А он не очень даже и стремился остаться на военной службе, как говорится.

И.С.: То есть он вот после училища ушел в отставку?

Е.Ш.: Да, да. Пошел, в общем, да, пошел в отставку. Вот, и в этот же год, в 55-м году, при нашем институте здесь, тут машиностроительный институт, у них открылось вечернее отделение. И, значит, он пошел вместе со старшим братом. В основном там пошли производственники, в основном там такой вот, знаете, преимущество было для производственников, вот с Коломзавода, с КБМ, так сказать, вот со станкозавода. Ну и вот, учился он в вечернем институте шесть лет, потом он после института стал работать старшим, его повысили, стал работать старшим мастером. А после старшего мастера его повысили, он стал замначальника цеха. Потом стал начальником цеха, начальником сборки. Большие станки строили там у них на заводе, а потом, в общем, без всякого желания, но под натиском директора завода ему… Он сменил, так сказать, свою работу. Стал работать, ну… Ему пришлось поучиться два года, поездил в Москву, закончил экономический и стал главным экономистом завода, вот. Так что вот так.

И.С.: Ну, красивая биография.

Е.Ш.: Да, да. И муж был у меня замечательный человек, и очень хороший, и очень уважаемый на заводе.

И.С.: Как его фамилия, имя, отчество?

Е.Ш.: Шклярман.

И.С.: А имя, отчество?

Е.Ш.: Борис Самуилович.

И.С.: А скажите, пожалуйста, все-таки вот про космонавтов.

Е.Ш.: А, космонавт, да. Его пригласили сюда, и он приехал. Знаете, здесь этому цеху сборному, сборный четвертый цех, им присвоили звание цеха коммунистического труда, что ли, как-то вот так вот, и был приглашен, и его пригласили, я не знаю, как, Маресьева. И он приехал сюда. Значит, ну, ему такую прекрасную встречу, по заводу он прогулялся, потом во дворце было большое торжественное собрание, на котором он присутствовал. Я его даже близко видела: он среднего роста, вразвалочку он так, без всяких палочек там, вот у него развалочка… Ну, а потом был хороший концерт.

И.С.: Это вот фотография у вас есть?

Е.Ш.: Вы знаете, у нас здесь есть очень хороший человек. Краевед Кузовкин, вы слышали о нем?

И.С.: Анатолий Иванович.

Е.Ш.: Да, этот замечательный человек, его бесконечно можно слушать, это влюбленный в свое дело. Он столько выискал героев Советского союза, будем говорить, о которых даже не знали. Они были герои, но почему-то вот о них не знали, и вот он их очень много нашел, человек одиннадцать даже, по-моему, а потом, он когда рассказывает, его заслушаешься, его заслушаешься! Так он мне позвонил и попросил, он сказал: мне сказали, у вас есть фотографии. И действительно, была статья, он написал статью. Фотографии ему пригодились, как говорится, ну, и он мне их вернул, но у меня там завалина в одном месте, я их пока не могу разобрать. Там лежат вещи, не мои, внучкины, и разобрать тяжело. Большие ящики, два больших ящика, вот, и я… Ну вы же ещё здесь будете?

И.С.: Мы еще приедем, да.

Е.Ш.: Вот! В случае чего, она, так сказать, вам завезет, и я вам подарю их, пускай здесь они останутся, вот так. Что вас ещё интересует?

И.С.: Ещё раз задам вопрос. Помните ли вы, как Гагарин полетел в космос? Этот день?

Е.Ш.: Конечно, я была в Москве, когда он полетел, я… Ну, мы все этого ждали, но когда он прилетел, и была в Москве его встреча, я была в Москве, и я вам могу рассказать. Вы знаете, улицы были пустые, даже трамваев не было, все были там, в центре. Собран народ, причём мне надо было купить одну вещь,  и даже на улице, на улице мало народу было. А, по-моему, все были прикованы к телевизорам, это кто был дома, а остальная масса, он же там где-то проезжал, и все прочее, я только помню, что я в этот день была в Москве, и мне надо было найти одну вещь. И я шла по улице, по которой ещё можно было там пройти, меня пропустили, и всё прочее. Я заходила в магазины — были пустые, то есть народ не в магазинах был, а народ где-то там на улице был, вот это я помню, это я помню. Ну а когда он летел, летал, вот это конечно как не помнить? Конечно, все ждали, что как вернётся, когда сообщили, что он, так сказать… И мне очень понравилось, мне очень понравилась и симпатична его жена. Посмотрите, как она скромно себя вела. Вот она ехала в машине, да? Он стоял, она так при этом… А после него летал, полетел, я забыла фамилию…

И.С.: Титов. Герман Титов.

Е.Ш.: Титов? А, да, может быть и Титов. Ну, первый космонавт это, конечно… Всё это очень приятно конечно, всё… Там даже и на него смотрели, и на жену смотрели. Вот, наверное, обыкновенно. Очень скромная женщина.

И.С.: А скажите, вот в этом районе вы бывали в молодости? Здесь был какой-то интерес у вас? Или вся основная жизнь…

Е.Ш.: Вы знаете, нет. Весь интерес был в моем районе, вот в районе, где я живу. Это, ну, вы не знаете, где новая скорая помощь?

И.С.: Нет.

Е.Ш.: Не знаете… Вот, ну вот в этом районе, улица Чкалова. Я как раз жила рядом с поликлиникой, мне рядом было на работу ходить, недалеко завод. Там прекрасная набережная, ну, вот в этом районе всё время, но здесь я была в гостях, а в гостях я была… Вот улица Гражданская, тоже не знаете? Это вот как раз остановка Двух революций, и здесь стояли частные дома, сейчас их нет. Так вот, в одном частном доме жил брат моего мужа, вот в этом доме как раз… Ну, дом такой, знаете, как вам сказать, ну, он в городском стиле, типа городского, как будто хорошая городская квартира, будем говорить. Так он был деревянный, но не сельский был, а именно городской он был. И там мы встречали всегда праздники, а так как мой деверь был очень общительный человек, а он был замначальника производства завода, так что династия там Шклярманов, как говорится, была. Всегда за столом… Жена и его эта, так сказать, две её сестры. Это всё учителя, к ним приходили друзья-учительницы, к нему с завода друзья приходили с женами. И вот такой колоссальный стол, огромный абажур, большая-большая такая вот гостиная, ну, не большая, ну, вот так вот, наверно, такая вот наверно вот так. И вот человек двенадцать всегда за столом сидело. Ну, в основном, вы знаете, народ был не певчий, не пели, одни разговоры были. И смех, и шутки там, и анекдоты, и все прочее, не пели. Да, ну и что ещё я вам сейчас расскажу. Так как я посещаю одну библиотеку, другую. Уже образовался такой круг моих приятелей, которые мне больше приятны, и нас таких собралось восемь человек, и вот мы, так сказать, устраивали чаи у себя, приглашали, ну, в основном на День рождения, а сейчас осталось всего пять человек. Так вот, когда, ну, вот мы по очереди друг друга приглашаем, как говорится, приходим, так сказать, стараемся что-то вкусненькое приготовить. Пришли к единому мнению, что нам теперь нужно понемножку коньячка, и мы теперь не вино покупаем, а коньячок. И, ну, господи, понемножечку – все старушки. Он бодрит, мы песни распеваем, разговариваем, вспоминаем свою молодость. Вот так, всё я вам рассказала теперь.

И.С.: А вот вы упомянули: собирались, разговаривали, анекдоты рассказывали. Может быть, помните какие-нибудь анекдоты? Такие вот…

Е.Ш.: Вы знаете, я-то вообще нет. Ну я как-то, знаете, я не увлекалась анекдотами, честно.

И.С.: То есть не запоминали?

Е.Ш.: Нет, я их и не запоминала, и не увлекалась. Я любила слушать, потому что не все умеют рассказывать. Вы понимаете, одного будешь слушать и он даже, так сказать, немножко и буйные анекдоты, но он так преподносит, что слушать будешь. А другой начнет говорить — господи, обплюешься, и даже чувствуешь себя неловко. Нет, ну, так вот мы собираемся, там у нас вот сейчас компания: у нас две учительницы, ну, я вот медсестра, два врача, теперь одна экономист, а другая, как она себя называет, финансист. Но она простой бухгалтер. Но она говорит: «Я финансист». Но действительно финансы, финансист, теперь иначе всё называют, вот. И вот мы прекрасно проводим время, что-то каждый рассказывает, интересно! Один одно, другой другое, какие-то новинки, чего-то как-то, и просиживаем. Собираемся к часу, а в шесть уходим, разъезжаемся, благо нас теперь развозят, развозят потому, что уже, так сказать, далеко не уйдешь, вот. Можно я возьму, да? А вы сфотографировали?

И.С.: Нет ещё. Мы сфотографируем обязательно. Ну вообще такие богатые столы, похоже… Помните, такая была «Книга о вкусной и здоровой пище»? И там такие картинки фантастические!

Е.Ш.: Ну, вы знаете, ведь нас много собиралось, каждый что-то приносил, каждый. Салаты, пекли, жарили, в общем, вы знаете, и поэтому такие прекрасные столы. Это был один единый раз, один единый раз.

И.С.: А какой праздник-то это был?

Е.Ш.: А вы знаете как, это был наш, сейчас я вам скажу, это был наш праздник медработников. Но дело в том, что вот он назывался конкурс по профессии, конкурс по профессии, то есть соревновались в общем узкие специалисты с терапевтами, а хирург, рентгенолог и процедурный кабинет – это вот наш стол, где тут грибы, грибы, причем грибы испекла моя мама, она специально для нас на большом блюде испекла вот эти вот грибы. А я жила, со мной, всегда со мной жила мама, всё вот с 55-го года, и ей было 95 лет, в 96-м году, в общем-то, ее не стало, она так всю жизнь. А отец, он рано умер у меня, вот. Мама была со мной, так что мы четверо жили: я, дочь, муж и мама моя.

И.С.: Это уже в отдельной квартире?

Е.Ш.: Ну нет, она приехала уже, так сказать, она в 56-м году приехала. Вот родилась моя дочь, и она приехала. Она была одна, потому что больше, ну, родные есть, ну, кто на Украине, кто в Беларуси живет, вот так вот разрознены.

И.С.: А она приехала из Саратова?

Е.Ш.: Нет, это моя мама. Не свекровь, а моя мама, а свекровь жила отдельно. Моя мама, моя мама…

И.С.: А! Из Ярославля?

Е.Ш.: Вы знаете, у меня отец военный был, и мы много, так сказать, переезжали, а последнее его вот это вот – это был Ярославль, как говорится, там он и умер, в Ярославле, вот. Я когда закончила техникум, то помню это… А вот как раз на Украине вот в этом селе мои родственники, то есть мамины двоюродные брат, два брата и три сестры, они все учителя, потомственные учителя. И вот мама обратилась, написала письмо министру здравоохранения СССР и попросила, объяснила ему ситуацию. И, вы знаете, он дал добро, разрешил мне свободный диплом, и вот. А я по образованию фельдшер, и когда я приехала, то в этом санатории мне главный врач говорит: «Я с удовольствием вас приму, но у меня фельдшерской ставки нет, только медсестрой». Я говорю: «Ну и что же, я буду медсестра», и нисколько не жалею. Я немножко поработала, потом я работала операционной. Это очень интересная работа! И я проработала, вы знаете, хирургической сестрой, и я благодарна судьбе, и это настолько… У нас это сейчас «Скорая помощь», а до «Скорой помощи» — травмпункт. А всё приходилось: все больные, со всеми травмами. Теперь хирург к нему на прием пришел, и он в травму, в травму, а то все у нас своя операционная была, всё. У нас перевязочные, всё было, очень интересно, я очень интересно проработала, очень интересно. Причём хирургия, очень много хирургов прошло через мои руки. Все, иду, иду, иду, меня заждались!

И.С.: Может быть, чаю?

Е.Ш.: Нет, спасибо.

.
Чермашенцева
Тамара Анатольевна
ЧЕРМАШЕНЦЕВА Тамара АнатольевнаЧЕРМАШЕНЦЕВА Тамара Анатольевна
Пятиминутки
ЧЕРМАШЕНЦЕВА Тамара АнатольевнаЧЕРМАШЕНЦЕВА Тамара Анатольевна
Фотографии
Читать рассказ
Рассказчик Чермашенцева Тамара Анатольевна
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 16 сентября 2015

Игорь Сорокин: 16 сентября 2015 года. Мы берем интервью у… представьтесь, пожалуйста.

Тамара Чермашенцева: Тамара Анатольевна

И.С.: Ага, а фамилия ваша?

Т.Ч.: Чермашенцева

И.С.: Чермашенцева Тамара Анатольевна. Вот. Тамара Анатольевна, нас интересуют 60-е годы. Нас интересует этот дом. И нас интересуют окрестности, то есть вот как выглядел в 60-е годы, а.. там кремль, это место, площадь… а… сквер там, ну в общем, ближайшие какие-то окрестности, двор. Вот. Может быть вы знаете людей, которые, а…, здесь жили. Может быть знаете людей, которые приходили там в магазин. Какие-то особенные, может быть, интересные люди. Вот расскажите нам пожалуйста.

Т.Ч.: Ну, есть конечно. Я работала здесь с 59 года, в «Огоньке» …

И.С.: Да? А он тогда уже Огонек был или он еще тогда…

Т.Ч.: Он… Я работала, когда был уже «Огонек», а раньше он был «Три поросенка». Вот. Потом их убрали и сделали «Огонек». И вот я с 59 года работала в этом магазине. В «Огоньке».

И.С.: И сколько лет вы проработали?

Т.Ч.: Я здесь проработала 36 лет.

И.С.: Ого!

Т.Ч.: В «Огоньке». Так. Потом, значит… Здесь жили, вот, здесь жили жильцы, здесь жили… Ну, конечно, по-фамильно, конечно, я их не знаю. Здесь вот Рая жила, она была парикмахерша. Она нас подстригала. Вот мы к ней поднимались сюда наверх, ходили. Сын у нее Володя был. В общем… Потом, значит, тут был художник. Я как по фамилии не знаю, так знаю я их, в магазин все ходили… Это… Потом там одна работала… В поликлинике работала, зубной. Они тоже к нам ходили в магазин. И вот этот во тот, вот эти все дома, вот внизу которые, вот там, по ней все, все они тоже у нас были, ходили и все также у нас там (неразборчиво) жила… Умерла потом. Она там тоже парикмахершей работала. Она сейчас умерла. Потом вот… Нина там, она, по-моему, и сейчас жива. У ней дочь Лида. Все они ходили к нам в магазин. Но это вот окрестности. И вот эти вот дома все, которые, здесь вот первый подъезд, ну там они одноэтажные. И они все, конечно, к нам ходили. А потом там был магазин. Обувной был магазин. И был магазин «Подарки». Назывался, шестнадцатый магазин был… Вот. Потом вот поработала, сколько вот я уже тут проработала вот в этом магазине… Раньше, конечно, были талоны были. Вас это интересует?

И.С.: Да, нас все интересует, если вы… а…

Т.Ч.: Были талоны. Мы обслуживали по талонам. Давали муку, колбасу, макаронные изделия, песок, в общем…всю… молочку. Колбасу, конечно, все эти продукты, сыр. И все обслуживали по талонам.

И.С.: Это до какого года?

Т.Ч.: Ну, когда вот ввели талоны… Где-нибудь уже… Сейчас я скажу в каком…, наверное, уже восьмидесятый, наверное, год вот уже был… восемьдесят второй…

И.С.: Ага…

Т.Ч.: Были талоны еще. Так вот мукой мы весной торговали. Там вот палатка была у нас посудная, вот там, где остановка, и там мы торговали мукой. Мука была в мешках, чтоб пыли в магазине не было такой, очередь была, конечно, там стояли на улице. Обслуживали по талонам, мукой, по талонам в палатке работали. Ну, сквер — вот здесь, как был он, так и есть. Что-то я не (неразборчиво) Ленин стоит?

И.С.: Ленин Стоит.

Т.Ч.: Вот Ленин стоял. Когда торговали колбасой, вот так вот, когда, после того, когда талоны стали, то очередь стояла до… до Ленина. И водка, когда водкой, когда торговали тоже… а водка, нам тогда сделали… Значит, нам вот тут была, внизу, у нас, рядом с нами был магазин «Посудный». Посудно-хозяйственный магазин был. Потом нам его отдали. И мы там сделали вино-водочный… отдел сделали.

И.С.: Это в каком году?

Т.Ч.: Это был уже, наверно, в 92 вот так 93 году. Потом значит… и очередь стояла вдоль Ленина. Когда торговали водкой.

И.С.: Шутки, наверное, были какие-нибудь, по любому?

Т.Ч.: Шутки там были… Разные шутки были. Ленин стоит… стоит Ленин последний с поднятой рукой… Это все это было уже… Это он последний вот стоит. За ним очередь занимайте. Вот. Так. Ну еще что сказать вам? Потом, значит это, «Огонек» продали. Наш магазин. Его продали. Нас перевели в этот вот в шестнадцатый магазин, вот, где «Подарки» были.

И.С.: Это ближе к углу туда?

Т.Ч.: Вот угловой вот был. Вот. Мы там работали. Мы там проработали… Это было в каком году… Сейчас скажу в каком году было… 2002… это вареное в две тысячи, наверное, было… в двухтысячном году, наверное, было или даже раньше было… не в двухтысячном… Сейчас скажу точно в каком году было… Потому что нас перевели уже оттуда… Там три года проработали, нас перевели в 14й магазин. Там тоже продали… И в 14м магазине я отработала еще 4 года. В 2002 году я рассчиталась. Здесь 14й магазин… Но я сломала шейку бедра и, в общем, рассчиталась. Так, а что вам еще сказать про это?

И.С.: А вот расскажите, как вы… м… пришли вот в этот магазин, вообще это ваше первое было место работы?

Т.Ч.: Нет, я работала до этого, я работала в восьмом магазине. Это восьмой вот по той улице где вот напротив был мебельный магазин… Там прям по той улице и угловой магазин, где сберкасса. Сберкасса на втором этаже вот, Сбербанк. Ну как вот едете поэтому, по улице по той, по Гражданской, ни Гражданская, она называется, как… Сейчас скажу, как она называется… Нет она называется не гражданская, сейчас скажу, не Убанская. Убанская там наверху… Красногвардейская. Вот. И вот угловой был. Восьмой был магазин. И я в этом магазине проработала. Потом я ушла в декрет. В декрет я ушла, а после декрета я вот в 59 году я пришла вот сюда. В «Огонек» работать. Сначала я работала на лотке. На лотке… на улице я работала.

И.С.: А что продавали?

Т.Ч.: А… Продавали мы на лотке, ну все продукты, которые были у нас в магазине. Давали там, ну и сахар там и фасованные все, фасованные мука там и в общем все это пряники и печенье… Все фасованное было. Вот. А потом уже торговали… уже когда вот овощи, фрукты были… Торговали овощами, фруктами… торговали виноградом, капустой, помидорами, яблоками… В общем, всем всем всем, до самых, до самых морозов торговали. А так еще лоток один ставили – молочные продукты. Потому что на молочные продукты было народу очень много. Рабочие… Текстильмаш работал, завод. Все шли и вот… В общем, когда молоко привозили, сразу на улице ставили кефир, молоко, сметану, сливки, творог, масса творожная… И все торговали на улице, чтобы в кассу народ не собирать. Вот. Этим и торговали. Капусту выгружали в подвал. Поскольку у нас совхозы же были и нас обязали, чтобы мы по несколько тонн капусты выгружали. Вот тут был у нас сарай у нас вот…

И.С.: А… это…

Т.Ч.: Арка была. Вот тут сейчас вот машины стали…

И.С.: Во дворе…

Т.Ч.: Во дворе. Этот вот… вот сейчас там кто-нибудь что-нибудь будет вот сейчас вот (неразборчиво). Это наша была. Это была арка, потом там заделали, заложили и это наш вот как склад. У нас там масло подсолнечное стояло в бочках, по две с лишним…. Потом у нас там были бочки с селедкой, с килькой, с тюлькой, с хамсой… Все вот было в этом…

И.С.: То есть здесь тоже была арка, которая на площадь выходила получается?

Т.Ч.: Да. Ее потом заложили. Потому что машины грузовые здесь не проезжали. Мы выгружали товар… Вот колбасу нам привозили, и мы вот там вон стояла машина, на этом (неразборчиво)

И.С.: (неразборчиво)

Т.Ч.:  На улице, по Октябрьской стояла машинка, и мы через эту вот арку носили ящики с колбасой… В общем все это… потому что машина, крытая была… она все, это, не проходила здесь. Она мешала. И потом вот заложили и потом машины стали ездить здесь. Грузовые, конечно, должны всегда выезжать сюда. И вот наш вот там был склад.

И.С.: Так, нет, я не понял, склад был… а… вот прям здесь, под нами?

Т.Ч.: И здесь был склад и под вами был склад и там был склад. Магазин был большой. Наш магазин был дежурный. Мы работали, до 12 часов ночи мы работали. Вот был гастроном и наш. Вот два магазина здесь вот были. Дежурные были магазины. У нас товара было… У нас в подвале все было. Курочку (неразборчиво) было негде.

И.С.: Чего курочку?

Т.Ч.: Клюнуть негде. Мест не было даже, места было негде. Потому что у нас было три секции было, отдел был. Вот бакалейно-кондитерский, рыбный и гастрономический и вот у каждого был этот… товар. Ни поставишь… вот сейчас вот торгуют… И порошок и это… Раньше даже вот рядом… нельзя положить было товар. Предположим там вот, положить колбасу и положить там овощи какие-то, нельзя было делать. У нас (неразборчиво) так же был. У нас было все разделено так вот клеткой, там была… Эта стоит кондитерские товары, стоят там у нас, ну там конфеты и все. Там, две камеры было у нас холодильных в подвале, большие две камеры. В одной была рыба, в другой было, там сыры были, и колбаса была. А здесь в общем все это свободное место, это были у нас овощи и фрукты: яблоки, капуста, картошка, свекла, морковь – все вот было вот здесь вот. В этом помещении. А там еще у нас был такой вот сделан отдельный такой вот он закрывался на ключ, там у нас были вот эти, коньяки стояли…

И.С.: Это которые…в подвале вашем?

Т.Ч.: Коньяки стояли которыми мы обслуживали белый дом. Вот сейчас красный вот этот дом. Мы обслуживали начальство. Ездили в Жуковск, заведующий ездил в Жуковск и к праздникам привозил: икру, крабы, коньяк, кофе растворимый. И вот мы к празднику их обслуживали.

И.С.: А говорят, что икра была…

Т.Ч.: Это раньше была икра…

И.С.: В 50е года.

Т.Ч.: В 50е годы была икра. Правильно, она была икра. Даже это. Даже она и позже она была, когда вот я еще работала. Икра стояла в подвале. Бочки такие были, небольшие бочки. Была красная икра и была черная икра. Вот мы каждый раз ходили, в соли марлечку мочили и прикрывали икру, чтобы она не высыхала. Так, брали немножко. А кто брал икру то? Колбаса висела на вешалах и окорока висели, а брали… по сто грамм, «порежьте сто грамм…» Это вот сейчас покупают… И топом после покупали килограммами это… а раньше брали только, конечно, у кого были денюжки. Колбасу копченую очень мало брали. Вот я говорю, дорогую там колбасу варено-копченую, сырокопченую, мало брали. Потом брали к празднику, когда там… и то не все брали. Так она у нас лежала, висела, в общем сохла. А такую брали, такую народ брал, конечно, подешевле все брал, колбасу там… а так икра была… И потом вот… стал дефицит икры… только обслуживание вот белого, красного дома…

И.С.: А скажите, а как располагались отделы? Они менялись местами или всегда были на своем месте?

Т.Ч.: На своем месте.

И.С.: Всегда?

Т.Ч.: Мы не менялись. Мы не менялись. Вот я как работала. Я была зав. секцией кондитерского отдела. Ну, кондитерский бакалея, где конфеты-пряники, макароны мука там, крупа. И так назывался отдел. Рыбный отдел… у нас вот кондитерский вот так отдел стоял, рыбный вот так, гастрономический вот так вот.

И.С.: То есть, ближе к Октябрьской революции был гастрономический?

Т.Ч.: Гастрономический вот так вот отдел был. В середине был рыбный. А это здесь потом наш бакалея-кондитерский был. А вино-водочный вот там вот совсем отдельно.

И.С.: А в 50е годы не было вино-водочного?

Т.Ч.: Почему были.

И.С.: Был тоже?

Т.Ч.: Был. Но они были все в этом отделе. Они в гастрономическом отделе были.

И.С.: То есть ближе к Октябрьской революции.

Т.Ч.: Все. Ну, там они были где колбаса, где сыр и там все было… Здесь вот, считай колбаса, сыр, а тут вот прям закуток… Ну, раньше столько не брали, в те годы… Четвертинки брали. Если продашь в день четвертинку, ящик четвертинок, это было…

И.С.: Да?

Т.Ч.: Да.

И.С.: Вроде говорят, что хорошо выпивали.

Т.Ч.: А потом стали в каком-то рефрижераторе выгружать. Мы выгружали вино-водочных изделий в руки по 800 ящиков… в рефрижераторе… привозили нам. Как вот ставит рефрижератор во всю… и 800 ящиков. Где потом вот были бутылки такие тяжелые, называемые «колтуны» …

И.С.: Колтуны?

Т.Ч.: Да. Ну, сама бутылка такая тяжелая была, стеклянная. Она такая была… форма то у нее 800 граммовая, они были тяжелые сами по себе. Сейчас вот бутылки то они облегченные, а раньше такие были бутылки-то, ящик не поднимешь… В соломе принесут, так там по 9 штук этих бутылок-то вдвоем еле поднимали. У нас вот транспортер лента была, вот мы все спускали по этой ленте. И был у нас всего, за смену был один грузчик. И мы все помогали. Все погружали. А овощи, мы продавали, когда овощи, мы овощей привозили, вот с базы… Я сама сколько раз ходила на базу, когда вагоны там были… у нас база была овощная, (неразборчиво) и вот когда вагоны приходили и мы туда, значит, я уходила, ну я там еще там заместитель там или старший продавец и мы уходили туда и, значит, и ждали пока… там машины были… И вагон, когда выгружали с помидорами, все, мы помидор привозили, вот этих болгарских… мы по пять машин брали помидор. И все вот на улицу выгружали и все продавали.

И.С.: Даже на склад не заносили?

Т.Ч.: Нет, а куда там на склад-то? Народ, очередь за ними за помидорами. Ставим три лотка, и все, пока рабочие идут с завода, все, вот все помидоры, они болгарские, ящички такие маленькие были и не выгружали. И яблоки, когда были импортные яблоки, мы яблоки прям на улице выгружали и продавали. Ну много… у нас выручка была хорошая. Мы там работали… Ну, это платили, конечно, маленькие деньги. Что я отработала считай 48 лет в торговле отработала. У меня пенсия 9 тысяч. Зарплата была маленькая, 62 рубля была зарплата. Потом повысили 100 рублей 80, 90. А я как была зав. секцией у меня было 115 рублей оклад. Так что работали, очень тяжело работали. Тяжелый магазин был… Очень…

И.С.: Ясно. А можете нарисовать нам схему, как располагались вот эти все отделы в магазине? Можно мы вам дадим листочек…

Т.Ч.: Ну, давайте, я вам прям так вот начерчу, так вот и все.

И.С.: Ну да. Чтобы нам не перепутать.

Т.Ч.: У меня прям сейчас все в глазах. Я же отработала здесь 36 лет.

И.С.: А не знаете, а куда подевались эти вот поросята?

Т.Ч.: Ну их сняли, но куда они делись я не знаю.

И.С.: Нам чтобы не перепутать где Октябрьская революция, где что.

Т.Ч.: Вот кондитерский. И тут рыба. Это гастрономический.

И.С.: А где вход?

Т.Ч.: Вот вход.

И.С.: То есть, если войдешь, то…

Т.Ч.: Вход, вход, вот как войдете, и идете вот…

И.С.: Впереди будет рыба…

Т.Ч.: Вот будет прям рыба. Вы упретесь в рыбу.

И.С.: Ага. А там все и свежее и…

Т.Ч.: И свежее и копченое и в этом рыбном отделе были овощи и… овощи были: морковь, свекла, картошка, капуста – все было в рыбном отделе.

И.С.: А свежая рыба…  не торговали?

Т.Ч.: Торговали. Ну, свежая рыба, я имею ввиду…

И.С.: Прям в аквариуме, стояли…

Т.Ч.: Аквариум у нас, вот где был аквариум. Но потом его украли.

И.С.: А где был?

Т.Ч.: Вот, прям вот у входа здесь на улице стоял.

И.С.: На улице стоял?

Т.Ч.: Да, да.

И.С.: А как же… А зимой?

Т.Ч.: А зимой мы не торговали. Рыбу мы, значит это… Стоял аквариум здесь, воду, была подведена вода, то есть специально надо было делать и брали мы рыбу из «Осетра». Это вот там в этом… «Осетр» вы знаете где? Вот как на Москву ехать, там совхоз «Борец», в общем, это в ту сторону. И там рыбхоз «Осетр». Я сама ездила сколько раз за рыбой… Утром рано, в пять утра. Машина приезжала за мной, я ездила за рыбой. И там вот прям ловили ее, взвешивали и привозили. И прям в этот вот… туда ссыпали ее из этого… из машины… Ну, так, как молоко возят, так из этого, ковшом… И продавец уже стоял ждал там, предположим, она в магазине была, шла и там торговала… С ковшом в бачок и продавала эту рыбу. Карп, толстолобик был, амур. Вот торговали мы рыбой. Всю осень торговали, пока уже рыба не кончится. А потом мы торговали еще, пирожками здесь мы торговали с мясом. С мясокомбината. Пирожки были очень вкусные. Такие были пирожки и стоили 5 копеек в то время.

И.С.: Я вот вспоминаю…

Т.Ч.: Пять копеек. Да. И торговала у нас Галя. Не знаю вот, жива она не жива. Я ее… Вот… Только вот девочку я иногда вижу, вот Нину там, как-то вот встречались, а вот Галю, не знаю… Она здесь вот недалеко жила. Она утром приходила, привозили с мясокомбината, там ну к 10 часам предположим или к 9 там. Они привозили пирожки прям горячие. Вот она выходила и здесь торговала. Час и пирожков нету. Каждый день она приходила, торговала этими пирожками.

И.С.: А один завоз в день был или…

Т.Ч.: Пирожками один в день. Раз только было в день.

И.С.: То есть у нее короткий рабочий день был?

Т.Ч.: Короткий рабочий день был да. Она еще там работала, а тут немножко она подрабатывала. Пирожки продаст и все значит это, и… Потом у нас раньше были, палатки — вот здесь вот стояли, палатки здесь были.

И.С.: На этой стороне или на той? Где сейчас вот стоят палатки.

Т.Ч.: Ну вот… Это там, а это прям вот здесь. Напротив, вот были палаточки маленькие стояли. Прям вот здесь вот, рядом, вот.

И.С.: Ну, то есть рядом с Лениным?

Т.Ч.: Ну, нет не рядом с Лениным, чуть поближе. Ленин то вон где стоит, а это прям вот сюда. Сейчас здесь все благоустроили. Ну прям вот здесь вот, где сейчас дорога и прям на этой дороге стояли палатки. Небольшие такие. И там торговали, ну вот этими, ну всеми продуктами: мукой, крупой, в общем все здесь, палаточка такая была, торговали сахаром там, в этой палаточке торговали. Потом, торговали, у нас одна торговала квасом. Из бочки. Квас… Напротив гастронома торговала. Торговая точка. Квас. Лена. Ну, она, конечно, царствие небесное, умерла. Она торговала квасом. Она много лет торговала квасом. Ну там, здесь вот был, завод у нас, вот, там воду делали, в общем газированную и там, значит, делали квас. Она получала квас. Потом у нас вот здесь было… коровка делалась с помадкой.

И.С.: Во дворе?

Т.Ч.: Во дворе. Ну, она… ну, как… ну, во дворе считай, да. Ну, вот мы там ходили, брали. Там, карандаши вот эти были, помадка была, коровка была театральная, и вот эти карандаши потом стали, потом помадку такую стали делать, фруктовую делали помадку.

И.С.: А значит карандаши?

Т.Ч.: А карандаши – это сосалки такие вот, только они это… вот такие вот, как карандаш, и в такой бумажке красивой, в обертке. Ну, это были карандаши. На новый год там особенно брали, да и так дети брали карандаши, называются они карандаши. Вот мы ходили. Мы ходили на тележке. Пойдем там, нагрузим, там, сколько что нам надо…

И.С.: То есть они были самостоятельные и не один не вашего производства был?

Т.Ч.: Нет, нет, нет. Это они самостоятельные были все. Потом тут все сломали. Потом там, они открыли там. Там они стали выпускать макароны и помадку и это… Макароны отдельно там они… и сейчас они выпускают и помадку, все там они сейчас делают. А здесь все закрыли.

И.С.: А это где?

Т.Ч.: А это на Гражданской. На Гражданской, где краеведческий музей, и там почти недалеко на той стороне музей краеведческий, ну сейчас там церковь. Вот. А это там почти напротив здесь вот.

И.С.: Где вот тюрьма…

Т.Ч.: Да, да, да, да. Вот там большие цеха. Там макароны у них, вермишель, там у них все и там они делают коровку. Там все там делают. Здесь у них маленький был, здесь они вручную делали, а там у них машины делают. А тут они сидели вот, закручивали вручную.

И.С.: Ну и ну.

Т.Ч.: Да. Так. Еще что вам рассказать…

И.С.: А, вот вы сказали про газировку… Просто многие вспоминают, что здесь у нас еще газированная вода стояла…

Т.Ч.: А газировку у нас… Нет, сначала торговали газировкой так, стояла женщина торговала газировкой из колбы. С сиропом, без сиропа. Это было. Потом после этого все убрали, поставили автоматы. Автоматы. Витя обслуживал. Но Витя, вот, умер тоже, царствие ему небесное. Недавно умер. Мы с ним на дачу вместе, у нас там дача в Кудрявцеве, и мы с ним все время ездили, там все время встречались. А видишь, умер. Вот он обслуживал автоматы. Сломается – Витя, звонят, приходи автомат сломался. Вот автоматы были с газированной водой. Прям, вот здесь вот напротив стояли.

И.С.: Вдоль… а…

Т.Ч.: Вот так, вот так, все стояло. Вот так все было. Все стояло. Тут не одна палатка была, тут наша была, потом там столовая…

И.С.: А нарисуйте, как на площади это выглядело, где что стояло. Ну, то есть вот, магазин, Ленин…

Т.Ч.: Так. Ну вот, допустим вот так вот стоял. Вот предположим вот… Вот стоял здесь, писать, что? Палатка да?

И.С.: Ну, а где вход в магазин?

Т.Ч.: Ну в магазин вход…

И.С.: Не, не, не… вот нарисуйте на той стороне. Где вход в магазин. Чтобы по отношению к магазину…

Т.Ч.: Вот так вот будет вход в магазин, вот.

И.С.: Ага.

Т.Ч.: Вот Вход в магазин. И здесь будут палатки. Палатка стояла, вот, ну ладно вот здесь, здесь вот была бочка, написать рыба здесь чтоль была…

И.С.: Ну, давайте, да.

Т.Ч.: Вот, рыба. Бочка. Так бочка. Потом, тут стояла палатка. Так палатка была здесь. Так, здесь вот вода. Ну все это считай рядом почти. Вода была… газированная. Здесь были пирожки, торговала. Пирожки. Так, ну что еще. Квас, там торговала. Так, ну что вас еще интересует?

И.С.: Так, а где здесь… Здесь Октябрьской революции?

Т.Ч.: Октябрьской революции — вот она. Вот так она делается.

И.С.: То есть аквариум с рыбой стоял ближе туда к Октябрьской революции?

Т.Ч.: Да, вот сюда с этой стороны. Там стояла палатка с (неразборчиво) стояла, тут она стояла, пирожками торговала, и здесь стояли почти рядом вот эти… газированная вода автоматы, по этой… рыба и тут вода, газированная стояла. Это был магазин. Октябрьская вот считай по этой она стороне. Вот здесь вот.

И.С.: Ясно. А скажите про то, как выглядели эти три поросенка? Что они из себя представляли?

Т.Ч.: Ну какие-то такие вот… Ну такие большие… Ну они, наверное, сделаны были….

И.С.: Ну как в человеческий рост? Или маленькие…

Т.Ч.: Нет они не как человеческий рост. Они как… ну примерно они… Они наверху стояли… Ну примерно они…

И.С.: В витрине или снаружи?

Т.Ч.: Нет, они стояли снаружи. Ну, там, как вот типа вот выступа, был вот выступ, сделан такой… Ну типа окна, не окна, в общем наверху там был вот этот. Были стояли… Ну примерно вот такой величины были.

И.С.: А, небольшие.

Т.Ч.: Не, не большие. Ну не в рост, конечно, нет.

И.С.: Ну где-то полметра?

Т.Ч.: Полметра, да. Потому что они там наверху, и они там стояли вот три поросенка. В общем там они стояли.

И.С.: Они объемные были да?

Т.Ч.: Ну как обычно, ну форму та их какая там, ну не такие прям чтоб очень объемные, ну такие они были…

И.С.: Ну, не нарисованные?

Т.Ч.: Нет, нет, нет, не нарисованные, а они были вот сделаны ну как вот, не керамика, конечно, этот, ну из глины, из чего там делают, ну прям поросята.

И.С.: Ну они… а… разукрашенные были?

Т.Ч.: Ну, поросята какие бывают?

И.С.: Розовые…

Т.Ч.: Они не розовые, они белые, а там конечно сделали эти пипки все как положено, там они, как поросята бывают, красные эти носы, там все это.

И.С.: Ага. А они не были как в мультфильме одеты там как-то?

Т.Ч.: Не, не, не, не, не, нет. Они были не одеты, ничего не одеты.

И.С.: Просто три голеньких поросенка?

Т.Ч.: Три голеньких поросенка. И все.

И.С.: Ну, они танцевали, улыбались или просто….

Т.Ч.: Да, нет. Ну они просто как поставили там, сделали, так там и стоят ничего не плясали, не танцевали, все. Как стояли три поросенка, так три поросенка и стояли.

И.С.: Никаких там ни колпаков там…

Т.Ч.: Никаких. Ничего не было. Нет, нет. А потом их убрали, когда эти… потом их сняли.

И.С.: А можете нарисовать трех поросят?

Т.Ч.: Я не могу нарисовать, не умею.

И.С.: Но поросята обычно на четырех ногах стоят…

Т.Ч.: Да, они вот так… Они не так стояли, ну, чтоб вот так… Ну, они понимаешь, вот так стояли, как если три поросенка, предположим, три… Один вот так стоит, рядом стоит, и третий вот так стоит вот. Все они одного формата.

И.С.: Ясно. А на магазине что было написано? Просто продукты?

Т.Ч.: Продукты. Да, да. А вот когда стояли поросята вот эти, тогда назвали магазин «Три поросенка». И когда после сделали «Огонек», вот, сделали, сняли, сделали «Огонек», так и называли, пойдем к «трем поросятам». И он и сейчас вот так вот «Три поросенка».  Ни говорят вот там сейчас «Огонек». «А вот у трех поросят мы брали…»

И.С.: Ясно. А можно расписать, вот что относится… Ну, рыба, понятно, вы рассказали, а вот в вашем отделе в кондитерском, что там было? Ну, вот, вы говорите там пирожные пряники там, да?

Т.Ч.: Да. Пряники, пирожные, конфеты разных сортов, карамель – все это было…

И.С.: Все сладости.

Т.Ч.: Все сладости, да. Все. Как вот сейчас в магазинах…

И.С.: Щербет, халва…

Т.Ч.: Халва, щербет, все… Зефир, пастила, все было. Все, вот как сейчас есть в магазине, так вот все здесь и было у нас. Мы потом обслуживали… Мы делали подарки на Новый год. Заказы принимали. Детям на новый год подарки. Мы заказывали им. Мы ездили в Москву за кондитерскими изделиями, брали. Там привозили: «Мишку», «Красную шапочку», в общем все такие дорогие конфеты брали. Шоколада разного, все. Ездили на Красную фабрику. Потом ездили, значит, этот… на Ударницу. А Ударница – это там: пастила, зефир, мармелад, это на Ударнице в Москве. Вот. Потом мы ездили в Подольск. В Подольске брали. В Подольск. Мы там брали тоже, значит, и коровку брали, и помадку брали, и брали ириски брали всевозможные, там в Подольске. Вот. Ну, что там они выпускали, мы все брали. И фасованный ирис был и развесной был ирис. И был такой вот, этот… брикетами был. В общем, все мы там брали. И мы делали подарки. У нас был… Заказывали предприятия. Мы подарков делали очень много. Вот заказы были по 500 по 600 подарков. И вот мы специально вот становились, там вот, смена у нас кончалась в два часа, положим до полчетвертого мы должны работать. Другая смена приходила в два часа, в два часа за прилавок, а мы идем делать подарки. Вот на следующий день вначале они, этот… мы приходим, а они идут делать подарки. Вот заказы по сколько… «Текстильмашу» делали, да многим предприятиям мы делали вот эти подарки. Ну вот, наготовим все, они к нам приходят оплачивают, нам оплачивали в кассу деньги и забирали… товар.

И.С.: А хлебный отдел у вас же был?

Т.Ч.: У нас хлеба не было.

И.С.: Не было.

Т.Ч.: Нет. Хлебный был магазин, специальный там был хлебный магазин. У нас хлеба не было.

И.С.: Это у Мороза, да?

Т.Ч.: У Мороза, да. У нас не было в магазине, хлеба не было у нас. Вот.

И.С.: А вот в гастрономии что же было?

Т.Ч.: А в гастрономии было как обычно: колбаса, сыр, все колбасные изделия.

И.С.: Сыр, масло, молоко.

Т.Ч.: Масло, молоко. Вот все как есть вот, вот, торгуют вот сейчас вот в магазинах, такие вот и также было молоко, сыр, колбаса.

И.С.: А вот бакалея всякая?

Т.Ч.: А бакалея, там вот макаронные изделия и мука, крупа.

И.С.: Это у вас?

Т.Ч.: Это у нас все. Вот кондитерский и бакалея, вот здесь бакалея. Написать бакалея. Это у нас один был отдел. Все вместе было кондитерская и бакалея. Все было у нас.

И.С.: А винный значит получается… там, где гастроном?

Т.Ч.: А винный у нас был отдельно.

И.С.: В той стороне где гастроном, да? Или там, где…

Т.Ч.: Винный отдел, он отдельно считай был. Давайте вот здесь мы напишем винный отдел. Потому что вот эти палатки. Вот тут рядом стояли.

И.С.: То есть не рядом с Октябрьской революции он был, а…?

Т.Ч.: Вот сюда. Вот сюда, да.

И.С.: А вот сюда, ближе. Угу.

Т.Ч.: Его же магазин этот, мы считай, его это соединили с хозяйственным магазином-то.

И.С.: А в пятидесятые не было вина? Вообще не продавали его?

Т.Ч.: Почему? Продавали. В гастрономическом отделе торговали.

И.С.: У Вас, в Вашем отделе?

Т.Ч.: Нет, не в Вашем, а в гастрономическом, где колбаса и сыр, там было вино.

И.С.: То есть ближе…

Т.Ч.: Да, ближе в Октябрьской революции. Вот здесь вот было вино, вот. Считаем, что здесь вот было вино.

И.С.: А какие там особенности… Ну, то есть, а… менялись же там, вкусы… а… производители и так далее. Какое вино в 50е…?

Т.Ч.: Ой, вино было раньше, какого только вина не было, каких не было коньяков в то время. Вино было и мускат был и этот был, раньше мало пили в те года, это потом стали пить то. Потом стали пить то и солнца дар и все на свете… три семерки, хутуны(?). Вино ящиками, что там брали, самые дешевые вина. Столовое вино, в общем, виноградное, вот эти вот та столовые то были, дешевые вина, вот они-то «Солнца Дар» вот оно было, «Три семерки» было вино, в это все алкаши то все брали…

И.С.: Это при Брежневе?

Т.Ч.: Да. Да.

И.С.: А вот…а…

Т.Ч.: А в то-то время, конечно было… вина были болгарские, были вина. Привозили хорошие вина, сухие были вина. Марочные были вина. Их, конечно, их мало брали. Их мало покупали. Потом, денег в то время люди мало зарабатывали. И ни брали. Люди не покупали. Брали только когда к празднику, когда кто купит хорошее вино там. А так все полки были заставлены… У нас вот окорочка висели, колбаса висела на вешалах, люди брали сто грамм, двести грамм… в то время…

И.С.: Ну а водка была одна, да? 3,62, да и все. Потом 4,12 появилась.

Т.Ч.: Ну, как ну была 3,62 и была «Московская» водка, «Столичная» водка была.

И.С.: А она сколько стоила? 4,12?

Т.Ч.: 4,12 да. 4,12

И.С.: И «Пшеничная» тоже?

Т.Ч.: «Пшеничная». «Пшеничная» позже. Появилась позже «Пшеничная» водка. А так была «Столичная», «Московская», с медалями была водка 4,12.

И.С.: То есть получается обычна «Русская» 3,62, а все остальные по 4,12?

Т.Ч.: Да, по 4,12. По 4,12 была, да.

И.С.: А сигаретами не торговали или торговали?

Т.Ч.: Торговали в этом, в вино-водочном отделе.

И.С.: Угу.

Т.Ч.: Сигаретами. Вот когда этот, когда так, здесь вот был отдел, вот, вино-водочный, тут были сигареты. Вот сигареты. А потом в основном сигаретам у нас были, торговали. Потом, когда вино-водочный стал, они стали торговать, а в основном, когда палатка то у нас была по крайней мере, туда давали сигареты. Она три раза торговала сигаретами. У нее там все было такое, бакалея там, от колбасы ничего там не было, там, крупа, это, мука, и она там торговала сигаретами. У нее были сигареты. У нее еще было пшено, гречка она была, конечно, считай дефицит, перловка, манка, вот, ячневая крупа, мука там была у нее, значит, вот сахар был, песок. И она вот торговала еще сигаретами, да.

И.С.: А вы, наверное, и цены все помните? Сколько что стоило… Сколько селедка, сколько колбаса.

Т.Ч.: Все… Конечно. И колбаса была дешевая 3,63… Колбаса была 2,90 «Русская». «Любительская» была колбаса. 2,30 была колбаса «Докторская». Колбаса была «Новая» рублевая.

И.С.: «Новая»?

Т.Ч.: Да. Потом, значит, это «Ливерная» колбаса была. «Печеночная» была 64 копейки. А такая была, а такая была 58 копеек.

И.С.: «Ливерная»?

Т.Ч.: Да, «Ливерная». 2,20 колбаса была. Чайная была рубль семьдесят колбаса.

И.С.: А 2,20 какая?

Т.Ч.: «Отдельная»

И.С.: Отдельная? Так и называлась?

Т.Ч.: Отдельная называлась, да. А эта чайная колбаса. 3,70 был окорок «Тамбовский» назывался. Сыр был 3 рубля «Российский», «Пошехонский» — 2,60. «Костромской» — 2,60. Молоко покупали за 16 копеек.

И.С.: Такой треугольник?

Т.Ч.: Да.

И.С.: Треугольником назывался?

Т.Ч.: Ага.

И.С.: А бутылки?

Т.Ч.: Бутылки стоили сливки 5,50, а 3 рубля стоило молоко. Пол литра.

И.С.: Не может быть. Вы уже перескочили на другие цены.

Т.Ч.: Какие?

И.С.: 30 копеек, наверное, стоило.

Т.Ч.: Ой, 30 копеек, ага, 30 копеек.

И.С.: 30 копеек молоко.

Т.Ч.: Да, да, да, 30 копеек. 16 копеек пакет был. Кефир был 30 копеек. 55 копеек сливки стоили.

И.С.: А у сливок было такое… белое с желтым…

Т.Ч.: Нет сливки были… сливки были в бутылках

И.С.: В бутылках, да. Так, но вот, а какого цвета? То есть снежок был сиреневый… или это ряженка сиреневая?

Т.Ч.: Ряженка, это ряженка, да ряженка.

И.С.: А «Снежок»? Зеленый да?

Т.Ч.: А мы «Снежок» не торговали.

И.С.: Нет?

Т.Ч.: Нет. Так мы получали с молокозавода с нашего, вот мы брали только вот… Ряженку брали мы и вот кефир и молоко. В бутылках. И сливки. И творог.

И.С.: А сливки полосатенькая бутылка была крышечка?

Т.Ч.: Да. Желтая с этим, да, да, да, да. И творог брали в этом. Творог был рублевым, считай. 18% жирности.

И.С.: Весовой или в брикетах?

Т.Ч.: Весовой, да, весовой. Сметана стоила рубль семьдесят. Ложка стояла. Нет ковш. (неразборчиво) Такая густая была за рубль семьдесят.

И.С.: Не приходилось разбавлять?

Т.Ч.: Нет. У нас такая была заведующая, царствие ей небесное, Галина Ивановна, что Виктор Мартынович был до этого, что Галина Ивановна. Они такие были строгие и сказали, чтобы все, никаких этих, никто ничем не занимался вот этим.

И.С.: А расскажите, как их звали… Значит Виктор Мартынович…

Т.Ч.: Виктор Мартынович – это был до этого заведующий. И Галина Ивановна.

И.С.: А фамилии не помните?

