«У бабушки целый сундук в подвале был с книгами, и я почти жила в этом подвале»
Рассказчица: Римма Васильевна Сорогина.
Собеседница: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 13 июля 2024 года.
Дата публикации: 18 мая 2025 года.
Римма Васильевна, спасибо, что вы нас приняли у себя, в мастерской вашего супруга, художника Геннадия Павловича Сорогина. Расскажите о себе.
Я родилась в Клину. Мне 91 год. Зимой я была в Клину, а лето у бабушки гостила в Ловцах. Это недалеко от Коломны село. Всё было хорошо, пока не произошла война. Жизнь сразу изменилась. Папа на фронт был послан, и с первых дней ничего от него слышно не было. Потом узнали, что на этом направлении были болота, сильные дожди, и многие погибли. И мы больше о папе ничего не знали. Жила я войну у бабушки в Ловцах, это были очень трудные годы. Сосед учил нас приобретать пищу. Он смастерил какую-то мельницу, и, помню, даже кожуру картофельную мололи, но есть мы её всё-таки не смогли. Помню, жмых приносили откуда-то. А у нас были хорошие сады в Ловцах, но мороз был 40-градусный, даже холоднее, чем эти года после – и все сады помёрзли. Было очень обидно, конечно.
Это какой год был?
Это 41-й год, сильный мороз. Немцы почти в Москву зашли, но испугались, видимо, мороза и ещё умную политику наших военных. Как-то задержали их, не пустили. Но всё равно жизнь была очень трудная, говорить даже не хочется о ней. Сплошные похоронки шли в село. Ну, а когда война кончилась, то сразу обратила я внимание, что всё изменилось. То мы стояли, чтобы получить буханку хлеба в очереди, и не всегда удавалось. Только кончилась война – на другую же неделю в магазине вдруг всё объявилось. Так быстро всё стали делать, просто вызывало восхищение! Хлеба можно брать сколько хочешь. Видимо, все уже по-другому как-то стали жить. Но всё равно это были ещё трудные годы. А вот в 50-е годы много стало разного товара в магазинах, конфеты появились и многое другое. Я ещё жила у бабушки, окончила институт педагогический в Коломне.
А как в Коломне-то оказались?
Из Ловец, это же рядом совсем, я ездила в институт. Потом институт дал комнату, мы с подружкой жили и окончили институт.
Какой факультет?
Литература и русский язык и литературное чтение.
Филологический, получается. А какие это годы?
Да. Окончила в 1957-м, наверное. Я уже точно не помню – так давно всё было.
Почему именно на филфак решили поступать?
Потому что я очень любила читать. Читала много книг, Писемский у нас были, Мордовский, исторические романы читала. У бабушки целый сундук в подвале был с книгами – их прятали оттого, что налёты делали немцы. И я почти жила в этом подвале. Дом был большой, удобный, и я при «маргасе» их читала – это фитиль вставляли в стакан, зажигали, и всё равно читать было удобно, мне казалось. В общем, с детских лет я книжки любила и решила идти на филфак.
А у бабушки оказался этот сундук, эта библиотека почему?
Это они собирали. Из поколения в поколение книги собранные были. И половину она отдала пионерам в Москву, которые у нас прятались тоже, потому что в Ловцы налёты делали немцы. Но бомбы бросали не на людей, а там, где были сады. Они всё равно уже замёрзли. И там образовывались большие, как озера, ямы. И весной мы там купались, я помню, в этих ямах, они полны водой были. Но это так давно всё было, как во сне приснилось.
Какие-то, может быть, вспомните ещё истории? Конечно, тяжело вспоминать военное время…
Даже не знаю. Я помню только, что у нас было очень много людей. Они у нас жили, из Москвы приезжали, потому что поспокойнее было. Но всё равно, как налёты – мы слышим, гудят самолёты, – все бегут почему-то к этим садам. А там и бомбы бросали! Но я не помню, чтобы кто-то погиб, как-то прятались удачно, видимо. Всё обошлось.
«За дровами бабушка ездила в лес»
Расскажите о бабушке, у которой вы жили.