Т.Ч.: Галина Ивановна Барыкова, а этот Семенов. Виктор Мартынович Семенов. Барыкова Галина Ивановна. Вот. И они строгие были очень. Очень строгие. А что Галина Ивановна была вообще, она была очень строгая. У нас такой порядок был в магазине… В общем это… А вот это вот нам отдали помещение. Это ж было, жилой дом-то был, вот. Нам потом его отдали. Магазину. Это вот, мы значит это… Вот здесь переделали немножко.

И.С.: Ну, наверное, да.

Т.Ч.: Перестроили так где-то что-то. Ну а комната там сначала… А то у нас тут… там вот за угол… Ну не знаю… Нам отдали, помещение вот это вот когда отдали, и мы здесь хранили этот… табачный… сигареты, все здесь хранили. Они ж в коробках такие легкие все. И все и здесь мы и все хранили. Тут были стеллажи. В части помещения были. Стеллажи там стояли. И на стеллажах лежали у нас сигареты. И там еще в одной комнате мы хранили чай. Чаи были в этом, в коробках. И потом в коробках таких были, картонных и причем это ящики были такие большие. В ящиках. Мы все поднимали сюда. Здесь они у нас хранились. Вот там места было мало. И вот мы этот товар весь сюда… Который не портится… В общем здесь вот у нас, хранились вот в помещении. И тут вот как столовая здесь вот была. Мы здесь могли покушать, в общем.

И.С.: А чии-то дефицит был, да? Или это в разное время по-разному?

Т.Ч.: Это в разное время. В свое время был дефицит, как чай индийский был дефицит, а потом чая было завались, сколько хочешь. А то был дефицит. Сначала был дефицит.

И.С.: В какие годы он был дефицит, вообще?

Т.Ч.: В какие годы он был… Не знаю, как вам сказать в какие годы… Это, наверное, в общем, даже может быть и 50х годах он был… 58 вот в таких… Дефицит был… нет, наверное, позже. Позже был. Потому, что ведь я же когда работала чай был дефицит. Тогда может в 62ом, в 60х годах, наверное, был дефицит чай. А потом этого чая было…

И.С.: И развесной, и упакованный, и в металлических…

Т.Ч.: Ну развесной, мы развесным не торговали чаем… У нас были разные упаковки. Были металлические, были и в общем и такие были упаковки, и коробочки были, разные были чаи. Потом появились. Ну, конечно, чай больше славился индийский. Со слоном.

И.С.: А со слоном уже тоже разный да? Есть там…

Т.Ч.: Разные. Есть первый сорт. Высший сорт и второй сорт у нас был чай.

И.С.: А так, грузинский, да краснодарский да, в основном?

Т.Ч.: Грузинский, краснодарский, да, да.

И.С.: Цены не помните?

Т.Ч.: 48 копеек был второй сорт чая.

И.С.: Это индийский?

Т.Ч.: Индийский. нет, или высший сорт. А этот стоит 37 копеек. Индийский.

И.С.: Первый да?

Т.Ч.: Первый, да. Этот 48. А вот второй сорт стоял, по-моему, 32 чтоль, нет не 32… что-то 30 с чем-то копеек он стоял.

И.С.: Угу.

Т.Ч.: Вот так вот.

И.С.: А, фрукты всякие…ну вот эти где лимоны там, апельсины, это вот рядом с рыбой получается, да?

Т.Ч.: Да, это в рыбном отделе мы торговали. Нет, вот так, конечно, зимой торговали в рыбном отделе. А так торговали на улице.

И.С.: Угу.

Т.Ч.: На улице торговали. Вот до самых холодов виноградом, всем вот этим, всем, капустой, этим всем торговали на улице.

И.С.: И арбузы, и дыни, все торговали….

Т.Ч.: Арбузы, дыни – все торговали на улице.

И.С.: А ночью сторожить приходилось?

Т.Ч.: Нет, ну мы выносили, не все выносили. Мы выгружали вот в эту подсобку, а потом выносили на лоток, продавали, все. Вечером убирали все. Лоток брали, отчитывали, все взвешивали, все это, и она отчитывалась и уходила домой. Все. Отчитается и уходит, все. Через весы, через это. Все.

И.С.: А двор задействован у вас? Двор.

Т.Ч.: Как задействован?

И.С.: Ну, там ящики хранили, тару… Во дворе.

Т.Ч.: Вот мы вот во дворе сначала, во дворе хранили. А потом, когда нам разрешили тут арку то закрыть, там загородить, когда ее. Арка то сейчас все загорожено. Там сейчас что есть вот, в этой арке, кто там, кто ей пользуется?

И.С.: Это вот рядом с нашим входом, да?

Т.Ч.: Да, да.

И.С.: Ну, не знаю кто там.

Т.Ч.: Ну она вот не будет прям здесь вот, а вот там. Рядом. Она же была на Октябрьской революции был вход.

И.С.: А той арки не знаю. Я думал еще…

Т.Ч.: Она наша была арка вот эта. Это наша была арка. Вот у нас сейчас здесь хранили ящики. А есть же жильцы живут тут. Завтра они подошли, здесь вот девочка живет в третьем доме на Пионерской, девочка сгорела в этих ящиках…

И.С.: Это в это дворе?

Т.Ч.: Нет, там на следующем дворе. На Пионерской улице. Тоже там магазин есть на Пионерской, и они точно так же хранили на улице вот как мы тут хранили, вот здесь вот ящики все. А ящиков сколько было и яблочных, и вино-водочных и разных было ящиков, много. И там дети ходили, играли на Пионерской вот в этих ящиках. А какой-то был фильм и бабушки все смотрели кино. Вот. И там они подожгли. И девочка там в ящиках осталась и все ящики упали на нее. Только одни ноги остались. Она должна была идти в школу. А это было летом. И потом вот пожарные все это запретили, ящики хранить на улице. Чтобы ящики на улице не были, надо убирать. И потом вот нам арку закрыли, заделали ее. И мы всю тару хранили там. Там большое помещение. Вон какое там, там вообще. Мы там всю тару хранили, а тут вот с краюшку тут ставили селедку, масло подсолнечное в бочках ставили, потому что сначала… Это потом стали машины, а то вот масло подсолнечное возили на лошади. Бочки. Пустые бочки погрузим, три бочки и едем туда за маслом на склад, туда к хлебозаводу.

И.С.: А как же жители попадали во двор, если арку закрыли Вы?

Т.Ч.: А там, оттуда ход. Оттуда ход.

И.С.: С Яна Брота? То есть тогда убрали забор?

Т.Ч.: Там они, там они в общем это. А там забора не было. Там забора не было.

И.С.: Говорят, он вроде был.

Т.Ч.: Кто? Никакого забора там не было. А как тогда машины проезжали? Товары привозили во двор? Мы же колбасу там принимали, а не с улицы. Рыбу, колбасу — мы все принимали. Вот рыбу мы здесь принимали, потому что здесь юг. А колбасу, мы принимали там. Кондитерку, все там. Со двора машины приезжали.

И.С.: И какой ваш ход? Как попадали со двора в магазин? Со двора в магазин был прямой проход?

Т.Ч.: Нет.

И.С.: Не было?

Т.Ч.: Нет. К нам никто со двора не проходил.

И.С.: Нет, нет. Вы, там, грузчики могли пройти? Со двора попасть в магазин, сразу?

Т.Ч.: Нет. Грузчики приходили… Когда на работу?

И.С.: Нет. Чтобы разгрузить.

Т.Ч.: А, ну, грузчики у нас в магазине, а не во дворе. Пожалуйста, во дворе там.

И.С.: Тогда я не пойму, как попадали во двор ящики?

Т.Ч.: Ну, мы из магазина носили ящики во двор.

И.С.: То есть был выход из магазина во двор.

Т.Ч.: А как же. Ну нас… Ну, как бы я сейчас к вам пришла. У нас там вход. Так же как вам.

И.С.: То есть там, где сейчас вот как гараж…

Т.Ч.: Ну, как гараж. Но у нас то там вход же был. Там же был вход.

И.С.: Угу.

Т.Ч.: У нас вход… Ворота у нас большие там были. Закрывались, открывались вот там во дворе. Мы со двора, пожалуйста, мы товар поднимали. И там вход у нас, конечно, был. Как к вам я пришла, вот. Так я могу и сейчас, вот туда пойти и пройти, предположим, сюда в этот магазин.

И.С.: Мне кажется там теперь нет такого вот…

Т.Ч.: Ну, может там сейчас сделали, а так у нас же был вход. Ступеньки, ступеньки были все там у нас было. Две двери у нас там было.

И.С.: Угу. Ступеньки вниз?

Т.Ч.: Да. Ступеньки вниз, а как же? Мы товар поднимали же там все.

И.С.: В подвал…

Т.Ч.: В подвал то… У нас уже в той стороне подвал-то. Через магазин подвал-то у нас. Когда здесь вот со ступенек спускаемся вот. Вот, предположим, пришли вот… я пришла вот со ступенек спустилась, у нас значит… У нас здесь туалет был, это каптерка была, начальство там сидело, там у нас газовая плита, там разогревали варили кушать себе там, предположим… а потом тут у нас была дверь. Здесь была дверь в кондитерский отдел, туда проходишь… тут у нас товар лежал в подсобке. В подсобке все здесь у нас было… там… мешки с крупой, с мукой там лежали все. Вот тут вот проходишь, идешь, тут гастрономический отдел, туда рыбный отдел. Как вот какие подсобки, все там… Здесь у нас подъемник стоял. Значит… из подвала поднимали товар. Не на себе носили. А там в подвале… Спускались в подвал, лесенка у нас там. У нас там двери старинные эти, как раньше были на засовах такие были тяжелые такие небольшие. Там низкие потолки-то. Там не были?

И.С.: Нет.

Т.Ч.: Мм… Сейчас там, что сделали не знаю. Ну там они вот низкие такие потолки… Как зайдешь, так и дверь такая уууу… открывается. Такой металлический… (неразборчиво) такая. Ну, старинное все это было. Дом-то сто лет в обед. Не так уж у нас там… У нас все время там было открыто. У нас сетка, лето – у нас сетка была. Мы открывали чтоб это… ну, там, когда жарко, лето… На сетку повесим замок там и сетка открыта у нас. И две двери у нас. Одна дверь, вторая дверь…

И.С.: А сколько всего сотрудников было?

Т.Ч.: У нас много было сотрудников сначала в магазине…

И.С.: Ну, в 50е годы много было?

Т.Ч.: Много, много…

И.С.: Две смены да?

Т.Ч.: Да, две смены у нас было. А потом у нас же были лотки… Еще был… Считай был на лотках были вот… торговали и в магазине. Даже вот у нас в отделе вот в гастрономическом там… два продавца в одну смену. Еще два… Четыре. Ну… ну много… Тридцать нас с лишним было.

И.С.: Ну, вот праздник, когда отмечали за одним столом могли поместиться?

Т.Ч.: А мы никогда праздники не отмечали.

И.С.: Не отмечали?

Т.Ч.: Нет.

И.С.: В праздники самая работа у вас была?

Т.Ч.: Самая работа у нас была, и такая была заведующая строгая, никаких праздников мы не отмечали. Нет. Так вот она… Когда праздник, предположим, вот там праздник… она поздравит она. Я ничего не скажу, она нас поздравит, все. Но, вот так вот, чтобы застолье собирали – нет. А у нас не получалось. Когда-застолье-то? Новый год мы… нам часы продляли. Под новый год там тоже так же. Все праздники. У нас самая работа. У нас то подарки делают, то в общем это, то народу сколько к празднику. Это вот сейчас как-то… а вот раньше-то… Мы рыбы выгружали по сто коробок одного минтая. Вот минтай сто коробок привезут. Мы на горбушке перетаскаем его в подвал, в холодильник положить. Потом там треска, потом значит, хек, камбала… рыба… скумбрия, салака… Еще там всех возможных это… То этот был… тунец, навага, килька каспийская свежемороженая, килька балтийская свежемороженая. Вот, это все привозили и все разбирали, все продавали. Минтай брали пластами. 58 копеек минтай стоил.

И.С.: Тогда все это в пакеты, ой, в эти в кульки заворачивали…

Т.Ч.: В кульки заворачивали. Да.

И.С.: А кульки-то бумага нужно было рвать.

Т.Ч.: Бумага. Не рвать. Вот мы на смену, смену, когда…

И.С.: Резали?

Т.Ч.: Резали, да. И бумагу нам давали с… с этого… на выдачу бумагу давали. На вес, по разнарядке. Вот положено нашему магазину «Огоньку» значит, значит «Огонек». Ну у нас магазин назывался. Какой еще магазин назывался…

И.С.: «40»

Т.Ч.: «40» да. Я сама ездила за бумагой на склад. Сказали, надо поехать, на лошади, значит, привезти бумагу по разнарядке. Вот там дадут пергаменту там, сколько там… 50 килограмм пергамента.

И.С.: Пергамент это для масла…

Т.Ч.: Для масла. Только для масла. Масло, маргарин был единственное. Вот. И такую бумагу нам давали. Вот бумагу привезем. А привезем бумагу вот это вот…

И.С.: Бабину?

Т.Ч.: Бабину. Катушку. Вот мы ее пилой во дворе пилим. Все по очереди. И рабочие и мы там по очереди все хором распилили, и мы ее всю на три части поделили. На вес. Бакалее, кондитерскому и рыбному отделу. Эту всю бумагу поделили. И вот когда, смена, когда приходила, и, значит, мы вот между этими сменами, значит, они работают, а мы идем в подвал и эту бумагу там режем. Режешь там… ну на десять грамм режешь. Знаешь, какой формат. Там на 300 грамм, на полкило, на килограмм. Ну, на макаронные изделия режут упаковщики там. И все это там…

И.С.: И сколько всего форматов было?

Т.Ч.: Ну, сколько надо было… Считай вот на сто грамм, конечно, мы не делали, а вот на 200 грамм, на полкило, ну самое на килограмм, а на макаронные изделия уже делали чуть побольше. Уже на этот…

И.С.: Ну, потому что они легкие.

Т.Ч.: Ну, они легкие и нужен побольше, чтоб этот объем макарон, значит. Вот все нарезали, этот вот, бумагу готовили на смену. А потом нам…

И.С.: Четыре вида было да получатся?

Т.Ч.: Да. А потом нам еще давали пакеты. Пакеты нам давали.

И.С.: Бумажные?

Т.Ч.: Да, бумажные пакеты давали. Ну, бумажные пакеты нам давали, значит, на полкило, на килограмм и на два килограмма. Могли муки завесить два килограмма. Крупы можно насыпать, там, два килограмма. И на килограмм там, песок, там. Ну, крупы килограмм. Все нам давали.

И.С.: А как система была… а… сначала завешиваешь, пишешь на бумажке идут в кассу оплачивают, возвращаются с чеком?

Т.Ч.: Нет, нет, нет. Ну, так и так иногда было. Там скажем, мне завесили, та, посчитаешь, пойдет заплатит в кассу. А то, прям пробивали, ну Цена то была же, каждый раз. Ну, там на две килограмм макарон, она подошла уже с чеком: «Мне завесить килограмм макарон». Я завешу. Ну, конечно, когда конфет там набирали, конфеты, то, конечно там, берут там, предположим, этих сто грамм, этих там, сто грамм, этих набирают. Ну, вот там, завесишь и напишешь, дашь бумажку там, на 30 рублей себе оставить бумажку и отдаешь покупателю бумажку. Она идет в кассу, пробивает и дает мне чек с этой бумажкой. Я ей возвращаю ей ее товар. Так же рыбу. Рыбу они знаете сколько там рыба весит. Так же рыбу делали.  Рыбу надо… завесишь там и эту бумажку положишь на рыбу на эту, предположим, и… а колбасу, вот там вешали… Это уже они… Подходит покупатель: «Мне колбаски завесьте». Сколько там колбаски, ну полкило там, сто грамм. Ну, там, сделает, завесит. Ведь раньше ведь довески давали. А сейчас, чуть… Скажешь 200 грамм, она тебе отфигачит полкило, да мне не надо полкило-то… Ну, как-то раньше делали там… Пусть она возьмет, там без довесков, пусть она не хочет. А то вот хочет, там, сделай так как мне надо. Вот так скажет. Полкило мне завесьте. Довесок положишь там, кусочек, чтобы было полкило как раз ей.

И.С.: Ясно.

Т.Ч.: Вот так мы работали.

И.С.: Что-то еще хочется спросить.

Т.Ч.: Давайте, давайте.

И.С.: А, другие магазины. В чем отличие было? Зачем два магазина рядом? А…. Вот через площадь «Универмаг» … ой… «Гастроном»? «Гастроном» он назывался?

Т.Ч.: Ну, народу-то сколько. Чего ты… В окрестности ведь два магазина таких было.

И.С.: А еще же говорят вот там молочный был если идти…

Т.Ч.: Молочный вон где там был то, молочный. Молочный он работал, во-первых, … там Госснаб был. Там в этом молочном брали на больницу, на детские сады брали: молоко, творог, там они обслуживали…  Сменату. Там все брали. И они работали до шести часов вечера. А мы-то работали до 11 до 12.

И.С.: В разное время до 11 и до 12? Или как-то это регламентировано было? Там, в праздники до 12?

Т.Ч.: Ну, мы… Если мы работаем, это… Вот сначала мы… Вот раньше мы работали до 12 часов. Потом у нас сделали до 11 часов, работать. А потом уже стали мы до десяти работать. А уж когда, это, праздник, то мы работаем уже до одиннадцати.

И.С.: А вот в…

Т.Ч.: А так продуктовый магазин здесь, практически, вот «Гастроном» и мы, а так, один наш магазин, что-то…, здесь вообще было бы смятение. Так здесь… Тридцатый магазин (неразборчиво) был. Здесь только хлебный магазин был. И потом вот открыли здесь вот «Подарки». А «Подарки» там что купи можно было? Там одни были конфеты, торты, пирожные – все. Что еще было. А так-то не колбасы, не рыбы. Вот «Восьмой» магазин был, он вон где был магазин «Восьмой». Он был колбасный магазин. Он московский был магазин. Вот от Москвы.

И.С.: От Москвы?

Т.Ч.: Да. Он московский товар получал, но не здесь. Это потом они стали вот немного брать… Им стали давать. Наших коломенских. А то, они все с Москвы получали.

И.С.: Так он дороже получается был или нет?

Т.Ч.: Нет. А Цены у нас были одинаковые. Раньше как, цена была одинаковая.

И.С.: Но все-таки вести нужно…

Т.Ч.: Это потом… Это потом вот стали вести вот это все. А раньше как-то было… Вот колбаса была по 2.20. И у них была 2.20 и у нас была такая колбаса. Цена была одинаковая, колбаса.

И.С.: То есть. У одних одно закончилось, у других другое. Туда зайдут, сюда зайдут?

Т.Ч.: Да, да, да. Это потом вот сейчас стали. Вот сейчас вот магазины. В одном такая цена, в другом такая цена. А раньше все было… Что песок был 90 копеек там, то и был здесь он 90 копеек. Сахар был рубль, так он и был рубль.

И.С.: Сахар, в смысле, а… растворимый?

Т.Ч.: Да, ну такой вот…

И.С.: В коробочке?

Т.Ч.: Ну, в коробочке он был по рубль четыре.

И.С.: Мм…

Т.Ч.: А этот был рубль. Развесной, в мешках. Рафинад, да. А, так… А «Десятый» магазин, «Десятый» был уже у пруда. Так он вон как далеко.

И.С.: Угу…

Т.Ч.: А раньше, когда… Это вот сейчас ходит транспорт. А раньше как? У нас вот тогда не работала сигнализация, мы работали допоздна. И автобус уже ушел в Калычево. Я живу в Калычеве. На чем ехать-то? Берешь четвертинку в магазине, и милиционер дежурит… Ну, что ж, отвезут за четвертинку. Отвезут в Калычево. А тут еще на чем добираться? Пешком не пойдешь туда.

И.С.: А как милиционер дежурит? В смысле?

Т.Ч.: Ну, раньше, ну, раньше есть тут ходил. Это сейчас милиции не найдешь днем с огнем. Раньше они вот ходили здесь вот по площади, здесь ходят, дежурят.

И.С.: Так…

Т.Ч.: Вот выйдешь, закроешь… А вот стоишь и не… Это сейчас вот «Автолайн» ходит, можно уехать, на чем хочешь можно уехать. И такси. А раньше такси было только… (неразборчиво) такси было… А такси то оно это… И телефонов таких не было сотовых.

И.С.: Четвертинка кому доставалась милиционеру или водителю?

Т.Ч.: Ну, а кому же? А милиционер-то водитель.

И.С.: А… В смысле он….

Т.Ч.: Он на машине… дежурят-то они. На казенке обычно всегда это… И вот, попросишь это… довезут. Иногда возьмут, иногда не возьмут они четвертинку. Скажут: «Ладно, давай довезем.» А потом стали, когда, вот сигнализация не стала у нас срабатывать, нас стали домой развозить. Приедут, подремонтируют и нас домой уже.

И.С.: А сигнализация, это когда уже началось? Еще в пятидесятые была сигнализация? Или не было тогда ее?

Т.Ч.: Нет, не было. Тогда не было сигнализации. Это уж когда было. А то ее не было сигнализации. Так, лампочку. Лампочку включали там, свет дежурная и все. Больше ничего не было. Это потом уж сделали сигнализацию-то. А так не было.

И.С.: А вот еще магазины были, вспоминают, а… рядом с мостом, под ним…

Т.Ч.: Это был этот… Там был магазин, да… Ну, они были как от Сельпо. Не Сельпо… Сельпо – это вот был (неразборчиво) был. А, там они были…

И.С.: Магазин водников?

Т.Ч.: Водники, да. Водники магазин. Но они были от этого. От порта чтоль вот там этих, от них был. Они там получали товар. Они вот здесь у нас не брали товар. Они свое, свой завозили, продукты, свои.

И.С.: Ну, бывают (неразборчиво) Водников.

Т.Ч.: Ну, вроде. Ну, они так, как, вот эти… Ну, не порт, раньше порта ведь не было… А оттуда они это… Они оттуда товар привозили…

И.С.: Речпорт может быть?

Т.Ч.: Ну, Речпорт был да… Вот они оттуда товар брали, поставляли, в общем это, и они здесь у нас ничего не брали. У них свое там все было. Там даже иногда, что-то было, дешевле у них было, и этот…. Был товар, который привозили… потом подешевле тут стал. А так им привозили… Мы иногда, вот здесь вот нету, а нужно, то тушенка, то это, в общем… Потом были, перепадали у них там. Ну, как продавали. Они привозили. Многие туда ходили в тот магазинчик.

И.С.: А рынок не соперник был магазинам?

Т.Ч.: А что там на рынке было-то? Рынок какой там был то? Овощи, да это… там торговали…фрукты. Там частники продавали. Приходили бабули там и продавали на этом рынке.

И.С.: Ну, сметану, молоко там…

Т.Ч.: А там не торговали ни сметаной, ни молоком. Не торговали. На этом рынке только были вот эти овощи, вот там продавали, вот там бабули, яблоки там, это, в общем, груши там приносили.

И.С.: А у колхозника помните там…

Т.Ч.: Да, да. Дом приезжих.

И.С.: Дом приезжих он был?

Т.Ч.: Да.

И.С.: То есть это вот то что на рынок привозили, они там могли остановится?

Т.Ч.: Да, они там останавливались.

И.С.: Ну, там и кафе было какое-то?

Т.Ч.: Да. Там было, типа столовая там была.

И.С.: Вино разливали?

Т.Ч.: Ну, а что ж, все разливали. И у нас разливали.

И.С.: В магазине у вас разливали?

Т.Ч.: Это потом уже разливали.

И.С.: В какие годы?

Т.Ч.: Да вот в 2002 году.

И.С.: А… Я думал в советской время.

Т.Ч.: Нет, это было в 2002 году. Разливали. Было вино в разлив. Там торговали, когда, тоже у нас был один, разливали. Тут магазинчик маленький был. А вино разливали. Водку, вино. В «Четырнадцатом», когда я работала, там тоже разливали. Ну, там отдельно было, закуток.

И.С.: А вообще, большой был отдел для вино-водочных здесь у вас?

Т.Ч.: Большой. Да.

И.С.: Ну, там…м…

Т.Ч.: Ну, водку давали по талонам.

И.С.: Нет, это в советское время.

Т.Ч.: Это в советское время, да. А так, этот, в общем, большой был этот, и шампанское и коньяки, и вино и разных сортов и водка, и пиво и вода – все там было.

И.С.: А у каждого отдела свой….

Т.Ч.: Соки были…

И.С.: А, и соки были? Конусы были вот эти?

Т.Ч.: Нет, этого не было.

И.С.: На разлив нет?

Т.Ч.: Нет, нет. Это, когда у нас вот в бакалейном отделе, у нас вот тогда были, вот, колбы, соками торговали, а потом сняли. Не стали торговать.

И.С.: Почему?

Т.Ч.: Ну, чего-то запретили, не стали торговать. А было, конечно, хорошо было. Сок и томатный, и персики, и абрикосы, и виноградный, в общем, торговали соком. Были трех литровые банки, привозили соки. Наливали в колбу и это сливали, в общем, потом запретили. Не разрешили торговать.

И.С.: А скажите у каждого отдела свой был…а… грузчик, или один грузчик на все?

Т.Ч.: Нее… У нас вот в магазине было… Ну, у нас было там два грузчика, у нас было. И грузчики были женщины в основном.  Женщины. Вот не знаю, вот там у нас это… Одна там у нас конечно умерла грузчица. Вот Вера не знаю жива не жива. Пять операций сделали, рак груди был. Вот. Она работала. Такие грузчики были. Один был, да у нас мужчина грузчик. Вот. В основном, конечно, женщины грузчики были. И мы все грузчики были. Помогали. Потом у нас еще были вот эти… Мы брали, ну, подрабатывали у нас студенты. Они учились в институте, и они у нас подрабатывали. Вот, Коля, я знаю, в общем, Коля вот жив. Борис, вот я на даче вижу. Он это тоже ездит. Ну, сейчас уже он на пенсии…

И.С.: Они подрабатывали, когда студентами были?

Т.Ч.: Да.

И.С.: Или и потом еще?

Т.Ч.: Нет. Они учились, когда вот в институте учились они и они подрабатывали у нас. Время было – подрабатывали. А потом у нас, это вот после работали некоторые, работали на Чермете, работали. Туда, Чермет, сейчас закрыли его. Работали они посменно работали в Чермете. И после работы приходили там на три, на сколько часов, подрабатывали. Тоже ребята.

И.С.: А много можно было подработать? Сколько платили? За ящик или как?

Т.Ч.: Ну, там… Не за ящик там, как, платила там как за часы там она, потом оплачивали им, но не за ящик платила. Это все было оформлено в торге и им платили уже как зарплату. Там оформляли. Они как тут временно, давала Галина Ивановна сведения — вот там, что принимала их на работу и давала сведения. Ну, они конечно не оформлялись они там. Чего грузчикам там, пишешь заявление и это, она отнесет, там оформит и они получали как зарплату у нас там. (неразборчиво) часов она им ставила рабочих, за это они и получали зарплату. Вот они приходили и, конечно, нам помогали. Там, кто мог прийти с утра, предположим, на работу, а кто придет во вторую на работу, а то приходилось с первой смены отрабатывать, во вторую приходил. И вот мы вот этими рабочими то и … Нам они помогали, конечно хорошо.

И.С.: А у нас вот есть, ну такое предание, что Бенедикт Ерофеев тоже тут подрабатывал, когда был студентом?

Т.Ч.: Да.

И.С.: Вы помните?

Т.Ч.: Да.

И.С.: Что за персонаж был?

Т.Ч.: Ну, я так просто его, хорошо так, конечно не знаю его. Так, ну, знаю, что он подрабатывал. А так, общения то с ним…. У нас много было вот этих ребят. Я не знаю. Вот и Коля у нас и Витя был, и Борис был. И потом еще этот был у нас, и Сережа у нас был… У нас кто тут только не был из этих грузчиков и уборщиц. И всех не запомнишь, наверное.

И.С.: Ну, он не долго был. Может вы его запомнили. Он такой был вроде видный парень.

Т.Ч.: А у нас все были видные. Особенно студенты, которые были у нас – это вообще ребята были…

И.С.: Ну, они не выпивали?

Т.Ч.: Нет, нет. Что нет, то нет. (неразборчиво) Вот, я Колю как-то видела… Ну, я в город-то редко езжу. Они там живут-то на этом на Кировской живет вот Коля, а Борис, вот мы с ним часто встречаемся. На Качуре… У нас в Кудрявцеве участок, вот мы с ним встречаемся. Ну, я спрашиваю: «Борис, ну как там Николай? Как там этот…Витя, как там этот…» Ну, спросишь там…. Все нормально, все… Ну, сейчас они все женаты, все… У них там и дети и все в общем.

И.С.: А в 60-е не помните, они уже были эти ребята? Подрабатывали?

Т.Ч.: Да.

И.С.: Да?

Т.Ч.: Да, да.

И.С.: А, может быть, можно их спросить? Может вы уже… К вам…

Т.Ч.: Ну, где там они живут-то…

И.С.: Нет, ну вот встретите вы… Поедите на дачу…

Т.Ч.: Надо спросить вот этого Бориса. Бориса встретить там…

И.С.: Да. Спросите его. Телефон возьмите у него, чтобы мы могли позвонить. Вот. Скажите, что вот нам интересно. Вдруг он вместе с этим нашим героем Бенедиктом… Ну и вообще есть ли какие-нибудь особенности этого труда грузчика? Как правильно взять на плечо…

Т.Ч.: Да ну, как взять на плечо, да, да… Ну, какие там особенности?

И.С.: Ну, не знаю…чтоб грыжу не заработать, не надорваться…

Т.Ч.: Ой, да ладно, они работали как… все заработали грыжу, все ноги, какие у нас в венах, да в этих рышаках. Рышаки. Ворочили, вообще за свою жизнь не. Дураки, неверное были. Работали так. Сейчас вспоминаю и говорю, что так ишачили. Все в первых рядах. Зато получила ветерана труда. Ударником мученического труда. Всегда на первом месте, а где благодарность у меня? На хорошем счету все время работала. Ну, конечно поездила я много, поездила.

И.С.: Куда?

Т.Ч.: Я была… И в Болгарии я была…

И.С.: Это вы вина закупали или отдыхали там?

Т.Ч.: Отдыхать ездили. Путевки давали бесплатные. В Болгарии была. В Ленинграде два раза была. В Сухуми была. Ну, вот. Потом еще была… На теплоходе была Москва-Астрахань.

И.С.: То есть это все награды были?

Т.Ч.: Это все награды были. Да. Это все были награды.

И.С.: Ну, так что, оплачивали ваш труд.

Т.Ч.: Да, да. Труд мне, конечно, оплачивали, ничего не скажу. Все оплачивали. Потом я была еще… Путевку мне давали… этот, вот здесь место… В Кашире я была, в санатории в Кашире я была. Тоже путевку давали. Потом в санатории Мисхор. Там была в санатории. Так что. Ну, в Ташкент, я сама ездила. У меня там брат жил. Сейчас в Электростали живет продал все. Здесь сыну купил квартиру. Сейчас в Электростали живет. А так вот, конечно, путевки давали, ничего не скажу. За хорошую работу.

И.С.: А вот еще про праздники мы начали говорить… А, когда демонстрация, ваш магазин работал или закрывался?

Т.Ч.: Закрывался.

И.С.: Закрывался, да?

Т.Ч.: Но, закрывался не навсегда. Пока здесь была демонстрация, мы приходили на работу. Мы с утра приходили на работу, ну там мы свои дела делали, там… Под праздник там шуром-буром все не поймёшь, чего… Порядка-то не было. Народу много, лето, все… и в общем, все…и начинали убираться. Все привести в порядок там, все разложить, положить, там товар принести, все… И там, когда кончалась демонстрация, мы открывали и работали. А, пока кончится, а здесь это, толпа уже стоит на улице. Чуть ли дверь не… Ломились, это я не знаю… И стекла разбивали и, в общем, все на свете было… За вино.

И.С.: Ну, это какие-годы-то? 60-е тоже?

Т.Ч.: Так вот конечно, когда пили, когда. Праздник. Потом торговали. Раньше водкой торговали с 11 до это…

И.С.: И до скольки?

Т.Ч.: До семи. Это сейчас с восьми утра начали опять торговать. То вроде, с 11 торговали, а сейчас вот с (неразборчиво) торгуют. А что ж они… И все ломились за вином.

И.С.: Ну, да…

Т.Ч.: На парад. До этого все закрыты магазины были. И они, в общем, после этого, и…

И.С.: То есть, на демонстрацию вы сами не ходили?

Т.Ч.: Нет, кто выходной был, давали кому выходной… Давали выходной кому обязывали, что называется и сама заведующая там была, всегда на демонстрации. Всегда отмечала. Но, мы все..

И.С.: Было… Была прям колонна…

Т.Ч.: Да, да, да. И мы приходили. И вот она скажем там: «Я ходила». Когда она выходной-то давала. И я ходила на демонстрацию. Обязательно. А как не пойдешь-то? Пойдешь. Ходили. Интересно было. У меня даже фотография есть как мы на этой демонстрации стояли… Цела или не цела…

И.С.: Ну, было бы интересно… Солоницына это кто?

Т.Ч.: А?

И.С.: Вы говорите Солоницына?

Т.Ч.: Нет. Я говорю, это на демонстрацию ходили, я говорю, это… Галина Ивановна, наша заведующая. Мы ходили на демонстрацию, у меня там фотография есть. Там все это… с кем я работала вместе. Ну, сейчас уже этой Веры нет, она умерла… Этой Веры тоже нету, умерла. А вторая вот у меня есть (неразборчиво) на демонстрации были…

И.С.: А еще фотографии такие вот, в магазине, не делали, нет?

Т.Ч.: Есть, вот я на фотографии есть вот капусту мою стою, свеклу мою. Я хотела сегодня взять, что-то я не взяла, я не знаю.

И.С.: А вы принесете нам?

Т.Ч.: А вам надо?

И.С.: Надо. Мы перефотографируем. Вам вернем.

Т.Ч.: Да, могу принести.

И.С.: Да. Надо, надо, надо.

Т.Ч.: Вот надо Лене сказать. Лена, может возьмет это, как передаст. У меня там есть вотография-то магазина и это все. Я там в халате черном мою. Это… в колпаке. Потом, Галина Ивановна, заведующая, нам читает эту… газету. Там нам читает она… Есть. И вот на демонстрации мы были там… У меня там есть фотографии там, где-то…

И.С.: Да, обязательно. Еще может расскажите, кто там изображен.

Т.Ч.: Да.

И.С.: Чтоб нам подписать. Чтобы знать. Ладно, хорошо, договорились.

Т.Ч.: Да. Надо мне это. Я посмотрю. Ну, у меня есть, есть. Я в тот раз даже хотела, когда было Торгу 55 лет, мы ходили вот в (неразборчиво), нас приглашали. Праздник был. Вот. И до этого собирали там все эти фотографии. Еще говорит (неразборчиво) Анатольевна, нет там у тебя это… фотографий то… А я и нашла, я потом это, ну ладно, нашли. Там я капусту укладываю на лотке на улице. Потом там мою свеклу, мою для витрины.

И.С.: А витрины-то выкладывали всякие разные?

Т.Ч.: А как же. Крутили, вертели. Все фантики с конфет… Вот это вот сейчас… Чтоб вазу наложить, это надо было сколько простоять-то?

И.С.: Вот так должна быть, да?

Т.Ч.: Вот всю вазу надо уложить вот так вот все, чтоб эти фантики, вот так все стояло. А вазы такие высокие были, вазы то эти… и вот все конфеты — вот так вот мы укладывали в вазу. Это сколько надо крутить-то? Сейчас руки уже не такие, а раньше-то по моложе были, жик-жик, накрутишь, все наставишь на витрину. Все каждый раз, все что-то умудрялись, чтобы красиво было. Что-то надо поставить хорошо. Витрину-то уложить, чтобы вид был.

И.С.: Витрины и внутри украшались? И еще витринные окна снаружи к празднику?

Т.Ч.: И снаружи украшались. Вот витрина, которая у нас за стеклом, есть вот витрина, тут, вот, мы там, вазы… Конфет раньше сколько было… Много конфет, все сладости ставишь. Какие, ставили, какие подороже мы их вниз ставили вазы, какие подешевле, так вот второй ряд этот… Карамель… Карамель мы в пакет насыпали. Потому что там вазам мест не было. Пакет насыпали и ставили сзади тут карамель. А потом там надо чаи поставить. Там надо и кофе поставить. Там надо и какао поставить. Все надо поставить вот… Все это в одной витрине. А в бакалеи, там были раньше и супы, и каши – концентраты. Это были все вот пакетики-то. Надо тоже уставить. (неразборчиво)

И.С.: Еще многие все вспоминают брикеты кофе, (неразборчиво) какао…

Т.Ч.: Я про то и говорю. Кофе. Семь копеек было. Да. Кисели. В общем, разные там были… Вот кофе, какао… Маленькие были (неразборчиво). В общем вот так.

И.С.: Сколько они стоят?

Т.Ч.: Семь копеек стояли, да.

И.С.: У вас память потрясающая. То есть, можете, наверное, все написать, сколько стоило, да?

Т.Ч.: Ну, отработай столько лет. 48 лет отработать. Ну, может я что и забыла, но так. Вот.

.
Харитонова
Елена Леонидовна
Фотографии
Читать рассказ
Рассказчик: Елена Леонидовна Харитонова (в девичестве Хренова)
Собеседник: Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью: 14 октября 2015
Дата публикации: 19 июня 2022

И.С.: Сегодня 14 октября 2015 года. Покров.

Е.Х.: С праздником! Меня зовут Елена Леонидовна Харитонова по мужу. Девичья фамилия у меня Хренова. Я проживала в старой части Коломны, это пригород считался – Щурово. Мы жили на реке, район Водный назывался. Родители все водные – работали на Водном, это порт Коломна сейчас называется, а раньше и затон, и Водный считались одним. Мы проживали на Набережной, улица так и называется, по сей день она существует, на самом деле она набережная, на берегу Оки находится – под мостом щуровским, как ехать в сторону Рязани с правой стороны, где сейчас «40-й меридиан» отель построили шикарный, там были наши двухэтажные дома.

Проживали там в коммунальной квартире, я с рождения, мама с папой жили давно. До 15 лет мы там проживали, потом получили новую квартиру.

И.С.: Это коммуналка какого времени?

Е.Х.: Послевоенная, в 1950-х была построена. Двухэтажное здание, всего на восемь квартир сама коммуналка была рассчитана. Мы проживали с соседями. У нас комната была 18 метров. У соседей было 14 метров, там бабушка с дедушкой жили. Практически мы сроднились все, одной семьёй жили. У меня самые тёплые воспоминания о коммуналке. Бабушка следила за нами, пока мы были маленькие, помогала по хозяйству, если что-то надо было сделать.

Дед был постарше, она у него третья жена была. Родители рассказывали: как умирала бабушка у него, ему сватовство устраивали, приводили ему подруг из посёлка, плюс-минус его возраста, и он ещё выбирал, какая больше глянется. Дедушка был интересный: в прошлом моряк, с таким голосом жёстким – если крикнет дед Петя, то все знали, кто кричит.

Во дворе семьи с детьми были, много. Воспоминания хорошие, когда с детьми собирались на общие праздники. Всегда стоял перед подъездом большой круглый стол. Напротив подъезда был сарай у каждого. Кто-то делал заготовки держал там, кто-то станок поставил ткацкий, соседка-бабушка плела половички самотканые. В детстве она нас приучила к труду и порядку, заставляла тряпочки резать на мелкие клубочки, мы сидели наматывали разноцветные клубочки. Бабушка называла тряпочки шабалы. Это значит то, что в одежде не носим. Соседи приносят: занавеска старая какая-то осталась, одежда, которую не носят, – она говорила: давай, на шабалы пойдёт. Значит, на эти половички. Мы помогали, как могли, с этим делом.

Другая соседка наша, баба Катя, держала скотину в этих сараях. У неё был поросёночек маленький. Когда время приходило к зиме, летом его растили, к зиме закалывали поросёночка, собирался весь дом. На кухне у неё собирали большие сковородки, помню, когда жарили кровь, когда сало делали.

Практически была одна семья. Когда говорят по фамилиям, кто что. Сейчас разъехались все, дом тоже постигла трагедия ― он сгорел 15 лет назад. Мы уехали в другие квартиры, а люди в одночасье остались без всего, без крова. У меня там от мамы осталась сестра родная, они на втором этаже жили. Во время пожара они вышли в валенках и ночнушке, что называется, потому что это рано утром случилось.

А так самые тёплые воспоминания. Деревянная лестница в доме была. В квартире находился подпол. Очень удобно было, потому что он находился в коридоре, а не в квартире, и если мамка прячет там яблоки, варенье, заготовки. В основном на своё жили, ходили в леса, отец рыбачил часто – у нас всегда солёная рыба в сарае была. В сарае всегда была заготовка: бочка капусты, бочка помидор, бочка огурцов, бочка рыбы солёной. Рыбу солили и ещё делали таранку – я помню эти крестами навешанные верёвки рыбы. Солили речную рыбу: лещи, окушки. Мелкую рыбу как рыбак он не очень признавал. Мастеровой такой мой папа был, он сам лодку сделал, с другом, мотор купили «Вихрь» – новинка в свою пору была. Они ездили на рыбалку, сетями, наверное, ловили. На Водном по-другому жить нельзя, там практически так делали все.

Мама работала сварщицей. Женщина-сварщица в порту Коломны была единственная. Долго она там проработала, ушла на заслуженный отдых, до сих пор в порту её многие знают, Зинаиду Георгиевну Хренову, она почётный работник там, много хорошего сделала. Когда катера, навигация открывается, закрывается, у неё свой отчёт: что она где варила.

Отец механик. Работал вначале в порту, потом ушёл на Вторчермет работать механиком. Простая рабочая семья, но находили возможность праздники какие-то делать. В Новый год всегда шли в лес. Там район Дубовая роща, санаторий, школа 29 находится, от нашего дома пять минут ходьбы. Мы ходили в Дубовую рощу, срубали ель или сосну, она подольше стоит. В маленькой квартире в угол ставили ёлку. Мама всегда находила возможность дарить подарочки – мелочь, хоть тряпочку, хоть зубную щётку, но подарок, по своей возможности.

У меня есть старший брат 1963 года рождения, старше меня на четыре года. Мы с ним сдавали пустые бутылки, чтобы маме на 8 марта что-то купить. Раньше было не очень принято выбрасывать бутылки, так что их не очень было много. Зелёные бутылки назывались «чебурашки», по 12 копеек сдавали. У нас деньги появляются – мы маме какой-нибудь кулончик купим.

И.С.: Бутылки мыть надо было?

Е.Х.: Они тогда были не такие загрязнённые.

В Водниках ещё прелесть района ― магазин «Водник». Снабжение было московское. Когда рассказывают: в голодные времена ездили в Москву… Мы в Москву не ездили никогда, а затаривались там. Кто в Водниках проживал, работал, у них были книжки водные, надо тебе песку, крупы, ещё что-то, по этим книжкам выдавалось в зачёт чего-то. Это своя бухгалтерия, магазин принадлежал порту, а порт к Москве, и снабжение было очень хорошее. А мама была народный контроль, и доступ тоже был к нормальным продуктам. Родственники иногда пользовались этим моментом, заказывали, приезжали, тётка мамина из Рязани, всегда сгущёнку, сыры, головки таскали на электричку до Рязани её грузили.

И.С.: Здесь на улице Зайцева магазин водников?..

Е.Х.: Нет. В Щурове другой. Но система была одна. Диспетчерская старая порта Коломна находилась как раз на улице Посадской, где сейчас плавучая гостиница. Диспетчерская была из дерева сделана полностью, она была на суше. И всегда, когда мероприятия какие-то проходили – демонстрации на 1 мая, на октябрь, – мы ходили всегда в эту диспетчерскую, были там празднества, давали плакаты, цветочки, шарики, конфетки детям работников, сотрудников. И мы выдвигались оттуда на площадь Советскую, потом шли на эту демонстрацию с родителям и детьми. Где «Белый дом» – это считалось центральное, потом по улице Октябрьской Революции, шли практически до Голутвина. На Посадской потом сдавали плакаты. Где Ленин, там была центральная трибуна, напротив гастронома.

И.С.: В том магазине водников могли отовариваться только водники?

Е.Х.: Простым коломенцам там был ограничен доступ по некоторым товарам. Хлеб можно было купить, а дефицитный товар был недоступен. Поэтому мне рассказывают, что в Москву ездили, а мы и не ездили, обходились. Изысков не было. Мама не баловала ничем таким, как сырокопчёной колбаской, мы этого не понимали и не знали. Я в зрелом возрасте поняла, что такое сырокопчёная колбаса, потому что мы её не покупали, для нас это, видимо, было дорого. Сейчас родителей нет, не спросишь, дорого или дешёво это было для семьи.

И.С.: Когда не хватает, выдумывают что-то. Может, вам рецепты какие-то запомнились?

Е.Х.: На кухне у нас стояла керосинка, это я помню. Мы с братом постоянно мучились – язычок вытаскивали, надо было, чтобы он был постоянно намочен керосином. Вечно мы её разбирали по частям, смотрели, хватает ли там этого керосина. Отец приносил бутылочки керосина, они в углу стояли. Помню эксперимент наш один неудачный. Хотели родителей накормить, но не знали, как сварить гречку. Мне было лет шесть, брат постарше, но был далёк совсем от кухни. Он решил её пожарить. Почему-то решил, что она уже готова, и что в сухом виде её пожарить на сковородке – и она будет как гречневая каша, как мама делает. Мы не знали, что её надо отварить. Когда мама пришла, сказала: «Что там сгорело, что есть будем?» Мы радостно сказали, что гречневую кашу. Поставили сковородку с гречневой кашей жареной. Она глубоко удивилась, потом сказала, что её надо отварить в начале. У нас в таком варианте всё проходило в детстве.

Мама любила ходить по грибы, по ягоды. Практически росли на всём своём. Земляники всегда у нас ведра два было наварено. Поскольку родня большая, как презент банку варенья им дать – это норма была. Я представляю, какой это титанический труд! Она нас с собой брала, я понимала, что мы просто идём поесть земляники, а сколько раз надо наклониться к ягоде, чтобы принести, как она приносила, сразу 4-5 литров, – это огромное количество. Я так не умею собирать. Она горстями собирала. Я всё присматривалась, спрашивала: «Мам, как у тебя это получается? Я пока за одной-двумя, а у тебя уже полна горсть этой земляники». Она очень любила лес по природе своей, говорила, что когда ходит в лес, отдыхает. Варили варенье с черникой, земляникой.

Грибов много солили, она приносила грузди, их вымачивали. Поскольку она сварщица, у нас были нержавеющие бочки по 40 литров. Когда отец собирался с мужиками, хочется что-то в выходной, чекушки ― 0,25 литров. Хватало троим взрослым мужчинам… С грибами, с ягодами, с вареньем – вот такое у нас всегда было застолье. А на праздники ещё рыба добавлялась, огурцы, помидоры.

Окрошку делала мама с солёной рыбой. Она отваривала, мясо делалось мягкое. Эту солёную рыбу утрамбовывали, а зимой, осенью доставали, отваривали, шкура отходила сразу, а мякоть оставалась. И вот она разделывала её, рыба была жестковата от соли. Окрошку делали с этой рыбой. Я своей дочке рассказывала, как мы раньше ели, сейчас вы не понимаете даже, что это такое. На тот период нам казалось это нормальным. Я сейчас даже этот вкус помню. Но у меня в семье сейчас не поймут, скажут, что не надо так.

Большие компании собирали, поскольку в Водном районе все друг друга знают, работают в одном месте. Мама и папа были общительными людьми, очень любили к нам приходить компаниями, устраивать творческие вечера. Нам было дозволено всё. Мы могли нарядиться, устроить спектакль маленький, импровизация полная была. Брат на баяне учился играть, когда настроение есть, он может много поиграть. Вот он играл. Мы с девчонками залезали в гардероб, надевали мамины платья, пальто, всё на себя напяливали, шапки меховые, береты – и выходили как Карлсон в мультфильме. Родители сидели за столом, все хохотали. Такое приятное воспоминание из детства.

На Новый год, вспоминаю… Маму выбирали депутатом городского совета нашего, посылали в Москву на учёбу. Из Москвы она первый раз нам привезла пайки. В пайках сырокопчёная колбаса импортная, мороженая клубника и мороженые томаты болгарского производства, мы такого никогда не видели, такая диковинка была для нас. Мы клубнику не растили. Мы долго разбирали клубнику, что с ней делать, куда мороженые томаты девать, давай в супы их попробуем, давай так попробуем…

Для детей была развлечение такое. Мама сварщик, и она сварила нам большие качели во дворе. Почти весь район наш тусовался во дворе. Тогда ЖЭУ не обустраивал, как сейчас, мы сами, как могли, обустраивали дворик. Сделали качели, лавочки, собирались. Естественно, шумно там. Зимой строили горки сами во дворе. В трёх-четырёх метрах от окна строили горку, носили снег, заливали её, вёдрами носили воду. Из удобств в доме были только свет и вода, инициатива была в наших руках. Мы брали вёдра с детворой, по разным квартирам бегали. Каждый к себе домой бежал с этим ведром. Были такие, кому не очень это нравилось. Одна бабулька жила, ей шум-гам не нравился. Она вылила помои зимой на горку. Мы утром вышли, а кататься на ней нельзя: там капуста, шелуха, это вмёрзло, ровности-то нет уже. Мы расстроились. Бабушка нас покорила, что мы шумим под окном, визжим, но потом остыла, к горке не подходила, разрешила, дала добро, можно кататься. Снова залили. Врезался этот момент в воспоминания.

Мы жили рядом с речкой и прокатывали горку до самой речки. От берега метров 100 отъезжали. Сейчас нет такого льда, как раньше был на речке. Сейчас опасно: может лёд провалиться, ещё что-то. А раньше не боялись. Промерзала почти вся река. Сидели рыбаки. Без боязни всё было. С ребятами вспоминаем, друзьями, подругами, ровесниками вспоминаем, как катались на горке. Катались до такой степени, что варежки, штаны колом встают. Пока не подойдешь к батарее, ничего не растает. Катались на фанерках. У отца брали бакелитовую фанеру, он из неё лодку делал, это вещь вечная. Она не сильно деформируется, но и не как оргалит. Мы садились 5-6 человек на этой фанере на большой, и с разгона нас тащило на середину реки. Бесстрашье! Сейчас подумаешь – страшно было бы. Но ничего с нами плохого не случилось на реке.

И.С.: Каток расчищали?

Е.Х.: Да. Наледь на реке. Заливаешь горочку под вечер, то раскатаешь, то зальёшь, а там чуть оттает, чуть замёрзнет, наледь образуется постоянно. Когда знаешь, что в одном месте наледь есть, магнитом туда тянешь, она с каждым разом дальше и дальше становится. В итоге к концу сезона накатывали хорошо, она блестит как надо. В праздники, на Новый год уже и взрослые идут кататься, знают, что там горка всегда есть.

И.С.: На речке жили – умели плавать?

Е.Х.: Умели плавать, учились в речке плавать. Меня никто не учил специально, брата не учил.

И.С.: Ока ― серьёзная река.

Е.Х.: В Водниках рядом с пляжем нашим, магазин рядом, баржи, катер причаливали, приезжали затариться в магазин. Там практически нет волн, течений сильных не было, побережье было ровное. Сейчас там застроили. На тот период песок возили, свежий песок с баржей на лето. Свои же водники работали, там кран, баржа с песком стоит – им ничего не стоит два раза песка насыпать на берег. С них ничего не спросят за это, и людям хорошо, и сам же приедет отдыхать.

И.С.: Братство такое?

Е.Х.: Да. В таком режиме всё проходило. Учились в школе, рядом интернат был. Сейчас он интернат для глухонемых, а тогда там просто здоровые дети учились по неделям. У нас своё тоже разделение было: интернатских и школьных, какое-то притирание своё.

И.С.: Интернатские без родителей?

Е.Х.: Кто-то лишён родителей, поскольку они там неделями жили. Мы считались щуровские, поскольку с посёлка Щурово, у нас трения были постоянные: кто на чью территория заходит, кто что сказал…

И.С.: В порту только грузовой транспорт?

Е.Х.: Нет, и пассажирский.

И.С.: Были капитаны, моряки, которые ходили в плавание, возвращались?

Е.Х.: Поскольку это гражданский судоходный флот, то они песок, гравий в Москву, Астрахань куда-то везут. Катера обычные, у них сообщение от Рязани до Москвы. Раньше ходили катера «Заря», сейчас их запретили. Раньше нам нравилось, что «Заря» проходит – и волна большая после неё. После неё хорошо купаться, у нас ощущение, как на море, когда волна идёт после «Зари». Мой дядька, мамин брат родной, на РТ катере, белый такой, речной транспорт, и «Ока» – баржа самоходная, работал на этих. Меня иногда брал в рейс. Самый дальний рейс у меня был в Астрахань. Возили песок, обратно что-то другое везли. В Касимов ездили, но это Рязань, не так долго. А в Астрахань много дней шли, через шлюза. Момент интересный, нравилось это.

И.С.: Вот вы сказали: шлюза. Может быть, запомнили слова особенные среди водников, поговорки, приметы какие-нибудь?

Е.Х.: Ходить ― мягко оговаривалось, что плавает не то, что думаете. Больше мужского матерного жаргона. Поскольку простые работяги работают.

По поводу Щуровского района. Приезжали к нам тряпичники, мы их так называли, на лошади с телегой. Он собирал тряпки, старые пальто – и давал детям взамен игрушки, на венгерских резиночках шарики прыгают. По посёлку говорят, когда тряпичник приедет, детвора сразу шуршит, у кого можно стащить тряпку, чтобы получить игрушку. Он был инвалид дедушка, без ноги, после войны. Он игрушки сам мастерил, делал свистульки, на резинках штучки. Ни о чём игрушки, но на тот период нам казалось, что это волшебство, что он там делает, казалось красивым.

И.С.: Это было распространено везде. Система была, организация сбора вторсырья.

Е.Х.: Возможно.

И.С.: Куда они это всё сдавали? Многие вспоминают. Я помню в детстве в Саратове. Даже хорошие вещи утаскивали, чтобы получить…

Е.Х.: Я тоже задумывалась, куда он это всё девает, что он с этим делает. Ответа не находилось. Щурово, наш край, такой богатый в то время был. Писался в почтовом адресе: «город Коломна, пригород Щурово». Я помню, на конвертах, на поздравительных открытках…

И.С.: Изначально это было село?

Е.Х.: Что-то типа села.

И.С.: Храм есть?

Е.Х.: Храм щуровский есть. Мост идёт на Рязань через Оку. Раньше разделялось Щурово-Водный и Щурово-Цемзавод. Это Щурово объединено, но разделялось ровно дорогой. Слева ближе к речки ― Водный, от речки в сторону ― Цемзавод. Говорили, что Щурово, но не Водники.

И.С.: Среди детей разграничение было?

Е.Х.: Особо не было, но поскольку районы разные, школы разные, мало кто пересекался. На дороге встречались.

И.С.: Через границу переходили?

Е.Х.: В Щурове есть стена, на ней было написано, мы когда ещё в школе учились, нас туда водили, что граница Рязанской губернии и Коломенской проходит по Щурову, по километру выверено. Но это чисто такое сделали, может быть, построили кирпичную стену небольшую, на ней сделали табличку, просто разграничение территориальное.

И.С.: Само слово Щурово древнее?

Е.Х.: Да.

И.С.: В детстве объясняли?

Е.Х.: Мама всегда смеялась, рассказывала, что, наверное, щурились все, поэтому Щурово. У меня такое объяснение было, наверное, что-то другое там было.

И.С.: Щур ― это ещё птичка береговая.

Е.Х.: Может быть, отсылка тоже. Нигде не видела, как объяснить, откуда пошло.

И.С.: С другой стороны, пращур.

Е.Х.: На отвлечённую тему. У меня у друзей дача, в деревне называет ВарИще, Озерский район. Мы тоже говорили, как это ВАрище, как сделать ударение, или вари щи. От кого вообще? Так же со Щуровым, история умалчивает.

Сейчас бы первоисточников послушать. Жалко, что в своё время мало брали от своих родителей такого.

И.С.: Про бабушек и дедушек.

Е.Х.: Они не с нами жили. Хотя у меня вся семья ― водники, работали и бабушки-дедушки тоже. Раньше не было жилья постоянного, они жили, зимовали на баржах. Куда причалит. Мама моя училась в семи-восьми школах нашего города: причалит на Москве-реке – вот она идёт в школу, которая рядом с Москвой-рекой, там первая школа находилась, причалит в Щурове – ходила сюда, в интернате училась. Если не было жилья постоянного, снимали квартиры на зиму, зимовали. Зимой плохо на барже, металлическое всё, холодно, буржуйка стояла, но всё-то не протопишь, если сильный мороз, носили уголь. В основном снимали жильё у частников, символические деньги какие-то платили, проживали. Бабушка с детьми на квартирах. Дед сторожил баржу.

Поэтому мама хорошо Коломну всю знает – училась, проживала рядом, особенно побережье, от Посадской.

И.С.: В районе, где Коломенка протекает, Блюдечко, затон, место такое.

Е.Х.: Это место, где ремонтируют эти баржи все, это тоже порт Коломна. У нас один, на Москве-реке, на Оке ― это всё порт Коломна. Протяжённость большая. Большой размах. В Пирочах ещё есть затон, в Коломне есть затон.

И.С.: Сегодня действующий?

Е.Х.: Да. ОАО «Порт Коломна», Алексеев начальник сейчас. Раньше они работали на Москву. Дороги строят ― песок весь коломенский, гравий весь коломенский. Мама говорила: навигация рано начинается. Навигация сейчас пассажирская закончилась в Москве, но грузоперевозки ещё не закончили. Пока можно ходить, река не замерзла, не убавилась, не прибавилось воды. Они пока ещё возят песок, гравий в Москву, на стройки. Она работала ещё на земснаряде, когда ушла на пенсию, пошла работать на земснаряд поваром. Они качают со дна песок, гравий, разные трубы в разные направления, она всегда говорила: золотой песок. В том плане, что Москва большие деньги платит за то. Если бы круглогодично работали, они бы до декабря месяца всё возили да возили. Так что практически Москва строится на коломенских песках и камнях.

И.С.: Каменоломни здесь тоже в старинные времена были… Водники, затон― предприятие так широко раскинуто на Оке и Москве…

Е.Х.: Сейчас они расстроились, построили гостиницу плавучую. Сейчас это всё частное стало. А изначально были интересные вещи: на Посадской улице мастерские были, диспетчерская. Диспетчерская сейчас более технично оборудована лучше, а раньше примитивно: обычная рация. И они должны были обязательно сообщить: стоять на приколе или двигаться туда, сюда.

И.С.: Там была и пристань?

Е.Х.: Пристань была – как причал, дебаркадер. Сама диспетчерская находилась на берегу. Одна в Щурове, а другая здесь, поскольку кому идти на Рязань, кому по Москве-реке, это разные направления, и диспетчера сидели и там и там, чтобы команды раздавать. Сейчас старую диспетчерскую снесли, там частный дом строят, землю продают частникам. В Щурове на этом месте поставили гостиницу, отель этот, огородили всё. Там сделали небольшой затон. Раньше всё было по-другому, детство-то я на речке провела, знала, как там что. В Щурове отель гостиничного типа, четыре звезды, он пользуется популярностью. Это принадлежит одним рукам ― начальнику порта Коломна и его семье, частный бизнес. Сподвигли его на это красивые места. Но нашёл средства, построил – тоже неплохо. Обидно, что не сможешь скоро к реке подойти, если всё там частным образом загородится.

.
Фердинандова
Лидия Григорьевна
Фердинандова Л.Г.Фердинандова Л.Г.
Пятиминутки
Адам и Ева были русскими.Адам и Ева были русскими.
Цыганка на Яна Грунта, операционный стол в Сирии и ангел над апельсиновой рощей.Цыганка на Яна Грунта, операционный стол в Сирии и ангел над апельсиновой рощей.
Мама о штопаном пододеяльнике в масштабах страны и замороженном гиппопотаме.Мама о штопаном пододеяльнике в масштабах страны и замороженном гиппопотаме.
Пустые прилавки, чёрные ходы и полные холодильники – в ожидании коммунизма!Пустые прилавки, чёрные ходы и полные холодильники – в ожидании коммунизма!
Машиностроительный, «пед» плюс техникумы, или – в Москву.Машиностроительный, «пед» плюс техникумы, или – в Москву.
О предприимчивой бабке, окрестившей «сиротку».О предприимчивой бабке, окрестившей «сиротку».
«Батон», «чувиха», причесоны-бабеты-начёсы, платье-колокольчик, туфли «Хоттабыч».«Батон», «чувиха», причесоны-бабеты-начёсы, платье-колокольчик, туфли «Хоттабыч».
Накануне 8 марта мужчины сносили все прилавки, не оставалось Санча Панс и птичек каслинского литья.Накануне 8 марта мужчины сносили все прилавки, не оставалось Санча Панс и птичек каслинского литья.
Внизу столовая, а наверху ресторан «Коломна» – там котлеты по-киевски, певцы.Внизу столовая, а наверху ресторан «Коломна» – там котлеты по-киевски, певцы.
Мордве, татарам, приехавшим на заработки, давали кельи в Кремле – тоже своего рода коммуналки.Мордве, татарам, приехавшим на заработки, давали кельи в Кремле – тоже своего рода коммуналки.
Золотое кольцо и почтовый ящик.Золотое кольцо и почтовый ящик.
День Победы впервые отмечали в 1965, пятидневку ввели в 1970. В партию вступила, минуя комсомол.День Победы впервые отмечали в 1965, пятидневку ввели в 1970. В партию вступила, минуя комсомол.
Все колонны собирались у Бобров и шли к красному «белому дому». Приподнятое настроение и патриотизм.Все колонны собирались у Бобров и шли к красному «белому дому». Приподнятое настроение и патриотизм.
«Огонёк», «Три поросёнка», «Ханзель», рынок на Малышева. Продуктов было навалом – не было денег.«Огонёк», «Три поросёнка», «Ханзель», рынок на Малышева. Продуктов было навалом – не было денег.
12 апреля плакала от восторга, написала стихи – мама сказала «коряво, но от души».12 апреля плакала от восторга, написала стихи – мама сказала «коряво, но от души».
Фантики, камушки, секретики – коньки, лыжи, академическая гребля – ребёнок, семья, заботы.Фантики, камушки, секретики – коньки, лыжи, академическая гребля – ребёнок, семья, заботы.
Праздники справлять – вместе, семечки грызть – на пол.Праздники справлять – вместе, семечки грызть – на пол.
В 1965 году, читая самиздат, я смеялась над прогнозом, что Советский Союз будет разрушен Америкой.В 1965 году, читая самиздат, я смеялась над прогнозом, что Советский Союз будет разрушен Америкой.
Высоцкий на рёбрах, катушечный магнитофон, твист и рок-н-ролл. Большак, клуб Ленина, Бобры.Высоцкий на рёбрах, катушечный магнитофон, твист и рок-н-ролл. Большак, клуб Ленина, Бобры.
Мы, Клавдия Петровна с сыном, Валентин Семёнович и Татьяна Ильинична – наша коммунальная семья.Мы, Клавдия Петровна с сыном, Валентин Семёнович и Татьяна Ильинична – наша коммунальная семья.
Костюм Джульетты из марли-проволоки-блестюшек и нерешительный Ромео.Костюм Джульетты из марли-проволоки-блестюшек и нерешительный Ромео.
Первый-единственный-последний повстречался на танцах в ДК Коломзавода.Первый-единственный-последний повстречался на танцах в ДК Коломзавода.
Гаданье при луне на Воскресенском пруду.Гаданье при луне на Воскресенском пруду.
Читать рассказ
Рассказчик Фердинандова Лидия Григорьевна
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 13 сентября 2015

И. Сегодня 13 сентября 2015 года. Интервью с Лидией Григорьевной Фердинандовой. А интересно, фамилия откуда происходит?

Л. Г. От мужа. Это очень такая редкая фамилия. Настя искала в интернете: очень редкая фамилия. Она пришла из Воронежа: предки моего мужа, его прадед, были в Воронеже. Он был коллежский асессор. Они дворяне все: дворянская грамота, имение свое. Но после революции, естественно, все разлетелись по разным странам: двое или трое остались в России, остальные все поразъехались. Кстати, брат, двоюродный дед моего мужа, был очень известным художником в Венесуэле, Фердинандов Николай Алексеевич. А Борис Алексеевич, дед моего мужа, в Москве работал с Мейерхольдом, он был очень известный художник и постановщик, одиннадцать языков знал, совершенная интеллигенция до мозга костей. Мой муж был слесарем на Тепловозостроительном заводе. Его мама вышла замуж, после войны уехала из Москвы на Дальний Восток, и, после Дальнего Востока, — ее муж был военным, — приехали в Коломну, получили квартиру здесь. Он был начальником парашютно-десантной части.

И. Это Ваш тесть?

Л. Г. Это мой свекор, да. Ну, они потом разошлись. Получилось, что я вышла замуж к ним: он жил со своей женой, а мы со свекровью в двух комнатах — тоже мини-коммуналка.

И. А родились Вы в Коломне?

Л. Г. Да, родилась я в Коломне, я коренная коломчанка. Моя мама осталась вдовой с тремя детьми в войну, она нас поднимала, у нее был малолетний брат. В 48 году бабушка умерла. Ему было 11 лет. Малолетний брат, и отец прикован к постели, парализация ЦНС. И жили мы в 11-метровой комнатке, ну в «семейной коммуне», сестры с семьями и мы с мамой, и в 50-м году мама устала от этой жизни: ни одежды, ни обуви, ни денег, ничего не было. И она завербовалась на север.

И. А сколько ей было лет?

Л. Г. Маме в то время было… Сейчас скажу. Это был 50-й год, она с 18-го. Тридцать два года. И она уехала на север — значит, официально она взяла старшую мою сестру с 40-го, и неофициально сына, а меня оставила с тетушкой, с сестрой, и уехала на три года. Через три года приехала с кучей денег, всех одарила, сняла на обратную дорогу, взяла меня, и мы уехали на север, и еще там прожили три года. Потом вернулись, купили коморочку, — там жить негде было, — на Окском проспекте, в общем, летний мезонин такой. Скажем, вода зимой мерзла. И вот оттуда я вышла замуж.

И. А девичья фамилия ваша?

Л. Г. Моя девичья фамилия – Рытова. Это очень интересная история, это фамилия мужа моей мамы, который погиб, а я была рождена в 44 году от большой любви, от мужчины, который эвакуирован из Питера, якобы семья у него погибла. Мама у меня была очень интересная женщина, он стал за ней ухаживать. В общем, доухаживался. Тогда запрещены были кое-какие операции, ну вот благодаря этому я появилась на свет. Потом его семья вернулась, и, естественно, мама с ним рассталась. Вот она одна нас троих и поднимала, плюс брат, плюс отец, прикованный к постели. Тяжелая жизнь была очень, маме было очень трудно, Царство ей Небесное.

И. Она до какого года дожила?

Л. Г. Ей было бы семьдесят года, 31 мая. Она умерла 1 мая. У нее было очень тяжелое заболевание, вообще была крепкая и никогда ни на что не жаловалась. Начался рак глаза, прооперировали.

И. Это были 90-е?

Л. Г. Да, она в 90-м году умерла, на 72-м году жизни. Но мы были все определены, у нас у всех были семьи. В общем, как я попала в коммунальную квартиру. Я вышла замуж за своего мужа, свекровь была коренная москвичка, ей хотелось вернуться в Москву, и она решила с нами разменяться. Две комнаты в этой квартире, разменяли по комнате в Коломне, вот нам досталась комната на Кутузова, 12. Дом был двухэтажный, эти дома строили немцы пленные, кухня там, например, такая была… Значит, жила еще старушка, но ей наверно еще пятидесяти не было, Клавдия Петровна Борисова, с сыном. Он в КАУ учился. И двое участников войны, Валентин Семенович и Татьяна Ильинична. Валентин Семенович, Царство ему Небесное, умер, а Татьяна Ильинична, ей девяносто четыре года, она еще жива, мы с ней общаемся, встречаемся. Так что у нас связи не утрачены с ними.

И. То есть были очень теплые…

Л. Г. Замечательные люди были. Ну что касается Клавдии Петровны, она была немножко богобоязненная, боговерующая, мы были более современные, более молодые, поэтому, но, тем не менее, все праздники, семейные, 1 мая, как правило, всегда вместе все это отмечалось, вот на кухне, потому что у нас была комната 10,5 метров. У Клавдии Петровны с сыном комната – 13 метров. И 20 метров комната у участников войны. У нас была замечательная коммунальная квартира, ну просто лучше не бывает. Как родные люди жили, помогали во всем, особенно старшие. Я молоденькая была, родила сына, ничего не знала, вот мне все помогали общими усилиями. Всем здоровья, и Царство Небесное — кто ушел.

И. А сын у Вас один?

Л. Г. Сын у меня единственный, ему вот был вчера пятьдесят один год, он живет в Питере с новой семьей, двое мальчиков чужих воспитывает. Я до сих пор работаю, по 5 часов, ну можно сказать за копейки, за 11 тысяч. Для меня это, конечно, спасение, в данной ситуации, я им всем помогаю. Стараюсь, все для них. Муж у меня умер 14 лет назад, тоже тяжелая болезнь у него, и вот 14 лет я живу одна. Отдельную квартиру я получила, я работала в Белом доме, и отдельную квартиру я получила, до этого нам мама, на север уезжала, и построила нам всем кооперативные квартиры. То есть зарабатывала для нас, но, естественно, последние годы она жила с нами.

И. Давайте вернемся к праздникам. Вы сказали, что замечательно отмечали праздники.

Л. Г. Да

И. А сколько вообще праздников в то время, это как раз получается 50-60-е?

Л. Г. 60-е годы.

И. Сколько?

Л. Г. Первомай, День Победы, это непременно. Затем октябрьские и Новый год, вот эти официальные праздники. Дня Конституции тогда не было еще, и праздником как бы даже не отмечали. Ну конечно дни рождения друг другу, какие-то сувениры дают, кто пирожок испечет, кто чего, у нас очень дружно было. Например, если кто-то захотел семечек, покупали, жарили вместе и потом сидели вот на кухне и грызли эти семечки, и на пол. “Давайте на пол кидать”, — соседка Татьяна Ильинична говорит. “Давайте на пол, что мы будем в кулак, давайте на пол, а потом все собирать, убирать”. Очень хорошо, очень здорово, было дружно. Если какие-то неожиданные гости, мы молодые были, приходили к нам в гости друзья, конечно же, все происходило на кухне, в комнате не было места, так вот соседи, участники войны, всегда поделятся всем, что у них есть: “Лид, а может быть ты это возьмешь? А может быть это?”. У меня какие-то теплые остались воспоминания об этом времени, как будто это было вчера. Потом в ДК Ленина, я с сыном ходила гулять, там весьма приличный парк, танцевали на площадке, там я свою молодость провела, очень интересно. Нас на танцплощадках преследовали за то, что мы танцевали твист, рок-н-ролл. В красных повязках юноши ходили и забирали. Для того, чтобы не забрали, девчонки нас всегда в круг брали, и танцевали.

И.  А может быть это у парней была форма ухаживания? Забрать?

Л. Г. Нет, нет, преследовалось же всё, в 60-е.

И.  Ну а кто включал твист?

Л. Г. Ну я не знаю. Музыка же тогда появилась, Высоцкий «на ребрах» у нас, у нас был первый магнитофон, как же он назывался то?.. «Юность», в красной пластмассовой такой штуке, шикарный, и вот все записи.

И. Магнитофон катушечный?

Л. Г. Да, да, ну это уже считается мини-катушечный, большой катушечный, вот с такими катушками, потом “Регонда” приемнички переносные.

И. “Регонда”?

Л. Г. Да, это был шик, по тем временам был шик. Зарплаты были небольшие, но жили и детей растили, и праздники отмечали, и подарки дарили, всё было здорово. Конечно, сейчас вот все, я была недавно там, в том районе, с правнуком гуляли и Настенькой, я говорю: “Настенька, поедем, я тебе покажу, где мы жили, где появился твой папа на свет в коммунальной квартире’. Вошли во двор, она вся такая сморщилась, говорит: “Как вы тут вообще жили?”. Я говорю: “да что ты, шикарно жили”. За сараем была помойка, общая, за ограждением, и все это сваливалось туда, здесь во дворе столы стояли, мужчины играли в карты, в домино, женщины белье стирали, вешали. Обычная жизнь.

И. А двор вот был таким?

Л. Г. Да, да, пятачок, вот он как бы свой мирок, все друг про друга все знали. Когда мы 3 августа, — сын у меня появился 12 сентября 64 года, — а 3 августа у нас была годовщина женитьбы, ну я, естественно, пирожок испекла, соседей позвали, а Клавдия Петровна, такая наивная, Царство ей Небесное: “Ну как же так, вот, а у тебя еще никто не родился? Ишь, как молодую окрутил!”. Очень интересно жилось. Даже не знаю, что еще вспомнить?… Коломна, конечно, по-другому выглядела, ну сейчас я прохожу по этому парку с мальчиком, гуляю, там не парк, а заросли дикие, где клуб Ленина, так называемая танц-площадка, все в запустении, все заброшено. Вот так вот, там молодость вся прошла.

И. А в этом районе Вы бывали?

Л. Г. Да, конечно, мы по «Большаку» гуляли, называлась так Октябрьская революция, молодежь толпами гуляла, кто на Комсомольской на танц-площадку, кто шел в клуб Ленина, а кто в Бобры. Вот по «Большаку» толпами и гуляли.

И. То есть Бобренев монастырь назывался Бобры?

Л. Г. Бобреневский сад, который сейчас называется Сад Дворца. Вот входите, и там тоже был деревянный клуб и сад, там, на танц-площадке, играл оркестр духовой, танцевал кто-то, тоже такой небольшой парк перед входом в кинотеатр, назывался Бобреневский.

И. Почему?

Л. Г. Ну, наверно, к району Бобреневу относили, потому что ближе сюда. Бобренево ведь где-то здесь, через речку. Назывался Бобреневский.

И. Интересно.

Л. Г. Да, а это Коломенский, который на Комсомольской и Ленина, вот три танц-площадки в городе. Молодежь, конечно, тусовалась.

И. А они между собой как-то различались?

Л. Г. Да, различались. Вот на Комсомольской собирались очень много бандюганов всяких, хулиганов, устраивались вечные потасовки. Мы боялись туда ходить. А в Бобрах более взрослая публика собиралась, потому что играл духовой оркестр, танц-площадка была, и такие зрелые люди танцевали под этот оркестр. А в Ленина вся молодежь собиралась. Было здорово.

И. Там играли под репродукторы?

Л. Г. Да, да

И. А были такие, ну, как бы мастера танцев какие-нибудь особенные? Вы к ним относились, может быть, учились, откуда твист узнали?

Л. Г. Ну, друг от друга, более продвинутая молодежь вот нас таких сереньких обучала, мы были очень обучаемые, нам хотелось. Слушали всякие записи, читали книги, потом я читала Солженицына, которого уже в то время запретили. “Один день Ивана Денисовича” уже был запрещен, уже читали, как говорится, под одеялом.

И. То есть, самиздат выходил?

Л. Г. Да. Слушали Высоцкого. Потом, я помню, муж принес такой толстый самиздат, который на заводе отпечатали, в котором написано всё, что сейчас произошло и происходит, вот там всё написано было. Я читала, смеялась, и не может быть, как так может быть, что Советский Союз распался, что все мы разрознились, что война друг с другом будет, не верилось, потому что мозги то были заточены под то, что у нас лучше всех.

И. А что это было за произведение?

Л. Г. Вы знаете, я даже не знаю, как это называлось, но это как бы политические обозрения, политическая история, что пытается сделать Америка, что будет с Советским Союзом.

И. Это в каком году?

Л. Г. Ну как бы не обмануть Вас, это в … 65-м.

И. Да?

Л. Г. Да.

И. Интересно.

Л. Г. Но это когда мне муж принес и сказал: «Если кто-то у тебя это увидит, нас забреют, и никто никогда не увидит и не услышит». Я читала и говорила: «Какую-то ерунду пишут», а сейчас все это сбылось. И Высоцкого слушали.

И. А вот “Москва — Петушки” хождение имело в Коломне?

Л. Г. Да, читали, смеялись, радовались. Так же, как, в свое время, лет 15 назад, мне первый раз в руки попал Веллер Михаил, и я с восторгом в 60-е годы читала его произведения.

И. А про Ерофеева было что-нибудь в воздухе?

Л. Г. Кроме “Москва — Петушки” и то, что он пьяница, больше вот…

И. Вот то, что он с Коломной связан?

Л. Г. Нет, это я узнала, только когда попала сюда, в коммуналку. Знали, что он такой вот…

И. А где Вы работали?

Л. Г. Я работала в промтоварном магазине, в “Промторге”, работала продавцом в магазине “Дружба”, который находился в Голутвине, и до сей поры там находится. Он весь разделен. Я работала в отделе подарков, я закончила училище на продавца.

И. Вот магазины нас тоже интересуют, это такая отдельная тема.

Л. Г. Сначала я ученицей проходила практику в Голутвине, там был промтоварный магазин, там сейчас все перестроено. А там был такой деревянный, внизу железнодорожный магазин, а наверху был промтоварный магазин. Вот там одежда была, вот там я практику проходила, а потом меня определили в отдел подарков и сувениров, в магазин ‘Дружба’. Мне было семнадцать лет, я помогала маме.

И. И всю жизнь там проработали?

Л. Г. Нет, я не всю жизнь там проработала. Я проработала, пока у меня не родился ребенок. Потом, когда ребенок родился, я два года не работала, потом меня устроила тетушка на Коломзавод, я работала в инструментальном хозяйстве. Потом меня взяли в техническое училище, освобожденным председателем местного комитета, я отвечала за учеников и за взрослых. Вот так я начинала работать. Потом мы уехали в Германию, после Германии я устроилась на 3-го Интернационала в управление бытового обслуживания. Я туда устроилась, работала мастером контролера, и после этого меня взяли в Белый дом. Я работала в комитете по торговле, четырнадцать с половиной лет.

И. Интересно. А еще про Сирию вы говорили?

Л. Г. Да, это с мужем мы ездили. В Германии мы были, в Египте, и последняя наша поездка была в Сирию. Мы вернулись из Сирии в 83 году, это была наша последняя поездка. Считайте, тридцать два года назад.

И. Это связано с Коломзаводом?

Л. Г. Да, это связано с работой мужа. Я как член семьи ездила. Но в Египте я работала, потому что я не могу без этого. В Германии я с ребенком занималась, в школу пошел, я его возила.

И. То есть это не так, 2-3 месяца?

Л. Г. Нет, это три года, а в Германии я пробыла два с половиной, а муж три с половиной. Год он без нас был. Потом в Египте около трех лет были, и в Сирии три года, почти семь лет.

И. Получается десять?

Л. Г. Нет, семь. Два раза по три, и один два с половиной, муж три с половиной. Нет, у меня семь лет получилось.

И. Интересно.

Л. Г. Интересная жизнь, такая очень интересная. Я помню, события были, ну вот когда мы приехали в Египет. Если вам интересно, я вам расскажу. Из аэропорта нас встречала машина военная, военная охрана. Я ничего не знала, не интересовалась, а тогда же только война с Израилем закончилась, и кругом самоходки, и мы выезжали из аэропорта. Военные, самоходки. “Что такое? Что такое?”. “Ну это же аэропорт, надо ведь охранять’’. Он меня всегда успокаивал. Разгул был уже в те времена. Значит 75-й и 77-й я была в Египте, страшно было, несколько раз эвакуировали семьи, и в Сирии в 82-м году, разгул. Когда семью отправляли, я пошла к консулу и сказала, что я остаюсь, у меня сын-студент, я мужа не оставлю, я буду помогать другим мужчинам, которые одни остаются, буду готовить, буду стирать, надо будет, автомат возьму и буду защищать, в общем я там была героиней, муж меня всегда хвалил. Жизнь, конечно, очень интересная была. Когда в Египте мы попали на Гизу, пирамиды, на пирамиду Хеопса… Настил был деревянный, я не знаю, что сейчас там, там был такой настил деревянный, и я, когда поднималась, мне даже с сердцем было плохо, я думаю «Боже, века веков предки наши все изучали», и я: “Боже мой, сфинкс”. Это что-то. Впечатлений, конечно, масса.

И. А когда возвращались в Коломну, три возвращения. Как она менялась?

Л. Г. Коломна менялась. Мы обрастали массой друзей. У нас были масса друзей из Москвы и из Питера, и когда мы откуда-то возвращались, нас в аэропорту, в Шереметьево, встречали целой автоколонной. Все так радовались, и все, кто могли, с нами ехали в Коломну, и мы, в нашей трёшке, 6,5 метров, располагались все, и у нас дружеское было общение — с теми, с кем виделись. Коломна менялась, но так, как сейчас она изменилась, в состоянии, в котором она сейчас — раньше такого не было. Она всегда отличалась пылью, грязью. Сейчас, конечно, надо отдать должное Шувалову, приятно смотреть на все.

И. С одной стороны, вы рассказывали про парк?

Л. Г. Ну, вот что сделать, он уже старый, видимо не хватает средств, там же все старое, все повалено, мне уже 71 год.

И. Еще хочу вернуться к праздникам. Вот для меня неожиданность, что, оказывается, День Победы отмечался не сразу.

Л. Г. Нет, День Победы всегда отмечали, но вот как праздник, как свободный, как воскресенье-выходной, не было такого. Мы вообще работали: в субботу короткий день, а в воскресенье выходной был.

И. Я в 65-м родился. Оказывается, в 65-м впервые двадцать лет Победы отмечали, а до этого слишком малый срок, никто не считал, что это прямо какой-то праздник.

Л. Г. Я думаю, не только праздник. И военных не очень-то почитали, потому что все почти на равных были, у всех потери были в семьях. Не было такого, как сейчас: почитают, пенсии хорошие платят. Их так мало осталось.

И. А когда все-таки день выходной дали?

Л. Г. Сейчас бы вспомнить… Наверное, году в 70-м, а так работали все эти дни: пятница и суббота короткий день.

И. Шестидневка, получается?

Л. Г. Шестидневка. Суббота короткий день. В общем, оставалось воскресенье, когда надо было постирать, убрать, приготовить, и так далее.

И. Получается, в 60-е был дан старт на некую такую более свободную праздную жизнь. То есть, Гагарин в космосе, «мы непобедимы».

Л. Г. Да, восторг. Я стихи писала на эту тему, глупые и патриотические, когда Гагарин полетел. Гордость брала за свою страну. А потом, в 27 лет, минуя комсомол, вступила в партию.

И. Такое было возможно?

Л. Г. Да. Минуя комсомол, меня приняли в партию. Потом все это накрылось.

И. А почему Вы в комсомол не вступали?

Л. Г. Я даже не могу сказать, почему. Не знаю. В школе, наверно, не настаивали, я из 10-го класса ушла в вечернюю школу. Маме очень трудно было, я ушла в школу рабочей молодежи и техническое училище, стипендию получала, помогала маме. Я и училась со стипендией, и в школу вечернюю ходила. Закончила школу, помогала маме.

И. Мне казалось, нельзя: все должны были быть сначала октябрятами, потом пионерами.

Л. Г. Значит, Журавлев был такой. Григорий Григорьевич, по-моему, его звали. Секретарь Горкома партии, он даже не задал такой вопрос. И комиссия была из старичков, и приняли без оговорок.

И. А как происходили демонстрации? Вот два вопроса: про полет в космос, вот как это 12 апреля в Коломне все произошло? И второй вопрос, про эстетику праздника: чем она была особенной, вот коломенской?

Л. Г. Вот демонстрации, прямо за школьной скамьей, я это помню, у нас всегда это был праздник, огромный праздник. Нас не надо было сгонять, мы шли по желанию, лично для меня это был праздник, такое настроение, в то время это был патриотизм настоящий.

И. Ну а маршруты откуда? От Коломзавода?

Л. Г. От Коломзавода. Формировалась в основном вот здесь вот, где Бобры, вот все собирались колонной и шли вот сюда, к центру. Здесь был Красный дом, так называемый Белый дом, все шли сюда, возвращались с транспарантами.

И. И по Октябрьской революции шли к Коломенке, к Кремлю проходили, где Вы все стояли?

Л. Г. Ну, вот здесь, слева.

И. Лицом к Ленину…

Л. Г. Иногда вот здесь, ну за Ленином неловко было, мы стояли лицом к Ленину, по той стороне.

И. То есть нужно было свернуть с Октябрьской революции, пройти между трибунами и Лениным, и идти уже к Кремлю, и там уже оставались?

Л. Г. Да, да, там уже оставались, но очень много народу было, ужасно, на демонстрации. Но мужчины собирались, как известно, чтобы потом погулять душевно, отметить, ну а мы, для нас праздник.

И. Песни, наверно, пели?

Л. Г. Песни пели, танцевали, все было очень здорово. Я, в общем, вспоминаю как самые лучшие годы, сейчас уже этого нет.

И. А была какая-то соревновательность между предприятиями?

Л. Г. Да, у кого лучше оформление, кто больше людей соберет. Всегда очень хорошие Коломзавод и КБМ, всегда на машинах, со спортсменами, очень интересно было, транспаранты всевозможные.

И. Фотографии у Вас не остались? С демонстрации?

Л. Г. Наверное, нет, но у меня есть очень известная фотография, где Брежнев на параде Победы, будучи еще полковником.

И. В Москве или в Коломне?

Л. Г. В Москве. Вот у меня есть эта фотография, черно-белая, от свекрови мне досталась. Потому что ее муж служил на Дальнем Востоке, и у них был начальник аварийной части, генерал, его сын сейчас в правительстве, ну, в общем, неважно, ну вот, они дружили с Брежневым, и там есть фотография.

И. А отличие Первомая от ноябрьских какое-то, кроме погодных условий?

Л. Г. Ну, погодные условия, но народ точно также собирался, точно также, потому что по-другому нельзя было, тогда это было обязательно.

И. Ну то есть Вы сказали, что на Первомае выращивали листочки…

Л. Г. Да-да веточки, чтобы листочки они давали, к ним там цветочки привязывали.

И. А собирали гвоздики?

Л. Г. Да-да, на ноябрьских тоже: цветы бумажные, транспаранты, флажочки красные, обязательно серп и молот, и маленькие и большие несли, и портреты членов правительства.

И. С какого возраста Вы помните демонстрации?

Л. Г. Ну, наверно, лет с шести, с 50-го года.

И. А в войну, как Вы думаете, были демонстрации?

Л. Г. Нет, какие демонстрации, что Вы. Какие демонстрации, когда война. Может быть, были в Москве, на Красной площади, но здесь, в городах, эвакуированы заводы были, какие демонстрации. Коломзавод был же эвакуирован.

И. А куда?

Л. Г. В Киров. Почему я это знаю? Потому что у меня тогда дедушка был эвакуирован. Мама с тремя детьми, с бабушкой и сыном, оставались вот здесь все в Коломне. Здесь госпиталь был военный, привозили раненых.

И. Ну это была прифронтовая зона?

Л. Г. Да, да.

И. То есть немец сюда не зашел…

Л. Г. Не дошел, его где-то под Каширой, что ли, остановили, но он где-то рядом был. Сюда он не дошел, но бомбить – бомбил. Мама рассказывала, вот я помню. Ну конечно, послевоенная жизнь тяжелая была. Я даже помню, когда отменили карточки, это был 48-й, когда очереди были за мукой, я маленькая девочка, мне химическим карандашом ставили цифру, номер в очереди, и я как полноценный человек ходила, в очередях стояла.

И.  А где, в каком магазине?

Л. Г. Это было всегда… мы ходили, мы жили, где завод Станкостроителей, стадион, вот там коттеджи такие. Вот у нас, у дедушки, было пол-коттеджа там с садом, и стадион прямо рядом, а магазин был на Окском, “Окский” он назывался, который идет к КБМ, ну, в Голутвин. Ну, вот там магазин, в красном доме.

И.  А в этот район в магазины не заходили никогда?

Л. Г. Здесь?

И. Да

Л. Г. Ходили, как же. Здесь “Огонек’’ магазин раньше был, “Три поросенка”. И магазин был “Янтарь”, назывался “Ханзель”.

И. “Ханзель”…

Л. Г. Да, в честь хозяина открыли. Ну, вот так вот говорили: «пойдем в “Ханзель”», промтоварный магазин. А вот здесь был, где красно-белый дом, там был внизу магазин тканей, большой магазин, как я помню.

И. А “Огонек’’ и “Три поросенка” это разве не одно и то же?

Л. Г. Одно и то же. Кто называл “Огонек’’, это уже позже, а сначала он был “Три поросенка”. И помню у Коломзавода магазин “Первый номер”. Как сейчас, с детства своего помню. Когда мы с тетушкой ходили, когда надо было что-то купить, — это достаточно далеко, — мы от ЗТС ходили. И вот я входила в колбасный отдел, висели окорока, запах копчености с ног сшибал. Каких только колбас не было! Продуктов было очень много, достаточно качественные продукты. Если мы покупали в сельхоз-магазинах молоко, то сливки в три пальца были, не было этих заменителей и добавок, все натуральное было. Рынок был огромный на Малышева, где Афганский. Там всё продавали, абсолютно всё: комбикорма, ребра, из частных хозяйств мясо. Развалы целые были, молочная продукция, творог, чего только не было. Все продавалось, даже и коврики с лебедями, машинки вышивательные, челноки. Мне было интересно.

И.  А увлечения у вас были детские? Собирали что-то, вышивали?

Л. Г. Фантики собирали. Ну а что вышивать-то, где мама возьмет денег на нитки? Фантики, камушки, «секретики». А когда я уже подросла, я пошла, — я стояла, можно сказать, изначально, — в секцию академической гребли, я занималась коньками, лыжами, всё абсолютно. А потом мы увлеклись, «эллинг» у нас построили, завезли лодки, прямо рядом с КБМ на набережной был у нас, вот занимались академической греблей.

И. Это на Оке?

Л. Г. Да, на Оке. Вот такое увлечение было. А вот потом в семнадцать с половиной лет я познакомилась со своим будущим мужем, и через полтора года я вышла за него замуж. Вот и все мои увлечения. Ребенок, семья, заботы.

И. Все-таки про 12 апреля 61 года…

Л. Г. А, про 12 апреля 61 года… Я в это время в вечерней школе училась, и для меня это было потрясение. Я, помню, даже плакала от восторга, написала какие-то стихи, — дневник я этот сожгла, — писала какие-то стихи, никому не показывала, только маме. Она говорила коряво, но от души, и для нас Юрий Гагарин был кумиром. Мы все были влюблены в него, эта была гордость всей страны. Мы по-настоящему гордились своей страной. Я не знаю, сейчас есть ли это с этой молодежью. Нет, молодежь сейчас хорошая, но она другая, в других условиях живет, в других обстоятельствах, более обеспеченные, мы-то все нищие были.

И. А Гагарин не заезжал в Коломну?

Л. Г. Нет, нет. Я Фиделя Кастро лично видела: когда мы жили в Германии, он приезжал в 72 году с визитом. Мы жили в городе Халле, он по Халле проезжал. Мы жили среди немцов, и вот вдоль дороги пикеты стояли, и я его прямо видела, вживую.

И. А кто из известных людей с Коломной связан, кого вы лично знали? У вас такая все-таки интересная биография.

Л. Г. Да обычная биография. Я даже не знаю, кого назвать из известных. Пожалуй, я никого не могу назвать, чтобы кто-то такой выдающийся. Ну, спортсменов могу. Вот, моя молодость… Конькобежец Муратов, Валера Муратов. Вот наш выходец, знаменитость, Брихцы наши ребята, однокашник мой, бывший. Он умер, правда, уже. Они были, по-моему, чемпионами Европы, в четверке.

И. Вообще спорт в Коломне очень мощно развивался.

Л. Г. Развивался. Вот сейчас стадион отстроенный, огромный, это же заслуга была Шавырина, он же начал первый развивать. Вызвал специалистов, конькобежцев. Лысенко, вот такой был Валентин, мастер спорта, он его вызвал, и у нас вот молодежь тренировали, развивался спорт, мне было лет пятнадцать.

И. Просто на Коломенке?

Л. Г. Да, на Коломенке был стадион, заливался на зиму, потом уже искусственная дорожка стала.

И.  Вот давайте вернемся в “Огонек”. Почему “Три поросенка”?

Л. Г. Я не знаю, это еще исстари идет. Давнишние, давние дома. Это старые, купеческие дома. Исстари называли ‘Три поросенка”, почему — не знаю. А потом уже стали “Огонек” называть официально. Он принадлежал Торгу.

И. Когда вы ходили в магазины, у вас было особое знание, гордость: вы же тоже уже закончили, получили специальность продавца?

Л. Г. Да, я была по промышленным товарам продавец.

И. А как-то изнутри это видно: что за продавец, как он…

Л. Г. Конечно.

И. Это, видимо, тайна какая-то.

Л. Г. Конечно. Вы знаете, я была такая правильная, нормальная девочка, воспитанная. Если человек померил вещь, и ему плохо, то я скажу ему об этом, что ему не идет. А сменщица у меня Галя была, она мне говорила: “Ты что, глупая что ли, ты должна продать, впарить”. А я этого делать не могла. Помню, паломничество было, это мне было лет 19, я уже работала в Голутвине, в сувенирах, за подарками мужчины приходили накануне 8 марта. Тогда не было выходным днем, мужчины приходили 8 марта и сносили все подарки, брали все подряд. И после праздников жены шли со слезами на глазах, “вот мой дурак купил, возьмите назад”.

И. А в продуктовых магазинах чувствовалось, где правильные, где неправильные, где обсчитывают?

Л. Г. Обсчеты – это, мне кажется, повсеместно было. Продовольственные продавцы приворовывали всегда. А так, сказать, до каких пор… До 80-х можно было спокойно купить и мясо, колбасы, а с середины 70-х начались перебои, и все это шло по блату с черного крыльца. Для того, чтобы семье купить колбасу, — а за мясом, как вы помните, мы в Москву ездили, — так и назывались — “колбасные” — электрички, — у нас свой Мясокомбинат был, а мы ездили в Москву за колбасой, за мясом. Тащили все сумками, на себе, москвичи на нас смотрели, готовы были разорвать на части. А так — всегда спокойно. Вот мы жили в коммуналке, вот на углу был продовольственный магазин, я ходила, могла спокойно выбрать колбасу, мясо, фарш даже.

И. Это 60-е?

Л. Г. Да, спокойно. Все, конечно, предпочитали на рынок ходить: там парное мясо. Но у меня был маленький ребенок, мне далеко было до рынка ходить, и я пользовалась магазином.

И. А вот здесь вот, в Старом городе… Такое же название было — “Старый город”?

Л. Г. Да, да.

И. Здесь был рынок свой? Или все ездили туда?

Л. Г. Нет, все ездили туда, на Малышева. Был один рынок. Потом уже появился, где Авторынок сейчас. Потом появился там рынок, но он был не такой популярный. В основном на Малышева, был огромный-огромный рынок.

И. Неужели не было никаких базарчиков?

Л. Г. Нет, нет.

И. Вот как сейчас, у перехода?

Л. Г. Нет, только на рынке. Нищих было много, помню, в 50-е. Но потом их милиция заводила. Нищие были, безногие, кто-то еще с военных времен, а вот если стихийные рыночки, то нет, такого не было.

И.  А вот Кремль, он же был таким жилым, обустроенным?

Л. Г. Да, да, здесь был монастырь. Жили в основном из Мордовии, татары жили в этих монастырских кельях, жили люди.

И. А как они сюда попали? Почему Мордва, Татарстан?

Л. Г. Ну Коломзавод, рабочая сила

И. То есть им здесь выдавали кельи?

Л. Г. Да, да, выдавали жилье, потому что жилья не хватало.

И. То есть это своего рода тоже были коммуналки?

Л. Г. Да.

И. Интересно. А преобразовали его уже в какие, в 70-е?

Л. Г. Да, где-то начали в 70-е, и больше всего с 90-х. Вот у нас работала начальником кондитерского цеха женщина, вот она здесь жила. Наверное в начале 80-х их расселили. Вот так жили, много-много лет. Печки были, ведь там стены были такие же, как бы ни больше, все жили, по-разному жили, кто как.

И. А вот скажите, Вы работали в отделе сувениров. При вас появилось понятие “Золотое кольцо России”?

Л. Г. Мне кажется, “Золотое кольцо России” появилось в году 75-м…

И. 75-м?

Л. Г. Да, где-то так. Потому что у меня семья-друзья, — он умер, конечно, уже, Царство ему Небесное, — а приятельница, Галя, ей вот 77 лет. Они уже тогда путешествовали, с середины 80-х они начали путешествовать. А почему Коломна не вошла: частично был закрытый город. Сами понимаете: производство было, он частично был закрыт. Да потом средства, бюджет-то какой, средства же нужны.

И. Как я понимаю, “Золотое кольцо” — это искусственное создание, которое создавала Москва?

Л. Г. Естественно.

И. То есть вокруг себя?

Л. Г. Да. Слава Богу, мы уже входим, и город уже не закрытый, сколько туристов к нам ездит.

И. А до какого года он был закрытый?

Л. Г. Да мне кажется года до 85-го, вот так наверно.

И. То есть сюда иностранцу попасть было невозможно?

Л. Г. Невозможно.

И. А какие были меры? Ну сел в электричку и поехал?

Л. Г. Да нет. Для того, чтобы сесть в электричку, надо билет купить, я так думаю, да. Иностранца-то видно. Ну, не знаю я подробности, ну вот как мне было известно, что это был полузакрытый город. Именно из-за КБМ, «Почтовый ящик» называли.

И. Ну он работал на космос, или все-таки…

Л. Г. На вооружение.

И. На вооружение… Ну, наверно все это вместе, да, все вместе, очень серьезное предприятие, конечно. Подводные лодки?

Л. Г. Нет, зачем? В основном стратегическое вооружение.

И. Ракетное?

Л. Г. Да. Насколько мне известно, сейчас там дорогу делают, лес вырубают, поля там. Так, чтобы напрямую возить, как эти ракеты называются , огромные…?

И. «Тополь»?

Л. Г. «Тополь». Сейчас это уже не секрет: сейчас что закрыто, то закрыто, что доступно, то доступно.