Бабушка была тоже уже не молодая, ей было лет 70. Она работала тоже, уходила на работу: из свёклы чего-то варили, джемы, и тоже отправляли куда-то, видимо, на фронт. Меня брала, чтобы я помогала. Потом, помню, помидоры собирали, помидоры выращивали. Жаркое было лето, после мороза была жара. И помидоров было очень много, но они портились, и надо было половину срезать, а половина на обработку шла. Вот она меня брала, я, уже училась когда в школе, с ней ходила. Все школьные годы помогала бабушке. Вместе с классом мы ходили собирать колосья (что с ними делали, не помню). А за это нам давали ложку мёда и кусочек чёрного хлеба. Это от школы. Вот интересные такие моменты. Многие дети болели, потому что погода была… когда ненастье, а одежда плохая у всех. Но я как-то ничего, выжила. Вот такие годы.
А у вас были братья и сёстры?
Нет, никого не было. У бабушки было два брата. Один был адъютантом какого-то начальника, не помню фамилию.
Из военной среды?
Да. Его расстреляли вместе с его начальником.
В каком году?
Наверное, тридцатые годы. А другой брат конструктором был. И ему неудачно сделали операцию. Он много работал. Образование у них было высшее по тому времени. А у бабушки, потому что денег не хватало, простое какое-то образование было, просто несколько классов. Она хозяйством занималась. Но всё-таки она была, я считаю, образованным человеком: она, видимо, читала много, в литературе разбиралась, в политике. С ней было интересно всегда, только она всегда была занята. В эти годы у нас ведь не было ни газа, ничего, мы топили печку. И за дровами бабушка ездила в лес, сучки собирали. А я встречала, помогала сани везти. Вот так мы войну и жили. Но у неё такой характер был, она оптимистка, он победил всё, видимо. И мы выжили.
Вы жили тогда вдвоём с бабушкой?
В те годы да. И училась я там 7 классов. А потом война кончилась, мама приехала, и я жила в Дединове вместе с ней. Там я десятилетку окончила. Такие хорошие воспоминания об этой десятилетке! Учителя многие пришли с фронта, много говорили об этом, директор школы был без руки. Я как пришла, почему-то сразу меня старостой класса назначили. А потом выбрали секретарём комсомольской организации. Часто посылали в Москву на учёбу.
А чему учили?
Как проводить собрания, как надо воспитывать. А учителя тоже были молодые, старше меня года на три. Мне очень было неудобно! Праздники организовывали, помогали старым людям: я собирала отряд, мы ходили, помогали. В детский дом сама даже работать ходила.
В Дединове?
В Дединове был детский дом. Но там мне не удалось много работать – то ли нервы, то ли чего… Я оттуда приходила – у меня температура 39. Или какую-то инфекцию не переносила… В общем, не стала там больше работать. А школой я занималась, всё время ездила на эти семинары. В Луховицах были семинары для секретарей комсомольских организаций, там я была.
«У меня тетрадок не было, были газеты… там писали буквы»
О каких-то важных для вас людях именно в школьные годы расскажете?
Из школьных лет мне запомнился первый класс. Очень добрый был преподаватель, молодой мужчина, очень добрый человек. Ну, трудностей было много… Писать нас учили – у меня тетрадок не было, были газеты, и там кусочек белого места был (края газет, поля – ред.), там писали буквы. Вот даже и говорить не хочется об этих годах!
А в Дединове было просто замечательно. Хоть работы было много, но мы там весело жили – войны уже не было, и настроение уже другое. Конечно, на душе у меня всегда как-то было не очень радостно, потому что не пришёл отец. И я всё ждала: а вдруг объявится, вдруг объявится!.. Но так и не объявился… Сказали, что это заболоченное место, туда бросали мешки с продуктами, но доходили ли они до людей, не знают. В общем, возможно, люди утонули. Но, может быть, в плен взяли. В общем, так ничего и не известно. Пришло извещение: без вести пропал. Вот и всё. А в остальном уже было хорошо.
В институт, когда поступила, меня тоже секретарём выбрали в комсомольской организации.
Как вы думаете, за какие ваши качества выбирали вас?
Даже не знаю. Просто, может быть, как-то люди тянулись всегда: полный дом ребят был. Я помню, я в Дединове заболела свинкой, заразной болезнью, и предупредили, что меня не будет неделю. Так весь класс мой пришёл! Не побоялись. А когда выпускной вечер был в школе – Дединово расположено на двух сторонах реки, и я жила на одной, а школа на другой, – приехали на челне, чтобы ехать к фотографу. И когда я садилась в него, я не села, а встала: надела новое первое платье и не хотела держаться ни за что. Качнули чёлн – и правая рука у меня сломалась. Пришлось идти к врачу. И никто не стал фотографироваться! Без меня не захотели.