И. Вернемся в “Огонек”. Какие были отделы, что продавали, вместе ли был винный отдел с продуктовым?

Л. Г. Нет, был винный отдел всегда отдельно, отдельно в “Огоньке”, и отдельно хлебный отдел, и мясо-молочная продукция, и кондитер, много отделов было.

И. У каждого свой вход был?

Л. Г. Нет, нет, общий. Было два входа, входишь — и вот. Отдельно, как правило, было. Заходишь — и винно-водочный отдел. Ну, можно было обойти весь магазин, и там центральный вход был. Все было. Вот я говорю, когда времена настали уже, 90-е, вот толпы людей были, за колбаской.

И. А вот здесь, получается, на месте “Спортмастера”, старый дом был? Ведь сейчас все перекрыто, можно же было во двор войти.

Л. Г. Да, на месте “Спортмастера’’ всегда ресторан был “Коломна”, внизу столовые были, весьма доступные. Вот я, в свое время…

И. В этом доме?

Л. Г. Да, вот где сейчас “Спортмастер”, вот наверху был ресторан “Коломна”, известный ресторан.

И. Бывали?

Л. Г. Конечно.

И. Какие там особенные, может быть, фирменные, блюда были? Коломенские?

Л. Г. Котлета «по-киевски» там была, помню, вот это для нас чудо было. А так, чтобы чисто коломенские, да нет, все как обычно, ну вот котлета «по-киевски». А так уже певцы пели, оркестр.

И. Да, никто что-то не вспоминает про этот ресторан “Коломна”.

Л. Г. Ну, может, вспомнит сейчас кто-нибудь еще. Был нормальный, большой ресторан: весь второй этаж был ресторан, а внизу столовые.

И. А вот сама площадь? Была организована? На старых фотографиях арка еще какая-то есть.

Л. Г. Нет, арка не здесь, здесь арки никакой не было, нет. Это вы путаете, это у Пятницких ворот арки, а вот здесь я не помню никакой арки.

И. Вот белые колонны.

Л. Г. Не помню никакой арки здесь, ну нет.

И. То есть в 60-е уже…

Л. Г. Нет, никакой арки.

И. А дальше так и шел сквер?

Л. Г. Да, шел сквер. Слева от скверика было Управление общественного питания, справа вот бывшее здание Пединститута. Сначала был Пединститут, потом, когда его перевели в новое здание, была школа.

И. Ну и сейчас там школа?

Л. Г. Да.

И. А вот про Пединститут? Были ли у вас знакомые из Пединститута?

Л. Г. Ну конечно, большинство моих одноклассников, которые закончили дневную школу, они поступали в основном в Пединститут и Машиностроительный институт. У нас был, вечерний.

И. Пединститут ценился?

Л. Г. Ну, больше не было, где учиться. Там был факультет физкультуры, иностранные языки. Вот у меня сын заканчивал иняз. Очень сложно туда было поступить. Исторический факультет, литературный. Дурфак. Это какое-то там инженерное образование.

И. Дурфак называли?

Л. Г. Дурфак.

И.  А почему?

Л. Г. Ну, наверное, считали, что туда самые тупые шли, потому что конкурса не было.

И. Получается, он гуманитарный был? Да?

Л. Г. Да. И Машиностроительный, на базе Коломзавода был, и выпускал специалистов для Коломзавода, для машиностроения. И техникумы. Вот техникум торговли, на базе Ногинского был, вот здесь расположен. Гастроном в той стороне. Техникум торговли, техникум машиностроительный, он и до сих пор как колледж сейчас называется, ну вот и все, больше негде было учиться.

И. А в Москву легко было ездить? Много народу училось в Москве?

Л. Г. Конечно, очень много. И сложно было с жильем. Общежитие не давали: за сто километров живут. Коломенцам редко давали. У меня двоюродный брат учился во Втором Медицинском, он всегда снимал комнату. Тетушке было тяжело, надо было учиться. Общежитие вообще невозможно было получить. А я вышла замуж рано и мне не до учебы было. Я самообразовывалась.

И. Ну да. Интересно, как миновал Вас комсомол…

Л. Г. Да, в партию вступила.

И. Да, в партию вступили, самиздат читали, твист танцевали, все как-то переплеталась одно в другое. А движения помните?

Л. Г. Да, продвинутые мы были. Конечно, помню. Когда вышел фильм про молодежь 60-х, как же он назывался-то? Тодаровского, сына Тодаровского, фильм. Как же он назывался-то? Ладно, сейчас вспомню. И вот, когда внучка со мной этот фильм смотрела, спрашивала: “Ба, неужели так было?”. “Да, я тебе сейчас некоторые выражение приведу”. И в фильме эти выражения шли: там девчонок называли, если толстушка, значит «батон», «чувиха». Вот эти юбочки на креналине, вот эта была наша молодость: «причесоны», «бабеты», «начесы».

И. Вот интересно. Расскажите про моду, длину юбок, фасоны, про ткани.

Л. Г. Ну, длина юбок… Так скажем, в мою молодость никаких «мини» не было, никаких «макси» не было. Юбочки были, чтобы закрывались коленочки. Ну, появились и брюки, и бриджики, все это появилось. Ну конечно, очень странно одевались, но старались. Я вот, например, сшила себе из красного вельвета сарафан, белую мужскую рубашку маленького размера купила, и тогда очень были модные туфли, назывались они «хоттабычи», красные кожаные. Сейчас это называется балетки. У них были мысики задраны, назывались «хоттабычи», вот я в таких ходила, худенькая была.

И. А это какие года были?

Л. Г. 62-63-й. Юбочки крахмалили, платьица колокольчиком, как в фильме.

И. Сами шили?

Л. Г. Ну зачем, у портних. Я сама шить не умела, у портнихи на заказ.

И. Но не в магазине?

Л. Г. Нет, в магазине не очень доступно было покупать вещи. Все расхватывалось, очереди были, шили у портних.

И. А выкройки как? Делились? Или из “Работницы” вырезали? Где брали?

Л. Г. Нет, выкройки были. Портниха имела свои выкройки. Они же в размеры шли, например, 44-46-й — одна выкройка, 48-50-й — другая выкройка. Вот такие лекала были.

И.  И они следили за модой и быстро делали?

Л. Г. Да. Журнал “Работница” тогда появился, и там много было всяких вещичек современных. А где-то что-то в кино увидишь. К портнихе придешь, расскажешь. Вот у меня была очень удачная портниха.

И. Как ее звали?

Л. Г. Марья Ивановна. Как сейчас помню, была Завенкова Марья Ивановна. Она работала в ателье, и ещё шила дома. Все, как могли, выживали свои трудом, в основном шили. Это потом, уже в 70-х годах, начали появляться импортные товары, доступные, в очереди можно было отстоять, и купить. Английские туфли, великолепные тогда были, 45 рублей стоили. Это при зарплате в 55. 45 рублей туфли. Но покупали: кровь из носа, но купим.

И. Это 70-е уже?

Л. Г. Да.

И. Ну, наверно, из зарубежных поездок привезли что-то, были самой модной?

Л. Г. Из зарубежных даже говорить нечего. Конечно, всех одаривала. Мы везли чемоданы подарков, ну последние два месяца перед отъездом работали на подарки, чтобы всех одарить, никого не обидеть. Естественно, из того, что привозилось, своего уже ничего не оставалось, поскольку я человек не жадный. Нормально.

И. Из законодательниц мод, может быть, были?

Л. Г. Нет, я скромная была. Как и сейчас: очень стеснительная, очень скромная, очень закомплексованная. Сейчас вот дожила до старости, и никак не могу себе внушить, что я уже старуха, и не надо комплексовать, а я все равно.

И. Ну, «старуха» к вам не относится.

Л. Г. Ну, старуха, конечно. Прабабушка.

И. Прабабушка – звание. А старуха — нет, не для вас.

Л. Г. Спасибо. Я стараюсь не быть старухой, потому что это очень обидно, ну никуда не денешься. Четырнадцать лет вдова. Конечно, жизнь у меня резко поменялась, когда у меня умер муж, совсем все по-другому пошло: понимала, что надо бороться, выживать. Ну, я старалась. Он очень переживал, когда умирал, потому что я такая «растощиха». Добрая, всем все раздаю: «тебя оберут, раздерут, вообще под забором где-нибудь умрешь». Ну, не умерла, живу вот. И слава Богу.

И. Ну понятны переживания: он еще видел, что в стране начинается.

Л. Г. Страшно переживательный был.

И. Ведь девяностые — это о-го-го.

Л. Г. Да, но жизнь промчалась незаметно. Говорю же, шестнадцать лет было. Здесь цыганка, на Яна Грунта, промтоварный рынок был, там цыган столько было… Ну, шестнадцать лет, считайте, это 60-й год. Подруге мама дала деньги, купить плащ, и мы пошли. И как-то так получилось, мы потерялась, и я слышу: она кричит. Я поворачиваюсь, а ее толпа цыган окружила. В общем, выманили у нее эти деньги. А я за друзей и в огонь и в воду, влетела в эту толпу, набросилась на цыганку, она у них самая ярая была, вытрясла у нее деньги. Правда, на рубль она меня обманула. Вот Валю привела в чувство, потому что она была в прострации, а цыганка повернулась ко мне и сказала: “А ты в 40 лет умрешь”. Я засмеялась: «это ж я умру? это я старухой буду!». Ну, вот я лежала на смертном одре в Сирии, я ее лицо видела. Я не в теле была: тело отдельно, а я наверху, и наблюдала, как меня оперировали, и я увидела ее лицо. Я когда рассказала все это, когда пришла в себя, они мне не могли поверить, потому что я рассказывала правду. У всех мурашки были: тело мое лежит, а я сверху наблюдаю.

И. А что за чудо произошло?

Л. Г. Вернулась я. Меня ангел остановил. Я сначала летела над садами, апельсиновыми, вот роскошнейшими, как в Греции, апельсиновые аллеи. Потом влетела в трубу, и мне сделалось страшно. А я вообще бесстрашная, а тут стало страшно: “Боже, когда труба эта кончится, когда?”. И вдруг — как рассвет: серебряные крылья раскрылись. Я видела ангела, он меня остановил. Вот сейчас книга вышла, в издательстве… церковная литература, называется “Мои посмертные записки”. Автор, по-моему, Рождественская. Я когда начала читать эту книгу… Все, что со мной происходило, там все и написано. А дальше она прошла все круги, только к Богу не попала, Он ее вернул назад. А я вот только в первый круг попала, и ангел меня достал.

И. Рано, решил?

Л. Г. Ну да, наверно. Мне сорока лет не было.

И. А ребенку сколько было?

Л. Г. Ну, считайте, я в двадцать лет родила. Ну, значит, под двадцать было сыну. Ну он здесь жил, с бабушкой.

И. Решили, наверно, что еще нужно внуков и правнуков.

Л. Г. Наверно. Я была там представителем женсовета, очень активная работа была. Надо было детишек организовывать, женщин, чтобы досуг у них был, чтобы не скучали. Мужья на работе, а женщинам что делать? Ну вот, всякие кружки, вязание, рисование.

И. А эта операция плановая была, или внезапная?

Л. Г. Нет, внезапная. Мы были должны лететь назавтра в отпуск, последние покупки совершить, и я потеряла сознание. Друзья попрощались со мной. Я помню, что я на одной ножке купила сыну жилетик, он студент уже был. И я такая повернулась на одной ножке вокруг своей оси, и все. Дверь раскрылась, и я улетела.

И. Ну цыгане – мистики.

Л. Г. Да, да. Хочешь верь, хочешь не верь. Но это так было. Я даже лицо ее видела, когда она мне злобно сделала это лицо. Вот много интересного. Сказать, что жизнь прошла, и нечего вспомнить… Да есть, чего вспомнить. Да всякое было: и с мужем ссорились, но все равно жизнь была хорошая. Когда он умер, со мной случился инсульт. На втором месяце, через два месяца меня догнал инсульт. В общем, три дня критических были. Думали, не выживу, вся правая сторона парализована была. Сколько дается сил, чтобы выжить. До сих пор работаю.

И. А творчески как-то живете? Настя же талантливая…

Л. Г. Да, Настя талантливая, она в породу Фердинандовых пошла. Я же говорю, какая там ветвь была — знаменитейшая, известнейшая. Там прапрадед, дед моего мужа, есть такая киноэнциклопедия, и он там есть, он работал художником-декоратором, он знал десять языков в совершенстве. Он изучил китайский, какаю-то пьесу ставил, переводил с китайского, но он умер рано, ему было шестьдесят пять. От рака умер, вроде. Жена у него балерина была.

И. Вы с ними не общались?

Л. Г. Нет, там дело такое: у моей свекрови, сын этого известного, Борис Алексеевич, отец моего мужа, погиб на фронте, в 25-м. У него три сына были: Кирилл, Эраст и Иван. Никто не вернулся с войны, жена куда-то пропала, пошла за хлебом, и он женился второй раз на балерине, а свекровь второй раз вышла замуж за отчима мужа. И как бы распались эти связи. И нас разыскали в 70-м году, какая-то газета, какой-то художник, по-моему, позвонили из Москвы, из редакции, спрашивали про Николая Алексеевича Фердинандова, про двоюродного брата. Но, к сожалению, вот только у Насти фотография есть, когда он уехал в Венесуэлу, больше ничего нет. Там сгорел музей в Венесуэле, и они хотели восстановить его, и вот собирали информацию. Он был очень почитаем.

И. А в каком году он уехал, и в связи с чем?

Л. Г. После революции, в связи с этим. У них же было свое дворянское гнездо, дом огромный, под Воронежем имение. Случилась революция.

И. А сама фамилия Фердинандов, я слышал, что что-то европейское.

Л. Г. Говорят, что это идет от какой-то французской актрисы. Якобы предок моего мужа привез из Франции какую-то актрису. И вот оттуда она пошла, Фердинанда она была. А так, вроде испанские короли, немецкие самоходки. Не знаю. Ну, как мне свекровь рассказывала, якобы оттуда идет, вот французские корни. Ну, вы понимаете, в то время страшно было: сталинский период, это же страшное время было.

И. А это чувствовалось?

Л. Г. Конечно. В 50-м году меня мама привезла на север, мне было сколько? Шесть лет. Целый поселок был зэков, уже на воле живущих. Все учителя — бывшие зэки. Вот был барак деревянный, двухэтажный, мороз до 54-х градусов, туалет был на улице, кухня была огромная. Проще говоря, коммуналка. 22 комнаты было, коридор, и огромная кухня, плита огромная. Ну, вот прибавить метров пять, вот столько хозяев командовали на одной кухне. А за ширмочкой жил бывший полковник, Николай Иванович, горький пьяница, вот он был послан в лагерь, он после войны пришел. То ли он в плену был, или же после плена. Всех в лагеря отправляли. То ли что-то он не то сказал, ну вот и был лишен семьи, и жил за этой ширмочкой. Топил печку, следил за порядком в коридоре, нас детишек, баловал. И помню, когда умер Сталин, у клуба всех собрали, гудки гудели.

И. То есть вы были там?

Л. Г. Да, в поселке Устемочки, Магаданской области. У клуба собрали, и, как сейчас помню, впереди мужчина стоял в шляпе, ему сказали, чтобы снял шапку. Он сказал: “Нет, наконец-то подох”. Я девочкой была, лет 10 мне было. “Наконец-то подох”. Хотя когда ездили поездом, десять суток ехали, до Угляра что ли, уже не помню, долго ехали, и вот, где Байкал, там утес, и выдолблена из камня скульптура Сталина. Это, говорят, заключенные выдалбливали. Кто-то кричал, что Сталин ни при чем. Вот такой страшный день был. Я вот, девочкой, на сопки бегала. Сопки – глыбы плоские. И мы на этих глыбах катались. Кругом ледяные реки, драги. Потом этот поселок перекопали, в 80-м году – он, оказывается, на золотой жиле стоял, там же в основном золото.

И. А драги — это…

Л. Г. Промывочные машины.

И. Промывочные машины… или корабли?

Л. Г. Вот стояли огромные здания, промывочные, никаких кораблей, все на земле. За нашим домом было. Мы ходили еще на «деклара», искали песок. В обработанном, в промытых «штыках» искали золотой песок. Вот нам все казалось, что мы найдем золотой песок. Интересно. У меня вообще интересно прошло детство, юность, зрелость. Мне довелось все-таки за границей побывать. Когда мы в Германию приехали, я была потрясена. Мы вошли в огромный магазин, «Консумент» назывался. Например, первый этаж хозяйственный, и там был отдел: «радуга» такая, вот стоит в таком пакете «радуга», я говорю Мише, а он мне: “Тише, это туалетная бумага”. У нас полотенец не было, какая там бумага, газета. Я, когда маме писала, она мне отвечала, у меня даже эти письма сохранились, “Лидочка, не может такого быть, мы победители, у нас ничего нет, а там все есть”. Это ГДР был.

И. А интересно, вот письма, фотографии у Вас сохранились?

Л. Г. Да.

И. А можете с нами поделиться? Как раз нам про время нужно.

Л. Г. Да, конечно.

И. А мама Вам писала? То есть, про коломенскую жизнь.

Л. Г. Да, а раньше другого ничего не было, только почта.

И. А вы не хотите подготовить это к публикации? Это ведь очень интересно, во времени.

Л. Г. Надо подумать. Это надо все поднять. У меня все в чемоданчике: открытки, письма, фотографии. У меня даже есть фронтовые письма, и мамины и свекрови, им мужья писали.

И. А фотооархив большой?

Л. Г. Нет, только черно-белый. Тогда же только черно-белые фотографии были, и, в основном, любительские. Мы фотографировались, у нас был “ФЭТ” фотоаппарат, с друзьями. У нас приятель был, Крейнин Валентин.

И. Крейнин?

Л. Г. Да, Валентин Тимофеевич, а она была Валентина Тимофеевна, и они женились в один и тот же год и месяц, как и мы. Дети у нас вместе ходили в школу, при воинской части, и там мы познакомились.

И. Это вы в Германии?

Л. Г. Да. А он был резидент внешней разведки. Это было доступно. Это было недоступно сначала. Только когда мы очень-очень подружились, и когда они поехали в Киев жить, Миша поехал их проведать в Киеве, он прошел там адовы круги, для того, чтобы их разыскать, даже адреса не давали. Ну а потом получилось, что повезло. Вот такая интересная семья была.

И. Так, и дети ходили вместе в школу?

Л. Г. Да, вместе, мальчишки. Потом у них маленький родился, второй мальчик, я им помогала во всем.

И. Вы сказали про фотоаппарат. Было много снимков в Германии? Вы там купили?

Л. Г. Да, он нас везде возил, у него был Volkswagen. Машина — это же в то время вообще было, недоступная вещь. И он нас по всей Германии почти провез, по всей ГДР, и вот в то время у него были безобразнейшие зубы, и ему вот немцы делали в институте, вот как сейчас вот делают: подсаживают, вытаскивают. Это было в 70-х годах, 71-й год, ему делали голливудскую улыбку. Очень хорошая семья была, нормальные, они сначала скрывались, назвались сначала Крейнинами, а потом, когда уже скорешились, были вместе.

И. А Путин попозже там был? На внешней разведке?

Л. Г. Ну Путин, наверное, был в 90-е годы.

И. А не в 80-е?

Л. Г. Перед 90-ми, наверное. Ну а мы были в 70-х, с года 70-го по 73-й жили.

И. А вот если изменения периодов жизни по политической ситуации разложить. Как бы вы эту кривую построили? Когда были самые счастливые, и когда были застои?

Л. Г. Самые счастливые годы — это когда мы были в неведении, что все неравны. Ведь испокон веков… Но мы были счастливые, потому что ничего этого не знали. А когда в 90-х годах, даже в конце 80-х, начало всё наверх всплывать, подниматься, вот тут с продовольствием… В общем, «прибрежневские» времена. Они настали очень тяжелыми, эти времена. А уж когда начались в 2000-х, конец 90-х, когда мама умерла, то я говорила: “Ой, мама, Царство тебе Небесное, если бы ты сейчас встала, то ты бы не выдержала, ты бы умерла”. Потому что люди, родившиеся в 17-19 году, так же, как моя сестра, брат в 40-м, я в 44-м, мы вот такое поколение, которое знает, как тяжело, как трудно. И чтобы в наше время, столько лет прошло… Как моя мама говорила. Она была наипорядочная, она работала на турбазе “Чайка”, уже будучи пенсионеркой, выдавала матрасы, постели, вот и все такое прочее. Она была настолько порядочным человеком, что она ходила, чтобы, когда комиссия приезжала, она ходила, от разбитых стаканов донышки собирали, вот если двести стаканов разбито, значит надо двести донышек собрать. Над ней комиссия смеялась, трудно было, и с постельным бельем трудно было, она порой скажет: “я вот никогда через себя не переступала, ничего не крала, но вот если, например, рваный пододеяльник поменять на новый, чтобы вот этот был на списание, но чтобы так красть, никогда”. «Ну уж если я на это решаюсь, а в масштабах страны что происходит!». У меня мама была минималисткой, говорила: “а что в масштабах страны происходит”. Очень интересный человек была, а когда в Москву ездили за этим пресловутым мясом, колбасами, все это тухло, она полезет в холодильник, в морозилку, и говорит: “Господи, когда мы уже заживем: пошел на рынок, отрубил себе кусок мяса, пришел и сварил, и до следующего раза, а то эти замороженные гиппопотамы, один вид ужасный, смотреть на это все. Это сейчас: есть деньги — иди и покупай. Это как в 48-50 году, все в магазинах было, а денег не было.

И. А многие говорят, что брежневское время счастливое было.

Л. Г. Не знаю, ничего счастливого я вспомнить не могу, абсолютно. Всегда трудно было -с продукцией. Я от Белого дома ездила на повышение квалификации в Свердловск, в университет, на месяц, месяц или полтора, нам дали талон, и все по талонам было. Мы приходили в универсам, — а я человек коммуникабельный, — я прямо вышла на заведующую секции мясной, и объяснила ситуацию, что мы вот прилетели из Московской области, эта из Уфы, эта из Билибея… Она сказала: “Девушки, вы в следующий раз прямо ко мне приходите, я все, что вам нужно, дам, не мучайтесь с этими талонами”. Так, как и в Москве, магазины с самообслуживанием: были окошки, и люди друг у друга выхватывали всё. Добрым словом Брежнева я не могу вспомнить.

И. Ну да, какое-то время подмен было. И холодильники вроде не пустовали…

Л. Г. Ну да, это все добывалось. Я сама ходила в гастроном, через черный вход. С заведующей созвонюсь: “Зинаида Ивановна, дружочек, помогите, кушать совсем нечего”. ”Ну, в обед приезжайте”. Ну, я приходила, стыдно было конечно, семью надо было кормить, ну вот жили, выкручивались. У всех так было: в магазинах ничего не было, а в холодильниках все битком. Все добывалось, доставалось.

И. Подмена какая-то.

Л. Г. Да. Мясокомбинат был, с мясокомбината воровство шло, с колбасного цеха. Все, кто где работал, тот оттуда и пёр. Молокозавод: сметану трёхлитровыми банками, и творог. Вот выкручивался народ.

И. А при Хрущеве?

Л. Г. При Хрущеве коммунизма ждали, свято верили, что коммунизм будет. Но когда он свято башмак снял, — “Я вам покажу кузькину мать!’’, — это было стыдно, это было так за него стыдно, ужасно. Вот ждали коммунизма, верили, что коммунизм будет, что у всех квартиры будут…

И. А что, это по телевизору показали?

Л. Г. Ну а как же? Это же программа была, а как же?

И. Ну, он же был несдержанным, это же не заготовлено было…

Л. Г. Не заготовлено. Это же он под эмоциями такими, он же глава державы был, он такой: “Я вам покажу кузькину мать’’. Этим башмаком потрепанным…

И. Ну, значит, у идеологов… Они рассматривали как некое такое достоинство?

Л. Г. Достоинство.

И. Не стали скрывать?

Л. Г. Взрыв эмоций.

И. А по какому поводу это произошло?

Л. Г. Ну по какому-то политическому вопросу. Там всегда же: Советский союз всегда зажимали со всех сторон, вот ему там что-то не понравилось, какой-то политический вопрос рассматривался на ассамблее ООН.

И. Эту картинку все запомнили.

Л. Г. Да, да, а по какому это поводу, это уже неинтересно, всё из дебатов. Ну а про теперешнее время я даже говорить не хочу…

И. Ну а какое время самое-самое?

Л. Г. Детство – самое-самое. Когда голодные были, но было здорово, интересно, весело. Интересно. Пасху ждали, яйца катали, давали нам — на те, старые, деньги, на мороженое. Вот это было самое-самое … Детство.

И. А как же Пасху ждали?

Л. Г. Да, храм у нас был один действующий, все остальные почти закрыты были храмы, но верующих много было, Пасху соблюдали все.

И. Богоявление в Гончарах?

Л. Г. Да.

И. И вы в детстве ходили?

Л. Г. Да, ходила. Ну, я с бабушкой ходила, с неродной. Она меня водила за руку. А уже когда школьниками были, нас преследовали, милиция. Вокруг крестный ход, нам очень хотелось посмотреть, очень же интересно было, милиция охраняла. И вот почему у меня сын оказался некрещеным: я же была членом партии. Сын родился, и я не могла его крестить, так он у меня оказался некрещеным.

И. Ну еще не поздно?

Л. Г. Борюсь, он мне обещает. Он живет с верой в Бога, в душе. Он хороший, нормальный человек, но вот превозмочь эту ступень он не может. Я ему постоянно говорю: “Дьявол в тебе сидит, не дает тебе, чтобы ты окрестился”. Хотя себя вспоминаю: меня чужая бабушка крестила в 6 лет, и я услышала, как тетка давала деньги на крестины, там 100 рублей, я уже не помню. А бабушка пришла и сказала, — вот, где свечки, — и сказала: “Сиротку привела к Вам, вы уж бесплатно ее окрестите”. И во мне все возмутилось, я была ребенком маленьким, 6 лет, я этот крестик постоянно выбрасывала, раза три выбрасывала. Как она мне ухо вывернула: “Я тебе брошу”. Так меня окрестили в 6 лет. Батюшка сказал: “Теперь тебя ангел-хранитель будет хранить, все у тебя будет хорошо в твоей жизни”.

И. Какая бабушка была. Можно сказать, бизнес сделала.

Л. Г. Да, она водку пошла-купила, любительница была. Это родная бабка моя, моего брата и сестры. Купила бутылку водки, привела меня к Путевой улице, к себе домой, и вот я смотрела, как она эту водку глушит. И рассказывала мне, вот что теперь я с Боженькой буду жить, что все будет хорошо. Я, конечно, к тете пришла и все рассказала, я говорю: “Понимаешь, Лида, она не заплатила, сказала, что я сиротка”. Она сказала: “Да и бог с ней”. А мне было обидно: какая же я сиротка, у меня мама есть, брат, сестра, почему я сиротка? Вот так вот, вспомнить больше нечего. Ну, разные нюансы, жизненные. Интересно, конечно, было: сборы друзей наших, за границей с которыми знакомились, из разных городов. Приезжали к нам, почему-то все нашу семью любили. Мама говорила: “Вот, ни к кому никто не едет, все к вам, все к вам’’. Мам, радуйся.

И. А до сих пор собираетесь каким-то кругом?

Л. Г. Ну, сейчас вот все наши близкие друзья, коломенские… Один друг умер, жена осталась одна, Галя. У другого друга, Володя Апестин, у него умерла жена, он остался один, три года назад, Царство ей Небесное. Вот когда Миша умер, всё, вот такие связи прекратились. Ну, естественно, я дружу. Из Москвы, в Сирии мы познакомились, это было в 80-м году, в одной квартире жили. Наталья Николаевна, и вот с той поры мы дружим, семьями дружим, вот у меня муж умер, все равно, общаемся. То она ко мне приезжает, то я к ней, то у детей на даче собираемся, на 42-м километре.

И. На 42-м километре? Ох, вот это мне очень интересно. 42-й километр.

Л. Г. Роскошнейший дом, шикарная дача. Ну, жилой дом, они его превратили, сайдингом отделали…

И. Это рядом?

Л. Г. Сейчас скажу…

И. Между Раменским и…

Л. Г. Да, называется это место…

И. Кратово.

Л. Г. Кратово.

И. А это где? Там, где пруд? Или ближе сюда, к Коломне?

Л. Г. Ну это само Кратово, и пруд у них там есть, и лесок. Само Кратово.

И. Сосновый?

Л. Г. Сосновый.

И. А никто…

Л. Г. В общем, этот участок, — они москвичи, у него отец был какой-то там энергетический, — и вот он в каком-то 42-м году получил этот участок, и вот у них до сих пор сохранился старенький домик, родительский, родители умерли. И вот Валера, старший сын, построил этот большой дом, на большом участке. Вот так у них оказался этот участок.

И. Ясно.

Л. Г. Там много известных людей живет. И у них там рядом стадион-база, тренировки «Спартака», по-моему. Раньше мы встречались раза два в месяц, летом, и сейчас они отделили дачу, там они живут, там же жилой дом, там и отопление, и всё.

И. Это получается где? Когда едешь в Москву, это на левой стороне?

Л. Г. Когда едешь в Москву, это на правой. Я могу много юморного рассказать. Но наверно это неинтересно.

И. Юморное – это интересно. Каких-нибудь, кстати, пару анекдотов того времени.

Л. Г. Да, есть анекдоты того времени, хулиганские.

И. Да, пожалуйста.

Л. Г. Значит, собрались англичанин, француз, еврей и русский. Идет симпозиум: чьими предками были Адам и Ева. Одно яблоко. Англичанин говорит: “Вы знаете, иметь одно яблоко и с такой галантностью отдать его женщине может только англичанин”. Еврей говорит: “Господа, вы не правы, может быть, конечно, коллега из Англии прав, но Ева была только француженкой: суметь отдаться только за одно яблоко может только француженка”. Ну, русский сидит, почесывается, все на него, “Господа, Вы знаете, я должен Вас огорчить. И Адам, и Ева были только русские, ходить с голыми попами и кричать, что мы живем в раю, могут только русские’’. Ну, это был анекдот 70-х годов.

И. А веселые истории какие-нибудь?

Л. Г. Ой, их столько было, даже сейчас сложно вспомнить, за этой бедой и горем. Я вообще по жизни была весельчак, хохотушка, всех поднимала всегда на ноги. Как муж умер, карт у меня поубавилось, инсульт с инфарктом. Но, тем не менее, жизнь прекрасна во всем ее повседневном великолепии.

И. Может быть, какие-нибудь забавы, розыгрыши?

Л. Г. Да, мы приезжали к друзьям в Воскресенск, — и он, и она уже умерли, — и мы веселой компанией, — там был пруд, и мы любили купаться, — мальчики в одном месте, а девочки в другом, купальников не было, и голыми ходили. Ну, вот, при свете луны, мальчики угадывали, кто же входит в воду, потому что мы с Галькой были худенькими, а Тамарка -полненькая. “А это, по-моему, Лидуня идет”. “Да нет, это моя Галочка идет”. Весело. Новый год отмечали, в Санино, вот у них дом был. В лес, палатку брали, деревяшки, мясо. Холод собачий, холодно — а мы Новый год отмечаем.

И. Кстати, Новый год… До войны-то елок не было?

Л. Г. Да, я не помню.

И. А когда вообще елки вернулись?

Л. Г. Ну, по крайней мере, вот когда мы жили в коммуналке, мы сыну ставили елочку, это был 65-66-й год.

И. Нет, это раньше.

Л. Г. Раньше, 50-57-й года. Ну, у нас такое детство было, что никаких елок не было, в школе потом.

И. А были какие-то карнавалы?

Л. Г. А как же. Я вот помню, у меня в школе… Мне мама сшила костюм Джульетты, из марли платье, такое прямо — сто слоёв, из проволоки делала шапочку её знаменитую, блестюшками обклеивала. И вот я такая Джульетта бегала, Ромео не было. Кто-то Ночь был, кто что-то.

И. Костюм «Ночь»?

Л. Г. Да, да, такой полумесяц черный. Разные у всех костюмы были, а я была какая-то строгая. Вот однажды даже учительница в 8-м классе даже к маме ходила. Мальчик был один, Саша Шибаев, ныне покойный, вот он вслед за мной пошел академической греблей заниматься. И вот она говорит: “Ваша Лида такая строгая, мальчик такой хороший, хочет с ней дружить, а она его отшивает и отшивает, он учиться стал хуже”. А мама говорит: “А что Вы хотите от нее”. А он такой сю-сю был, мне не нравилось. Мне никто не нравился, я вся занималась спортом. Я только в семнадцать лет узнала, из какого места ребенок появляется.

И. А как же вот это все произошло? Как вы встретились?

Л. Г. Встретились. Приехала моя тетушка из Рязани. Она молодая была, он был в отсидке, в очередной. Хороший был мужик, но в 14-15 лет попал в банду, на стрёме стоял, и попал в тюрьму. Ну так и пошло: в тюрьму, в тюрьму, и так бесконечно пошло. Жена была у него красавица, Рая. Ну, вот она приезжала частенько, дедушка еще жив был, приезжала проведать, приезжала за помощью, ей было очень трудно. Ну и вот, помню, вечером, перед Первым мая, 30 апреля 61-го года, она сказала: «Я видела афишу, у вас в ДК будет вечер предпраздничный, пойдем с тобой на танцы». Я ей говорю, что я не хожу никуда, мне даже надеть было нечего. Она меня во что-то нарядила, локоны накрасила, вот там я и встретила своего мужчину, точнее, он меня увидел. Я стояла в сторонке, Рая там была нарасхват, она была красавицей. Вот и всё: первый и единственный на всю жизнь.

И. То есть, твистовали вы уже вместе?

Л. Г. Да, он работал в машинной сборке по шесть часов, на Коломзаводе. Очень сложный участок, грохот, шум. Где испытываются дизеля. Но когда он работал с семи вечера до часа ночи, естественно, за мной девчонки заходили, и я шла на танцы. Ему кто-то передал, что я хожу на танцы, и он больше в эту смену не работал. Как уж он там договаривался, я не знаю.

И. Но твистовал с вами?

Л. Г. Да, да, первая любовь, и на всю жизнь. Я-то не понимала еще ничего в любви. А он-то уже армию прошел, он был старше меня на шесть лет. Он с 38-го в январе, а я с 44-го в ноябре. Вот и все, он взрослый, из армии. Интересно рассказывал, лапшу на уши вешал.

И. А где он служил?

Л. Г. Он на флоте служил, на Камчатке. В погранвойсках. Три года службы. Вот он рассказывал очень много, как они там японцев с островов снимали, людоедов, попадали в шторм, сбрасывали, никак сообщить нельзя было, и вот они ходили так снимать, поедали друг друга. Ну, не знаю, может, привирал, но рассказывал.

И. Здорово вы нас обогатили.

Л. Г. Раньше было больше анекдотов, а сейчас почти нет.

И. Да.

Л. Г. Раньше были на политические темы, на тему семьи и брака, и так далее. Так же, как частушки.

И. А вот есть коломенские? Какие-то особенности?

Л. Г. Да. Вот, например, табуретка, у нас называется тубаретка. КиломЕтр, а у нас килОметр. Сейчас народ грамотней стал. Я вот обращала внимание, что нигде такого нет, только в Коломне. И еще есть такие интересные, коломенские, выражения. Мне хотелось как-то записывать их.

И. Ну да, очень интересная тема.

Л. Г. У меня сейчас вот жива статуэтка. Я еще работала в сувенирном, нам тогда привезли фарфор, немецкий, ГДР-ская. Вот статуэточка такая, она называется Боброва, там с шарфом, гимнастка или балерина была, она стоила два пятьдесят. Зарплата у меня изначально была тридцать рублей. Ей точно 60 лет. Всё гжельское, давнишнее у меня было. У меня подруга собирает, я ей все отдала. Еще вот с Дальнего Востока, когда свекровь жила на Дальнем Востоке, есть такая статуэтка, где мальчик-япончик, ну непонятная какая-то, там он руку тянет, там зайчик около него.

И. Ну дома вещи и более раннего времени были…

Л. Г. Ну мы как-то не понимали этого. Вот, я вспоминаю детство, у мамы был муж, погибший. Вот отец родной, Рытов, моей сестры и брата, он играл скрипку во дворце, ну, по самодеятельности. Владел скрипкой хорошо, играл в оркестре. И я вот помню, разбирали в детстве, под крыльцо залезли, и там была эта скрипка, и ее выбросили. Конечно, она никому не нужна была, ее просто выбросили. Ну почему, это же память, ну вот почему так… Помню, когда бабушка моя выходила замуж за деда, а он в свое время с бандой Антонова сражался, у Дзержинского служил. И потом его скрючило, полная парализация всей нервной системы, и потом всех на расстрел вели, и его тоже, и он настолько веровал в большевизм, что он у мамы моей, у дочери, вырвал сережки, прямо разорвал мочки, крест сорвал, растоптал и выбросил. А бабушке, как бы в приданое, подарили иконостас старинный, в таком окладе. Вот он его взял, иконостас, и топором разрубил. И бабушка сказала: «Чтобы у тебя руки и ноги отсохли». Это не легенда, это правда. И вскоре он, — после войны, — его скрутило. Маме, конечно, досталось.

И. То есть, это её отец?

Л. Г. Да, ее отец, мой дедушка, которого я звала папой. Он меня очень любил. Он мне говорил: “Верь, что больше хороших людей”.

.
Филиппов
Сергей Владимирович
Читать рассказ
Рассказчик Филиппов Сергей
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 9 декабря 2015

 

Сергей  Филиппов:  Вступление. Для меня это, конечно, такой абсолютно дико. Я никогда в такой роли не выступал, во-первых. Во-вторых…

Игорь Сорокин:  В роли кого?

Сергей  Филиппов: Ну, в роли какого-то вот такого…

Игорь Сорокин:   Интервьюера?

Сергей  Филиппов:  Рассказчика.  Во-вторых, я увы, к сожалению, не… Как его звали? Иоганна Икермана, который ходил за Гёте и потом всё это записывал, все его умные мысли, и причём, в виде прямых цитат. Не знаю, какой он пользовался аудиотехникой… В общем, это не важно. Ну и поэтому тут вот мало чего. У меня никаких дневниковых записей нет, и, ко всему прочему, я не китайский историк, который, знаете… Они ведь, оказывается, даже под кроватями у императоров прятались и фиксировали все моменты, когда что происходило для того, чтобы потом, когда родится какой-нибудь там ребятёнок, вычислить там: имел он право на престол, не имел, там, какие звёзды – не звёзды, и так далее. Вот так работали историки в императорской…

Игорь Сорокин: Биографы!

Сергей  Филиппов:  Не биографы. Они именно историки были, потому что они должны были обосновать правомочность и легитимность того, что данный император занял этот трон, и так далее, и так далее… Ну, в общем, ладно…

Игорь Сорокин: Предсказать судьбу его…

Сергей  Филиппов:  Да…

Игорь Сорокин:   Правления…

Сергей  Филиппов:  …и вот там, как сложилось – не сложились эти звёзды и прочее. Да.

Игорь Сорокин: Сергей, а можно мы соблюдём какое-то… правило… какие-то.

Сергей  Филиппов: Регламент?

Игорь Сорокин: Не-не-не… Просто представьтесь, чтобы потом не гадать, чей это голос.

Сергей  Филиппов:  А… Да. Да. Да. Зовут меня Сергей Филиппов. Не Икерман, не Идельман, не Сымудзян… Вот… Поэтому… Да… Буду рассказывать не…  даже не столько то, что помню, потому что фактологию у меня… памяти очень мало. Я вот в отличие от Маши совершенно не предметный, не конкретный человек.

Игорь Сорокин: Да. И у нас Маша Филиппова участвует.

Сергей  Филиппов:  Да.

Женщины: Одна Маша Озерова, другая… не знакома…

Игорь Сорокин:   … Маша Озерова и Елена Утенкова, чтобы понятно было. Да… И сегодня у нас 9 декабря 2015 года. Мы, вот, на кухне, в арткоммуналке, беседуем…

Сергей  Филиппов:  О Ерофееве.

Игорь Сорокин: О Ерофееве.

Сергей Филиппов: Да… И значит… Наверно… ну, какие-то мои, там эти, россказни… Они будут касаться не столько того, что было. Я имею в виду вот какие-то конкретные события и, там, мероприятия и так далее, сколько, ну… скорее какие-то ощущения, каким я помню Ерофеева. Да… Вот, скорее, об этом… То есть, это не музейное какое-то… вот… набор воспоминаний, которые можно записать, какую-то хронологию там выстроить или ещё что-то такое, а сугубо эмоциональное. Вот. Но какая-то фактология, конечно, была. Ну, начнём с того, когда мы познакомились. Это было в одна тысяча девятьсот семьдесят шестом году. А… Сорок лет назад почти. На Кольском полуострове. Есть там такой посёлок Серебрянский. Я тогда работал… Была такая большая организация (ну, она и сейчас есть)… аэрогеология, и Ерофеев… Ну, как я потом уже узнал от него, он долго и много вынашивал планы, и хотел опять побывать у себя на родине. А добраться туда – надо было денег каких-то заплатить, чего он делать никак не мог. Вот. И поэтому через одного своего знакомого (такой был Виктор Тимачёв, как сейчас помню  — он тоже геолог там) и, в общем, он, одним словом, нашёл партию, в которой работал на Кольском полуострове и туда устроил Ерофеева рабочим, сезонным рабочим. И я как раз работал в этой партии. И… да… Тимачёв… Это, может быть, пару слов… Тимачёв, он из таких опальных диссидентов. Он даже умудрился пройти какие-то, ну, репрессии – не репрессии, — назовём так. Была такая практика и, если кто-то что-то плохо делал, его… ну… разжаловали. Переводили там, скажем, из главных каких-нибудь геологов в какие-нибудь коллекторы в надежде на то, что человек, ну, как бы вот… ему позорно, и он уйдёт, уволится. Но этот человек не уволился. В общем, ладно. И таким словом, я почему о нём? Потому что благодаря ему я вот встретился потом с Ерофеевым.

Игорь Сорокин: А они уже были давно знакомы, да?

Сергей Филиппов: Да, я думаю, они, наверное, очень давно были знакомы. Хотя потом я не скажу, чтоб часто с ним пересекался бы Ерофеев. Но это, может быть, чуть… потом. Вот. Значит, было это вот в этом в посёлке Серебрянском, такая есть река Воронья. На ней когда-то строили что-то… местную, локальную такую ГЭС, гидроэлектростанцию, поэтому был выстроен целый посёлок  по классике. Вот сначала заключённые. Там остался лагерь этот. И единственное каменно здание – это был, очевидно, карцер. И мы ходили туда на экскурсию. И нам рассказывали технологию – как это всё делается: сначала пригоняют учёных, потом каких-то там добровольцев, а потом вот этих вот… комсомольской стройкой объявляются. И вот… Всё хорошо и замечательно.

А посёлок   такой довольно был депрессивный, потому что народ-то весь съехал после того, как всё построили. И вот совершенно брошенные дома. Ну, в основном, это такие полувременные… времянки — домики были. Брошенные дома и куча всяких разных вещей. Вот, я думаю, для вашего музея там можно было бы набрать — хоть всю Коломну  обставить. Вот. Но одна из вещей, которая потом имела  там свою историю – это пустая посуда. Вот сейчас посуду не сдают, а тогда посуда – это ощутимые деньги. Я имею в виду, бутылки пустые – стеклотару. Вот. И… Ну, забегая немножко вперёд, по инициативе Ерофеева, значит, эта посуда собиралась там его коллегами, так назовём. Мы их все называли «бичи». Ну, временные рабочие. Как правило, это народ такой, ну, без определённого места жительства, рода занятий и так далее. Они, значит, собрали много-много этой посуды – несколько мешков. Сколько точно, я не помню, но это и не важно. А  потом, у нас партия-то была большая, геологическая, и у нас, в этом же посёлке при нас базировались вертолёты. Мы использовали очень много вертолётов. Так он умудрился договориться с пилотами. На вертолёты они загрузили эту посуду, полетели в соседний посёлок, такой Туманный. По-моему, говорили «Туманный», ну, что-то от слова «туман». И там, значит, сели… ну, как вот у вас здесь центральная площадь, потому что магазин в посёлочках, он один-единственный, и где-нибудь на центральной площади. И вот они прямо на вертолёте опустились перед магазином. Ну, в общем, там навели они это… шороху… шуму  много.

Женщины: Посуду сдали?

Сергей Филиппов: Посуду сдали, да. Закупили там на неё всякого разного. Я не  был участником этой процедуры, но вот она такая была. По-моему, они какой-то нагоняй получили от начальника партии, но, наверное, не очень сильный. Больше всех…

Женщины: То, что купили, то же начальнику и отдали?

Сергей Филиппов: Нет. Начальник партии, он у нас был такой Минц «Михаил Витаминыч» – у него прозвище было. Вениаминыч – очень сложно было выговорить, поэтому его звали так – «Витаминыч».  Нет, он был довольно как-то так… сдержанным что ли человеком. Вот. И всё, что… да… И между прочим, в этой же… в этот же сезон вместе Ерофеевым приехал его так называемый «первенец», которому он посвящение сделал в «Москве и Петушки» — Вадя Тихонов. Вадя Тихонов – это  такой совершенно определённый тип людей и, ну, в общем, какой-то такое… ничто, хотя одну  я помню, один перлик из его уст однажды я услышал, когда он… Там ещё персонаж был такой Авдяшка Игорь. Авдиев у него, по-моему, была фамилия. Такой смоляной, чёрный, — знаете, такой тип людей бывает – длинные волосы… Ну, прям ворон такой.

Игорь Сорокин: Сириец такой…

Сергей Филиппов: А чёрт его даже знает. Ну, в общем, абсолютно такой смоляной, живописный человек. И убей – не помню, чем он занимался, что называется «на гражданке».  Вот. И Вадя Тихонов однажды ему сказал: «Авдяшка, вот ты знаешь, — что очень любил там цитировать Ерофеев — чем ты отличаешься от всех святых?» Он: «Нет». «Всех святых хоть выноси, а ты совершенно невыносим!» Ну, вот это единственный такой светлый какой-то моментик, который с этим Вадей Тихоновым связан. А работал он у нас в этой тогда экспедиции поваром. И вот однажды все пришли на обед, сели есть. Сидим, едим какой-то суп там: щи-не щи, ну, в общем,  какой-то суп. И вдруг одна наша дама, была у нас совершенно такая, я бы даже сказал, такого аристократического склада дама – графиня. Петровна. И она отрывается от этой миски и говорит: «А не кажется ли вам…» Я не помню, обратилась ли она там «товарищи» или «друзья»… «друзья» — вряд ли. «…что этот суп, знаете, пахнет вот тем, чем трактора смазывают?» Она хотела сказать: «машинным маслом».  И действительно, потом мы выяснили: этот Вадя Тихонов сделал что… Они там пол тушёнки съедали. Ну, суп заправляли тушёнкой. Пол тушёнки съедали, а чтобы всё-таки погуще было, они потом банку эту окунали в этот суп и…

Женщины: Мыли, да?

Сергей Филиппов: Да, а сверху она с едой была, да. Этот суп, который пахнет то, чем смазывают трактора – вот эпизод из той жизни. Я в тот сезон, в общем-то не много общался с Ерофеевым, поскольку мы попали в разные отряды. И вот партия, она там приезжала… Человек там сто народу, а потом разбивается это на отряды и каждый по своим каким-то местам разъезжается. Да. Вот в отряды мы попали в разные, поэтому пересекались мы только в начале сезона, перед тем, как разъехались, и в самом конце.

Женщины: Сколько ему было лет? И вам?

Сергей Филиппов: Ну, 76-ой год, он с 38-го. Значит, ему было 38. А я-то совсем мальчишкой был, мне было 23 года. Я только после армии. Вот только-только поступил там в какой-то институт очередной. Вот, в общем… Но мы были несопоставимы абсолютно. И… Что?

Женщины: Расскажи, как вы встретились? Как он тебя заметил?

Сергей Филиппов: А…

Игорь Сорокин: Несопоставимы по интересам?

Сергей Филиппов: Мы не сопоставимы ни по уровню образованности, ни по знаниям, ни по уровню самооценки. Само-оценки, вот, своей внутренней. Это я уже вот… как такой завершающий вывод, вот, что для меня… кем для меня явился этот человек… Я вот как-то много раз говорил, разными словами, но суть в том, что он меня поставил с головы на ноги. Я стал смотреть на мир, вот, как-то, в естественном его ракурсе. Я перестал бояться себя и вообще, как-то вот… Ну, вот, почувствовал себя человеком, что ли… Я не знаю. Ну, самоценным человеком, и как-то стал… перестал бояться себя, да вот… Вплоть до того, что мои мнения не сходились там…

Женщины: С чьими-то ещё?

Сергей Филиппов: Да, с чьими-то ещё.  Вот, всем там нравится какой-то писатель, а мне, вот, он почему-то не нравится. Ну, в общем… Ну, ладно… Это уже туда дальше… А…

Открытие сезона – это всегда сначала какие-то там всякие организационные, хозяйственные дела.  Потом устраивается большой банкет. Потому что на весь там следующий сезон объявляется сухой закон. И вот, значит, два дня на разграбление, как в Древнем Риме. То есть…

Игорь Сорокин: В самом начале?

Сергей Филиппов: Да. Все пьют: кто до упаду – сколько только может влезть, пока…

Женщины: А он действительно соблюдается, этот сухой закон?

Сергей Филиппов: В целом, да. Потому что мы разъезжаемся по отрядам, связь только вертолётная. И… ну, контролируют. Хотя бывали контрабанды. Но в общем и в целом контролируют, да. Ну, потому что все пересылки (а вертолёт – это полное снабжение: и еда, и дрова даже нам возили, потому что тундра – Кольский полуостров). Вот. И это всё отгружалось с базы, а на базе сидит начальник партии, который, значит…

Женщины: Смотрит?

Сергей Филиппов: Приглядывает, да. Вот. И, значит, вот к этому мы готовились, значит, празднеству: «Открытие сезона» это называлось. И какие-то посиделки… А ведь Кольский полуостров – это белые ночи. Они настолько белые, ну, вот абсолютно белые, как… Да. Мы сидели-сидели, и что-то уже под утро, совсем утром (а никто не понимает, что утро, день там)… Если нет солнца, несолнечный день, то не разберешь абсолютно: день сейчас или ночь. Вот. Только по положению солнца можно определить. И мы что-то сидели, и я какой-то стишок там сочинил… ну, как итог этих посиделок. И какой-то он такой был на тему… на тему пушкинских этих… «Как-то поздно вечером/ Мы сидели за столом». И как-то мне удалось пройтись прям по конкретным фамилиям, там что-то «Кабы я… Кабы я была… Кабы я была царица», — молвил  Юра Наговицын. – «Я б для партии родной сделал завтра выходной». А… Там что-то… «Кабы я была принцессой», — звонко пискнула Юнесса… И вот так вот по всем… «Кабы я был королём», — молвил Юра Королёв…  Юра Королёв с нами тоже там был. Это он, просто, мой друг у меня многолетний, который совершенно, там, по-идиотски погиб. Вот. И я этот стишок написал и повесил в столовой. Не знаю, зачем, почему повесил. Так… Ну, у нас там была своя такая некая трассАта. У нас там был ещё очень интересный дядька, которого… К которому Ерофеев очень, так вот, относился с уважением. Такой Виталий Герасименко. Он очень здорово рисовал и постоянно выпускал стенные газеты со всякими там очень забавными комментариями и: полу шаржи – полу как-то что-то… Даже в одной газете, я помню, был портрет Ерофеева, который, склонившись, вот с его этим чубом… или как его… чёлкой? Чёлкой! Да… С этой чёлкой, которая всё время спадала… Почему-то Ерофеев перерисовывал себе топографические карты. Вот так ему хотелось чего-то привезти или  как-то запечатлеть,  что ли в памяти или где, этот Кольский, что он перерисовывал  топографические карты, которые у нас там были. И вот его Герасименко нарисовал и подписал: «Он шпион». Ну, там много потом шуток было по поводу Первого отдела и так даже очень было серьёзно, но всё так… Вот… И … да… Вот после этого стишка, я помню… Мне кажется, вот это и было какое-то обращение или поводом для его обращения какого-то внимания на меня, может быть, потому что я когда утром пришёл, он сказал: «А! О! Русский пиит!»  У него был очень такой глубокий бас. Когда-то я очень легко воспроизводил вот эти голосовые интонации. Ну, ладно. Щас, может, по ходу тогда чего-то вспомнить. Вот… И…

Игорь Сорокин: Да, кстати, интересно: если вы будете, например, интонировать его речь… Вот, допустим, как это звучало?

Сергей Филиппов: Ммм… Вы знаете, вообще, как звучало, я думаю, при… Если очень постараться, то можно это найти. Я помню, на моей памяти один…

Игорь Сорокин: Ни как он читает, там, а вот…

Сергей Филиппов: А как говорил?

Игорь Сорокин: Да. Просто, есть же записи уже с этим аппаратом, да? И там уже интонировать очень сложно.

Сергей Филиппов: Там… Нет. Там был… Один точно, а вот у меня что-то в памяти как-то… как-то… торчит, что вроде бы, было даже два таких эпизода… BBC снимали о нём фильм, и он выходил, и я даже какие-то кусочки его видел. Правда, вот, еду и всё время думаю: «А каким образом я это видел в те годы?»

Женщины: Может,  он показывал?

Сергей Филиппов: Ну… А, вот, разве что у него, наверное, может быть, был видеомагнитофон. Это же… Это же семидесятые годы!

Женщины: Тогда, по-моему, даже таких не было ещё…

Сергей Филиппов: А, нет, уже восьмидесятые. Нет. Восьмидесятые. У него могло быть, потому что ему что-то из-за границы привозили. И… ну… что-то из… какие-то вещи. А, в основном, ему возили художественные альбомы в виде гонораров и в виде материальной помощи, потому что Галина, его жена, она потом это всё собирала и уносила в букинистические магазины. Это же был жуткий дефицит: эти альбомы художественные. Вот. Ну, и потом надо вспомнить … Это же всё под конец семидесятых – начало восьмидесятых  — полный дефицит всего абсолютно. Кстати, попутно вспомнил… У него очень много было всяких таких перликов, которыми он постоянно сыпал. И я как-то в очередной раз пришёл, и там что-то… и рассказываю. У меня… ну, было такое хобби – не хобби, я шатался по букинистическим магазинам и что-то такое там высматривал-выглядывал. А денег было немного, поэтому я не столько покупал, сколько просто, вот, подержать в руках вот эти старинные книги там. И я пришёл… То ли я что-то купил, то ли… что-то… ну, не помню. Я вот делился о том, что вчера, вот, был в том магазине, потом в том…Он: «А, хождение по мукам!». Вот он весь был из таких там… Что-то: «Ерофеев, какой же ты длинный!» «Да, я длинный, как рубль!» Вот в таком духе это всё как-то сопровождало его это…

Да. Если… Возвращаясь назад…

Игорь Сорокин: К стихам.

Сергей Филиппов: К стихам. Стихи… Стишки эти написал, вот. Он чего-то как-то себе отметил, и мне… я так понимаю, вот после этого, очевидно, было мне… Была дадена мне возможность меня допустить к его этому… к «Москве – Петушкам». Тогда ещё издания не было. Единственное издание было – это еврейский журнал «Аминь» «АМИ» — выпустил первым его штуковину на русском языке. И я читал. И у меня даже долгое время это хранилось где-то в семейных там бумажках, но, боюсь, это пропало во всяких этих переездах… Это были фотокарточки. Ну, фотографическая копия с его правками. То есть вот это был такой оригинал с правками и авторскими правками.

Игорь Сорокин: Но если бы вы нашли… мы бы оценили.

Сергей Филиппов: Да. Я бы тоже это оценил. Но я боюсь, что даже уже искать негде. У нас было несколько переездов.

Женщины: И пожары.

Сергей Филиппов: И пожары, да. Но… Слушай, но… Скорее всего тогда и пропали… Ну, в общем, да… К сожалению, у меня не осталось и не было, впрочем, никогда ни одной фотографии его, ни каких-то вот… Вот единственная штука, которую я хранил – это вот этот экземпляр…  фотографическая копия.

Да. И я, значит, начал читать эту штуку… Помню…

Женщины: Там, в экспедиции.

Сергей Филиппов: Да, да. Это было там.  И мы где-то… Почему-то в момент, когда я только ещё начал читать: буквально, там, первые страницы, он оказался где-то рядом. То ли он… не помню… то ли комнаты были рядом, то ли ещё как-то вот… Ну… В общем, он услышал, как я там начал хихикать: читать и смеяться. А… И почему-то он расценил это… Ну, одним словом, он мне это объяснял так, что «подавляющее большинство людей, когда берут эту книгу, они ожидают и начинают искать там либо порнографию, либо антисоветчину, ну, либо ещё какую-нибудь дребедень: ну, вот матерщину, там, и прочее. А тут вот себе человек почему-то смеётся. Никто не смеётся, а он смеётся». А там уже действительно начинаешь смеяться с первой же страницы, когда начинается тур Кремля. Кремль для меня совершенно… Ну ладно. Вот. И, значит, дали мне её буквально, там, естественно, на одну ночь, как это всегда тогда делалось. Я её прочитал. У меня было три таких глубоких погружения: первый – вот этот смех, второе – какая-то тоска где-то в середине, поскольку явно очень неровная всё-таки книга с точки зрения литературной что ли… Вот. И где-то так заскучалось. И… ну, с одной стороны, заскучалось, с другой стороны загрустилось. И…

Игорь Сорокин: Это, видимо, где они там устроили отдельно взятую страну, да?

Сергей Филиппов: Эээ… Ну… Ну, щас я, да… И концовка – это, конечно, полная такая, ну, трагедия. Абсолютная. И, в общем… ну, как-то мне тогда  показалось, что… не то, что это были вот сознательные, вот, проговорённые мысли, а как-то почувствовалось, что, ну… мне близок этот человек. Я его понимаю. Но понимаю не на уровне каком-то вербальном, вот, что мы обменялись мнениями, что-то такое поняли, а просто вот на уровне каких-то… ну, встречаешься с человеком и понимаешь, что это твой человек. И вот такое же у меня тогда возникло ощущение по отношению к нему, и потом даже я этому находил такие…  Понимаете, вот всё это такое вот нематериальное.

Я помню какой-то странный эпизод. Почему запомнился – не знаю. Он лежит (ну, это его просто  девяностопроцентное во времени состояние), он практически всегда лежал, вот сколько я его помню: либо полностью лежал, либо полулежал. Вот. И неважно там, трезвый – нетрезвый. Всё равно лежал.  Наверное, потому и длинный. Такое, как меня бабушка учила, что человек, когда вот долго лежит, он становится длинным. А… И… Он лежал в таком уже… Ну, ладно… Бог с ним! Буду я запинаться, — ну, уж не обессудьте! Знаете, он… я его не помню пьяным. Пьяным вот в таком классическом понимании этого слова, когда человек не соображает, когда у человека заплетается язык, там что-то такое. И даже когда он выключался… ну, попросту… да… Это не было вот такая отключка пьяная. Это просто… вот, я хорошее слово даже подобрал: он как бы так «задрёмывал». Вот лежит себе человек, попивает, покуривает, что-то общается с тобой, а потом так задремал. Задремал вот это… ну, как бы и задремал. То есть это всегда была какая-то такая вот тихая, не знаю, история – не история. Да, тихая такая….

Женщины: И агрессивности не было никакой?

Сергей Филиппов: Да, это просто никогда… И вот, я помню, был такой эпизод: мы были вдвоём, он что-то вот так вот задрёмывал то пробуждаясь, то опять уходя. И бросал какие-то обрывки фраз, иногда отдельные слова. И я в какой-то момент даже, знаете, как-то вот… ну, что называется, волосы зашевелились. И я понимал, о чём он говорил. Я выстраивал всю его эту речь. То есть он какие-то обрывки слов-фраз… Да, и что вот за таким… кажущейся бессмыслицей и каким-то, ну, как бы это назвали там – «пьяный бред» и что-то такое. На самом деле, нет, состояла стройная мысль, изложение, да…

Игорь Сорокин: То есть, он слышал всё равно, участвовал?..

Сергей Филиппов: Он не только слышал. Он никогда и не выключался. У него мозги всегда были абсолютно трезвые. Кстати, вот в тот… В то открытие сезона, когда все там, естественно, сильно поднабрались, уже тоже, отходя ко сну, он лежал, читал какой-то журнал и… ну, как читал? Ну, как может пьяный или, там, выпивший человек читать журнал. Ну, там листал что-то такое. И так с этим журналом, вот, и заснул. И наутро мы там встретились. Так наутро он его цитировал наизусть, этот журнал. То есть, понимаете, там мозги работали абсолютно всегда. И вот в таком, ещё раз, в классическом понимании, чтобы он был пьяным, я не помню. Не помню такой истории.

И вообще вот этот образ… Хотел я, вообще-то, начать с другого: что мы встретились с Венедиктом. Я вот никогда не мог себе позволить… Не то, что позволить, а внутренне преодолеть – назвать его «Венечкой». Он, вот, никогда не был Венечкой. Вот этот, я не знаю, назвать его «сценический псевдоним», который он себе выбрал, а он его даже не выбрал. Понимаете, он, в общем…  вот сюда же  ложатся такие вещи… Скажем, меня вот они называли либо по фамилии «Филиппов», как всех, либо «Серж». Вот этот упомянутый Виктор Тимачев, его звали «ВиктОр», и у всех там…  (Авдииева – «Авдяшкой»), то есть, у всех были какие-то вот такие..

Женщины: Прозвища…

Сергей Филиппов: Да. Но… Понимаешь, это не просто прозвища. Это… Назвать человека по имени – это преодолеть некий порог доверительности и откровенности, вот, чего он не делал никогда. Он даже по отношению к себе выстроил вот такую… Это, знаете, как в кукольном театре: актёр отделён от персонажа. И вот здесь же… То есть, любому из нас нужны какие-то маски, какие-то образы, за которые хочется спрятаться. Ну, и какие-то уголки, за которые мы особо народ не пускаем. У него это было, как ни у кого, тоже. Его нельзя назвать каким-то там отшельником или человеком… как назовём… «отчуждённым», там… «замкнутым» — вот. Он не был замкнутый, он был абсолютно коммуникабельный и всё такое. Но… Да, там не везде можно было пройти, зайти и так далее. Вот. Поэтому вот этот… и образ этот он не создавал. Когда мы с ним позже…  Это был вот… он, наверное, тогда искал, во что вложить свою «Вальпургиеву ночь». Он говорил: «Понимаешь, вот у меня материала, там, куча», — но я своими словами, не цитирую, как Икерман. — «Но мне нужна какая-то канва сюжетная, в которую всё это вложить». Ведь, посмотрите, «Москва – Петушки» — это же совершенно такая мозаичная… ну, мозаичная, в смысле, «из кусочков отдельных состоящая». Если вы возьмёте его какие-то фразы и полистаете его записные книжки, которые изданы довольно так неплохо, вы увидите кучу вкраплений из этих из записных книжек там. То есть, он работал так, как работают (ну, как я потом узнал), как Набоков работал. Вот он делал какие-то там фрагментарные, там, заметочки и прочее, которые потом вставлялись в текст. Вот… И… И, понимаете, он не выстраивал какого-то своего образа. Это вот потом уже потом, вот, какие-то интерпретации очень умных людей и, там, и вот… какое ему прилепили  — «спившийся интеллигент». Ну, не был он спившимся никогда, а интеллигентом – да. Это… Это вот такая, наверное,  характерная… да. Вообще, знаете,  это был удивительно красивый человек во всех смыслах этого слова. Это тоже я , вот, недавно, когда, вот, последнюю пару дней я пытался вспоминать, чтобы что-то такое рассказать. Может быть… Но вот почему-то мне вспомнилось это слово… сейчас недавно – «красивый во всех смыслах». А, как он любил частенько подкалывать… Потом, по-моему, это из Достоевского… Он цитировал, что «а спроси ты его, какого цвета глаза были у его покойной матери, он и не вспомнит». Вот, как любил свою мать. Вот… Я помню, какие глаза были у Ерофеева. Это были потрясающие голубые глаза, и… ну, понимаете, тут такой гармоничный сплав, вот, в одном человеке сошлись и внешние данные, плюс ещё и метр девяносто пять рост, при этом такой абсолютно тоже пропорционально сложенный  человек, и фигурой красивый. Он скорее худощавый был, чем какой-то статный. Ну, не важно… Ну, великолепная осанка. Он когда вылезал из своих там сорочек каких-нибудь, и ему надо было  куда-то пойти в присутственное место, и Галина облачала его, там, в костюм, она каждый раз так вот  подходила к зеркалу  и, не помню, какой-то то ли граф, то ли… вот такое она употребляла: «Ерофеев, да тебя надо просто вот там где-то выставлять!» И у него, может быть, от этого потом, ну, или там… я уж не знаю, от этого или не от этого… и есть у него  такая фраза: «Да пустите его! Этот пыльный мудак впишется в любой интерьер!» Вот. Этот человек, который мог вписаться в абсолютно любой интерьер: хотите, там, лорд… в палату лордов, хотите в бичи, которые там эти кабели тянут.

Игорь Сорокин: Кабель – это что? Сразу сноску…

Сергей Филиппов: Кабель, кабель…

Игорь Сорокин: А, кабель…

Сергей Филиппов: Он же работал там, в какой-то кабельной конторе, я уже…

Игорь Сорокин: На кабельных работах?

Сергей Филиппов: Да… Да. Вот. Хотя, конечно, там он был совершенно не своим. То есть…

Женщины: В экспедиции…

Игорь Сорокин: В палате лордов.

Женщины: В экспедиции, наверное, был своим?

Сергей Филиппов: Нет. В экспедиции как-то там, да… разные же очень ИТР, то что называется…

Женщины: Геологи – это интеллигенция такая красивая!.. Ну, ладно… Такая…. Советская…

Сергей Филиппов: Ну… да. В какой-то мере, да. Вот. Я имею в виду, среди бичей… Конечно, это уровень… человек совершенно…

Женщины: Это же люди свободные.

Сергей Филиппов: Какие?

Женщины: Свободные.

Сергей Филиппов: Да.

Женщины: У меня тётя геолог, поэтому я знаю.

Сергей Филиппов: Вот. И… да… При этом, вот эта какая-то феноменальная память, при этом потрясающие мозги и невероятное остроумие. Но остроумие… я, в первую очередь, вкладываю в это  понятие в своих устах не в смысле юмора (юмор – это как, ну, производная), а именно острый ум, который схватывает, видит всё, умеет моментально там как-то сопоставлять, анализировать, и так далее. И при этом, да… очень живой. И поэтому отсюда там столько юмора… И взять его одни эти бессмертные коктейли. Эти коктейли ошарашили в своё время всю, значит, читающую публику… Виктор Некрасов – помните такого?

Игорь Сорокин: «В окопах Сталинграда»?

Сергей Филиппов: Да. «В окопах Сталинграда». Он уже эмигрировал, когда вышла эта книга. И это было под Новый Год. Он позвонил из Парижа, видимо, только что прочитав, значит, эту книгу, и кричал в трубку: «В каком вообще… то ли какой ангел на вас спустился, который продиктовал вам эти рецепты, то ли какой Люцифер, там, по-моему, подсказал?!» Да, и, конечно, этой книгой он привлёк к себе очень много людей… Вот такой мною обожаемый Юлий Ким, он к нему пришёл сам знакомиться, позвонил в дверь… Когда ему открыли дверь, он сказал: «Здесь живёт Венедикт Ерофеев, который очень хочет хереса?» И принёс две бутылки хереса. Так они познакомились. И потом они очень долго… ну, были постоянно друзьями, даже мне один раз довелось пересечься там на дне рождения.

Женщины: Он бард?

Сергей Филиппов: А?

Женщины: Он бард, да?

Сергей Филиппов: Он и бард, и писатель, и поэт…

Женщины: Есть и писатель, который романы такие пишет…

Сергей Филиппов: Это, скорее всего, всё…

Женщины: Он же. Он же.

Сергей Филиппов: Он. Но есть ещё, может быть, и он же, но что-то… Есть, по-моему, не Юлий, а какой-то другой Ким ещё.*

Женщины: Кимов вообще много.

Сергей Филиппов: Но Юлий Ким, он писал очень много не только бардовского. У него очень много пьес. Есть же куча театров, которые ставят его пьесы. И какие-то сценарии там, и что-то из прозы у него тоже было. Вот. Но это… тех времён это, конечно, кумир и… ну, кумир всей такой, диссидентствующей что ли…

Женщины: Нашего поколения…

Сергей Филиппов: Ну, да. Кумир нашего поколения.

Женщины: По крайней мере, москвичи.

Сергей Филиппов: Вот. И… Я что хотел, вот, в тему этой красоты, что, в общем-то, наверное, Ерофеев и сам это осознавал и… ну, у меня нет каких-то там практических доказательств, но… красивых женщин он тоже так… обращал на них внимание, скажем, вот… Ну, где надо или там… как-то он очень… очень тонко кокетничал… даже… было… У него потрясающей была улыбка. Она, вот он когда начинал улыбаться, сначала вот тут вот уголки глаз начинали улыбаться, а потом это доходило до губ, и он всегда немножко как-то… не знаю, может быть, там, с зубами было не всё в порядке. Ну, знаете, вот человек, который рот сдерживает, чтобы не расплыться в полной улыбке. Ну, может быть, это была и такая… ну… отрепетированная, я не знаю, модель улыбки. Но всегда она была абсолютно искренна и очень такая, что называется, «лучезарная». Вот. Всегда такой кусочек солнышка, да, появлялся — разгорался. Вот. И… И, конечно, вот, и на фоне осознания своей этой привлекательности во всех сферах проявления, без сомнения, он был не тщеславен. Ну, или так, скажем, отслеживал эти моменты в свой адрес. Ну… Какие-то… Во-первых, ну, в чём это, что ли, проявлялось: он с большим и огромным удовольствием, — и даже страдал, когда этого не происходило – принимал кого-нибудь у себя дома. А это проходной двор – там постоянно кто-нибудь толкался. Вот. И это ему было нужно. И когда он там совсем уж один – как-то он начинал себя не в своей тарелке чувствовать. То есть, ему публика была нужна постоянная, и где-то как-то проявляться, выражаться, я не знаю. Но оно… оно всё—таки было не какое-то такое вот, ну…  банальное, вульгарное, а это была просто, я не знаю… может быть, просто физиологическая потребность, поскольку он, там, знаниями, идеями, мыслями был пересыщен, как, вот, губка, из которой всё течёт. Ему, конечно, надо было куда-то это всё выплёскивать. Вот. И… Это, вот, что касается людей. Потом, я помню, когда выходили какие-нибудь ну, статьи – не статьи, публикации, там, предисловия ли или это критические какие-то статьи, литературоведческие. Так он внимательно отслеживал, как  о нём писали, в общем. Так, ревностно что ли к этому относился. Вот. Поэтому… Да. Небезразличен он был себе, и своей славе, так назовём.  Это вот…

Женщины: Как вы начали общаться…

Сергей Филиппов: Общаться… да. Ну, вот, видимо, тогда и это моё чтение, этот какой-то стишок… ну, может, мы имели какие-то, наверное, там, и очные, и, там, вербальные какие-то контакты. Ну, в общем, одним словом, в конце сезона он почему-то пригласил меня на день рожденья свой. А они тогда жили в Камергерском переулке. И тогда он назывался, наверное, Проезд Художественного Театра.

Женщины: Да, Проезд Художественного Театра…

Сергей Филиппов: Вот. Прямо напротив Пушкинской Лавки, практически. Этот дом он есть и по сей день, а его довольно быстро, буквально, потому что тут через год-два нашего знакомства откупил себе, по-моему, «Финн – Эир». Такая вот компания финская. И она всем жильцам этого дома выделила отдельные квартиры. Вот так они угодили, ну, в шикарную по тем временам двухкомнатную отдельную квартиру, ну, что было достаточной редкостью.

Игорь Сорокин: Там, на Речном вокзале?..

Сергей Филиппов: На Флотской, да, да, да. Улица Флотская. То ли дом 17, то ли 17-ый этаж… Убей – не помню! Ну что, какая-то семёрка там была. Вот. И… Ну, в Камергерском я был у него на дне рождения… Ну, ребята, это, конечно… Это какой-то для меня кошмар. Я, в принципе, такой человек достаточно… Вот Маша не даст соврать, что называется, ну, стеснительный что ли. Зажатый. А в те молодые годы вообще был абсолютно зажатый. Я не понимаю, как я умудрился в театре-то играть? Ну, в общем, тут какие-то парадоксы такие жизненные возникали. Так я вокруг этого подъезда… ну, или вдоль этого Камергерского переулка, ну, ходил не меньше часа – это точно! Ну, во-первых, он почему-то очень точно отследил, чтобы… ну, знаете, да… как он говорил: «Ну, ты же пообещаешь и не придёшь, поэтому давай, вот, тогда твой телефон!» — там то да сё. И каким-то образом он, ну, заставил меня пойти. И помог преодолеть, вот…

Женщины: А то бы точно не пришёл.

Сергей Филиппов: А то бы не пошёл, да. А тут вот чего-то всё-таки собрался и пришёл. Пришёл, я, правда, не помню, это было действительно какая-то мука, испытание, кошмар. Знаете, когда молодой совершенно ну, мальчишка неоперившийся, хотя я там и армию прошёл перед этим и чего-то где-то успел поучиться и поработать и так далее, но всё равно какой-то… Ну, не… Не знаю… Это отчасти связано просто с характером внутренним, отчасти связано, очевидно, с какими-то там обстоятельствами ранней жизни.

Ну, как-то, да, тяжело было входить, и я туда попал. Там была куча народа. Очень тесная, такая, квартирка, и я куда-то там забился в уголок, чего-то там… По-моему, дождался я, да, Юлия… Ким тогда приехал. Но он ещё даже не распелся.  Ну, в общем, я, короче говоря, убежал. Как у Анненского было: «Поезд ещё стоял, а я убежал». Убежал, потому что вынести это было для моей психики невозможно.

Игорь Сорокин: А это была коммунальная квартира или отдельная?

Сергей Филиппов: Это была… отдельная…

Женщины: Коммунальная… Там не было коммунальных…

Сергей Филиппов: Это была отдельная квартира.

Женщины: Отдельная квартира? Тогда не было отдельных вообще квартир…

Сергей Филиппов: У меня впечатление, что это была отдельная квартира. Вход точно был отдельный.

Женщины: Комнатки… две. Две какие-нибудь комнатки вместе…

Сергей Филиппов: Или, может быть, так сразу как-то провели. Ну, ребят, как вспомнить? Это было сорок лет назад! И вот, какой-то… Для меня это был, просто, какой-то сон – туман.

Игорь Сорокин: Нет, ну, может, вы ходили по длинному коридору в туалет?

Сергей Филиппов: Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет.

Женщины: Ну, ты как раз всё хорошо помнишь, я считаю. Даже, просто… Просто, наверное, в шоке был. Наверное, пелена перед глазами была…

Сергей Филиппов: Ну, шок какой-то, да,  у меня был, потому что там  столько знаменитостей, а я вот непонятно, каким боком появился.

Игорь Сорокин: Ну, он сам встретил как-то?..

Сергей Филиппов: А вот в том всё и дело, Игорь, что проблема-то в этом была. Ну, как обычно: если попадает человек в незнакомую обстановку, задача хозяина – его туда вживить. А там было им не до того, не до меня… То есть, меня… Да, порадовались, что пришёл всё-таки, не обманул, вот. Куда-то меня там воткнули – ну, и тут же переключились… Когда куча народу, все там здороваются…

Женщины: Предоставили самому себе.

Сергей Филиппов: Да. Ну, и вот я там как-то не очень воспользовался этой обстановкой. И… Ну, да. В общем, наверное, а и… да… в общем, наверное,  убежал.

Игорь Сорокин: А ведь была ещё, наверное, мука: как поздравить, подарок – вот это всё?

Сергей Филиппов: Тогда мук не было. Были два беспроигрышных подарка: книжка и бутылка – и всё. [Смеются]

Игорь Сорокин: И какая была книжка или какая была бутылка?

Сергей Филиппов: Нет. Вот и тогда скорее… Не помню.

Женщины: Скорее всего, вообще с пустыми руками пришёл.

Сергей Филиппов: Нет. Нет. Я не с пустыми… гитара… Вот, у меня такое воспоминание, что я с гитарой туда припёрся, что меня заставили с гитарой прийти. И Галина, я помню её фразу, что «ну, Слава Богу, хоть спасёте вечер!» Нет… Наверное, на «ты» мы были. Нет… С ней, наверное, на «вы». Её я первый раз видел. Ну, в общем, ладно.

Ну, наверное, что-то у меня, всё-таки было в руках, я думаю. Может быть, вряд ли книжка, скорее всего, бутылка…

Женщины: Ну, а потом-то? Потом, следующее знакомство как произошло?

Сергей Филиппов: А потом – не понятно. Я совершенно не помню. У меня какой-то провал, как я попал на эту Флотскую. Но, было полное ощущение, что мы довольно плотно контачили, но не у него дома. Я не…

Женщины: Ты же говоришь, он давал тебе книги…  Ты рассказывал. Или это потом уже?

Сергей Филиппов: Это потом уже. Это на Флотской было. Это уже было на Флотской, но, по-моему, переезд произошёл очень быстро: буквально, там, где-то на следующий год. Это было осенью, а где-то уже… да… там весною они переехали на эту Флотскую. Потому что я себя не помню совершенно в этом Камергерском переулке. А, может, просто не помню? Чёрт его знает!..

Вот. А потом уже всё это… Да, Флотская. Была Флотская и, знаете, это была… как такая… Ну, мне всё, как и всем: через себя как-то воспринимаешь все эти  ситуации… Ну, вроде даже мы как-то с ним это обсуждали, ну, или как-то он мне говорил… Понимаете, он меня (ну, не записал)  определил в свои, там, не то, что ученики – не назовёшь это… Воспитанники – вот. Потому что я был совершенно дремучий человек в отношении, там, литературы, того – сего, потому что я только в армии начал, ну, как-то читать.  До этого, просто, дома библиотеки не было. Ходить в районную библиотеку как-то…

Женщины: Не принято было.

Сергей Филиппов: Ну, да. Как-то… Потом, это надо было пойти. Понимаете, вот мне каждый вход в какое-то казённое учреждение – это ещё хуже, чем к Ерофееву…

Игорь Сорокин:  А вы родились в Москве, да?

Сергей Филиппов: Более того, Игорь, я в седьмом, что ли, поколении… Мы живём в Москве с середины XIX века. Даже раньше где-то. Ну, в общем, ладно. Да. Ну, вот… Вот такие бывают моральные уроды, да.

И он занимался моим воспитанием, образованием – я не знаю, как это назвать. Ну, да. Каким-то там развитием. Потому что… Да, это мы обсуждали и потом… да… потом он даже что-то говорил, слова, подобные тому: «Вот ты мой первый воспитанник», — или что-то такое. Я ему говорю: «А как же твой Вадя Тихонов с первенцем?» Он говорит: «Не обращай внимания»,- в общем, это он ему посвящение продал не то за ящик портвейна… Но вряд ли Вадя Тихонов мог наскрести столько денег. Я думаю, скорее всего, там была бутылка. И вряд ли стакан – это всё-таки мелковато для Ерофеева. [Смеются]. Думаю, наверное, была бутылка портвейна, после чего появилось это посвящение, но оно не потому появилось, что Вадя Тихонов ему дал, вот там, бутылку портвейна, а просто, потому что… потому же, почему и появилось предисловие ко второму изданию. И все спрашивают: «А где первое-то?» Оказывается, не было никакого первого издания. Он говорит: «Ну, полагается же предисловие ко второму изданию!» Вот он написал предисловие ко второму изданию. А где глава эта… какая она там глава немедленной выплаты – я уж сейчас не помню? Он говорит: «Да её и не было никогда». [Смеётся]. Вот и то же самое с этим посвящением. Ну, положено книжке иметь посвящение. Ну, какая книжка, тем более поэма, без посвящения?! «Вадя, хочешь, я тебе посвящение сделаю?» Тот: «Хочу!» «Наливай стакан портвейна!» Тот наливает – и вот делается посвящение. Вот… А меня он действительно учил, но как-то делал он это очень… каким-то, я бы сказал…

Женщины: Своеобразно?

Сергей Филиппов: Своеобразно – да. Но очень деликатно, я бы сказал. Но, знаете, вот, буквально я помню три – пару моментов, где это проявлялось, выскакивало наружу. Ну, у нас ритуал был такой: я там проводил у него день… А проводил я очень много  времени: года два я там, по-моему, вообще не вылезал из его дома. Ну, на работу, вот, ходил, а вечером, значит, к нему. Правда, я ещё учился. Наверное, не всегда учился по вечерам. Вот.

И всегда в процессе он что-то зачитывал или рассказывал, или что-то такое. А когда я уходил, я просил что-нибудь дать почитать «на дорожку», как это называлось. Вот. Или до следующего раза. А у него была шикарная по тем временам библиотека русской поэзии. Вообще, вот, это буквально от него я слышал слова, когда… когда он… ему кто-то что-то такое сказал и от него прозвучало, что «и это он будет говорить мне, специалисту по мировой литературе и особенно по русской поэзии?»  И он действительно был… А… Знатоку! Не «специалисту». «Знатоку  мировой литературы и, в особенности, русской поэзии». Он её, по-моему всю наизусть просто знал, русскую поэзию. И я фамилии, которые там увидел, и слыхивать не слыхивал, называется. И ни в каких школах мы этого и близко не проходили! Даже просто в перечне. И вот. Значит, его такая была… У него были глобальные, такие, эти… проекты, которые не воплощались. Это, значит, «собрать библиотеку от Тредиаковского до, значит, последних дней», чтобы вся русская поэзия была. А тогда же это было жутко трудно – дефицит книг.  Кстати говоря, да. Вот такая его… чисто ерофеевские развлечения. Он приходил ко мне… Я прихожу, допустим, и вижу у него новую какую-нибудь из серии «Большая… серия библиотеки поэта»… Какую-нибудь новую книгу. Я говорю: «О! Где взял? Где купил?» «А я её не купил»… Вчера был, там, у кого-то в гостях, увидел, ну, какого-то партийного, там, деятеля или что-то в этом роде. Какая-то феноменальная у него там библиотека, значит, просто книг, которые там по цвету, по корешкам и так далее… И вот там увидел эту книгу. Я ему говорю: «Слушай, зачем тебе?..» — Ну, я, к примеру, там, «Щербин? Ты знаешь такого этого поэта?» Он: «Да, я очень люблю этого поэта». «Ну, давай так: четыре строчки наизусть! И если процитируешь – твоя, не процитируешь – я забираю!» Ну, и человек, конечно, никогда ничего. Это вообще его был коронный. Вот Маша считает это очень жестоким способом…

Женщины: И не справедливым.

Сергей Филиппов: И не справедливым. Но когда при нём кто-нибудь говорил: «А вот я очень люблю этого поэта» или «Это мой любимый поэт», он просил всего четыре строчки. Наизусть. Ну, и, как правило, это достаточно оказалось. Вот. И вот таким образом он, значит, пополнял свою библиотеку. Ну, помимо того, конечно, ему многие дарили где-то что-то. Сам вряд ли он покупал, потому что, вот, как-то с деньгами было не очень густо. Вот. Любил он. Да…

Женщины: Давал книжки…

Сергей Филиппов: Да. Давал книжки и… Я помню, однажды я у него запросил, значит, до следующего раза Фёдора Сологуба. И на что он мне сказал: «Ну, это тебе пока ещё рановато». Ну, я, естественно, конечно, нашёл в другом месте этого Фёдора Сологуба. Тут же побежал где-то чего-то раскопал у кого-то и стал читать. Что это мне такого «рановато»? Не знаю я, что мне оказалось «рановато». Но, правда, из всего Сологуба я там и запомнил-то всего пару каких-то странных коротеньких вещей, но которыми часто в жизни пользуюсь. Ну, пользуюсь как-то «про себя». У него есть одна такая штучка, очень грустная: «Мы устали преследовать цели, На работу растрачивать силы, Мы созрели для могилы. Отдадимся могиле без спору, Как ребёнок – своей колыбели. Мы истлеем не скоро и без цели». И тут же совершенно противоположное: «Не быть никем, не быть ничем, идти в толпе, глядеть, мечтать. Мечты не разделять ни с кем И ни на что не притязать». Вот, для меня… Как-то, вот, во мне, значит, Сологуб пока остался, вот, в этих двух вещах.

Вот. Такая вещь. Потом однажды… однажды уходя, он тащится с книжкой. Сам. Я ещё не просил ничего. Как правило даже, он сам определял, что мне дать с собой почитать. И, значит, приносит томик Бунина. Бунина, перевод его. «Каин» и «Манфред». Я говорю: «Ой, Венедикт, а ты знаешь, я вот, буквально вчера или позавчера прочитал». Я действительно был потрясён этими двумя вещами. И он такой: «Эх, чёрт побери! А я хотел тебе подарок сделать». Вот, у него вот какие-то такие непонятные… Ну, в общем, да…

Игорь Сорокин: Непонятно, как он узнавал, что пора?

Сергей Филиппов: Нет. Непонятно, во-первых, проявление вот это вот. То, что он мной, я сейчас уже, по прошествии,  там, понимаю, что это действительно так и было. Тогда я просто… Ну, вот, тянуло к человеку, и я всё время, там, старался, как-то вот, быть поближе, слушать, слушать, слушать. И я практически никогда не говорил, я только слушал, слушал. Я безумно боялся, там, всё время ну, или долгое время в общении с ним попасть не туда или, там, не так понять, что он хочет, там, сказать-высказать. И только когда я, вот, дошёл до того эпизода, о котором рассказывал – вот эти дискретные слова, которые оказываются связаны в цельную мысль. Когда я понял, что… ну, или ощутил, что начал уже понимать, как-то глубоко, у меня началось какое-то раскрепощение внутри и совершенно…

Женщины: Диалог.

Сергей Филиппов: Да, но… Но бессловесный диалог. Это диалог уже просто… ну, людей, которые друг друга понимают. И мне… Я не знаю. Это, может быть, какая-то моя смелость слишком дерзкая, но мне кажется, он тоже понимал, что я его понимаю. И у нас было именно то, что называется «взаимопонимание». И… но оно совершенно не материально, оно совершенно какое-то невербальное. Ну, да… наверное…

То есть, для меня этот человек и воспоминания о нём – это не… не событийные какие-то ощущения или какие-то, там, воспоминания. Это, вот, да – чисто эмоциональные какие-то, я не знаю, там, биотоки или что это называется. Но какая-то там своя аура. Вот. А вообще, ну если из таких… вещей… Вот это человек, который бы абсолютно вписался, и он был, вот, абсолютно плоть от плоти… Обэриуты. То есть, начиная, там, с Алексея Константиновича Толстого,  и проходя, там, ну через, ну… Заболоцкий…

Женщины: Олейников.

Сергей Филиппов: Олейников – это его просто любимый был поэт. И…

Игорь Сорокин: Введенский?

Сергей Филиппов: И Александр Введенский, да. Введенский – это ёку Ивановых. Мы там с ним вдвоём всегда покатывались. Ну, Олейникова он, просто,  там, любую страницу, что называется, как там у  Высоцкого: «Открою кодекс на любой странице и, не могу, читаю до конца». А… из… да, да. Он просто обожал этих ребят, и вот этот тип юмора и вообще тип отношения к жизни. И в… Это, вот, какой-то такой, знаете, утончённый примитивизм. Я не знаю, там, если взять, вот, того же Олейникова, какие-нибудь, там,  эти… «Маленькая рыбка, жареный карась»…

Женщины: Олейников, который в лагере погиб? Да?  Олейников.**

Сергей Филиппов: Они все как-то…

Женщины: Ещё Заболоцкий…

Женщины: Нет, Заболоцкий выжил.

Сергей Филиппов:  Заболоцкий выжил.

Женщины: А перестал быть… перестал быть тем, кем он тогда был.

Женщины: Почему? Заболоцкий много написал.

Женщины: Писал совершенно по-разному. Два разных человека.

Сергей Филиппов: Причём, вот, интересно: в  этой плеяде, да, вот как-то Хармс занимал вот немножко такую отодвинутую… ну, не то, что отодвинутую, а где-то не на первых, а где-то не на первых местах почему-то. Хотя из Хармса он любил цитировать по поводу, помните, «Четыре известия, которые застают…» — ну, я не помню, как это дословно – «адресата врасплох». Писатель: «Я писатель». Читатель: «А, по-моему, ты говно». Писатель падает в обморок…

Женщины: …и умирает. Писатель падает и умирает.

Сергей Филиппов: Да. И умирает. Художник: «Я художник». Зритель: «А, по-моему, ты говно». Художник падет в обморок – и умирает. Это, вот, одна была его такая любимая штучка. А вторая… Что-то, там, не помню… Театр. Выходит какой-то актёр, и его тошнит, он убегает за сцену. Потом – другой. Его тошнит – он убегает за сцену. Ну, в общем, так…

Игорь Сорокин: Театр закрывается.

Женщины: Всех тошнит.

Сергей Филиппов: Всех тошнит, да. Вот это, кстати, слово «тошнит», ну, достаточно часто им употребляемое. И, вы знаете, я тут недавно… как-то так, вот, у меня почему-то пересеклись вот эта вечная… извечная и нереализовавшаяся… ну, как сказать…

Игорь Сорокин: Нереализованная.

Сергей Филиппов: Не воплотившаяся – нет – попытка Набокова определить, что такое пошлость, и вот это ерофеевское «тошнит», они, вот, как-то филологически созвучны. Ну, во всяком случае,  аллитерируют. А самое главное, вот… вот, может быть, жалко, Набоков не знал этого слова в ерофеевской интерпретации…

Женщины: А у Набокова какое определение?

Сергей Филиппов: А он пытался всю жизнь сформулировать, что такое «пошлость»? И не смог передать это. Вот, сказать: «Вот это пошло или нет» — он мог, а определить, почему… Вот это он сделать такую дефиницию не смог. Вот. Так вот… Мне кажется, очень… Для них это примерно одно и то же было.  Вот, для Ерофеева это, когда тошнит – это пошло. Вот… И, да… Любил он это слово.

Вот. И, кстати, да… С Набоковым он меня познакомил. Вообще с русской литературой, ну, поэзией, прежде всего. Набокова, я помню, он мне дал с такими словами, что это уже тоже, там, по прошествии не одного года этих, там, бесконечных посещений. А… Ну… «А вот дам-ка…» Не смогу я этот тембр передать. Он как-то всегда так приоткашливался и немножко, вот такой вот, подзатягивал… «А вот-ка тогда тебе почитать. Это… Это… ммм…Это для тех, кто пресытился чтением и Набоковым, в том числе». И дал мне «Дар» набоковский. Да, это было потрясение для меня. Ну, вообще, там много было потрясений, чего бы он только ни зачитывал.

Игорь Сорокин: Это в изданном виде уже?

Сергей Филиппов: Да. Был…

Игорь Сорокин: Семидесятые годы?

Сергей Филиппов: Нет. Это уже было в восьмидесятые годы, потому что, ну, вот так моё знакомство с ним продолжалось довольно длительно…

Игорь Сорокин: А ведь Набоков-то вообще чуть ли не жив был, да, ещё?

Сергей Филиппов: Да, он умер только в 89-м, примерно,  году.

Женщины: А Бродского он любил?

Сергей Филиппов: Я не помню Бродского от него. Вообще не появлялся. Ну, во-первых, он тогда только-только уехал, он практически не издавался. Тогда-то он был знаком нам по Клячкину да по Мирзояну, по барду.

Женщины: И по самиздату.

Сергей Филиппов: Ну, в самиздате было, да.

Женщины: …по карточкам фотографическим.

Сергей Филиппов: Вот и…

Женщины: Кто у него любимый был поэт? Сложно сказать?  Или были какие-то, вот, в русской литературе?

Сергей Филиппов: Не возьмусь… Нет. Скорее, это всё-таки какие-то отдельные вещи. Он одинаково подносил как… Ну да. Это всегда подносилось как… ну, как нечто… подарок – не подарок, а что-то такое. Ну, я не знаю. Там, какой-нибудь «Пьяный корабль» Рембо и, я не знаю, там, Алексей Константинович Толстой или, хотя бы даже, Козьма Прутков, там… Какие-нибудь отдельные штучки. Они для него одинаково ценны были. Только в одном случае тут что-то одно, в другом – другое, но, скорее всего… ну, не скорее всего, а всегда – это неординарность. Это, вот, первый необходимый признак, который должен был быть. И не важно, в чём: ты там какой-то математик великий или ты поэт, или ты, там… я не знаю, кто ещё. Не важно. Или просто человек. Вот…

Кстати, да. Вот эпизодик я вспомнил про неординарность. Он какое-то время жил в Абрамцево, на даче у Делоне. Как звали его, «дед Делоне». Этот Делоне… ну, довольно известная личность. Ну, во всяком случае, в математике. Он занимался неэвклидовой геометрией… какая-то вот такая у него история. Он был членкор. И при этом он был прямым потомком того Делоне, которого единственного, по-моему, казнённого при взятии Бастилии. Он был комендантом Бастилии. И, со слов Ерофеева, с тех пор… ну, или не с тех пор… не с тех пор, конечно. Этот «дед Делоне» ненавидел все эти революции, все эти Бастилии, упоминания, и так далее. Вот. И мы, значит… Мне тоже довелось там как-то гостевать, на этой даче. Там Ерофеева что забавляло?.. Это же огромные… как они называются?.. Академические дачи. Огромные участки, просто куски леса, такие, отгороженные. Свой кусочек реки, там… Ну, не реки, речушки. Вот. И, значит… А Ерофеева… ну, знаете, такие вот приветы из детства. Как мы в детстве любили по чужим садам, там, за яблоками лазить, а он, значит, через загородку: «Смотри, какие у Грабарей подберёзовики! Полезли!» — и, значит, через загородку, через забор… А соседствовали с Грабарями. Там всё так у Грабарей… Там.. Ещё у кого-то, ещё у кого-то… И был Ерофеевский любимый рассказ… Дед этот очень много рассказывал. Дед – потрясающий совершенно человек. Он был едва ли не первым профессиональным альпинистом в России. Вот. И, там, то ли мастер спорта, то ли какой-то… с каким-то там парнем очень известным – не помню. И… Ну, и, в общем, много всякого такого разного.  И, значит, у Ерофеева был любимый рассказ деда Делоне о том, как Рыков и Бухарин ничего не понимали ни в луне, ни в Турции. Вот такой заголовок у рассказа. А рассказ заключался в следующем. Однажды Делоне со своим приятелем… Они… на Эльбрус или куда-то… Да, на Эльбрус, по-моему, делали восхождение и остановились где-то, ну, т, что называется «базовый лагерь», после которого начинается уже, собственно, восхождение. Остановились. Там какая-то кошара, ну, в общем, какой-то сарайчик, в котором они заночевать и рано утром вставать и двигаться, значит, на гору. И они там чуть ли уже не готовились ко сну. Вдруг, говорит, какие-то машины приезжают, люди в кожаных тужурках, там, с маузерами, то да сё… И начинают тут что-то расчищать. Нам говорят: «Давайте, выметайтесь отсюда!» — то да сё… Он говорить: «Ка выметайся? Куда выметайся?» Там привезли какую-то машину с какими-то этими народными танцорами. Ну, вот эти лезгинки всякие там. И так далее. И, пока там шёл весь этот сыр да бор, подъезжает уже легковая машина, из которой выходят Рыков и, значит, Бухарин. И кто-то из них говорит: «Ну, что же вы людей выгоняете? Они же первые приехали!» Ну, как-то, вот, справедливость, там, проявили. И остались. И, значит, вот они вечером… ну, там, был большой сабантуй какой-то… ну, они приехали просто отдохнуть. И, значит: «А вы что?» «А мы, вот, альпинисты». «А что это такое?» «Ну, вот, там, заходишь на гору… вот… просторы вокруг, вот. Смотришь с этой высоты на всё. И вот мы сейчас поднимемся на Эльбрус, и, если будет хорошая погода, даже Турцию можно увидеть через» — как его?

Женщины: Если будет луна.

Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. «…даже Турцию можно увидеть, если будет хорошая погода!» Ну, тут, говорит, Бухарин как захохотал: «Да как же это Турцию можно увидеть? До неё столько километров!»… то да сё. На что ему Делоне сказал: «А вы луну видите?» Тот: «Вижу». «А вы знаете, сколько до неё километров?» И Бухарин, значит, посрамлённый, там, ну, в общем, притих… хотя хохотнул, так, да… в общем, оценил и уселся. И, значит, они говорят тут: «Давайте завтра пойдём на съезд, там, запасные ботинки с трИканами, поднимемся на гору, посмотрите хоть раз в жизни, что это такое». И, вроде как, согласились. Согласились они. Говорят: «Ну, ладно. Мы тогда утром рано разбудим и, значит, пойдём». И они встали. Ну, там ещё, наверное, и солнце не всходило. И кто-то из них пошёл будить, значит, Бухарина. Именно Бухарин, по-моему, согласился с ними пойти. Вот. А его, как бы, перехватил Рыков, отвёл в сторонку и сказал: «Знаешь, не буди его, не надо». Тот говорит: «А что такое? Он же хотел пойти». Он говорит: «Понимаешь, щас время такое. Лучше, если вас кто-нибудь когда-нибудь спросит: «Знали ли вы лично Бухарина и Рыкова?» — вы бы могли ответить со спокойной душой: «Нет. Не знали». И действительно это был 34-й, что ли, год и буквально через год всех, там, значит, вот, под эти сталинские гусеницы, значит, туда… всех помели.

Вот. И вот, значит, этот рассказ назывался «Как Бухарин не понимал ничего ни в Турции, ни в луне». И это было, да, очень такое, приятное, интересное дела. А тогда уже, по-моему, в то время Вадим Делоне уже, по-моему, был во Франции, он уже эмигрировал. Или… Или он только выходил. Я уже сейчас не вспомню. Да. Серёжа Делоне, он, наверное, тоже жив. Шаров у него, по-моему, фамилия. По-настоящему даже так через чёрточку и пишется — «Шаров – Делоне». Это внук этого деда. Ну, мы тогда молодые были, в футбол играли. Что-то такое, там, за грибами бегали.

Игорь Сорокин: Ерофеев участвовал в этих играх?

Сергей Филиппов: В футбол?

Игорь Сорокин: Да. В футбол.

Сергей Филиппов: Нет. В футбол он не участвовал.