А что представлял собой чёлн?
Чёлн длинный такой, как лодка, но немножко другой формы.
Расскажите про маму. Каким она была человеком?
Мама образование получила в Кирицах, она мелиоратор. У неё много специальностей, я уже сейчас не помню, все они по сельскому хозяйству. Но она работала на лугомелиоративной станции в Дединове, в Ловцах и в конце работала в Коломне. Тоже была такая станция, лугомелиоративная – они следили за заливными лугами. Такое многоцветие везде было, что в Ловцах, что в Коломне! Луга, которые заливались, охраняли, выращивали что-то на них. Мама знала названия всех травок! Приезжали профессора из Москвы, она показывала свои тетрадки, и они говорили, что ей надо книгу писать. Она говорит: «Да зачем?» И она всё им отдала. И они диссертации защищали, я знаю, на её работах. Так что много работала мама.
Вы были у неё на работе?
Да. Она однажды заболела, голова у неё болела, а приехала домой на лошади. А я на лошади вообще не ездила никогда. Она говорит: «Надо всё равно лошадь отвести». Хорошо, что телега была: я села в эту телегу, и лошадь такая умная – сама меня довезла до места. А ехать надо километров семь, ночь. Обратно я пешком! А потом научилась и верховой везде. На всякий случай. Такие вот дела.
«Абакумов мальчишкой приезжал к нам зимой на громадных санях»
Расскажите, как вы переехали в Коломну. Вы окончили институт, и что было дальше?
Перед тем как переехать в Коломну, я работала на газопроводе.
Ещё до поступления в институт?
Нет. Я там работала в школе. А потом уже, когда стали строить этот дом, я сюда переехала.
А строили именно здесь, где мы сейчас находимся?
Да. Это Союз художников дал ссуду, и финские дома, вот эти маленькие дома строили. Дом напротив – там Рябинкины, у нас одинаковые дома.
То есть типовой проект был?
Да. Ну вот, потом ссуду выплачивали и вот эту мастерскую уже строили сами. Я уже строила сама. Потому что Геннадий Павлович всё время ездил в Москву: утром на работу, вечером дома. Он был председателем выставочного комитета, потом в художественной секции председателем – в общем, каждый день приходилось ездить. А я с рабочими тут.
А как вы познакомились с Геннадием Павловичем?
Они приехали в 1952-м году на практику в Ловцы. Я жила у бабушки. Вначале они приехали в Белоомут, им там не понравилось, и они приехали в Ловцы и жили всё лето. Я там с ним познакомилась. Они приехали на практику со своим профессором Цыплаковым, народным художником России. Геннадий Павлович окончил институт по классу живописи. Цыплаков и Соколовская были его лучшие друзья, они многому его научили. Соколовская привила любовь к истории, которая у него и так была, он развил эту сторону, и говорила: «Ты можешь писать хорошие картины, изучай только историю. Она не любит лёгкого отношения». Он так изучал историю Коломны! Книги читал, в музей ездил, он в Москву ездил за костюмами, когда создавал работы о Коломне, о людях. В общем, много чего делал для Коломны.
Достаточно было литературы в то время про Коломну, именно краеведческой? Не помните, каких авторов он читал?
Он воспоминания читал и большие какие-то книги. Я всё не могла читать, потому что мне самой работать надо было, тетрадки проверять. Потом я, правда, перешла в детский сад. Когда тут стала жить, оказалось, что в Коломне очень много учителей, поэтому устроиться я не могла учителем. А в детский сад мне подружка посоветовала: «Недалеко от дома, поработай хотя бы там, если не хочешь дома сидеть». Я посидела дома – мне скучно. А там так привыкла к коллективу, к детям – я так и приросла там. И до сих пор они к нам приходят домой, на выставку. Все друзья, которые ещё живы, у нас бывают, меня зовут, советуются. Так что вот я всё время с людьми.
Как строили дом? Как справлялись со стройкой?
Ну как! Чего, может, не так достроили… Тут была замечательная мастерская, но всё поломалось, а молодёжь как-то хладнокровно к этому относится. А я досконально всё старалась делать.
Сколько времени Геннадий Павлович проводил в этой мастерской?