Игорь Сорокин: Он ходил по грибы в это время, да?

Сергей Филиппов: Ну, может быть, по грибы. Может быть, что-то читал.

Да. У него, кстати, да… Вот эти его знаменитые записные книжки, после того, как он побывал у нас в экспедиции, я помню, таскал ему… перетаскал не знаю, какое количество этих… Это такие полевые дневники нам выдавались, потому что мы там должны были записать, какую породу видел, там, как она из чего состояла, там, ну, в общем, всякое такое разное. И специально изданные, такие… ну, что-то вроде книжечки, такой блокнотик – не блокнотик. И они были очень удобные. Они такого карманного размера, вот, влезали. И вот он в них, там, понаписал и переписал чёрт его знает… Он, по-моему, записывал, просто, всё, что встречал. Вот, он где-то… И… да.

Я помню, там, из какого-то из дневников… Причём они как-то у него там были систематизированы. Была какая-то у него своя система, потому что, когда там о поэзии заходила речь, он шёл куда-то в одну сторону или, там, в один ящик стола. А когда что-то такое другое, там, — в другой ящик стола. И… человек, который умудрялся находить и юмор что ли, я не знаю. Ну, то есть, вот… Да, абсурд… Абсурд, да – это то, что, вот, смешно, но на чём строится, там, куча театров и всего прочего.

Вот, я помню, он однажды из такого дневника зачитывал просто, без всяких, там, интонаций. А он вообще мало интонировал, когда читал, но читал он потрясающе. То есть, там… Вот, один из примеров. Он зачитывает… Я сейчас, так, очень навскидку, просто хронологию Второй мировой войны. Хронологию… Пустая, вот, хронология, там. «Такого-то числа такого-то года, там, такая-то страна, ну, там, Германии объявила войну, там, такой-то. Такого-то числа, там, Англия и Франция объявили войну, там, Германии. Такого-то числа остров Пука-пука объявил войну Малой Полинезии. Полинезия, там…» И когда вот это читаешь, там на какой-то десятой строчке это… я не знаю, почему это становится смешным. Становилось смешным. То ли потому что он так читал, то ли потому что это какой-то, ну, действительно театр абсурда. Это какая-то, вот, чепуха запредельная. И…  вот, он умудрялся находить… то есть, в его устах, в его руках, в его мозгах смешным становилось то, что, казалось бы… ну, я не знаю, какая-нибудь передовица. Он мог тебе начать читать передовицу из «Правды» — и ты через пять минут катаешься под столом. И, причём, не оттого, что там какой-то юмор, а просто, вот, действительно… абсурдность всего вот этого. Абсурдность и сопостав… и соотношение этого с какой-то, ну, настоящей жизнью, с реальной жизнью. Или с субъективной жизнью. Или, как он, там, я помню, довольно: «А вот, иди-ка сюда! А вот я тебе щас!..». Открывает том Аристотеля и начинает читать. Наверное, это что-то было из «Логики» аристотелевской. Я потом пытался прочитать повторно, а, может, я ещё и до этого её читал, потому что я тоже тогда увлекался «Логикой». И у него там есть такой текст: «Если А не А, то тогда А это А» — и вот такие, вот, наслоения, когда, там, по 10 штук «не». Вот эти отрицания. Когда отрицание отрицания, отрицание положительного, положительное… Ну, тоже я там где-то на втором абзаце уже начал закатываться под стол, а он мне говорит: «Да я бы на месте Александра Македонского не то, что до Ганга, я бы ещё дальше убежал от такого учителя!» И вот, я не знаю, как, вот, всё это воспроизвести – передать. Действительно, очень мало каких-то конкретных вещей.  Это всё, вот… ну, какое-то, вот, общая атмосфера, что ли? Вот. Но я чего-то…

Женщины: А вы с ним общались до последних дней практически?

Сергей Филиппов: Нет. У меня был потом очень большой перерыв, и, я не помню… по-моему, это первый период  — это, наверное, года три-четыре, наверное, как-то я постоянно был, ну, может быть, с некоторыми какими-то такими отходами. А потом довольно долго я не появлялся. Был занят чем-то своим. А потом меня что-то шибануло в спину, и я поехал на его день рождения спустя, там, наверное, уже лет пять.

Женщины: Это когда он уже болел?

Сергей Филиппов: Это был уже его последний день рождения, да.

Женщины: Это уже со мной. Когда ты… ты же очень долго, когда уже были… была информация. И уже была информация в печати. Она уже доходила реально до нас, что он болен. И ты всё страдал: пойти – не пойти. Как же я пойду? Я так давно его бросил! Как я теперь ему  на глаза покажусь? Ты не помнишь? Это уже было при мне. И практически, ну… я себе эту заслугу ставлю, что я всё-таки заставила тебя пойти, потому что ты также опять ходил вокруг, и никак не мог, потому что… И ты говорил, как он был рад, и Галина была рада и говорила, чтобы ты сразу приходил, когда увидела…

Сергей Филиппов: Ну, да, да. Мы так…

Игорь Сорокин: Вы к ней вместе пошли?

Сергей Филиппов: Нет, мы, там…

Женщины: А я э его не знала. Я только… Я считала, что это нужно сделать.

Сергей Филиппов: Да. Отношения с Ерофеевым – это были, такие, да, сугубо личные. И я… ещё, вот, я помню такую вещь, ну, может быть, как какое-то такое завершение… Галина, когда уже он болел, и… да… И я это уже знал почему-то, я не помню.

Женщины: Но это было уже… Это уже муссировалось всё…

Сергей Филиппов: Да. Она сказала. Она говорила такие слова, что… Я не помню дословно. У неё примерно такого, вот: «Последний гений в стране умирает, как вы не понимаете?!». И… ну, я не могу сказать, что надеюсь, что не последний, что… что это был гений, но да… это, вот, в полном таком… в полновесном смысле этого слова.

Сергей Филиппов: Это, как правило, у людей расходятся… либо, там, чудесная память, но не очень…

Игорь Сорокин: С чувством юмора?

Сергей Филиппов: Нет. Не очень креативный мозг. А у этого было всё. У этого был и ум, и знание, и, в общем, чего там только не было! А причиной это было всё такое… эскапизм… ну, может…

Женщины: Ну, от «эскепа» — убегать. Бегство от действительности. Ну, есть такой термин, просто, психологический.

Сергей Филиппов: Ну, в общем, да. Ему это помогало, просто, вот…

Женщины: Ставить стенку.

Сергей Филиппов: Поставить стенку, да, между…

Игорь Сорокин: Седакова говорит, что у него будто как служение было такое. Ну, вот, да… служил Бахусу. Как… Как преодоление какое-то…

Женщины: Совсем не так это воспринималось.

Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. Нет. Вы знаете, это скорее, я, вот, сейчас немножко, там, увлёкшись какой-то китайщиной, там, поэзией и так далее. У них ведь тема вина, она тоже сквозная. Там все поэты, они, вот, как бы пьют, пьют и пьют. Но это… Это совершенно ничего, не имеет никакого отношения к русскому, вот… к русскому. Не был он пьяницей, Ерофеев, и уж тем более алкоголиком. Это был, ну… Есть такое очень удачное слово «выпивоха». Вот для него это питьё, оно не было… Это просто вход в какое-то определённое состояние, за которым легко прятаться. Вот, ты становишься людям понятным. Ты пьёшь, вот… да… там, это… власть не жалуешь? Не жалуешь. Ну, вот, ты свой. Хотя, и никогда он не был каким-то антисоветчиком, вот, диссидентом в этом смысле слова. А то, что он был инакомыслящий – да. Ему нравилось это слово. Кто? «Мыслитель». А это кто? «А это инакомыслящий». Вот. Но он был инакомыслящий по отношению, вообще, ну, к людям, которые вокруг. В принципе, вот к такому стандарту, что-то…

Женщины: Ну, он как бы, вот, вы говорите, он вас поставил с головы на ноги? Да? У него было такое ощущение какой-то внутренней за… себя и какого-то знания правды, какой-то уверенности  в своём опыте, да? То есть, вот, как бы… Он был, ну, вообще счастливый человек? Вот так вот. По ощущению, вот, это был человек счастливый?

Игорь Сорокин: Ну, вот, в этом смысле, я бы счастье с цельностью…

Женщины: Да. Но он был уверен как-то в себе?

Игорь Сорокин: Вот… цельный

Сергей Филиппов: Нет. Это был абсолютно цельный человек, и с… очень серьёзным. И это был… ну, глубоко умный человек и очень серьёзный человек. И, ну, например, такая вещь… Я не знаю, там, это где-то мелькало или нет? Одна из его целей, как он мне говорил, вот, дело, достойное жизни – переводы писем Томаса Манна.

Женщины: Он переводил?

Сергей Филиппов: Он пошёл язык учить. Ну, точнее, восстанавливать язык.

Женщины: И он очень ценил эти письма?

Сергей Филиппов: Он ценил, и он ставил перед собой цель – сделать перевод писем…

Игорь Сорокин: Ну, может быть, он поэтому и католицизм принял? Потому что ему нужно было войти в этот перевод?

Женщины: Почему католицизм?

Сергей Филиппов: Нет. Это я не знаю. Это я не знаю, поэтому это же по-моему, произошло совсем незадолго до смерти его уже… Вот. И тогда…

Женщины: А вот последнего дня рождения как он?..

Женщины: Надо бежать калачи есть.

Игорь Сорокин: У меня есть предложение ещё раз встретиться. Дело в том, что уже 15:15. Скоро стемнеет. Машина ждёт. Вот. И мы проговорили… Вы говорили, нам часа хватит, а мы проговорили полтора.

Женщины: И нам не хватило…

Игорь Сорокин: И нам не хватило.

Женщины: Может, мы ещё в темноте закончим?

Сергей Филиппов: Я имел в виду, часа хватит про Ерофеева. А я-то вам тут свои какие-то пространные…

Игорь Сорокин: А это всё про Ерофеева.

Женщины: Надеюсь, мы не зря приехали.

Игорь Сорокин: Давайте ещё встретимся, после калачной и пионеров?

Сергей Филиппов: Давайте. А я тогда посмотрю, чего я вам про Ерофеева не рассказал.

Игорь Сорокин: А вы ещё можете, ну, так бывает…  Просто взять и на листочек куда-нибудь записывать: ага, а вот это ещё не рассказал, вот это ещё хочу. Можно вот так?

Сергей Филиппов: Так я, Игорь, и сделал.

Женщины: Сергей же готовился.

Игорь Сорокин: я сейчас в процессе, вот…

Сергей Филиппов: Мы просто вернёмся. Я прочитаю: это сказал, это сказал…

Игорь Сорокин: Всё. Договорились.

Женщины: Олейников как-то в воспоминаниях Шварца, я так его помню, чисто, вот, фильм… И Шварц, вот, таким гадом выходит. В дневниках Шварца — Олейников. А я., вот, его как поэта совсем не знаю.

Сергей Филиппов: Они же все из одной компании…

Женщины: Сволочь такая вот. Ну, они все друзья, понятно.

Сергей Филиппов: Да. Помните: «Я влюблён в Генриетту Давыдовну, а она в меня, кажется, нет. Ею Шварцу квитанция выдана, мне ж квитанции, кажется, нет». Ну, и так далее.

СНОСКИ:
*  — Судя по всему, подразумевается прозаик Анатолий Ким (р. 15 июня 1939 года)
** — Николай Макарович Олейников не погиб в лагере, а был расстрелян 24 ноября 1937 г. в Ленинграде.

Часть 2.

Кафе «Намёки»

Untitled-4

Игорь Сорокин: Какой у нас план? Сначала поесть – потом поговорить? Или начнём…

Женщина: Мне кажется, сразу…

Игорь Сорокин: Сразу, да?

Женщина: А то нам потом как врубят!..

Женщина: Вдруг кто-то придёт сейчас?

Женщина: А потом, можно же остановить…

Игорь Сорокин: Ну, да. Тогда всё. Включаем – и… Там много недосказанного?

Сергей Филиппов: Это… Это, всё-таки, крохи, как это, такие… Помните, какая болезнь, когда зелёнкой мажут, вот…

Женщины: Ветрянка.

Сергей Филиппов: Вот. Ветрянка. Это как ветрянка, да.

Женщина: Женщины знают, да. Стопроцентно!

Игорь Сорокин: А, вот… Я про рост. Метр девяносто пять – это…

Сергей Филиппов: …метр девяносто пять.

Игорь Сорокин: Это правда, да?

Сергей Филиппов: Да, абсолютная правда.

Игорь Сорокин: Я, вот, ну, как бы знаю, что он высокий был. А что метр девяносто пять – это же…

Сергей Филиппов: Но он не казался таким, вот, как бы…  стропилой… или, как там, — стоеросовый, или как-то ещё. Ну… Ну, действительно, как это… как я его вспоминаю – гармоничный, да вот. Стать – не стать, но он гармонично развитый такой.

Игорь Сорокин: А вот, вы сказали, что он на родину, да. Всё правильно… То есть, он родился, там, на Кольском полуострове, вроде как, даже говорил, что «Скользкий», да? Со… Со «Скользкого»… «Я со Скользкого».  Да, Скользкий полуостров. А корни-то у него волжские. Он об этом когда-нибудь вспоминал?

Сергей Филиппов: Да нет, наверное. Я боюсь, Игорь, мы практически, каких-то, вот, опять… я люблю это слово… «предметных» вещей, фактологических, ну, почти как-то и нет.

Игорь Сорокин: Мне просто интересно. Для меня было неожиданностью выяснить, что, оказывается, родители у него в 20-е годы зафрахтовались… В общем, поехали… Или в 30-е даже уже… Поехали на Кольский полуостров как раз, вот, с Волги, из-под Сызрани. И становятся понятными какие-то его вот эти мощные вещи, потому что у него с одной стороны были какие-то, в общем, бурлаки. Вот. С другой стороны батюшки, там. То есть вот с… скрестились такие…

Сергей Филиппов: Ну, я не этимолог. И… в смысле, не этот… Не этнограф, да. В том смысле, что, не знаю, я с этой стороны на него никогда не смотрел. И ещё раз… Это для меня-то был какой-то… Даже я не назову это «источник», понимаете? Я не использовал его. Я, вот, просто жил рядом и, вот, как-то вдыхал, вникал, вбирал… И Бог его знает… Не знаю. Это, я думаю, это лучше обратиться к каким-то там биографическим вещам и оттуда всё это такое вытаскивать. Вот. Я могу только, вот, вспоминать что-то о том, какой он был.

Игорь Сорокин: Да. Тогда я не буду сбивать своими вопросами.

Сергей Филиппов: Да. Но я вот так вот подглядел… Я ещё не сказал вам по поводу того, что он ко всему прочему был и достаточным знатоком и человеком, понимающим музыку. Классическую музыку, я имею в виду. И это было гораздо реже, чем чтение какой-то там поэзии-литературы, чего-то такого. Но время от времени он мне подсовывал разные вещи. Вот, я помню три эпизода, связанные с музыкой. Первый эпизод, когда… Ну, там, где-то курьёзный, где-то какие-то… Один… Я не в хронологии, а так, как в память приходит. Курьёзный, когда… Я не помню. То ли он… Нет. Он, наверное, не попросил. Он как-то упомянул или, так, вскользь где-то обронил, что «вот  фортепьянный концерт Чайковского», вроде как, у него нет. И я побежал искать! И, туда-сюда… Нашёл я фортепьянный концерт Чайковского и такой счастливый и довольный приношу ему, дарю. Значит, говорю: «Вот, я тебе нашёл… фортепьянный»…

Женщина: Первый?

Сергей Филиппов: Ну, конечно – па-па-па-па-па! Вот. Но, оказывается, маленькая неточность вкралась. Он имел в виду не Петра Ильича Чайковского, а Бориса Чайковского. И, кстати, этого композитора он очень чтил.

Женщина: Современный.

Сергей Филиппов: Он современный. Он, по-моему, двадцать пятого года рождения, но сейчас уже, естественно, почивший. И его этот фортепьянный концерт… Я потом нашёл его.

Игорь Сорокин: А он был записан, да?

Сергей Филиппов: Да, да, да, да, да.

Игорь Сорокин: То есть как… вот… на пластинке?

Сергей Филиппов: А он издавался где-то, ну… и… Ну, это надо послушать. Надо послушать, чтобы понять, чего ему хотелось. И сюда же ложится его попытка найти… Найти и приобрести Карла Орфа «Кармина Бурана». И когда слушаешь её первую вещь и вот этот концерт Чайковского и… А потом его любимый Шостакович. И ещё один любимый товарищ… товарищ Сибелиус. И, вот, скажем, Карл Орф, Сибелиус… Ещё… Да, Сибелиус — это…  Ну, Сибелиус – понятно. Может быть, это какие-то, там, уже корни родные: Финляндия, Карелия… Всё это близко, всё это… Да, это, вот, его такие пристрастия, а… Ну, это, вот, курьёз с этим Борисом Чайковским.

А, кстати, дядька очень интересный, действительно, композитор. Он, правда, конечно, тех времён. Вот, люди, жившие с той болью в этой советской среде, которую не выплеснешь. И это такая экспрессия. И у Шостаковича та же самая вот такая боль, крик постоянный. Я не знаю…

Женщина: А уж у Орфа-то…

Сергей Филиппов: Орф – это да… А у Орфа это, я бы сказал, квинтэссенция такая всего. Ну, особенно эта его первая… Первая песня из этой…

Женщина: «Колесо Фортуны».

Сергей Филиппов: Да, «Колесо»… «Колесо Фортуны»? Да, «Колесо Фортуны». Вот. А… Или, например… Как-то я прихожу. Он мне: «А иди-ка… А вот, иди-ка сюда! А вот послушай что. Любишь-поди?» У него такие  время от времени появляются какие-нибудь… ну, присказки, что ли… я не знаю. Ну, какие-то любимые словечки. И вот он… У него такое… У него длиннющие пальцы были. Ну, он сам длинный, и очень, такие, элегантные… аристократические руки. И вот он: «Хочешь-поди портвейна, индюшкин кот?!»

Игорь Сорокин: Что, что, что?

Сергей Филиппов: Индюшкин кот!

Игорь Сорокин: Не, а хочешь?

Сергей Филиппов: Портвейна, там.

Игорь Сорокин: Хочешь -поди…

Сергей Филиппов: Ну, он там: «Хочешь-поди портвейна, индюшкин кот?»

Игорь Сорокин: … и пальцем?..

Сергей Филиппов: …и так, это… Ну, он не дотрагивался, обычно, вот, там, водил… и вот это его «индюшкин кот»…

Игорь Сорокин: …ковырял пальцем как бы…

Сергей Филиппов: Палец так… Вот. И, значит, и… «Любишь-поди Шнитке, индюшкин кот?» — говорит он мне. И достаёт Шнитке. Слушаем мы минуты две. А это из каких-то, знаете, вот… Я не знаю даже, какого…

Женщины: Скрипучий?

Сергей Филиппов: Скрипучий ладно. Это… Это одно из таких произведений, когда… ну, люди через форму пытаются передать какое-то содержание, которого особо и нет. И это… Я не помню, что это  было за произведение, но там примерно так: «Тудум. Тудум. Тудум. Па-па-па-па-пам». Вот с такими паузами… Он – мне: «Правда, хорош Шнитке? Особенно в паузах!» [Смеются] Ну, вот, у него иногда такие бывали приговоры. Но, в общем, да, он особо никогда с людьми не… Или, как сказать? «С авторитетным человеком»  не считался. Уж что есть – то и выскажет. Вот. Поэтому… Ну, Шнитке большой композитор, но какие-то заскоки, наверное, у всех время от времени, там, происходили и происходят. Вот. Так что с музыкой, да, у него тоже была вполне такая, как сказать, — «подкованность»… Я не знаю, учился ли он где-то музыке, вообще-то… Вообще где-нибудь.

Игорь Сорокин: Да вряд ли…

Сергей Филиппов: У них было пианино в доме. Не знаю, чьё. А вряд ли его. Скорее всего это Галинино было. Но я его не помню за пианино. На пианино обычно, да, играла и пела Любчикова. Если я правильно сейчас вспоминаю все эти… по-моему, жена Вади Тихонова. У неё был очень хорошо поставленный голос. Думаю, она где-то профессионально училась вокалу. И вот она, там, себе подыгрывала и пела …очень громко.   Ну, и неплохо… так… Ну, всегда как-то… ну, я не знаю, как у кого, а, вот, у меня есть такая добрая зависть к людям, которые умеют делать что-то профессионально. Ну, так… в совершенстве. Вот. Это вот… А ещё что я хотел сказать или что-то про него упомянуть – не помню. Может быть…

Женщина: Вот, в каком-то интервью у него, там, спросили… Вот уже внешне прочла… Может быть это,  он просто принципиально не сказал. «Каких вы считаете из современных поэтов хорошими?» И он сказал, что, типа, «Обэриутов я считаю… После обэриутов не о ком говорить». Он действительно так считал или он просто?..

Сергей Филиппов: Нет. Нет. Обэриуты, наверное, это просто такая, ну… квинтэссенция или что…  Ну, как-то, вот, сосредоточение. А, в принципе, он умудрялся найти что-то интересное и… У него не было, наверное, любимых поэтов-писателей. У него были конкретные вещи, которые ему нравились. И у него, кстати, один из проектов… тоже, не знаю, получил он какое-то там воплощение или хоть какие-то следы от него остались или нет… Он составлял антологию русской поэзии. Я не знаю, как это… есть специальный термин или нету …по дням, по календарным дням… по дням годА… года. И у него такой, вот… Он доставал какую-нибудь… Бог его знает… абсолютно мне неведомого поэта, зачитывал стихотворение… Ну, и так на меня смотрел: «Ну что?  Как ты считаешь, подходит это на 24-е марта?» [Смеются]. Я так на него поднимал глаза. Он: «Или на 7-е апреля?»

Игорь Сорокин: Он хотел календарь поэтический создать такой?

Сергей Филиппов: Ну, я… Это не календарь, это антология именно. Просто, на каждый день года своё стихотворение.

Игорь Сорокин: То есть, должно быть 365 стихотворений?

Сергей Филиппов: Да, 365 стихотворений. Вот такую антологию. Из антологии он очень… с большим уважением относился к… Была такая антология… Она, по-моему, где-то в сороковых годах выходила. Я точно её названия не помню. Она не просто «Антология русской поэзии», а чего-то там с веками… Что-то в названии… Это Ершов и…

О! Спасибо большое!

Составители Ершов и… вторая фамилия… не помню. Она очень известная антология. Вот её он считал одной из лучших антологий, существовавших на то время. Я не знаю, что бы он сейчас сказал  про антологию Евтушенко. А да. Он был… многотомным… Как-то он её назвал… чего-то… что-то там со словом «век».

Игорь Сорокин: «Поэзия двадцатого века»?

Женщина: «Поэзия двадцатого века» – это отдельно…

Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. Как-то «Антология»… Забыл. Что-то… Анонсировалась она как: «В начале было слово»… ну, в общем, ладно. Составляет Евтушенко антологию русской поэзии от X века и до наших дней. Первый том… Первый том вышел. Не знаю, может быть даже что-то дальше вышло – я не очень осведомлён.   Вот. Поэтому нет. Просто, хороших и нравившихся ему вещей больше всего было у обэриутов, конечно. И я не знал этого его высказывания. Это моё такое личное, ну, как бы, наблюдение, вывод, что именно эти ребята более всего ему пришлись по душе. И он обожал всё, что было там вокруг них. Был такой… ну, я знаю его как пародиста. Может быть, он был и… какие-то оригинальные произведения… ну, в смысле…

Женщины: Иванов?

Сергей Филиппов: Нет. Не Иванов. Такой… Раскин Александр… Не помню… Не помню, как его, Игорь. В общем, есть такой дядька…

Игорь Сорокин: Что это такое, интересно?

Сергей Филиппов: А это какая-то хрустящая штучка. А внутри карамель.

Так вот, у этого Раскина есть…

Женщина: Какой-то витьеватый край…

Сергей Филиппов: Да. …много всяких пародий и рассказов-воспоминаний, кстати, об обэриутах. Но точнее, может быть, даже не об обэриутах, а о том периоде, когда они работали у Маршака в этом детском…. Как он назывался…

Игорь Сорокин: «Чиж»?

Женщины: «Чиж»?

Сергей Филиппов: Ну, «Чиж», «Ёж», да, вот эти… вот этот период. Значит, там, Ерофеев совершенно в восторге был. И потом, я понимаю, он взял это просто на вооружение. Это, по-моему, в пародии на Симонова, на «Жди меня». Там эпизод, когда звонок в дверь, хозяин открывает – там стоит почтальон. Или хозяйка? Нет, хозяин – да. И почтальон говорит: «Вам телеграмм. С вас сто пятьдесят грамм!» Тот: «Подождите, какой… почему «телеграмм»? Телеграмма!» «Вам же хуже! Вам – телеграмма, с вас – сто пятьдесят два грамма!» [Смеются]. И вот эти граммы… И потом Ерофеев всё на них переводил, и он, там, мог считать и наливать. Вот: «Сколько ты мне строк, там, почитаешь из такого-то поэта, столько грамм я тебе налью». И, вот, всякие такие измерения граммами – это было его любимое занятие. А у Раскина такой эпизодик рассказывался, когда  эти ребята – ну, там, Олейников и прочие – затащили к себе Ираклия Андронникова и сказали: «Вот мы тебя сейчас запрём в комнате, пока не напишешь рассказ свой – а он уже был известен как рассказчик – то мы тебя не выпустим.

Женщина: А писать он не умел вообще. Только говорить умел.

Сергей Филиппов: Так вот… Едва ли не под  утро отперли, значит, эту дверь, вышел Андронников и сказал: «Я ничего не  написал. Не смог». И тут же появилась – ну, это, видимо, Олейников сказал… и тут же появилось четверостишье: «На вопрос удивлённый Ираклия: «Ну скажите, друзья, не дурак ли я?»  Отвечали хором друзья: «Этот факт отрицать нельзя!» [Смеются]. И это, вот, атмосфера, в которой они жили. И конечно это, вот, то, чем с удовольствием жил бы Ерофеев. Но вокруг была другая атмосфера, к сожалению. И вот варился парень в себе.

Игорь Сорокин: Мне кажется, они Андронникову специально сначала сочинили рифму «Ираклия – дурак ли я», а потом специально его заперли.

Женщина: Он известен был тем, что он не мог остановиться, когда он говорил. Вот его даже эти… Выступления, вот… Его монологи по телевизору всегда записывались «под это дело», потому что он говорил без, так сказать, подготовки, без черновиков, но он не мог ничего записать за собой.

Сергей Филиппов: Записать не мог, да?

Женщина: Угу. Не в состоянии…

Сергей Филиппов: Но, оказывается, письменная речь и вот такая устная речь – это совершенно разные вещи.

Женщина: Совершенно разные вещи – абсолютно!

Сергей Филиппов: И если взять и записать дословно рассказ какого-то человека, от которого ты сидел и, разинув рот, не мог оторваться, а, прочитав на бумаге, можешь быть сильно  удивлён.

Женщина: И… И наоборот бывает. Когда трудно с… Трудно…

Сергей Филиппов: Это да, совершенно разное восприятие. Это я в своё время был поражён, когда прочитал текст Высоцкого и увидел, что это серьёзная поэзия. Не просто вот эти песенки, которые мы, там, воспринимаем, а это, такая, вполне себе интересная, серьёзная поэзия.

Игорь Сорокин: А, вот, сам он, Ерофеев, стихов не писал?

Сергей Филиппов: Писал. У него даже… нет, но…

Игорь Сорокин: Просто, как бы, об этом никто особо не говорит.

Сергей Филиппов: Я думаю, что он в детстве, естественно, баловался много. И даже в его этом… «Записки психопата» есть какие-то кусочки… его стихов. Но знаете, в этом отношении, мне кажется, они… Опять я, вот… про Набокова. Они очень близки – Набоков и Ерофеев. Владеть языком, владеть словом до такого… Или как чувствовать это, как до какого-то анатомического уровня, и при этом не писать интересных стихов. Ну, или каких-то… Они очень… Очень, не то что механические, а видно, что это сделанное что-то. Вот, не выплеснутая какая-то эмоция, которая была записана подвернувшимися словами, а это продуманное нечто. Вот что-то мне кажется и… у них было близкое и общее в этом смысле. А потом… Да. Как он любил выражаться, вот… и по поводу этих обэриутов… А я такую же оценку слышал, когда он говорил: «После Шаляпина помалкивали бы в тряпочку лучше!» Я вполне предполагаю, что он просто не считал возможным…

Женщина: Зачитывать свои стихи.

Сергей Филиппов: Ну… Браться за то, что будет явно хуже, чем уже созданное.

Женщина: А вот ты про Галину лучше… про Галину: «И она шла, вот эта девка»…

Сергей Филиппов: Да, Галину он называл «девкой».

Женщина: А вообще Галина была ему всё-таки соратницей? Она понимала его как-то?

Сергей Филиппов: Знаете, Галина – это была его, как бы, это… ангел хранитель…

Женщина: Служила… Служила ему.

Сергей Филиппов: Это вот, да… Это декабристка или как там её назвать? Это человек, который посвятил всю свою жизнь этому человеку, который понимал, что она делает. При этом она была успешной учёной. Она была кандидат наук. Мы с ней даже в одном институте, оказывается, вместе… когда-то МЭСИ Экономико-статистический институт… И кончали вместе. И она потом там потом даже… То есть, я не кончал. Я не закончил, я там только учился. И она потом там работала, да.

Женщина: Но она, так, по… Я читала в этой книжке её воспоминания, да? Она как-то эти воспоминания… такой какой-то… простая женщина, так… Стилистика такая воспоминаний. Но она такой, как бы, не была, да? Вот она была достаточно сложный человек. Она очень просто написала воспоминания. Как бы, вот… Ну, чё там… «У всех, типа, в России мужья пили, ну и у меня мужик, там, выпивал, да? Ну, не каждый же день!» Но, то есть… Я не в смысле того, что это грубо, но это, вот как-то, как это вырисовывается… Вот, простая женщина. «Вот вошла… А когда Ерофеев вошёл в квартиру, я на него посмотрела – и поняла: ну всё! Это мой муж на ближайшие пять лет». Ну, то есть, вот, так вот. Она вообще, как бы, так вот…

Игорь Сорокин: А может быть, она их не писала, а кто-то записал?

Сергей Филиппов: Она не была утончённой натурой. Она ведь, вы же знаете, что она покончила жизнь самоубийством?

Женщина: Нет. Я не знала.

Игорь Сорокин: Да, она выбросилась из окна.

Сергей Филиппов: Она выбросилась из окна…

Женщина: А через много лет после его смерти?  Потому…

Сергей Филиппов: Нет. Не много…

Женщина: …что уже миссия выполнена, очевидно, была.

Сергей Филиппов: Да, в общем… Думаю, что да. Она просто без него уже не могла. А вот так чисто внешне и поведенчески…

Женщина: Ну вроде дети были, да, у них?

Сергей Филиппов: Нет, у них детей не было.

Женщина: Не было?..

Сергей Филиппов: Но она такую, да… ну… Может быть, это немножко грубовато, но такого, ну, не мужланского, а куда-то, вот, немножко…

Женщина: Брутального…

Сергей Филиппов: Да, такого…

Женщина: То есть, не «прекрасная незнакомка»?

Сергей Филиппов: Нет, нет. Она и не прекрасная незнакомка…

Женщина:: Но внешне красивая?

Сергей Филиппов: Нет, у неё такое довольно простое… укрупнённые такие черты лица, сама она, такая, по-моему, полноватенькая  была вполне. Вот. И…

Игорь Сорокин: В общем, основательный ангел-хранитель.

Сергей Филиппов: Ну, в общем, да. Да…

Женщина: Надежная.

Игорь Сорокин: Надёжная.

Женщина: Скажи, как он её называл.

Сергей Филиппов: А как он её называл?

Женщина: Ну, как ты говоришь: «Девка, поди-ка сюда!» Что-то такое… Как ты рассказывал…

Сергей Филиппов: Ну это…

Женщина: Рисовка такая, да? Игра такая…

Женщина: Ну, она, на сколько я знаю, была постоянная игра. Перманентная, да?

Сергей Филиппов: Ну, я не знаю. Почему-то он звал её «Девка». Но это не такое: «Эй, девка, поди сюда!» Это примерно такое, там: «Эээ, девка! Поди-ка, подика-сюда» — вот так вот… и что-нибудь ей показывает. И, там, «Девка, поди-ка, поди-ка»… Она там долго-долго идёт, он уже забыл, о чём… зачем её, там, звал, а она по…

И она, наконец, подходит откуда-то там и издалека, с кухни… Но это не очень-то так… цензурно…

Игорь Сорокин: Ну, ничего страшного.

Женщина: Да, мы не…

Сергей Филиппов: «Девка. Поди-ка сюда, поди-ка сюда!» Она, наконец, подходит, а он уже забыл, о чём… и… «Эээммм… Поди-ка, поди-ка…» Ну я ему подсказываю: «Поди-ка, вот, поди-ка куда-нибудь!» Он: «А, да! Поди-ка вот туда-то!» [Смеются]. Просто такая игра слов: «Пойди-ка, пойди-ка… А пойди-ка»…

Женщина: Вот какая-то последняя любовь, там… Наталья какая-то… Она так себя, во всяком случае, позиционировала. Последняя любовь Ерофеева.

Сергей Филиппов: Это Шмелькова, по-моему, такая…

Женщина: Да, да, да. У неё как раз воспоминания конкретней. А у Галины они такие вот… Они мне, кстати, очень нравятся. Они как-то, вот, совершенно без рисовки. Какие-то воспоминания такие…

Официантка: Ваше горячее блюдо будет готово в течение семи минут.

Сергей Филиппов: Спасибо большое! Я её видел один раз где-то в этом, как его… в Абрамцево мельком. Я только помню, что это всегда была такая напряженная тема. Галина очень переживала на эту тему. Она очень ревновала Ерофеева. И не только к ней. Там, видно, это был не единственный эпизод в их жизни. Но не обсуждавшийся публично.

Женщина: Ясно. А вот последний день рождения… вот, как… Вы когда пришли, он… Вот как у вас было ощущение, вот? Или это такой, может  быть, неправильный вопрос? Как он принимал… изменившуюся ситуацию, вот… там, болезнь и так далее?

Сергей Филиппов: Ну, с точки… Или как сказать…Да как будто ничего и не изменилось.

Женщина: Он вёл себя, как бы, естественно?

Сергей Филиппов: Да. Неудобно говорить, неудобно выпивать… Вот этот аппарат, который, там, трубка какая-то… Стояла…

Женщина:  Трахеастомы…

Сергей Филиппов: Да.

Игорь Сорокин: Как?

Женщина: Трахеастомы.

Игорь Сорокин: Трахеастомы, да?

Сергей Филиппов: Вот… Но при этом это всё тот же юмор…

Женщина: Доброжелательность такая.

Сергей Филиппов: Да.

Женщина: Достаточной свободы, как бы. Никакого напряжения внутреннего…

Сергей Филиппов: Нет, нет. Это не было какой-то вот… мрачные тучи…

Женщина: Это ещё было, что… как-то Галина отреагировала, когда ты пришёл, что «Вот я же сказала, он не мог не придти!» — что-то такое. Нет? Ну, ну… ты…

Сергей Филиппов: Ну, она там… Да нет… ну, там все эти встречи… Ну, не все, конечно… А та встреча – это… Ну, она да… я… Галина открыла, я пришёл, и Галина кричит там через две се…: «Ерофеев! Ерофеев! Смотри, кто пришёл! Я же говорила!..» — и там что-то такое: то ли «он придёт», то ли, там: «Не мог он не придти!» Ерофеев поднимает глаза, увидел меня и сказал: «У, ёб-твою-мать!» А у него всё время… Это… Знаете, у него был какой-то такой удивительный вот этот мат… Я бы сказал, какой-то интеллигентный очень. Он какой-то очень мягкий и… ну, как естественные слова. Абсолютно не… Это, вот, совершенно по-другому звучит в других устах. И даже знаете, я заметил, вот когда он просто общался и употреблял эту лексику… это слушается просто, вот, гладко и ровно, как обычная речь человека. А вот когда я натыкался у него на эти вставки, которые он брал откуда-нибудь из люмпенских, там, сред… Ну, например, по-моему, даже в «Петушках» у него есть что-то: «Пишет, как Лёва, а Лёва пишет, там очень плохо»… Помните такие поговорки?

Женщина: Угу…

Сергей Филиппов: Вот они режут слух. Это не его. А когда он пишет… ну, как бы, в своей естественной речи, это совершенно как-то гладко и… и даже благозвучно… да.

Женщина: И что он сказал?

Сергей Филиппов: Ну, вот он так и сказал: «Трам-тарарам»… Ну, там что-то выпили.

Женщина: И куча народа опять была, как всегда?

Сергей Филиппов: Да. И потом там пробиться к нему было невозможно. Он где-то там как обычно на диване, а вокруг, там, и на диване, и за диваном… Ну, я тоже, этот, вот, первый… Последний день рождения примерно как первый в том смысле, что долго я там не пребывал. Это… Просто… Ну с… Другие люди, там… Много шума… то да сё… Это… Ну это… как бы сказать-то… не мой Ерофеев. Вот в таких обстановках, когда кто-то что-то… ну, когда много вокруг, да…

Игорь Сорокин: Ну, то есть, это как бы индивидуальное такое… Ерофеев индивидуального разлива. Да? «Один на один» возможно только общение.

Сергей Филиппов: Ну да. Индивидуального пользования или как там, да… Ну, потому что не столько интересны те, кто вокруг, а там без сомнения было много интересных людей. И если б задаваться, ну, там, взять одну Ольгу Седакову… Ну, она, кстати, тоже так довольно часто у него бывала. Ну, я тогда как-то, вот, был на нём сосредоточен.

Игорь Сорокин: А как вообще происходил вот это вот… Ну, вот… ваш этот приход? Вы говорите, что четыре… Три-четыре года… Вы чуть ли не каждый день… Вы что, жили неподалёку или, наоборот?..

Сергей Филиппов: Я, во-первых, да, не очень далеко жил. Я… Я жил на Войковской, а это он на Речном вокзале. Это, там, одна остановка что ли на метро?

Игорь Сорокин: Ну, через одну, да.

Сергей Филиппов: Ну да, через одну. Вот. Это во-первых. А во-вторых, ну… Как там говорят в народе: «Для бешеной собаки пятьсот километров – не крюк», и когда чем-то…

Игорь Сорокин: Семь вёрст…

Сергей Филиппов: Семь вёрст – не крюк… там не важно… И когда ты чем-то увлечён, то как-то, вот, эти вещи, они особо и не замечаются. А я, конечно, был влюблён в этого человека просто. Но когда что-то интересное, тут уж…

Игорь Сорокин: Ну так вы заходили к нему как, в общем, запросто каждый день… Как это всё там… не знаю. Раньше не было же этого… домофонов. Не звонили вы ему по телефону: можно ли прийти? То есть, как вот это всё?..

Сергей Филиппов: Когда звонил, когда не звонил. Ну, во-первых, там, звонить не обязательно было, потому что почти наверняка он будет дома. Я помню, там, буквально какие-то три-четыре выхода его куда-то. Один раз мы вместе с ним – я его ездил провожать на какое-то сборище с участием Сахарова, где-то это в районе Динамо. Мы долго ходили по инструкции, там, кругами, замётывали следы. То есть, это всё отслеживали… Ну… что вы!..

Игорь Сорокин: А, то есть, это прямо…

Сергей Филиппов: И потом, его же тоже…

Игорь Сорокин: А Сахаров был в это время в каком статусе? Ну, то есть, он опальный… опальный…

Сергей Филиппов: Ну, он всегда был правозащитником, нет… Это он ещё до…

Женщины: Нет. Не всегда он… Он… После того, как… После водородной бомбы он только, так сказать, переменил свою… да он стал правозащитник…

Сергей Филиппов: Но для меня всегда это… На моей памяти…

Игорь Сорокин: Нет, после уже Нижнего Новгорода?

Женщина: До, до…

Игорь Сорокин: До?

Женщина: До, конечно.

Игорь Сорокин: И он жил где-то в районе Динамо или вы к нему домой ходили?

Сергей Филиппов: А я не понял, нет. Это скорее всего какая-нибудь там явка. Явочная квартира была. Какое-то полутайное такое. Ну понятно – те люди собирались тогда не… не… не это… не в Кремлёвском дворце.

Женщина: Он никогда не с… насколько я знаю… там это не на его квартире происходило… Вот, у меня отец был в… некоторое время в его окружении до его отъезда. В частности, у Лившица в  Столешниковом переулке, там, эта квартира близких, в то время близких Сахарову людей. Причём близких, спонтанно что ли близких… не… не близких друзей, а тех, кто вот в это время оказался рядом. Вот, использовалась эта квартира для каких-то таких вот сходок. Ну, наверное, и на Динамо тоже такая же была.

Сергей Филиппов: Ну да. Скорее всего, это просто то, что называется «оказия» — вот.

Игорь Сорокин: Так вы попали туда?

Сергей Филиппов: Нет. Я потом не… Я не пошёл. Значит, мы долго с ним решали: идти мне с ним или не идти. Но он поступил, как, этот, Рыков. Он сказал: «Знаешь что, тебе ходить туда не надо! Потому что…»

Игорь Сорокин: «…мне всё равно уже». Да? [Смеётся].

Сергей Филиппов: Да. Ну он был давным-давно на примете. И, как мне рассказывал… Я говорю: «А как ты там, чего, боишься – не боишься? Там, эти топтуны, которые ходят вокруг?»  То да сё… Он говорит: «Нет!» Там, а мне кто-то из его знакомых…

Официантка: Солянка, пожалуйста!

Сергей Филиппов: Спасибо!.. Я уж не знаю, каким образом, но там, в общем, разговор примерно следующий, что люди от этого КГБ спрашивают: «А что там Ерофеев?» «Ну что Ерофеев? Пьёт Ерофеев». «А. Ну пусть пьёт». То есть, им было тихо и спокойно, когда он себе пил и где-то  лежал, там, на диванчике и что-нибудь с дивана вещал, а не занимался какой-то это… А он-то вообще никогда к этому особо, по-моему, склонен-то и не был.

Женщина: Я даже где-то в воспоминаниях, вот, в этой книжке свежей «…Президент». Я её недавно же просматривала. Там как раз кто-то и пишет, что он не был никогда особенно диссидентом. Он как бы не… Этому жизнь не посвящал.

Сергей Филиппов: Так нет, я именно это и сказал, что он не был антисоветчиком, вот, как большинство диссидентов…

Женщина: Ну всё-таки ходил, вот, на эти квартиры-то. Всё же, мог бы не ходить.

Сергей Филиппов: Это его звали. Его звали, но он как-то там не задерживался особо, потому что он с диссидентами был тоже диссидентом. Он и с ними думал по-другому.

Женщина: Инакомыслящий.

Сергей Филиппов: Да. Я в этом смысле – именно инакомыслящий.

Игорь Сорокин: А чья это шутка про мыслителя? Его собственная или кто-то…

Сергей Филиппов: Не знаю. Я от него услышал… А..  Нет. Скорее всего где-нибудь подцепил, кто-нибудь ему рассказал.

Женщина: А может и сам…

Игорь Сорокин: Ну, это такое… ну, как бы, расх… Анекдот, да? То есть, он где-то роденовский «Мыслитель», который сидит, вот, а инакомыслящий – тот, у которого кулак под…

Сергей Филиппов: Загадка: вот, кто это? И все догадываются:

Игорь Сорокин: Мыслитель.

Сергей Филиппов: Мыслитель. А это? А, вот, диссидент.

Женщина: Инакомыслящий.

Сергей Филиппов: Инакомыслящий, да, обычно говорим. Нет, это очень, да, такая удачная была шутка тех времён. Ну, ещё раз… Вот это его мало интересовало. А было просто такое общее, глобальное инакомыслие по сравнению с обычными людьми.

Женщина: По отношению, вот…

Сергей Филиппов: По отношению… Я, наверное, всё, что знал – всё рассказал. А…

Игорь Сорокин: Можно, я под горячее тогда выпью?

Женщина: Да.

Сергей Филиппов: Это очень…

Игорь Сорокин: Спасибо!

Сергей Филиппов: Очень-очень… Да…

Женщина: И вам спасибо!

Официантка: Пожалуйста, горячее блюдо! «Вильям Баренц», «Пастель»…

Игорь Сорокин: Вильям Баренц – это тот, который первооткрыватель, да?

Официантка: Ооо…

Игорь Сорокин: Баренцев пролив, Баренцево море?

Официантка: Да…

Игорь Сорокин: Он Вильям был?

Женщина: По-моему, он был не Вильям…

Игорь Сорокин: Мне тоже кажется… Баренц…

Женщина: Баренц был какой-то другой…

Женщина: Значит, это какой-то революционер. У них же, по-моему, всё какое-то такое…

Женщина: Нет, ну вот «Пастель» совсем прям со… Кстати, очень симпатично выглядит.

Женщина: Нет. Ну, и действительно.

Женщины: Да, да…

Женщина: Ты ещё что-то хотел?

Сергей Филиппов: Какие-то я вот тут вспомнил… Однажды вышел его польский перевод «Москвы-Петушков», и он, значит, одно… Одна из забав его… ну, не забав, а таких, вот… Он всегда смотрел, если не знал язык, то спрашивал у тех, кто знает язык или же, там, сам лез и пытался разобраться, как… кто как переводит, вот эту всю лексику нецензурную.  И… да, с этим польским переводом, я помню, пришёл, а он – мне: «Иди сюда! Иди сюда! Вот смотри, какой…» — как-то он назвал: «ущербный народ» или «убогий народ»? Вот… Или «язык»? «…они даже не смогли перевести слово «мудак»! Вот смотри – написали «Моудак». Ну, в английской транскрипции. А, вот, англичане, говорит, переводили хорошо. Кто-то ему там, значит, рассказал, что там достойный был перевод.

Игорь Сорокин: Хотя, ну, мат практически не… не переводим.

Сергей Филиппов: У англичан, говорят, вот эти докеры, там что-то…

Игорь Сорокин: Довольно… да? Как?

Женщины: Изобретательны?

Сергей Филиппов: Да.  Где-то можно практически найти аналоги.

Женщина: Ну, вообще, конечно, вот эта, фактически, сакральная лексика, да? …приближенная к архетипам… она… она не должна быть транслируема никак, по идее, потому что это глубинное ощущение некоего… нации, социума, который, вот, здесь…

Сергей Филиппов: Ну, на этом каждый своя, но какие-то там аналогии-не аналогии или как там с… не синонимы… Аналоги, да. Что-то где-то какую-то близость найти можно. Вот. Хотя очень забавно мне доводилось. Но это, правда, не совсем иностранные языки… Я имею в виду какие-нибудь казахи, там, узбеки – и прочие.

Женщина: Ну как «не совсем»? Это иностранные языки.

Сергей Филиппов: Ну, всё-таки, знаешь, когда в одной стране живут, то там не очень и… И вот идёт речь, и среди неё такие вставки совершенно по-русски, вот, матерные…

Женщина: Да они и сейчас так разговаривают.

Сергей Филиппов: Они и сейчас, вон, так же разговаривают, да.

Женщина: Это если нужна экспрессия повышенная, то это будет по-русски. И тогда ты понимаешь, что это экспрессия.

Сергей Филиппов: Нет, тогда ты понимаешь, что велик и могуч русский язык.

Кстати, вспомнился анекдот, который очень Ерофееву нравился. От него же я его и услышал. По поводу… Значит… Ночной Петербург… Ну, это ещё какие-то, там, года. Мчится всадник по ночному Петербургу. Галопом. Там, через весь Петербург.  Влетает на крыльцо какого-то, там, дома. Всадник соскакивает, начинает стучать, там, громыхать в дверь. Ему открывают, в общем, там, пожар-не пожар. Он взбегает, ну, куда-то, там, на какой-то этаж. Это какой-то, оказывается, отель. Ну, или как тогда это называлось? Он взбегает на какой-то этаж, ломится, там, в какую-то дверь, ему открывает, этот, постоялец. Он падает на колени и начинает перед ним извиняться, что он не знает английского языка и не может быть его гидом по Петербургу. А оказывается, значит, постоялец просто дал объявление в газете, что ищет гида со знанием английского языка, который ему расскажет и покажет Петербург, а вот этот всадник – это Алексей Константинович Толстой. Вот, это в духе этих обэриутов. Это вообще дух этого Ерофеева. Вот, вот такие выходки – это его.  Выходки или как уж их назвать? Да. Или его очень умиляло, как эти же ребята кому-то, по-моему, кому-то наступили на ногу, а потом ходили и извинялись перед этим человеком, приносили ему свои извинения. Через каждые пять минут проходя, значит, что, вот: «Извините! Наступили вам!» — чем довели его вообще до белого каления! Да, это всё были…

Игорь Сорокин: А, вот, вы ещё с экспедиции разобрались: «ты»? «Вы»? Разница в возрасте всё-таки была довольно, ну, такая, внушительная.

Сергей Филиппов: Разница в возрасте, да, у нас пятнадцать лет… Я, честно говоря, не помню, Игорь, когда это произошло…

Игорь Сорокин: Ну, то есть, наверное, в этот самый, как он называется? Первый…

Сергей Филиппов: Ну, наверное. Ну то, что он ко мне сразу был на «ты» — это однозначно. А я думаю, что, наверное, как-то экспедиционная обстановка, она вот такая, там… по-простому всё. Скорее всего там же когда-то это всё и произошло. Хотя, не исключаю, что… что не сразу я преодолел этот барьер.

Игорь Сорокин: Вот про карты. Вы нам сказали, что он везде перерисовывал топографические карты, да?

Женщина: В экспедиции, наверное…

Сергей Филиппов: Мне тоже так кажется: не везде, а именно в экспедиции, да.

Игорь Сорокин: То есть у него был такой… не знаю… интерес к этому ко всему? Талант художника? Зачем он это всё делал? Это же… Он это делал не из профессиональных… то есть, это не его задание было? Он просто для себя это делал, да?

Сергей Филиппов: Ну это для себя, да. Я не знаю, может быть, это как-то перекликается с его привычкой, там, записывать – выписывать. У него же эти, блокноты его или записные книжки… это же, наверное, на три четверти цитаты. Он постоянно выписывал какой-то материал, который потом, там, использовал или предполагал использовать. Кстати говоря, они очень любопытны у него, эти записки. Если посмотреть на них… ну, или не посмотреть повнимательней… не знаю. По сути дела, каждая запись – это некоторый законченный, такой, микросюжетик. Строго говоря, её можно любую брать – и из неё раскручивать, там, рассказ, эссе – что угодно. Это опять… Вот, я не знаю, почему-то они у меня только сейчас стали перекликаться между собой. Я имею в виду Набокова и Ерофеева. Вот и когда читаешь Набокова, там тоже каждый абзац или даже, фактически, каждая фраза – это такой законченный сюжетик. И… Но который каким-то образом прицеплен ко всему остальному, и ты всё время пытаешься вот эту цепочку, весь этот узел, клубок, там, раскрутить – развязать, вытащить одну ниточку и, как правило, всегда затягиваешь где-то узелок. Ну, то есть… Ну он-то вообще… Ну ладно… Вечная игра кошки… в кошки-мышки, вот, у Набокова с читателем. Он вообще, конечно, это, совершенно издевательский человек.

Женщина: Ну да. Я вот этот холод… Я тоже совершенно, у меня был период, от него балдела. Но вот этот холод такой по отношению к читателю, он… Ну, он отстранённый очень. Мне кажется, Ерофеев менее отстранённый. Какой-то снобизм, такой, набоковский.

Сергей Филиппов: Я… Я бы не сказал, что это холод. Нет, это не холод. Это холод, мне кажется, возникает у нас, у тех, кто не владеет в такой степени материалом, о котором говорят. Ну, я не знаю, как прийти на лекцию или на защиту диссертации к какой-нибудь специально, там, медицинской или физической науки…

Женщина: Ну да  и тоже почувствуешь холод там.

Ты будешь сидеть и, как да… А они-то говорят на своём языке, они друг друга прекрасно понимают. И, вот, то же самое у…

Женщина: Ну может быть.

Сергей Филиппов: Я думаю, скорее так, да. А, просто, «кошки-мышки» у него другое. Он же… У него… Я про Набокова сейчас. Он же шахматист. Вот и его любимое занятие – это вот эти шахматные загадки всякие, вот эти задачки, где надо в два хода, там, поставить мат и при этом – совершенно неочевидным образом. То есть надо сначала сделать совершенно идиотский какой-то ход, из которого потом, там, выстраивается целая комбинация. И вот он вот такими вечными загогулинами… Я когда-то сформулировал для себя… Знаете, Набоков… Чтение Набокова – это как… Это не есть поглощение какого-то блюда, когда тебе надо насытиться, а это такое, как говорил Александр Бенуа: «гутирование», «смакование», когда ты очень такую сложную косточку так вот обгладываешь, языком туда, вот, залезаешь, сюда – и там не столько еды, сколько вкусненькие какие-то штучки, которые, вот, пытаешься выковырять и никак не выковыряешь, а там, оказывается, дальше ещё ход куда-то. Вот он такой. Вот, у него для того, чтобы как-то…

Игорь Сорокин: Ну а… да. Почему-то именно Набоков – Ерофеев… у вас такая…

Женщины: Он сам говорил о Набокове? Любил Набокова?

Игорь Сорокин: Да… Такая связка…

Сергей Филиппов: Да. Он к нему относился с очень большим пиететом, да. Он мне его и дал как такой, вот, буквально, дар.

Женщина: Ну, а там Пастернак, Цветаева, Мандельштам?.. У него были какие-то из этой троицы предпочтения?

Сергей Филиппов: Лен, я, вот, не могу вспомнить, чтобы были обсуждения каких-то персоналий.

Женщина: То есть он просто принимал как подарок, вот, как… что-то от каждого?

Игорь Сорокин: Не, он ну… как бы судьбу не рассматривал. Рассматривал произведения. В чистом виде вынимал?

Женщина: Вот, какой-нибудь Бродский говорит, там, что он считает, что «величайший поэт, там, нашего века – это Цветаева и Заболоцкий». Ну, к примеру… Что, вот, они занимались новой формой. Ну… он как-то не рассматривал вот это поколение, как бы, близких современников: сравнительному какому-то анализу или вообще, там, кого-то выделял для себя?

Сергей Филиппов: Нет, не знаю. Может быть, где-то и выделял. При мне – нет. Я ещё раз… Он, конечно, интересовался персоналиями в том смысле, чем интересует… что если, скажем, кто-то… ну, как, например, этот – Тихон Хренников, который обвинял Шостаковича с его «Девятой симфонией», что это произведение, выражающее сочувствие положению фашизма. Вот буквально обвинял человека за такие вещи. И вот такие факты из биографии он, конечно, себе держал в голове и они являлись для него ну, вот этими, координатами, что ли оценки человека. А ещё раз… Всё-таки, ну, какого поэта ни возьми… или какого, вообще, там, человека, творца ни возьми, у него есть что-то более удачное и что-то менее удачное. И нельзя всё одинаково любить.

Женщина: Ну, то есть он не говорил: «А Хармс…» а этот – говно? Это для него было не характерно… Там, Брюсов, там, говно, к примеру, там….

Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. Отнюдь. Потом… Нет. Брюсова как раз вполне себе он уважал. Брюсов… Бальмонт очень любил… С Бальмонтом меня познакомил, и за что благодарен и признателен ему. Действительно-таки… Но это опять… Это конкретные вещи из конкретных писателей. И вот там он тебе три-четыре стихотворения выделит, их он возьмёт в свою антологию, в эту писать, а остальное…

Женщина: Да, интересна вот эта идея антологии ерофеевской. По его знаниям её посмотреть вот щас вот целиком… Вот как бы он, вот, из русской литературы какие бы вещи выбрал? Это, конечно, интересно… Потому что действительно, там, того же Брюсова, там… я открываю книжку, попадаю на какие-то вещи, которые меня никак не цепляют, и я её закрываю, потому что книжка очень толстая. А вот когда тебе уже что-то дают как подарок – это, конечно, много значит.

Сергей Филиппов: Во всяком случае, я думаю, это гораздо интереснее, чем сто стихотворений  или сто поэтов. Дмитрия, как его?

Женщины: Быкова.

Сергей Филиппов: Быкова, да. Во всяком случае, для меня лично, несомненно, более авторитетен… Хоть Быков и большой… этот… знаток…

Женщина: Любитель русской словесности…

Женщина: А Быков тоже сделал так?

Женщина: Да, у него есть что-то типа своей антологии. И все, кого он приглашает, вот… Заставляет так или иначе участвовать в этой… Обычно он с этим, с Ефремовым.

Женщина: Вот с… Я его ужасно не люблю!

Женщина: Он, кстати, очень хорошо читает. Он очень хорошо читает! Он очень хорошо понимает, что он делает, вот…

Женщина: В смысле – прочитывает?

Женщина: Текст, да. Очень хорошо понимает текст. Но, как бы, Быков, конечно неоднозначен – что тут говорить? Но… Но я не считаю, что он безынтересен. А, вот, Сережа его не очень, Быкова, уважает. Ему не нравится ни его выбор, потому что он же предлагает, когда  хочет читать… Он же предлагает совершенно определённые вещи на свой выбор. Этот называет пять стихотворений. Это, ну также примерно. Но у него свой выбор. Это Серёжу совершенно  не устраивает своим выбором.

Сергей Филиппов: Ну, у меня бы выбор был и то лучше! Но это моё мнение. Как это называется? «Частное мнение» — да.

Женщина: Оценочное суждение.

Женщина: …я не фигурант дела. Чего же меня-то снимать? Я же… Я, на самом деле, не была даже с ним знакома. Я знакома только со своим мужем.

Сергей Филиппов: Ты же мне сняла камень с души тем, что всё-таки заставила меня дойти до него…

Женщина: Ну, это моя… Единственная моя роль, что я буквально заставила тебя…

Женщина: Заслуга Маши вообще…

Женщина: Да.

Женщина: Прийти…

Сергей Филиппов: Ну, знаете, это та заслуга, которая…

Женщина: Дорогого стоит…

Сергей Филиппов: Дорогого стоит.

Женщина: Ну, он не просился никогда. И поэтому я считаю, что я правильно поступила, потому что надо было поставить в этой истории точку обязательно.

Сергей Филиппов: Ну, точку – не точку, а какое-то…

Женщина: Ну, это надо было, да. Надо было отдать дань, вот, не дань, ну, не знаю, как это… Ну, вот это, собственно…

Женщина: Чтобы не осталось знака вопроса, как бы, чтобы всё было понятно.

Женщина: Чтобы не мучится нам всю жизнь.

Сергей Филиппов: Ну, я не знаю. Это, может быть, такое, ну… Такое молчаливое признание в любви и, вот, вся благодарность, которую я, там, в себе не то, что носил, а как-то, вот, она сформировалась. Вот надо было её отдать обязательно. И в этом смысле, конечно, я бы сказал, Маша спасла мне духовную жизнь  или как это назвать…

Женщина: Ну вообще, я сделала для тебя всё.

Сергей Филиппов: Ну, вообще – да. [Смеются].  Если б не… не Маша… как минимум, не сидели бы мы сейчас за этим столом все вместе, что, буквально так и есть.

Игорь Сорокин: Вот, вопрос, опять же, про эту первую экспедицию. Чем там занимался Ерофеев и чем вы? Ну, то есть, вы сказали, что все прилетали в одно место, а потом распределялись по, уже там, отрядам, вот. А функция какая? Что, вот, он копал там, рисовал? Вы что делали?

Сергей Филиппов: Ну, я тогда… Это какой был? Семьдесят шестой?

Игорь Сорокин: Семьдесят шестой.

Сергей Филиппов: Я тогда был студентом первого курса вечернего отделения геолого-разведочного института. То есть, я был техник или коллек… Техник, наверное, да. Техник-геолог. И я… Ну я-то да. Я там довольно быстро начал ходить в самостоятельные маршруты, поэтому все описания, составление карт, как геологических и так далее. Вот. А рабочие, они так и назывались «рабочими». Они выполняли всякую подсобную работу. Там, Слава Богу, копать им ничего толком не приходилось, а вот, таскать рюкзаки, чего-нибудь там, просеивать какие-нибудь пробы… Ну да, в основном рюкзаки таскать: идти за геологом, тащить рюкзак.

Женщина: То, есть им вникать в породы не надо было?

Сергей Филиппов: Нет. Нет. Нет. Это вот…

Женщина: Ну, карты перерисовывать, чтоб понять…

Сергей Филиппов: Ну совершенно так… Я бы сказал даже «ишачья работа»: тебя грузят, а ты идёшь сзади – тащишь этот рюкзак. А, вот, он отбирает образцы, там, описывает, заворачивает – и тебе в рюкзак кладёт.

Игорь Сорокин: Ну, при этом всё… Ерофеев с его, такой, страстью классификации… Вот, он, наверное, мог и подсказать что-то? Увидеть закономерность какую-нибудь…

Сергей Филиппов: Нет, Игорь, он, естественно, как любой, там, человек, неравнодушный к жизни, любое, там, занятие или явление, которое проходит мимо него, оно, как-то, так или иначе цепляет. И он, что-нибудь… выучит два-три каких-нибудь слова, даже зарисует… А там же все ходили… «Мигматиты», там, какие-нибудь «очковые», там, «гнейсы кристаллические» или, там, ещё что-нибудь. Или, там, «Балтийский кристаллический щит». Это он обязательно выучит, там, несколько каких-нибудь слов, а потом где-нибудь так их вставит, что… что попадают все.

Женщина: То есть, у него такое чутьё было на слово, на литературу?

Сергей Филиппов: Эээээ… Ну, да…

Женщина: Вкус такой?

Сергей Филиппов: Ну, я говорю, это вот та порода людей, которая… у которых со словом какие-то совершенно определённые… ну, свои отношения, особенные отношения. И он мог просто соединить с лёгкой интонацией два-три слова самых обычных, а ты будешь лежать под столом от смеха. И в этом… И вроде бы нет ничего там, вот… если разобрать, просто положить – это будет хронология Второй мировой войны. А когда он тебе её зачитает, ты будешь лежать от смеха под столом. Причём без всякой клоунады. Да, чутьё слова. Чутьё и… Не чутьё даже, а осязание, вкус, понимание слова… Не понимание. Чувствование – да. Да, чутьё. Правильно, да. По кругу пройдёшься и к тому же и придёшь. Да… Но, в общем, конечно, это такая… Для меня это такая… я бы сказал даже, интимная история, интимная тема. И как её, там, словами пересказать, определить?

Женщина: История любви.

Сергей Филиппов: Ну, если хочешь – да. Это только вот эти бесконечные наши поздние сожаления, как мало взял, как много расплескал… не донёс, не сохранил. Хотя бы одну фотографию!

Игорь Сорокин: А, вот, знаете вот такое у него произведение – эссе «Василий Розанов».

Сергей Филиппов: Да, да, да, да, да.

Игорь Сорокин: Мне кажется, как раз, там просмотрены взаимоотношения учителя, там, воспитателя и ученика.

Сергей Филиппов: Я, Игорь, уже не помню. Естественно я читал все его произведения…

Игорь Сорокин: То есть, там как бы встречается старший с младшим, вот…

Сергей Филиппов: Про Розанова… Он у меня воспоминается только в одной связи: что его вот эти записные книжки – это довольно похожая, такая, вещь на розановские «Опавшие листы»…

Игорь Сорокин: Опавшие листья…

Сергей Филиппов: «Опавшие листья», да, да, да, да.

Игорь Сорокин: Ну, он работал точно также: он записывал… причём, у Розанова эта вот страсть коллекционера доходила до  того, что он подписывал, при каких обстоятельствах, в какой день, какая, там… в это время, там, что было… что происходило: «Шёл дождь», там… и так далее. То есть, он запишет мысль, да? И обязательно в скобочках напишет: «За разбором монет».  «Разбором монет», ну, был нумизматом, там, или там, вот… «Шёл по улице, то-то, то-то» — и все обстоятельства, при которых ему пришла эта мысль. То есть он был ещё и такой… так параллельно у него, такой, шёл анализ… анализ того, почему эта мысль у него родилась.

Сергей Филиппов: А вы знаете?.. Да, это, вот, какая-то такая скрупулёзная педантичность – я даже не знаю, как… и при этом ещё какая-то внутренняя невероятная организованность. Потому что взять те же записки, ну, блокноты Ерофеева, это же тоже невероятно систематизированная работа. А я сейчас ещё про… вспомнил про того же Фёдора Сологуба. От него же вообще люди с ума сходят и по сей день. У него же можно восстановит все че… У него… пишет… написано какое-то стихотворение, есть исправление, и они все пронумерованы, они все про… как сказать? Про…

Женщина: Датированы…

Сергей Филиппов: Продатированы. И не только. Что в период, что после. Можно всегда откатиться, как в компьютере… знаете, «отменить», «отменить»…

Женщина: Первоначальный… к первоначальному…

Сергей Филиппов: К первоначальному, да, какому-то варианту. И вот это… это даже… это не педантичность. Это уже какая-то…

Женщина: Клиника…

Сергей Филиппов: Болезнь, да. Вот, они почему-то… ну, они… я вот этих великих имею в виду… Как-то, вот, они почему-то вот такое…

Игорь Сорокин: Не, ну это психическое какое-то свойство: у одних так, у других так. У Хлебникова всё наоборот.

Женщина: Да. Ну, просто вообще это же обычные люди показаны. Вот Сергей, например, записывает и систематизирует всё, а я в жизни ни одного блокнота не смогла записать. Вообще ни одного. Вот, у меня даже… еженедельника не могла вести.

Игорь Сорокин: Ну, вот, у Ерофеева ведь похожая ситуация. У него с одной стороны полный порядок в голове, да, классификации?.. При этом абсолютная какая-то неприспособленность… и вообще… Вот.

Сергей Филиппов: А он просто никогда на это не обращал внимания, а, самое главное, у него была Галина. У него была Галина, и…

Игорь Сорокин: Ну, да, Галина, но он тоже как-то…

Сергей Филиппов: До Галины – ещё кто-то там… А до Галины и не требовалось этого ничего, потому что проблема…  как бы выживания или, там, «жизнеобеспечения», как теперь говорят… то есть, как раньше было…

Женщина: Как раньше говорили…

Сергей Филиппов: Да. Вот. Она же возникает только с определённого возраста. До какого-то возраста на неё не обращаешь вообще внимания. Ну, есть кусок хлеба – слопал и побежал дальше.

Женщина: И за состояние здоровья тоже.

Сергей Филиппов: Ну это… плюс состояние здоровья, да. Потом уже появляются какие-то, вот, странные обременения в жизни, когда о чём-то надо думать. И вот тогда появляется Галина. Вот. И это же… Это союзы, которые везде одинаковы, когда соединяются люди, нуждающиеся друг в друге: у одного есть одно, у другого – другое.

Женщина: У каждого есть своё.

Сергей Филиппов: Да. А у него в голове была абсолютная… Вот, я думаю, что он был бы неподражаем и, вот, совершенно на своём месте в качестве какого-то лектора. Вот, а-ля, как, там, скажем, этот… твой  Быков или кто-нибудь ещё. Вот и… Потому что… да. Рассказывать… И ему, главное, не надо было бы готовиться, у него там всё в голове это лежит, он бал…тон…

Женщина: На любую тему с любого места.

Сергей Филиппов: Да. Тоннами, там, процитирует кого угодно…

Женщина: Ну, вот у Розанова, у него, вот, есть какая-то… я тоже прочла вот в этой книжке, что он тоже, вроде бы, ценил Розанова и каким-то его таким своим братом каким-то старшим. Но от Розанова есть ощущение какой-то, всё-таки, истерии, такой, немножко женской, а от Ерофеева – нет. Он такой, всё-таки, мужчина. У него совершенно нет истеричности вот какой-то такой прямо.

Сергей Филиппов: Да ещё какой мужчина!

Игорь Сорокин: Ну, вот, кстати, Розанов… не знаю, каким был, там, ростом, но ощущение, что невысокого. Что он был каким-то, вот…

Сергей Филиппов: Женщины: Маленьким.

Игорь Сорокин: Каким-то субтильно… таким… Вообще вытворял какие-то потрясающие вещи. Он был, конечно, такой экспериментатор, естествоиспытатель… Вы знаете, пример, когда он, например, писал под разными именами, да… статьи с противных сторон.

Сергей Филиппов: Полемизирующие, да?

Игорь Сорокин: Да, да! Он вёл полемику сам с собой, да. Вставал на позицию одного – и громил. Потом – раз – на эту позицию – и здесь громил. И вот из этого выстраивал… получал гонорары и от левых, и от правых, вот. Потом, когда это всё это вскрылось, конечно, его выставили… Это же вообще… ну, полная беспринципность, свинство… Как мог?! Мы верили, да? Мы же, там… А он показал, что всё это вообще пустышка…

Сергей Филиппов: Ну люди же играют в шахматы сами с собой? Я, вот, до сих пор не могу этого понять…

Женщина: И играют в театре. То Отелло, то Яго.

Сергей Филиппов: А… да. Тоже.

Женщина: …и ничего. И всё это – игра.

Сергей Филиппов: Ну, в театре это всё-таки такая условность, о которой договариваются изначально, а вот в шахматы…

Игорь Сорокин: Ну, вот, про Набокова всё понятно. А, вот, про Достоевского? Вообще были у Ерофеева какие-нибудь с Достоевским отношения?

Сергей Филиппов: Да, конечно были. Я помню его определение, когда он сказал, что если бы Достоевский пожил ещё немножко и подольше, он стал бы религиозным писателем, проповедником, что ли, каким-то таким религиозным. Что он по всему своему тренду уходил туда. Вот… Ну да, это… Ну как? Ну, с уважением, как, не знаю, определить?.. Потому что, ещё раз, Игорь, ну не было у нас каких-то там литературоведческих или подобных, аналитических каких-то там, размышлений-обсуждений. Я подозреваю, у него была одна цель… ну… не то, что напичкать… ну открыть, познакомить, ввести, вот, в этот…

Игорь Сорокин: Но Набокова он давал читать, а Достоевского – нет?

Сергей Филиппов: Достоевского – нет… Я сейчас пытаюсь вспомнить… Я успел ли к тому времени… У меня был период… Сейчас, это был семьдесят девятый год… Это был семь.. ну, во-первых, я бы сказал так: я, конечно, не прошёл полный курс обучения у Ерофеева. И, вот, первые два-три года он, да, пытался так потихоньку меня куда-то туда ввести или чтобы я перестал бояться чего-то, как-то, вот… высказывать даже, хотя бы, просто собственное мнение. И, я думаю, что с Достоевским у меня сложилось бы, потому что даже к тому моменту, по его оценкам, я уже, вроде как, дозрел, я в это время как раз посвятил целый… помню лето… такому… ну, тотальному что ли прохождению через Достоевского… У меня как раз, там, тоже сложилось обстоятельство, что мне пришлось уволиться из одной экспедиции, и я поехал поваром в другую экспедицию, просто чтоб уехать из Москвы. И…

Игорь Сорокин: А почему поваром? Других, как бы, не было должностей?

Сергей Филиппов: А, нет. Я специально… Я, помню, не хотел ехать по специальности, а просто, вот, ну совершенно таким, оторванным от каких-то обязанностей человеком. И я посвятил, вот это всё лето… Я готовил какой-то там обед – ужин, что-то ещё, а остальное время я тратил на то, что читал Достоевского. Ну, я помню, да, это было лето Достоевского.

Игорь Сорокин: Но вы уже, как бы, не… не ходили в семьдесят девятом году, да? Уже это самостоятельное было погружение?

Сергей Филиппов: Да. Вот, как раз, был год-полтора, когда я реже ходил… ну, редко, так скажем, ходил. Это был период моего короткого первого за… женатства… как бы…

Игорь Сорокин: Женитьбы…

Сергей Филиппов: Женитьбы, да… В общем, замужества. И я был отвлечён тогда. А потом довольно быстро я разошёлся с женой и опять вернулся к Ерофееву. Вот. Опять вернулся к своим интересам. Но я за… к тому времени уже, да… немножко как-то, я бы сказал, подокреп, что ли? Подокреп и знаниями, там, и верой в се… в себя. Да. Но всё равно это продолжалось уже… Да, всё равно это продолжалось знакомство: «Вот Северянин, а вот Саша Чёрный, а вот Ходасевич»… Ну я просто вспоминаю какие-то такие, вот, специализированные что ли моменты…

Игорь Сорокин: Спецкурсы.

Сергей Филиппов: Да. С разных сторон он там… совершенно разного… вкуса что ли пищу для мозгов подавал, чтоб с разных сторон попробовать. Поэтому вот так получилось, что больше не столько Ерофеева, сколько о себе, да. Ну это обычная история…

Игорь Сорокин: А вы не пробовали, ну, записать?

Сергей Филиппов: Игорь, я искренне… я без лукавства каких-либо и кокетства говорю, что мне нечего записать. Это, вот, мы сейчас сидим долго разговариваем о том, о сём…

Игорь Сорокин: Но это может быть несколько страничек. Не обязательно книгу писать. Не обязательно, там, большую, разветвлённую… А это просто, ну как размышления. Всё-таки, ну, такой, интересный у вас опыт.

Сергей Филиппов: Ну, во всяком случае, не самый распространённый, что ли, ракурс взгляда на Ерофеева. Это да. Это верно. Но просто так сидеть и базироваться на своих каких-то воспоминаниях ощущений, я думаю, что не очень, а вот если сесть сейчас, проштудировать ещё раз им написанное…

Игорь Сорокин: Вот, кстати, очень интересно, потому что какие-то вещи вы сейчас можете, ну, понять, да? Прочитать и вспомнить, как… как… я не знаю, ну, или интерпретировать, как вы считаете, что это взялось отсюда, а это – отсюда, а может быть вот так вот.

Сергей Филиппов: Ну какие-то вещи да, потому что…

Игорь Сорокин: Ну, то есть, можно… небольшая такая преамбула, чтобы было понятно, в каком году, при каких обстоятельствах вы познакомились, как долго общались, с какими перерывами, и после этого вы уже… ну, вот, некий анализ, действительно… «Перечитывая Ерофеева», там… прочитывая. В каждом возрасте же прочитываешь…

Сергей Филиппов: По-своему…

Игорь Сорокин: …по-своему?

Сергей Филиппов: Бог его знает, Игорь! Ну, наверное, это было бы неплохо. Но этому надо посвятить время и, самое главное, собрать себя, настроить и… Хотя… Хотя… конечно… Чувство благодарности, пожалуй, может заставить это сделать.

Игорь Сорокин: Ну да. Вот приехали к нам – что-то всколыхнулось.

Сергей Филиппов: Ну да. Так скажем: «взбодрили»… или взбудоражили немножко память…

Игорь Сорокин: Ну, Коломну он вряд ли вспоминал, конечно, да?

Сергей Филиппов: Да что-то как-то… Ну это, понимаете? Это же никогда не были какие-то тематические рассказы. Это всегда были такие укольчики воспоминания о чём-то, которые К слову, К ситуации.

Игорь Сорокин: Ну, собственно, у нас, кроме упоминания о перечне его работ в его же биографии, что он там грузчиком в Коломне работал. Кроме документов, которые есть в пед. институте, да? О том, что он принят, о том, что ему материальную помощь оказали, вот, что он, значит, исключён, то, вот, кроме этих трёх приказов ничего такого нет. Это уже всё остальное мы же ведь… мы домыслили, да? То, что он работал именно в магазине «Огонёк», который на первом этаже, который под Арткоммуналкой и так далее… Ну, то есть, вроде как… Но документов-то нету! То есть, с позиции настоящих историков мы, вот, ну, придумщики. Потому что, скажут: «Где доказательства того, что он?..» «Да, мы, вот, с разными людьми говорили, которые даже работали в этом магазине. Говорит, ну студенты приходили, они просто подрабатывали там – и всё». Поэтому не знаю, сколько раз он, там, разгрузил и сколько машин, да? Вот. Но это позволило ему написать, что он работал грузчиком. Ему же нужно было доказывать, что он не… не асоциальный элемент, а всё-таки он трудился. Там… У него такой список колоссальный! В Средней Азии он, там, в экспедиции по изучению гнуса [Смеются]. Там ещё… вот.

Сергей Филиппов: Да. Ну, про учёбу я помню его рассказы, а…

Игорь Сорокин: Ну, он четыре раза пытался получить высшее образование.

Сергей Филиппов: Да, да, да. И все они примерно по одному сценарию… как у Жванецкого, помнишь? Там, в консерваторию, что-то  такое, тюрьма, а у него, там: «Лежу на диванчике, успеваемость «5», «5», «5», «5» — «отчислен». «5», «5», «5», «5» — «отчислен». Ну вот и, да… И при этом он, казалось бы, совершенно… ну, с его подачи… совершенно безобидная жизнь: «Вот лежу себе на диване, попиваю «портвейн», а вокруг какой-то народ сам кучкуется и чего-то такое, а потом – бах – отчислен! За что? Почему?» Ну… ну, в общем-то, понятно, да, конечно… Такие… личности совершенно… Они, может быть, и вписаться могут в любой интерьер, но вот в советский вписаться не смогли. Ну, собственно и не хотели никогда.

Игорь Сорокин: Ну вот нам один студент того времени, ну, рассказал, что была комната — где стояло восемь кроватей — огромная в общежитии. Можно было кататься на велосипеде по этой комнате – настолько она была просторная, что он… Его, кстати, здесь называли «Бэном». Вот такая была у него… Венедикт…

Сергей Филиппов: Кликуха?

Игорь Сорокин: Кликуха, да. «Бэн»… Что он действительно, да… Все уходили, там… кто на занятия, кто спортом, кто ещё чего-то, а он лежал на кровати и чего-то читал или думал, вот. И что, вот, из этого общежития… Мы можем, кстати, туда подойти. Вот. Есть, ну… Было бы у него три пути. Вот. Там, через дорогу пед. институт, вот, налево там Дом Колхозника, где разливное можно было выпить. Вот. А направо магазин водников, где тоже можно бутылку было купить. Вот. Он на распутье выходил.

Сергей Филиппов: Ну, в общем, да. С его памятью и аналитическими способностями, вот, конечно учиться человеку… Должен был попасться очень хороший учитель, который мог бы ему… чему-то его научить, а всё остальное он брал, просто читая… из книг и так далее. Хотя, при этом, да… никогда не был высокомерен. Это точно. У него, да… такое любимое слово было — «дурачок». А оно… Оно какое-то… не носило оттенок, там, обиды или, там, уничижения или такого, вот, снисхождения к маленькому ребёнку, и так далее… Ну, там: «Дурачок ты мой!»  Это такое очень милое, такое, ласковое… «Ну, дурачок». «А, да, это, там, дурачок». Вот, это было у него такое исчерпывающее такое определение и, пожалуй, одно из самых грубых слов, персонально обращённых к кому-нибудь. Хотя, конечно, мог и… назвать как-нибудь и покрепче.   Но это, если уж человек совсем, там, выдающийся.

Чёрт его знает? Как-то, вот, так память устроена, что ничего конкретного и почему-то там не застревает. Только какая-то ощущение… А с… да. И обидно, что и современников, практически, не осталось. Его-то современников вообще не осталось, наверное. Тридцать восемь…

Игорь Сорокин: Да нет, почему?

Сергей Филиппов: Хотя нет. Немножко должны ещё сохраниться.

Игорь Сорокин: Да, кстати. Может, кого-нибудь посоветуете, с кем ещё можно вот так вот… подружиться? Поговорить…

Сергей Филиппов: Вы знаете, я бы порекомендовал Ольгу Седакову.

Игорь Сорокин: Ну, Ольгу Седакову мы уже давно сюда пытаемся заманить. Но она с трудом заманивается.

Сергей Филиппов: Ну, она высокого полёта уже, да… дама такая… Ну, вот, её как женщину-интеллектуала он признавал, да. Он не многим женщинам даровывал это звание, а её считал вполне себе умной. Но она, да, любопытный человек. Хотя тоже со своими какими-то этими… как все мы.

Женщина: У меня как раз в книжке предисловие Оли Седаковой, поэтому я решила послушать.

Игорь Сорокин: Ну, Ерофеев, вот… Сергей говорит, что…

Сергей Филиппов: Да, да, да.

Игорь Сорокин: …он её…

Сергей Филиппов: С уважением к ней относился…

Игорь Сорокин: Ценил.

Женщина: Где-то я читала про похороны, что, когда были его похороны, она шла в стороне как бы, вот. То есть она внутренне не смогла не прийти, да вот?

Женщина: А Серёжа даже не пришёл.

Женщина: Но не смогла примкнуть… То есть это почти ваша позиция. Но вот, как бы, влиться в общее тоже не смогла. То есть, у них, видимо, такие серьёзные были отношения, чисто как у художников…

Сергей Филиппов: Она, конечно, особняком стояла среди этой… А, понимаете, в основном, народ-то случайный вокруг него крутился и мотался в этом доме. И народ, который, в основном, с какими-нибудь бутылками крался. Галина, бедная, с помелом их, поганых, пыталась разгонять, но это было почти невозможно. А Ольга Седакова… да, она совершенно такой отдельный был типаж от всей этой массы. Но она тогда совсем ещё была начинающей. Она тогда, по-моему, даже не публиковалась ещё  в то время. Ну или, может быть, какие-то совсем отдельные штучки-дрючки… И я не вспомню…

Игорь Сорокин: Мне кажется, в конце восьмидесятых у неё первая книжка вышла…

Сергей Филиппов: Да, я помню, она что-то читала вслух… Ну, вот, какие-то там две-три вещи, но поскольку у меня этот… Как это называется? Женофобство, да? Ну…

Женщина: Это когда любят женщин или не любят?

Сергей Филиппов: Нет, конечно,  не любят. Женофобство? Ну, в общем, я очень даже…

Игорь Сорокин: У жены спрашивает!  «Женофобство»? [Смеются].

Сергей Филиппов: Ну, я имею в виду в литературе. Для меня единственная женщина-литератор – это Цветаева, а, вот, всё остальное – это… Ну уже да… Да… Я в этом отношении, всё-таки, какой-то этот… ксенофоб. И я всегда вспоминаю эту набоковскую потрясающую фразу по поводу того, что «и вообще напрасно вы пытаетесь скрыться за мужским псевдонимом! У вас все фразу запахиваются налево». Да, это просто… Ну, это только у Набокова такие, там… «Из-под ног ПРЫСКАЛИ кузнечики» — и что-нибудь в этом духе. И вот… Не помню я, насколько там хороши были или дурны эти стихи, но Ерофеев слушал, не прерывал. Значит, наверное, вполне себе.

Женщина: Но учитывая, что полмира «запахивается налево», то…

Женщина: А я люблю женскую прозу.

Женщина: Я говорю, что есть читатели всё равно.

Игорь Сорокин: Да, кстати… А Ерофеев пел?

Сергей Филиппов: Вот я тоже сидел и пытался вспомнить: пел он или не пел? Нет, вряд ли… Что-то не могу припомнить. Ну, во всяком случае, явно. Хотя голос у него был очень… Я думаю, женщинам безумно нравился. Это, знаете, такой тембр очень густой, низкий… да…

Женщина: Он как-то говорил: «Женщинам нравился»?

Сергей Филиппов: Ну да.

Женщина: Как у тебя есть такое же представление?

Сергей Филиппов: Ну, я слышал от женщин, что им нравится… Что их начинает как-то резонировать, вибрировать такой тембр голоса. Нет? Ну, Маш, я не женщина… Я тут…

Женщина: Ну, как нет? Мне нравятся мужчины с низким голосом! Я же и продемонстрировала в своё время. Поэтому…

Сергей Филиппов: Ну, Маш, ну… Со мной нельзя брать пример.  Просто неотразим, поэтому ты не…

Женщина: Я о другом. Я просто хотела тебе… навести на мысль, что… намекнуть так аккуратно и скромно, что ты говорил, вроде, что, вот, эта сторона жизни у него была как-то… ну, присутствовала.

Сергей Филиппов: Присутствовала, да.

Женщина: Ну вот. Я вот про это хотела аккуратно сказать.

Игорь Сорокин: Женщины, в смысле?

Женщина: Да, да, да, да, да. Но как-то хотела…

Женщина: Положительное отношение к этому?

Женщина: Да, что это было.

Сергей Филиппов: У него по отношению к ним или у них?

Женщина: Взаимно.

Сергей Филиппов: Взаимно, я думаю, там была… полная взаимность, да. Но избирательная. Ну, в том смысле, что…

Женщина: Не подряд?

Сергей Филиппов: Да. Нет, совсем. Но хотя я точно не знаю. В подробностях этой стороной жизни не интересовался. Ну вот…

Игорь Сорокин: Ну вот. Да. Спасибо!

Женщина: Вам спасибо!

Игорь Сорокин: Вот мы бы ещё… Ещё полтора часа проговорили.

Сергей Филиппов: Да?

Игорь Сорокин: Да.

Женщина: А ты переживал, что тебя не хватит надолго. Видишь, как!

Сергей Филиппов: Да нет, ну…

Женщина: Рассказчик! Почти как Ираклий Андронников!

Женщина: Мы запирать не будем. Мы воспользуемся записью.

Сергей Филиппов: Ты не путай рассказчество и с болтовнёй.

Женщина: Нет, ты хорошо говорил. Мне понравилось.

Сергей Филиппов: Спасибо!

.
Титов
Михаил Михайлович
Андреева
Тамара Сергеевна
Титов М.М. и Андреева Т.С.Титов М.М. и Андреева Т.С.
Читать рассказ
Рассказчики Титов Михаил Михайлович и Андреева Тамара Сергеевна
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 15 октября 2015
.
Тимофеев
Владимир Сергеевич
Тимофеев В.С.Тимофеев В.С.
Читать рассказ
Рассказчик Тимофеев Владимир Сергеевич
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 25 ноября 2015
.
Тепляков
Виталий Васильевич
Тепляков В.В.Тепляков В.В.
Пятиминутки
«Ты, ты и ты! чтобы брусья завтра стояли на месте!»«Ты, ты и ты! чтобы брусья завтра стояли на месте!»
Технология весны: вырубка льда, разводной мост, сражения на плотах. И вообще о детстве на реке.Технология весны: вырубка льда, разводной мост, сражения на плотах. И вообще о детстве на реке.
Читать рассказ
Рассказчик  Виталий Васильевич Тепляков
Собеседник  Игорь Владимирович Сорокин
Дата интервью 26 ноября 2015
Дата публикации 10 июня 2016

Игорь Сорокин: Сегодня 26 ноября четверг 2015 год. Мы беседуем с Виталием Васильевичем Тепляковым, полярником, а теперь уже подводником. Дорогой Виталий Васильевич, выдайте нам, пожалуйста, информацию про Коломну 60-х, про житье-бытье в коммуналках.

Виталий Васильевич Тепляков: Ну, вот здесь вы немножко промазали, поскольку жил-то я в 60-х в Коломне, а в коммуналке жить не довелось.

И.С.: Никогда?

В.Т.: Никогда, слава Богу.

И.С.: Ну в гостях бывали?

В.Т.: В гостях бывал. Даже вот в этом доме, правда, не помню в какой квартире. Жил у меня одноклассник мой – Морозов. Как зовут забыл. Ну, не важно… Помню, что Морозов. На втором этаже. Ну, где-то вот здесь. Ближе к углу… Ну, и в других коммуналках бывал. Ну, чё?…

И.С.: Нравилось?

В.Т.: Как тебе сказать? Веселее, конечно, чем одному с двумя сестрами. А тут, видишь, целый свод одноклассников, одногодков. Наверное, веселее. Ну, попробовать не пришлось. Так что ничего такого сказать не могу.

И.С.: Тогда остается Коломна 60-х. Вы, как человек творческий, обрисуйте нам ее. Живописуйте.

В.Т.: Ну, творческим я никогда не был. С чего ты взял, что я творческий?

И.С.: Ну как? Вы фотографируете, чертите отрезки, еще и пишете немножко рассказы в журнал

В.Т.: Это с твоей подачей, можно сказать.

И.С.: Как оно было тут? Классно жилось?

В.Т.: Ну, чё. Вот я и говорю…. В 60-е годы я учился в школе №3. Вот там у нас, которая стоит на Соборной площади, красное здание.

И.С.: Около Блюдечка.

В.Т.: Да, да. Вот, как раз на Блюдечке. В перемену бегали… весной и осенью. В 61-м я закончил школу и перешел в девятую. Это как в сторону Голутвина ехать, там не доезжая. Между Городской больницей и Дворцом Культуры Тепловозостроителей. Так что, вот 60-е годы-то прошли у меня: первая часть, первая половина, декабрь в Коломне, вторая половина, почти, в Венгрии. Служил я там  в армии три года.  Вот… Ну, что?..

И.С.: Ну раз школьные годы вы здесь проводили, как вы отдыхали?

В.Т.: Нууу… Отдыхали? По-разному. Н у, в школе отдыхали с друзьями во дворе, занимались Бог знает чем. Ааа! Да, вот. Поскольку мы жили на улице Зайцева у моста, ниже Пятницких ворот, к  мосту  как спускаешься, последний дом слева, двухэтажный. Ну, квартира небольшая, а нас много было народу, шестеро. У меня две сестрицы, мать с отцом и бабушка. Ну, зато двор был большой, там на два дома.  Сверстников пропасть! Уходил с утра, когда свободен. Приходил вечером, а если иногда и не приходил, то ругать некому было. Занятия? На улице в основном все происходило,  никаких гаджетов у нас тогда не было. Большую часть времени проводил на речке, летом. Зимой тоже на реке, на коньках катались, на лыжах. Ну, то есть… Все свободное время, в основном, на улице. Но в отличие от теперешней молодежи, очень хорошо знали друзей и соседей. Теперь вот они порой живут в одном доме и знать не знают друг друга… Ну, многоэтажки потому что. Вот. А тогда были дворы. Интересно было, конечно. У нас улица идет к мосту под горой, на задворках там гора такая, там когда то стояла стена крепостная, с башнями. Там Свиблова. И была другая – Застеночная. А по верху этой… Уже в самом кремле, на территории кремля улица Бобреневская, тогда называлась. Сейчас Исаева. Бобреневская проходила. И вот, мы с теми пацанами вечно что-то делили. Чё — мы до сих пор не знаем, но дрались иногда. Ну, такие драки то были мирные.

И.С.: До первой крови?

В.Т.:  Ругались, да. Кто-нибудь кого-нибудь заденет по носу, кровь пошла, все кончилось. Такие вот. Да. Вот, без злобы. Да.

И.С.: А вообще, действительно, были какие-нибудь четкие деления? Ну, там: «Мы кремлевские», «Мы посадские», «Мы запрудовские», «Мы…»

В.Т.: Ну… Вот у нас…

И.С.: Где граница проходила?

В.Т.:  Ну, по улицам, наверное. Мы, вот с этого отрезка Зайцевой. Вот, от Пятницких ворот до речки — там была одна команда. Ну, вот… Мои погодки там. Начиная… я с 45-го… Вот, начиная где-то с 43-го и по 48-й. Эти где-то пять лет. Вот… Мы все были сверстники, практически. И в общем-то… Нас много очень было.

И.С..:  Как вас называли там? Там «плошкутники»?..

В.Т.:Зайцевские.

И.С..: Зайцевские?

В.Т.: Да. А вот те, которые с Бобреневской улицы, те бобреневские. Не те бобреневские, которые в Бобреневе жили, а вот именно с Бобреневской улицы. Вот с ними у нас там…

Ну, я так понимаю, что это происходило из-за того, что на задворках у нас стояли сараи, а за сараями была помойка. Ну, там выгребные ямы… Туалеты стояли. Тогда канализации не было, как и сейчас в тех домах, по Зайцевой. Сейчас кое-где есть, правда. Вот. Так мы на этих задворках сделали себе площадку… Спортивную… Сами строили. Поле волейбольное. Там всё-всё-всё. Кольца повесили, перекладину украли из третей школы. Брусья. Которые зачем-то выкинули на улицу из спорт зала. Мы их быстренько раз — и перетащили к себе. Правда, потом пришлось тащить обратно. Кто-то нас это самое… Заложил Ну, в школе директор сказал: «Ты, ты и ты. Чтобы брусья стояли завтра на месте». Был такой у нас…Михаил Борисович. Он такой: «Ты, ты и ты. Брусья чтобы стояли!». У него такой палец был — раненный, он ветеран. Ну, чё? Притащили брусья обратно. А все остальное так и осталось. Спортивная площадка долго там существовала.

И.С.: Так. Из-за нее был сыр-бор какой-то?

В.Т.:  Да нет. Вот когда площадка уже была, у нас сыр-бор как раз таки уже кончился. А это было до того.

И.С.: Заняться было нечем.

В.Т.:  Да, видимо поэтому. Заняться было нечем, вот и делили помойку: чья она? Наша, ваша. А потом и эти ребята приходили к нам в волейбол играть. С удовольствием, без всяких проблем.

И.С.: Вообще какая-то спортивная очень Коломна. Вот послушаешь одного, второго, третьего: кто бегает, кто волейбол, кто что.

В.Т.:  Не знаю. Делать было больше нечего. Ну, так особо-то… Я, правда, еще в изо кружок ходил к Николаю Ивановичу Бодрягину. Ждал с нетерпением каждый четверг и воскресенье. Мне очень нравилось ходить рисовать. Вот Лешка Федоров, Толик Кузовкин, Мишка Бакумов. Сверстники мои. Все туда ходили.

И.С.: То есть и художники некоторые да? Вот Абакумов художником стал.

В.Т.:  Да.

И.С.: Кто еще?

В.Т.:  Кузовкин Анатолий Иванович. Есть у нас такой писатель. Он тоже художник. Алексей Федоров. Вот этот. Я тебе показывал фотографию. Ну, много было. Много. Не знаю, как-то вот сейчас… Ты спрашиваешь, а в голове у меня какие-то обрывки. Кусками. 60-е годы, начало 60-х – это школа. Сначала третья, потом девятая. Потом армия, три года. А потом ещё… Ну да, я в институт поступил. Из института меня в армию забрали. Потом пришел, опять учиться пошел.

И.С.: А были какие-нибудь молодежные мероприятия в городе? Проводились?

В.Т.:  Наверное, но, слава Богу, меня это не коснулось. Не люблю я эти все… Мероприятия. Ну… Никогда не тянуло в эти собрания. Патриотические. А они в то время только такие и были.

И.С.: А нам рассказывали, чтобыл какой-то день советской молодежи, когда собирались юноши и девушки в лесу за городом и играли в спортивные игры.

В.Т.:  Да, я слышал об этом. В Горошково где-то, но я ни разу туда не попал. Не знаю, почему. Но при всем при этом, достаточно много дел было и дома, поскольку семья большая. На мне, значит, на старшем ребенке, была забота о том, чтобы вода была всегда. Воду приходилось носить из бассейки. Ведрами. Сестрицы не могли. Младше были, поэтому пацану приходилось этим заниматься. В магазин за хлебом, кое-какие продукты. Там… Мама за маслом посылала всегда, говорила: «Рафинированное не бери». Такое нельзя есть. Сейчас почему-то все рафинированное едят. Так что… Не знаю… Учились, естественно, в школе. Ну, учился-то я так себе. Ну, по крайней мере, без проблем… четверки, пятерки.

И.С.: А какие учителя были в школе? Заинтересовывали они?

В.Т.:  Ну, разные. Как вот, например. Я вот сейчас до сих пор  встречаю, рядом со мной живет… Её как раз сегодня утром видел. Учительница моя по географии, которая поставила единственную тройку мне в аттестате. Ну, видно потому что, я лучше её знал географию и задавал неудобные вопросы. Ну, а сейчас чего мне… Она старше меня годов на 15, наверное. Значит ей сейчас годов 85. Очень интересно. Вот, встречаемся иногда. Даже здесь, в Пастиле встречались. Она когда-то жила там, где Москворецкая. На Посаде тоже. И вот, она тоже ходит…Учительница по географии. Ну, и учителя разные. Например, мне очень нравился учитель, вот, в восьмилетней школе, я восемь классов заканчивал в третей школе как раз. Вот там на Соборной которая стоит. Зимаков у нас был… Как же его? Алексей Матвеевич, по-моему. Учитель физики. Ну, он очень любил физику. И мы, естественно, вместе с ним, поскольку он очень хороший был учитель. Ну. До 90% учеников его любили. Но вот по географии как раз наоборот было.

И.С.: Не любили географа?

В.Т.:  Наоборот, она меня не любила. Сейчас любит зато. Мы тут встречаемся, здороваемся.

И.С.: А сколько ей уже лет?

В.Т.:  Ну, наверно 85. Ну, наверно, в районе того. Ну, мне было… Сколько? 15? А ей около 30.

И.С.: Ну да,  с возрастом выравнивается все.

В.Т.:  Да. Не. Сейчас мы друзья. Я говорю, она мне единственную тройку поставила в аттестат.

И.С.: Но вы всей жизнью своей доказали любовь к путешествиям.

В.Т.:  Так в том то и беда, что я и тогда лучше её знал географию. Наверно, поэтому. Ну, не то чтобы лучше, но по крайней мере у меня проблем не было с этим вопросом. Но вот… что-то я не так говорил. Самое интересное, что я потом еще, после института, уже правда в 70-е годы, учителем работал. Физику преподавал два года. Так же с пацанами, с девчонками… нормально все было. Нравилось там в школе работать.

И.С.: Виталий Васильевич, расскажите, как вы говорили, чем учитель физики от учителя геометрии отличается?

В.Т.:  Как отличить физика от математика, что ли?

И.С.: Да. Да. Да

В.Т.: Ну, надо просто спросить. 0,5 + 0,5 сколько будет? Ну, физик скажет — литр. А математик скажет — единица. Вот и все.

И.С.: А вы? 0,5 + 0,5 сколько?

В.Т.: Так это какие 0,5 ещё… Так что ничего не скажу.

И.С.: Так. Это вы про школу.

В.Т.:  Да, вот я говорю, 63 года это в основном… Ну да… Такая уже школа, почти взрослая. В 60-е годы я как раз в институт поступил. Наш, педагогический. Ну вот… Поскольку не прошел по конкурсу в Бауманское. Баллов не хватило на общагу. А без общаги чего-то родители меня не пустили. Туда жить. В Москве. Ну, а сюда пришел, меня взяли.

И.С.: А как это так в общагу..?

В.Т.:  То есть надо было 17 баллов, а у меня 16.

И.С.: То есть, вас приняли, но живи где хочешь.

В.Т.:  Да, живи, где хочешь. Родители сказали: «Где хочешь, жить не будешь. Будешь жить дома». Я пришел сюда к Георгию Ильичу.  Георгий Ильич —  был такой зам. декана у нас. Физмата. Говорю, вот такая история, а он: «нет проблем, давай».

И.С.: Это уже новый корпус был построен?

В.Т.:  Не, старый.

И.С.: Старый?

В.Т.:  Да. Это 64 год.

И.С.: То есть, прям вам никуда ходить не надо. Вы жили рядом.

В.Т.:  Да.

И.С.: Вышли, два шага и на месте.

В.Т.:  Да, рядом с домом. И мама у меня там работала А потом, когда туда перевели, мы переехали на Зеленую, тоже одна остановка. Так что, я и там учился рядом. После армии я пришел и уже учиться пошел туда.

И.С.: В каком году вы поступили значит?

В.Т.:  В 64-ом. А 2 ноября меня в армию забрали из института. А через полгода вышел указ не брать из институтов. Друзья прислали телеграмму: «Ура, ура! Вышел указ. Послужите, мы вас подождем». Сволочи какие. Ну что? Послужил.

И.С.: В каких войсках?

В.Т.:  В пехоте. Ну, правда я… Первый год, полгода, значит, в мотострелковой роте, потом 7 месяцев или 8, уж не помню. В Бердичеве, в медицинской роте. Стал санинструктором. И вернулся в часть, уже был санинструктором. Сначала. В батальоне. Ну, да. В батальоне санинструктором сразу.

И.С.: То есть, если что вы перебинтуете, наложите…

В.Т.: Да.

И.С.: …шину? Спасете. Вынесете из-под огня…

В.Т.:  Да. А если уж совсем плохо: больной перед смертью потел-потел. Хорошо.

И.С.: Виталий Васильевич, может, про игры какие-нибудь расскажете? Чем еще кроме спорта вы занимались? Были у вас какие-нибудь забавы детские?

В.Т.:  Ну, как то вот, особо-то забав и не было.

И.С.: Прятки, жмурки, наперегонки?

В.Т.:  Не, ну прятки, жмурки — всё это да. Все это не занимало какой-то там… Кусок большой в жизни… А просто в любое время, в любой день мы могли поиграть в это, в это или в это. Когда нам приспичило в прятки, мы спрятались где-то во дворе,  в сарае, не найдешь. Три дня искать будешь. То есть, это было совершенно запросто.

И.С.: Ну, у вас там антураж вообще такой…тут тебе крепость, тут тебе башня, тут тебе сарай.

В.Т.:  Ну, там раздолье было для пацанвы-то, что говорить. Река рядом. Летом я уходил с утра. Вот, особенно по м?ньшеству было. И на весь день. Потом только к вечеру… Уже… Загоняли. Домой.

И.С.: Ну а чем отличаются  речные пацаны? На чем вы там…

В.Т.:  Речные пацаны…

И.С.: Там… Льдины гоняли… Или как там?

В.Т.:  Начиналось все весной. Вода. Снег стаял. Речка разливалась. Ледоход. Все ждали этого момента. Ледоход. А у нас там же мост. Его выводили в сторону. То есть, его снимали с этого места и отводили в сторону, чтобы лед прошел, а его не унесло. Иначе, его сорвет льдом и не найдешь. Вот Его отводили в сторону, для этого там вырубали такие здоровые полыньи во льду Когда? В марте еще. В каком марте? В феврале где-то начинали. Лед вот так обрубали со всех сторон, льдину топили, и она уходила по течению. Образовалась такая полынья. Ну, часть льда забирали эти… «Лёдчики-подводники», которые лед на подводах возят. Увозили по магазинам, тогда еще лошади были. По магазинам ледники набивали, тогда еще не было промышленных холодильников. Вот. И вот в эти вот дырки во льду, выводили этот мост. В сторону. Там укрытие стоит. Вот они его… И когда начинался ледоход… У нас там, вот как идешь к мосту, слева, здоровый такой буквой «Г» стоял здоровый амбар. Назывался «Заготзерно». И в этом амбаре, когда вода приходила, она доходила обычно до наших ворот, в среднем. Чуть выше, чуть ниже, но первый дом этот двухэтажный, на улице Зайцева. То есть, амбар этот весь заливало. Там неглубоко было, но вода была. Мы, перед тем как этот… Подойдет вода… Снимали двери. Там здоровые амбарные-то двери. Кувалдой. Несколько кирпичей. Бревно под дверь. Четверо, на этой повисят… На палке-то. Рычагом — раз. Она с петель слетает и падает. В воду! Уже вода там почти по колено. У нас это плоты были. На этих плотах мы в амбаре внутри устраивали всякие сражения. Плавали на плотах, толкались, шестами, палками, веслами. Очень интересно было. Ну, плюс на льдинах катались. Кончалось обычно это воспалением легких. У меня. Я раз семь, наверное, болел в детстве воспалением легких.

И.С.: То есть, каждый год практически.

В.Т.:  Пока ледоходы были, да. А это где-то до конца 60-х годов речка замерзала. Тогда еще не было сбросов с химкомбината этого, с Воскресенского. В 70-е года она почти уже редко стала замерзать, в 80-е. А тогда замерзала. Все берега были голые. Деревьев не росло. Потому что каждую весну вода поднималась. Да? Тут же мороз ударял. Весенние вот эти ночные морозы. Да? Всё сковывало. И все эти кустики все счищало каждую весну с берегов. Это сейчас все заросло деревьями. Раньше такого не было. Берега голые были. Вот. И очень хорошо город просматривался с реки. И из города смотреть можно было. Там, я не знаю… И Бобренев монастырь… И всё… Пейзаж был другой совсем. Ну, вот… Ну, а на льдинах? Как? Всяко бывало. Катались.

И.С.: Никто не уплыл? Не утонул?

В.Т.:  Вот, за все мое детство у нас здесь в районе моста, в районе вот от одного моста и до Сандырей там где-то… Да? От железнодорожных. Вот здесь вот всех же знали пацанов-то, никто не утонул. Я, например, не помню и многие из нас, ровесники мои, не помнят, когда плавать научились. То есть, вот… Как то у речки все время. Раз-раз и поплыли. Сначала плавали, там плот стоял и куча песка. Там Жилдорконтора какая-то там. Вот. Каждый раз барж? приходила, краном выгружали здоровые кучи песка и пацанва… Вот… Которые на пляжи не ходила, пятилетние, она на этих кучах песка загорала, купалась. А плавать начинали — прыгали с плота. Где наши матери и бабки белье полоскали. Которые около моста стоял. Тут дамба была такая. И вот с этого плота, до берега. Ну, там плыть я не знаю сколько. 10-15 метров. Вот. Первое плавание было от плота до берега. Потом уже, когда мост разводят, Он так вот с берега отходил. С моста ныряли, с понтонов… Там… Как придётся. К берегу плыли. А потом уже через речку. Вот. Так что…

И.С.: Такие нормативы.

В.Т.:  Да. Нет. Это этапы. Скорее, это не нормативы. Никто никого не заставлял. Вот. Ну и когда пацаны только начинали плавать, обязательно рядом плыл кто-нибудь кто постарше и мог помочь. Просто так… Ну, были дураки, которые в одиночку плавали, но, слава Богу, не было таких случаев. Где-то там… Кто-то там, вот… Рассказывали… Что где-то там. В районе Северки что ли, кто-то утонул. Какой-то студент. Там, ещё чего-то… А здесь. Ничего такого.

И.С.: Купаться начинали в мае или в июне?

В.Т.:  От погоды зависело. В апреле иногда.

И.С.: Да ладно?

В.Т.:  Ну в апреле 30 градусов жара. Вода, правда, еще 15-16. Но нам-то все равно какая вода. Главное, что жарко. И мы купались. Там… Нырнул — вынырнул. Нормально. Так что это от погоды зависело. Но в мае это уже точно купались. В мае точно. После майских праздников. Где-то 9, тепло было, нормально. Зимой снегу больше было или мы меньше роста были, казалось. А летом… Вода была чистая в речке, хорошая. А у моего отца лодка была. Работал на этом же мосту. Ну, вот. Тогда в ручную крутили эти лебедки. Разводили – заводили. Электрических же тогда не было еще. Ну и там вот одна смена, вторая, третья. По сменам работали. Я уж не помню… Точно-то. И вот несколько человек. Четверо, по-моему, бригада была. И вот… Крутили эту штуку. Пароход идет, гудит, мы по гудкам все пароходы знали. Тогда ходили буксиры, таскали баржи вверх. Вниз, пассажирские пароходы. У них все гудки разные были. Вот. И мы знали какой гудит. Куда идет. Ну. И вот на этом мосту… Да… Он работал. Естественно у него лодка была. Поскольку, когда мост сломался, надо людей было перевозить через речку. Это дополнительный заработок был. Рубь стоил переезд до 61-го года, 10 копеек после. Вот. А в разлив… Ну, очень часто ночью кто-нибудь стучится, первый этаж у нас был, окошко около прям арки. Ворот. «Дядь Вась, перевези». Чё? Дядя Вася вставал и вез в Бобренево. А это вот так напрямую. Поскольку всё заливало…

И.С.: Прям до самого Бобренева?

В.Т.:  Да, напрямую.

И.С.: А лодка-то моторная или вёсельная?

В.Т.: Какой? На веслах. Тут километр всего. Да нет. я когда уже в 10-м классе… Мне тоже ничего не стоило туда смахать и обратно. По весне, когда сильный разлив, мы брали лодки с друзьями и в лес. В Хорошово туда… Между Хорошовым и Конев Бором… Приплывали.

И.С.: Через Бобренево?

В.Т.:  Напрямую, да. Обходишь Бобренево сверху. Ну, или как? Вот. Бобренево. Да? Ну, так вот Бобренево. То есть уходишь по фарватеру… Ну, мы ходили то вниз. Идешь вниз. Потом там ручеек. Тёк. И пруд был… Ой! Озеро. По этому… Ну, там поглубже. По этому озеру к Бобреневу. Потом за Бобренево и туда дальше в лес. А обратно уже с этой стороны идешь по течению. Вот. Так что, все нормально было. И на лодке мы очень много времени проводили.  В жару летом всякие баталии устраивали. Очень даже интересные. Кто чью лодку перевернёт.

И.С.: С воды или..?

В.Т.:  На воде.

И.С.: Нет. В смысле, переворачивали-то кто удержится в лодке или подплывали на абордаж брали?

В.Т.:  На абордаж брали, на борт вставали, переворачивали и в общем кто чью… Ну, вот надо было сначала распихать друзей в воду, а потом уже перевернуть лодку. А потом. У нас никакой спасательной службы такой систематической не было. А где-то уже в конце 60-х, наверное… Нет, в начале. Появились спасательные службы какие-то там вот. И вот к этой куче песка стала приходить лодочка. Два пацана, ну постарше нас. На этой лодке они, значит, наблюдали, чтобы мы не утонули. Но, поскольку нам это не нравилось, а они там вечно приставали, что на этих… На надувных, на баллонах плавать нельзя… ну, ничего нельзя. Отплывать нельзя. Ну, дело кончилось тем, что лодку притопили, пацанов прогнали. Ну, пока они побежали на спасалку, лодку вытащили и закопали в песок. Вытащили на берег. Вырыли яму. Туда. И зарыли. Пришёл начальник какой-то. Стал смотреть: «Где лодка?». «Утонула». «Как утонула? Она деревянная (вот такой ялик) утонуть не может». «Утонула и все». И какой-то… Ну, пацан… Ну, такой вот. Ему, наверное, года 3 или 4: «А ее вот здесь зарыли». Если бы он не выдал, так бы ее, наверное,  долго не нашли. Ну, чё?.. Пришли еще два пацана каких-то. Часа два откапывали лодку. Потом ее спустили. Но больше не стали там нас теребить.

И.С.: Это вот весенние, летние игры. А еще же нужно было дождаться, когда замерзнет. И там свое уже начиналось.

В.Т.: Ааа! Да. Вот, когда замерзала речка-то. Да? Ну, вот самое опасное было время, когда еще не вся она замерзла. А берега уже прихватило. И вот, в основном на коньках. И вот по этой забер?ге…

И.С.: Как?

В.Т.:  Забер?га. Ну, вот вдоль берега… Лёд. Образовался.

И.С.: Называется забер?га?

В.Т.:  Да. Вот. Мы по ней, значит, на коньках. И бывало так, что вот как сейчас мороз сильный уже. Ударял. А снега еще не было. Такого мощного. И лед прям как стекло…Такая красота! И по нему, прям, едешь, а под тобой водичка там плещется. А иногда щучки выходят греться на солнышке. Очень интересно было. Конь<ки>… А потом, когда речка замерзала. Мы расчищали на речке… Вот здесь как раз, как на мост смотреть. Слева обычно. Под мостом тут затиш?к. Нет такой дамбы и… Течения-то нет сильного. Расчищали площадку. Каток у нас там был. На коньках катались.

И.С.: В хоккей играли?

В.Т.:  Ну, не очень. Играли.., Но вообще-то… Не было каких-то команд специальных. Позже они появились. В моем детстве такого не было.

И.С.: Ну, да. 70-е, наверное.

В.Т.:  Нет. Ну, я помню 63-й год, мы смотрели. Наши играли с канадцами 3 марта. Проигрывали, наши выигрывали — 4:2. Канадцы отыгрывались. Нет. 4:0. Наши вели. Канадцы 2 штуки забыли за последние 4 или 3 минуты, что ли. Но, в общем, наши выиграли чемпионат мира. У соседа был. У приятеля. У Генки Абакумова. Телевизор был хороший. Большой. Мы у него сидели смотрели. Или у Пашки что ли… Не помню.

И.С.: Так значит в 63 году телевизор большой?

В.Т.:  Ну, такой. «Рекорд». Ну, у остальных-то «КВН-ы» были вот такие. Чё? Ну… Большой экран, в смысле. Такой…

И.С.: Без линзы.

В.Т.:  Без линзы. Да, без линзы. Эти все с линзами были. КВНы. Потом еще как-то назывались? «Рекорды», по-моему. Я помню телевизор, когда появился у дядь Вени Шишкова, соседа, так к нему вся улица ходила смотреть телевизор. Фигурное катание. Народу пропасть набивался. В комнату.

И.С.: Никогда не выставляли в окне телевизор?

В.Т.:  Нет, такого не было. Не помню такого.

И.С.: С улицы смотреть.

В.Т.:  А потом когда стали у многих появляться. Постепенно. Телевизоры-то.

И.С.: Расскажите нам, пожалуйста, про 12 апреля 61-го года. Где вы его встретили? Что вы чувствовали?

В.Т.:  О! Я не помню. Подробно-то.

И.С.: Ну, в Коломне? В Москве?

В.Т.:  В Коломне. Дома. Нет. Здесь. Дома. На улице Зайцева. В апреле 61-го.

И.С.: Ну, вот есть фотографии, где народ вываливает на улицу «Юра!», «Ура!», «Космос наш!».

В.Т.:  Что-то у меня такого ничего не запечатлелось. Да. Ну, была всеобщая радость, конечно. Это всё понятно. Но… Чтобы… Как-то я не любитель участвовать во всех этих мероприятиях.

И.С.: Не, ну когда такое происходит все…

В.Т.:  Это, конечно, заметно. Видно. Ну, вот… Что-то я такого в своей биографии не помню, чтобы я принимал участие в таких мероприятиях. Может чем-то другим занимался. Не знаю.

И.С.: Мы вот разговариваем с людьми и выясняется, что 60-е годы во многом…подъем технической мысли, совершенство. Много появилось фантастических романов и каких-то даже излишних уже механизмов. Вот мы узнали, что в Коломне был механизм: бросаешь монетку, и одеколоном можно было подушиться.

В.Т.:  Да. Была такая штука.

И.С.: Вы душились?

В.Т.:  Ну, разок, наверное, попробовал. Интересно. Но поскольку я не люблю одеколоном-то… И меня это не прельщало.

И.С.: Ну и… Народ шел в технические вузы…

В.Т.:  Да. Конкурс был. Да. И на физмат. И на всякие… И везде.

И.С.: Тогда же появилось деление на физиков и лириков.

В.Т.:  Да, да. Тогда появились…То был физмат просто, потом на физмате два потока математики и физики появились, как раз вот в начале 60-х.

И.С.: Это они, как раз, 0,5-то делили.

В.Т.:  Ну, да.

И.С.: Вернее, складывали.

В.Т.:  А еще, вот ты говоришь, чем занимался. Читал. Много… Всегда. Поскольку, мать у меня в институте работала, то она договорилась там с тетками… В этой… В библиотеке. А она была вот как раз. Общагу проходишь которой. Этот самый жил… Ерофеев-то.

И.С.: На углу Пушкинской и Яна Грунта.

В.Т.:  Да, туда. Вглубь двора. Упираешься вот в зда<ние>… Поперёк. Вот там была библиотека. И вот я ходил тут… Там рядом… Чё?..

И.С.: А что за библиотека?

В.Т.:  Институтская библиотека. Она для студентов и для всех.

И.С.: То есть может Ерофеев-то не ходил на занятия, потому что у него во дворе библиотека была?

В.Т.:  Может быть. Может быть. Запросто. Но я туда ходил Ну как? Через день, наверное, через два дня.

И.С.: Зачем слушать

В.Т.: Да, когда можно прочитать.

И.С.: …Неизвестно что, когда можешь прочитать каких-то умных мыслей.

В.Т.:  Очень даже запросто. Там был и читальный зал, и библиотека, и… Там все в порядке. Вот.

И.С.: А потом куда делось? Все перенесли?

В.Т.:  Все туда переехало, да. Вот. Ну, а пока там было… Нет! Ну, это еще я учился… Там, 6-7 класс. Одно время увлекался детективами. Потом понял, что все детективы… Ну, такие вот, которые там…Книжечки такие небольшие были… И полоса, как вот в полосе света там… Картинка какая-то. Да? Вот. Что-то их много перечитал. А потом понял. Что открываешь: вот это, вот это. Значит кончится вот этим. Так и есть. Закрываешь. Не надо читать. Когда и так понятно. Вот. Ну, вот… После детективов… Недолго я их читал, но интересно было сначала. Началось все с «Пионерской правды». Там публиковался роман… Не помню… Повесть. «Над Тисой» назывался. Про шпионов. Такая вот штука была. А потом вот эти вот книжечки детективные. Но потом я это дело бросил и стал читать фантастику.

И.С.: Для 60-х самое то – фантастика.

В.Т.:  Да. Вот фантастику… Ну, плюс… Ну, плюс… Всякие… Жюль Верны и прочее.

И.С.: А кто из писателей фантастов вам больше всего..?

В.Т.: Ну, Ефремов мне нравился. Потом. Уже там. А сначала-то… Все подряд нравилось. Что попадалось.

И.С.: Беляев, наверное. В 60-х самый популярный?

В.Т.:  Да. Беляев сначала… Нет. Жюль Верн, Беляев. Потом… Дальше там… П?рнов. Немцев… Кто ещё? Кто ещё уж не помню… Ну, много всякой было фантастики. Так и проходная была какая. Потом и зарубежная была фантастика. Издавалась небольшими книжечками. Ну, вот…

И.С.: Интересно, почему Беляев какая-то фигура такая… Все знают его произведения… Да? Никто не знает: как он выглядит, какая у него биография, где родился, сколько прожил.

В.Т.:  Я тоже не знаю. Вообще ничего не знаю. Ты-то знаешь?

И.С.: Нет.

В.Т.:  Как же так-то?

И.С.: Вот так.

В.Т.:  Я тоже не знаю.

И.С.: Какая-то у него фантастическая…

В.Т.:  Про Ефремова знаю, а вот про него нет.

И.С.: Фантастическая судьба, в этом смысле.

В.Т.:  Да, интересно. Правда. Я как-то не думал.

И.С.: Ну, все же знают как выглядит Пушкин. Чехов, Гоголь.

В.Т.:  Ну, якобы, да. Вот… Двенадцать <бьют часы на колокольне>. Смотри!

И.С.: Да. Почти. Вот еще скажите, во всей стране же было поветрие такое. Кончилось оно не кончилось? Голубятники?

И.С.: В.Т.:  Да, было у нас такое.

Было такое

В.Т.:  Да

И.С.: В какие годы?

В.Т.:  Ну это конец 50-х, 60-е.

И.С.: Ну, есть еще там, пару голубятен до сих пор стоит.

В.Т.: Да. Нет Ну, у нас в соседнем… У нас был четвертый дом… А рядом шестой. В шестом доме жил Васька Попов. Голубятник. Его Чилька звали.

И.С.: Как?

В.Т.:  Чиля. У него кличка была. Ну, он так голубей звал: «Чиль, чиль, чиль». Вот… Вот он и Чилей был. Потом, напротив, у моего друга Тольки Ермакова, отец был голубятник заядлый. Он до старости, по-моему, держал голубей. Вот. Это у него пятый дом по улице Зайцева. Там во дворе… Везде сараи были… Дворы. Там голубятня, нет проблем. Ну, у него там какие-то элитные голуби были. Он их там под замками держал. Постоянно воровали. Он их потом обратно возвращал.

И.С.: Воровали или приманивали?

В.Т.:  Крали. Взламывали замки, там. Разбирали стену. Там Бог знает чтобыло. Таскали этих голубей. Вот. Потом они взлетали где-то и прилетали домой. Вот. В общем, у дядь Лёши были вот такие интересные голуби. Ну, а у остальных, у многих были просто… Такие вот, знаешь… Он почти профессионально этим занимался. А… Вот… Чилька был… Он как раз таки занимался тем, что их воровал. Снова. И продавал. Но однажды он… Какого-то голубя, там… Ловил на крыше собственного двухэтажного дома и промазал. Тот сел на край, на воронку что ли трубы. Этот раз, за ним кинулся и свалился со второго… Ну, с крыши. Представляешь? Вскочил и дальше побежал за голубем. Ничего ему…Вообще ничего. Как так? Ну, вот странно. Ну, он такой был. Чуть повыше меня ростом. Сухенький пацан.

И.С.: Видно сам уже был голубем немного.

В.Т.:  Да, наверное. Как он там приземлился, не знаю. Но, по крайней мере, не пострадал совершенно. Ничего не поломалось у него. Вот такие голубятники были.

И.С.: Ну, вообще, Коломна-то она До сих пор, по-моему… Съезжаются сюда на рынок голубятники. Нет?

В.Т.:  Может быть. Я не знаю. Может и съезжаются. Где-то. Я ж не знаю… У меня еще занятие было…Я доски строгал. Ну, как-то так получилось, что… Какую-никакую мебель надо было сделать. Например, мне нужен был письменный стол. Комнатушка была. Где вот я… Сестра, та что постарше. Жили вместе. Вот. А между нашими кроватями было вот такое вот место. Туда большой стол не влазил. Чё-то надо было… А нам нужен был письменный стол. Мне пришлось самому сделать письменный стол. Вот. Но дело-то в чем. было. Надо было из чего-то делать. И чем-то. Вот чем-то меня соседи, мужики научили делать инструменты. А потом в школе нас очень хорошо учили пилить, строгать. Без проблем. На уроках труда. У нас Семен Семенович такой был. Ст?ляр. Классный мужик. Он всему нас научил. 6-7 класс, восьмой… Я уже сам себе делал… Эти рубанки…А материал каждый год весной по реке плывет все, что угодно, в том числе и тес, брус, доски.

И.С.: Где унесло случайно, да?

В.Т.:  На берегу лежало, вода пришла и все уплыло. Ну, это… А плывет-то от самой Москвы. И там до фиг? всего. То есть, у нас… На чердаке… Этих досок было… Ну, отец пока дежурит, поймает, 3-4 досочки принесет, на чердак бросит. Ну, и когда я з?нялся вот этим строганием — пилением, то у меня выбор был там: березовая досочка. Сосновая там. Кленовая, еще какая… Тогда вот… Все было запросто. Так что я сделал себе стол такой. С тумбочкой…Нормальный. Всё. Там всякие полочки — фиг?лочки. Так что вот мне нравилось строгать. А потом когда я стал в изо кружок ходить… Потом фотоаппарат появился… Как раз в 60-е годы. «Зенит». Тогда он «Кристалл» назывался. Я себе купил с первой получки. Которая у меня…

И.С.: «Зенит — Кристалл» или просто «Кристалл»?

В.Т.:  «Кристалл». Ну, это… Собственное название там было «Зенит-3», « Зенит-3М». А этот вот «Кристалл»  почему-то обозвали. Ну, это тот же «Зенит». Только вот почему-то «Кристалл». С первой получки я себе купил за бешенные деньги, за 67 рублей. Получка была 100, по-моему. Вот. Вот такой фотоаппарат. Зеркальный. Вот такие дела.

И.С.: А пленки-то у вас сохранились 60-х годов?

В.Т.:  Я до сих пор их сканирую.

И.С.: Да? Вы, пожалуйста, уж поделитесь.

В.Т.:  У меня есть хорошие фотографии, я на Пятницких воротах стою.

И.С.: На руках

В.Т.:  Нет. Это Пашка на руках стоял. Я не умел. Боялся. Друг мой… Пашка… Тот да… А мы с приятелем залезли туда и фотографировались наверху.

И.С.: Наверное, и сверху тоже фотографировали?

В.В: И сверху. Там окрестность несколько кадров.., Но плоховато… Там, понимаешь… Пленки. Как сейчас выяснилось, беда была в том, что я их плохо промывал. Поскольку водопровода не было. Было как? В бочок воды нальешь. Покрутишь — выльешь. Еще нальешь. Выльешь. Еще… А надо было ее промывать как следует. И сейчас вот этот гипосульфид несчастный… Он всю эту плёнку. Ну, он… Он гигроскопичен, влагу берет. Кристаллизуется… Ну, в общем… Портится пленка. А у меня тут казус был. Я посмотрел: ох! Пленка хорошая, всё. Но вот, непромытая. Я ее в ванну кинул… Думаю, она у меня сейчас в холодной водичке помокнет. Я ее высушу и… Всё уже. Можно будет отсканировать. Потом прихожу, смотрю, в ванной почему-то две плавает пленки. Думаю, как-так? Я одну кидал, почему две? А потом выяснилось: что одна пленка, а другая эмульсия. Отдельно. Отдельно эмульсия плавает. Отдельно пленка. Ну, чё? Пленку я выкинул. А эмульсия ушла туда…Вместе с водой. Поскольку ее никак обратно прикрепить было невозможно. Так что я теперь пленочку сканирую. Такой, какая она есть. Потом пытаюсь помыть. Ну, я режу на куски по четыре кадра, чтобы в конвертик уместилось. Чтоб можно было её… Как-то это… Потом сохранить. Ну… У меня сейчас хранятся они. По четыре кадра. Нарезаны. Там подписаны… Год там… «На картошке. Год  шестьдесят какой-то. 64-ый».

И.С.: Ну, может хоть вы сфотографировали поросят?

В.Т.:  Нет.

И.С.: Ну как же так? Может их вообще не было?

В.Т.:  Были. Я как сейчас помню. Стояли три поросенка.

И.С.: Все помнят, все рассказывают, никто не сфотографировал.

В.Т.:  Ну, кому это нужно было? Тебе нужно. А ты где-то шлялся в это время…

И.С.: Не знаю. Ну скажите, что они там..? Потому что версии абсолютно разные.

В.Т.:  Версий много, потому что они менялись.

И.С.: Менялись?

В.Т.:  Ну, конечно.

И.С.: Подрастали что ли?

В.Т.:  Да нет. Они то на подносе держали какое-то… Окорок. Ещё. Ну, нет… Ну, чего-то на подносе у них лежало. Одно, потом другое, потом третье. Понимаешь?

И.С.: Нет, а сами поросята-то? Какого они были роста? Из чего сделаны? Какого цвета?

В.Т.:  Цвет поросячий. И рост тоже. Они стояли вот так вот. Нормально… Как поросята.

И.С.: У каждого свой поднос в руках.

В.Т.:  Нет. Один на троих был. Я помню

И.С.: Один на троих?

В.Т.:  Да.

И.С.: Из чего они были сделаны?

В.Т.:  Ну, гипсовые они.

И.С.: Гипсовые?

В.Т.:  По-моему, гипсовые. Я не ковырял же. Они за стеклом были.

И.С.: Просто кто-то говорит, что они были легкие из папье-маше, кто-то говорит, что они были из глины.

В.Т.:  Ну, вот глина, гипс. Ну, то есть вот это какая такая… Это на мой взгляд. На самом деле, чтобыло, я не знаю. Ну, мне так… Ну, ты понимаешь, не было нужды приходить, разглядывать их. Интереса такого не было. Поэтому… Ну, прошел посмотрел. Ты ж понимаешь, они же каждый день стояли. И что на них смотреть? Ну, один раз посмотрел и все. Прошёл. Бог с ними. Поросята они и поросята. Где? У поросят. И всё.

И.С.: Вы сюда не ходили, в этот магазин.

В.Т.:  Почему? Ходил.

И.С.: А зачем вам? У вас там свой был.

В.Т.:  Водный-то?

И.С.: Да.

В.Т.:  Нет, там маленький ассортимент был. Бабка говорила: «Сходишь к Морозову, купишь батон, а к поросятам зайдешь, купишь масло». Или у Волкова, это вот, где сейчас…Там сейчас уже ничего нету. Это где авторынок. Там были остатки церкви. В ней магазин был. Там иногда давали муку. А мы вот…второй класс, третий… Ходили с бабками, в основном. Родители-то работали. За мукой в очереди стояли. Потом уже бабка купила. Уходишь. Тебя зовут: «Сынок, иди сюда. Вот со мной еще… Ну, давай два кило в руки». А если вдвоем, то четыре дадут. Понимаешь?

И.С.: Поэтому вы должны были там присутствовать?

В.Т.:  Да. А нам за это рубь давали. На мороженое. Так же мы там подрабатывали на мороженое.

И.С.: Так это свои..?

В.Т.:  Ну, знакомые. В основном. Конечно

И.С.:  Но рубль это еще по старым деньгам.

В.Т.:  Конечно. 10 копеек. Рубь десять мороженое стоило. «Эскимо». 11 копеек потом.

И.С.: Про мороженое мы давно не слышали рассказов. Говорят мороженое коломенское было прям уж…

В.Т.:  Супер. Сам вкус был сливочный, простой, за 13 копеек. Оно было самое простое и самое вкусное. На мой взгляд.

И.С.: Оно на палочке, в стаканчике?

В.Т.:  Нет, просто брикет с двумя вафельками. Вот такой брикетик. А вот на палочке это «Эскимо». Оно 11 копеек стоило. А это 13 или рубь тридцать.

И.С.: Эскимо в шоколаде?

В.Т.:  Да.

И.С.: В золотинке обернутое?

В.Т.:  Да, именно серебряная фольга. Круглое. Немножко на конус. На палочке. Ну, такая. Щепочка. Досочка. Вот такое «Эскимо» очень вкусное было.

И.С.: Это все в Коломне делали?

В.Т.:  Да. И вот на улице Пушкина, здесь был цех. А мы, иногда, помогали там что-то грузить, разгружать пацанами. Ну, просто мимо нас…

И.С.: А где это?

В.Т.:  Ну, напротив Пятницких ворот. Как выходишь. И чуть вправо. И вот с левой стороны. Где сейчас какой-то навес сделали. Вот в этих домах. Где-то…

И.С.: То есть, это с торца пединститута тоже, да?

В.Т.:  Ну, на Пушкина. Нет. Не пединститут. Вот здесь прям. У Пятницких ворот почти. Здесь, в подвале этом, делали мороженое. Его там развозили, грузили, мы помогали, нам по мороженому давали.

И.С.: У вас прям какое-то волшебное стратегическое место.

В.Т.:  Конечно.

И.С.: Речка и мороженое.

В.Т.:  Всё… Завод фруктовых вод… вот это вот. Он пивзавод у нас назывался.

И.С.: Где?

В.Т.: Тоже. Ну, как? Прям напротив калачной. Вот это… Где сейчас нарисованы на белом всякие рожи.

И.С.: Это и был завод?

В.Т.:  Это был пивзавод, да. Это завод фруктовых вод потом назывался. И вот там, значит, тоже… Мы ежели что-нибудь делали. Разное. Ну, тоже какая-то помощь. То там — бутылки лимонада.

И.С.: Это рядом было, да? С хладокомбинатом.

В.Т.:  Да. Тут вот прям рядышком. Ну, там какой-то цех небольшой. Какая-то… Я не знаю. Полукустарная какая-то штука. Но… Мороженое делали очень вкусное.

И.С.: А большой комбинат?

В.Т.:  Холодильник-то?

И.С.: Да.

В.Т.:  Ну… Там был… Я там не был никогда, не знаю, чё там.

И.С.: Ну, наверное, на Москву работал? Это на Коломну?

В.Т.:  Не, у нас там какой-то холодильник построили. Когда его только построили, он был самый большой в Европе. Представляешь? Туда прям состав загоняли. С этими… С тушами. И разгружали. Меняли стратегический запас. Какой-то. В общем это огромное помещение.

И.С.: И где оно стоит?

В.Т.: Ну, вот за Колычевым. Трамвай до конца идет, до холодильника… Седьмой номер. Там Сычево деревня. И вот рядом.

И.С.: А сейчас?

В.Т.:  Сейчас да. Он действует. Я, одно время, в больницу попал, не помню что… Аппендицит, что ли отрезали. Со мной парень лежал, который шофером работал и ездил с этого холодильника в Москву куда-то… В ЦК, МК возил там продукты всякие. Для больших начальников. Ну, и что-то разговорилась, он говорит: «Ой, ты чё? Если надо, ты скажи, я селедки этой…». Чё-то про селедку эту разговаривали. У меня тут день рождения, я ему звоню, говорю: «Юр, вот селедочки бы». Он: «Что ж ты раньше не сказал. Я вот только что… ну, у меня одна есть». Одна селедка, что там такое. Он говорит: «Бери, бери». Я прихожу, небольшая вот такая вот селедка. Как три или четыре, наверно, обычных. А вкусная, здоровая. Вот всякие селедки были.

И.С.: Зал?м, наверное.

В.Т.:  Зал?м или как-то еще, да. Вот. То есть на этом холодильнике очень много было интересных вещей.

И.С.: Это в 70-м уже построили такой?

В.Т.:  Да. Нет, в конце 60-х. 67-й, 68-й. Да. Потому что уже на первом курсе учились, ходили туда разгружать вагоны. И иногда туда приходило вино. В цистернах. Его надо было перекачивать в емкость. В танки. Через этот… Там… Пожарный рукав. Туда, сюда, включаешь, он перетекает.

И.С.: Через насос?

В.Т.:  Самотеком.

И.С.: То есть, это же нужно как?

В.Т.:  Ну, как? Он стоит наверху у тебя… Платформа-то на эстакаде. Тут рукав вниз. Туда в эту фигню и утекает куда-то. Ну вот есть горловина, куда подключаешь. И все.

И.С.: Снизу?

В.Т.:  Да, внизу.

И.С.: То есть, оно под давление уходит?

В.Т.:  Под собственным. Ну и когда говорят: «Все». Нам что главное? Вот это отцепить. И тут дырку заткнуть. Чтобы не убежало все туда. Тут же ее затыкаешь. Всё? Всё! Раз. Потом из этого шланга… Есть. Смотришь – одно ведро… Еще ведро… Полтора ведра вина. И в общагу вино пить. Вот. Всё.

И.С.: А вино откуда приходило?

В.Т.:  А кто ж его знает? Откуда оно приходило? По железной дороге вино приходило. Не… Иногда знали там… Как называется, откуда. Грузинское, не грузинское, со средней Азии, с Грузии. Ну, с Кавказа в основном.

И.С.: Виноградное?

В.Т.:  Ну, да. Ну, тогда как-то нормальные вина-то были. Пить можно было. Это сейчас неизвестно что… Люди дохнут. Так что, всяко бывало у студентов-то. Зимой на лыжах, прям вот от моста, собиралась компашка у нас. 5-7 человек. Иногда больше, иногда меньше. И напрямую. Через Бобренево, Хорошово и в Рождественку. Это по дороге на Егорьевское, есть там деревушка Рождественка. Там речка Вел?бушка течет. И такие склоны небольшие. Горочки.

И.С.: Вел?бушка?

В.Т.:  Вел?бушка. Ага! Только она сейчас засохла. Ну, она то есть, то нет. Тогда-то она более менее была… 50 лет-то назад. Вот. И туда, в хорошую погоду зимой съезжалось много лыжников. С Конебора, с Хорошово. Вот. Приезжали на электричке, выходили и туда. Там три или четыре километра. Ну, а нам эти десять километров промахать туда вообще ничего не стоило. И мы туда приезжали, на лыжах катались. В общем, проводили вот как вот воскресный день. Вот там да. Очень хорошо.

И.С.: Спасибо, Виталий Васильевич.

.
Сардановский
Владимир Михайлович
Сардановский В.М.Сардановский В.М.
Пятиминутки
САРДАНОВСКИЙ Владимир МихайловичСАРДАНОВСКИЙ Владимир Михайлович
САРДАНОВСКИЙ Владимир МихайловичСАРДАНОВСКИЙ Владимир Михайлович
САРДАНОВСКИЙ Владимир МихайловичСАРДАНОВСКИЙ Владимир Михайлович
САРДАНОВСКИЙ Владимир МихайловичСАРДАНОВСКИЙ Владимир Михайлович
САРДАНОВСКИЙ Владимир МихайловичСАРДАНОВСКИЙ Владимир Михайлович
Фотографии
Читать рассказ
Рассказчик Сардановский Владимир Михайлович
Ведущий Сорокин Игорь Владимирович
Дата интервью 14 октября 2015

Сардановский В.М.: В 56 году, когда я в пединститут ездил на уборку урожая, там есть фотографии… Интересно, я долго не мог понять, что они убирают. Оказывается, они убирали помидоры. В Коломенском районе были целые поля, занятые помидорами.

Игорь Сорокин: Хорошо, раз мы начали с темы колхоза, мы ей и продолжим. Но, для начала, сейчас мы должны технически. Всё, идёт у нас запись, да? Технически просто записать, чтобы не забыть, какого числа и с кем интервью.

Сардановский В.М.: А…

Игорь Сорокин: Значит, Владимир Михайлович Сардановский, 14 октября 2015 года, праздник Покрова Пресвятой Богородицы.

Сардановский В.М.: Музей «Арткоммуналка».

Игорь Сорокин: Праздник Покрова…  С праздником!

Сардановский В.М.: Так, нужно тогда представиться, кто ведет интервью.

Игорь Сорокин: Игорь Сорокин

Сардановский В.М.: Интервью ведёт Игорь Сорокин.

Игорь Сорокин: И Даниил Демидов.

Сардановский В.М.: Ну вот, видите, уже более ясно будет.

Игорь Сорокин: Да… Владимир Михайлович, начали раз мы уже тему колхоза, и… и такого  братания в колхозе… Вы учились в педагогическом институте, ездили в колхоз на уборку чего? Ну, и вообще эту тему давайте немножко…

Сардановский В.М.: Студентами мы чего только не убирали: и картошку, и черноплодку, и смородину, и клубнику.

Игорь Сорокин: То есть, вот здесь, для Коломны сады…

Сардановский В.М.: Да.

Игорь Сорокин: И…

Сардановский В.М.:…и совхозы, колхозы… На яблоки… ну… не посылали нас. Просто была возможность. Объявляли, например: «Никульский сад открыт для посещений.» То есть, можно было туда приехать, и оставшиеся яблоки собрать. А вообще у нас в Коломне в Речках до сих пор громадные холодильники, которые снабжают Москву и правительство Москвы свежими фруктами круглый год.

Игорь Сорокин: А что значит «в Речках»?

Сардановский В.М.: Называется так поселение, которое на Никульской горе, за… между Никульским и Непецино, с левой стороны. И сразу же за стеллой «Коломна», на въезде с московского… со стороны Москвы… И тут сады этого хозяйства. Яблоневые сады, где собирают яблоки, и убирают туда, в хранилище: яблоки, смородину, черноплодку, клубнику… Ну, как вам сказать… *смех* Вот гастроном — такого же, вот, размера холодильник. То есть, громаднейший цех, который сделан внутри… Загружаются в него ящики, и там поддерживается определенная температура.

Игорь Сорокин: Ну, не замораживаются, а просто прохладно там, да?

Сардановский В.М.:  Может, и замораживаются. Любая. Кстати, вспомнился анекдот, когда крестьянин приехал к Хрущеву и спрашивает: «Когда же у нас коммунизм будет построен?» Хрущев говорит: «Как тебе объяснить?.. Вон, видишь — моя машина стоит? Вот, когда твоя машина рядом с моей будет стоять, тогда у нас будет коммунизм.»
Ну, колхозник приехал домой, у него и спрашивают: «Ну? Что тебе Хрущев ответил?» Он говорит: «Ну как те сказать? Вон, видишь, говорит, мои лапти? Когда рядом лапти Хрущева будут стоять, тогда у нас будет коммунизм.» Вот так и… То есть, что мы только не убирали: черноплодку… Конечно надо было самое трудное — убирать, потому что ее убирали в последнюю очередь, уже чуть ли не по морозу. Ни разу не убирали черноплодку? Не видели, что это такое? Это кусты, примерно два с половиной метра высотой, на которую гроздья рябины черноплодной висят. Между прочим, тоже старый рецепт, для вас, наверное, будет интересный по «Арткоммуналке». Когда я рассказал своей сестре, как это готовить… В общем, нужно что сделать? Взять пятьдесят ягод черноплодки, раздавить её. Добавить четыреста грамм сахара… Ну, так… Потом дальше: сто листиков вишни. Залить литром воды. Довести до кипения и прокипятить пятнадцать минут, и когда уже… ну… перед окончанием, добавить, ну, столовую ложку лимонной кислоты. Получается сиропчик. И вот этот сироп, если его для женщин развести на литр водки по… На литр сиропа вот этого пол-литра водки, будет вино для женщин. Если для мужчин, — можно на литр — литр водки. Причём интересно что? Что когда пробуют это вино, начинают очень интересное… По цвету это, вот, ярко-рубинового цвета. Вкус сладко-кисло-вяжущий. Привкус земляники. Запах вишни. Очень интересное получается такое вино. Единственное, что сам сироп не хранится. Вино. То есть, наливка, которая получается из него, хранится очень долго. Причём, когда я сестре сказал рецепт, она не смогла найти вишнёвые листья – они все опали. Она наломала туда вишневых веточек. И результат получается тот же самый. То есть, от вина пахнет вишнями, послевкусие земляники остаётся. Кстати, говорю, для вас именно, для «Арткоммуналки», элементарно такое сделать, можно даже посетителям давать подегустировать *смех*

Игорь Сорокин: Отличная тема! Если вы нам ещё каких-нибудь рецептов расскажете… Мы  пустим в производство.

Сардановский В.М.: Рецепт есть ещё один. Когда я своей сестре… Я уже не знаю, откуда я его услышал? Рецепт… Называется «варенье для любимого». Что делается? Берётся крыжовник крупный – «Дамский пальчик» — это такой величины примерно крыжовник – продолговатый. Срезается крышечка, изнутри вычищаются зёрнышки. Берётся вишенка. Из вишенки вычищается зёрнышко. Вишенка кладётся внутрь крыжовника. А в серёдку вишни, вместо косточки, вставляется рябинка. Это за… Заливается сахарным сиропом и варится. Это называется «Варенье для любимого». Почему? Крыжовник – кислый, вишня – терпкая – это немножко вяжущая такая. И…

Игорь Сорокин: У меня, наоборот, кислая…

Сардановский В.М.: Ну… да, кислая. Ну, то есть три разных… И рябина горьковатая немножко. Три разных вкуса варенья «Для любимого». Но когда я сказал сестре этот рецепт, она попыталась это варенье сварить. Крыжовник она нашла, значит. Вишню тоже нашла, но чистить она их не стала, потому что рябина ещё не созрела. Не поспела. Она просто внутрь крыжовника положила рябинки. Залила сиропом и поставила варить. Как же она меня потом проклинала! Почему? Потому что эти вишни начали на полметра подпрыгивать над тазом, в котором варилось варенье, и подпрыгивали в разные стороны. *смеётся* И она должна была эти вишенки ловить. Конечно, она меня потом… До сих пор вспоминает.

Игорь Сорокин: А кто вам такой рецепт сказал?

Сардановский В.М.: Я не помню, где я его прочитал, этот рецепт, — в том-то и дело. А вот сказал я ей этот рецепт, рассказал, она мне, говорю, всю жизнь теперь вспоминает вот этот рецепт.

Игорь Сорокин: Точно крыжовник, а не виноград?

Сардановский В.М.: Нет. Понимаете, что… Ещё как раз… в чем секрет-то: крыжовник поспевает довольно-таки рано, а рябина поспевает очень поздно, и собрать их все вместе очень сложно. Это именно специально надо постараться для любимого. Вот видите, всё-таки я по плану, вот, вам… *смеётся* …Рассказываю план. Несколько помогает.

Игорь Сорокин: Может, вернемся в пору Вашей юности, в пединститут. Расскажите, может быть, какие-то особые… особенные воспоминания о пединституте?

Сардановский В.М.: Ну, во-первых, можно начать даже еще пораньше.

Игорь Сорокин: Да!

Сардановский В.М.: Ну, восемь классов особенно ничем… не было никаких достопримечательностей. А вот когда я поступил в девятый класс, в это время была, так сказать, профориентация. Были и школы с профориентацией. И я поступил в класс, у которого была профориентация «Старший пионервожатый».

У нас был класс, в котором учились старшие пионервожатые и воспитатели детских садов.  Первый год у нас ещё были ребята, которые учились на токарей там, по-моему. То есть, у нас был класс смешанный: девчонки и ребята. А в десятом классе получилось так, что всех токарей перевели в другие классы, а я один остался среди девчонок. Девчонки, правда, говорят: «Мы, — говорят – уже настолько к тебе привыкли, что даже и не замечали, что, — говорит – ты парень – говорит – уже. Спокойно – говорит – себя вели». Но достопримечательность в чём — что класс был на самоуправлении. Класс был, в котором в первом… Первый в Коломне организовал классный «Голубой огонёк», причём последствия, как бы сказать, этого классного «Голубого огонька», когда смотришь на фотографию общую, которая была сделана после этого «Голубого огонька», у всех девчонок… Ну, как вот это сказать? Ну… Выглядят, как будто они «поддавшие», пьяные. Настолько это пьянило настроение, которое было на этом «Голубом огоньке». Последующие «Голубые огоньки» уже не так это… Уже не так это было заметно, а вот на первом «Голубом огоньке» это было очень заметно. Причём, класс был – резерв бригады коммунистического труда. Ну, если вы можете потом посмотреть по энциклопедии, что это такое: «бригады коммунистического труда» и что это был за знак – «резерв бригады коммунистического труда». Но, по крайней мере, классный руководитель только направлял нас. Вместе и, вот, в Рождественку ездили, вместе и в колхоз, и в пионерский лагерь – в общем, коллектив был очень дружный. Настолько дружный, что по прошествии пятидесяти лет после окончания школы мы ещё встречались. Правда, уже… Сколько? Процентов тридцать, правда, уже оставалось. Потому что остальные разлетелись очень далеко или же отошли в мир иной.

Игорь Сорокин: Подождите – подождите, а Вы сказали про пятидесятилетие, можете уточнить…

Сардановский В.М.: Школа десятая. Школа № 10…

Игорь Сорокин:  Да… А уточнить, в какие же годы это было, если пятидесятилетие уже прошло?

Сардановский В.М.: Школа… Так… С шестьдесят первый-шестьдесят второй… В шестьдесят четвёртом году  10 школа была только что построена. Первый год, мы учились, и последний год — в шестьдесят пятом году мы её закончили. То есть, практически мы учились в этой школе один год.

Игорь Сорокин:  То есть, в этом году пятидесятилетие?

Сардановский В.М.: Нет. Путаю, наверное. Подожди!.. Шестьдесят третий, наверное… Потому что пятидесятилетие мы отмечали в том году, а… А, правильно, 63 год… В шестьдесят третьем году была, наверное, запущена…

Два года мы в ней учились. В прошлом… в позапрошлом году отмечалось пятидесятилетие школы.. и на следующий год наш выпуск отмечался. И до сих пор мы ещё, вот, так это… поддерживаем контакты. Правда, конечно, накладывает отпечаток то, что был класс пионервожатых, а ведь пионервожатые – это заводилы. Весь класс был заводной. И, в основном, директора школ, завучи, я не говорю просто уж о преподавателях и воспитателях детских садов.

Игорь Сорокин: Потом вы пошли в пединститут?

Сардановский В.М.: Нет. Потом я пошел на работу во ВНИКТИ. Через три года — заочный интитут ВЗПИ. И, как в дипломе написано: «Поступил в ВЗПИ и окончил полный курс КГПИ.»

Игорь Сорокин: То есть поступили на заочный, закончили… ВЗПИ – это что?

Сардановский В.М.: Закончил один курс ВЗПИ заочно, и перешёл на очный в пединститут на второй курс. Ну, правда, когда декан меня принимал, он говорит :»Ну, два предмета тебе досдать — педагокику и психологию. Ну, а когда я в сентябре пришел и когда он мне дал бегунок на 14 экзаменов…  *смеётся* Ну, так как уже был опыт учебы в заочном институте, до Нового Года я все эти 14 предметов благополучно сдал. Потому что там были… некоторые казусы были. Казусы в чём? Что мне, например, засчитали интегральные исчисления, а дифф