Всё время. Если не на этюдах, то только тут. Только на работе. Я его освобождала от всех бытовых дел, а он работал всё время, только живописью занимался. Он говорил: «Если будет у тебя соперница, то только живопись!» Так оно и было. Он действительно только живописью занимался. У него был диплом с отличием – «Былые походы», такая известная картина, её печатали, писали о ней, журналы с ней издавали. У меня был журнал, но его, к сожалению, не вернули мне. Картин у меня даже уже нет, растащили.
Римма Васильевна, а вы тогда уже понимали, что выходите замуж за значительного художника?
Нет, познакомиться-то я познакомилась, но я не выходила замуж. Он приезжал очень часто. Года два знакомства шло, но всё равно вышла замуж. Жизнь была интересной, но, конечно, трудной – с художниками не всегда легко.
Можете рассказать какие-то истории, о каких-то сложностях, может быть?
В общем-то, больших сложностей не было, просто много работы было, много людей дома было. К нему без конца приезжали за советом. Раньше, когда сдавали работы, надо было пройти художественный совет, а потом уже идти и сдавать куда-то в салоны городские эти работы, на продажу. И поэтому, чтобы работы были законченные, профессиональные, к нему сюда приезжали, перед тем как сдать. Он и в этих худсоветах был часто. Больше он занимался секцией живописи, учил молодых художников. Я помню, Абакумов тогда ещё мальчишкой приезжал на санях к нам зимой, на громадных санях, длинных, с каким-то высоким мысом спереди, и привозил много этюда. Он приедет днём, а Геннадий Павлович на работе. «Можно я у вас оставлю?» И оставлял у порога этюды. Геннадий Павлович приедет, потом приглашает его и объясняет ему. И меня удивило: Абакумов, когда говорил о своих учителях, почему-то Геннадия Павловиче не называл, не говорил, что он его учил. Но Геннадий Павлович почему-то не обижался. Когда Абакумов подал в Союз художников документы, чтобы звание народного художника получить, Геннадию Павловичу уже раньше предложили подать документы, чтобы звание народного присвоить. И он документы подал, а потом говорит: «Ты знаешь, Абакумов тоже подал». Я говорю: «Ну и что?» – «А ведь двоим-то в один год не дают, такой закон». Я говорю: «Ну и как быть?» – «А мне надо взять». Я говорю: «Почему тебе?» – «Возьму документы, надо молодым дорогу». Взял свои документы. А потом заболел. «И вообще, – говорит, – это ерунда, всё. Я и так народный». Так он и остался заслуженным, а Абакумов стал народным. Вот я говорю, он на Абакумова не обижался. Может быть, Абакумов обиделся, может быть, он его резко критиковал? Ведь Абакумов окончил театральное направление, у него пейзажи некоторые яркие такие, декоративные. Они красивые. Но у Геннадия Павловича классическая живопись, в духе передвижников. Скорее всего, он Абакумову говорил, что так нельзя, что это резко. Потому что многие художники говорили: «Разве можно так? Это на любителя!» Ну вот, любителей много, всё равно его любят. А Геннадий Павлович учился в Суриковском, там преподаватели были учениками передвижников: их Крамской учил… И вот они поэтому это направление ведут.
Геннадий Павлович преподавал в Суриковском?
Да. То же самое теперь дети – стараются не уходить от этого направления.
А кто появлялся в вашем доме в 50-е, 60-е годы?
Все художники перебывали. Кто тут не был?! Цыплаков был, очень часто приезжал. «Я, – говорит, – приехал, чтобы с тобой поговорить». Правда, я никуда не ходила, даже по городу. Его почему-то городской пейзаж не интересовал, он природу любил. Начал мой портрет, но заболел, и так незаконченный портрет где-то стоит у нас. Потом кто был? Из журнала «Советский художник». Журналистов много было, иностранцы приезжали. Кстати, иностранцы у Тани (Татьяна Сорогина – дочь Г. П. Сорогина, художница – ред.) много работ купили. Большую «Коломну» купили даже. У Алёши (сын Г. П. Сорогина, художник – ред.) тоже за границу много ушло работа. Но они по-разному пишут.
То есть Геннадий Павлович не был амбициозным человеком? Так всё складывалось, что он и так был востребован, к нему обращались люди? За должностями он сам не ходил?
Он очень скромным был человеком. Когда Геннадий Павлович приехал в Коломну, тут началась настоящая профессиональная живопись складываться. Постепенно образовывались кружочки: Абакумов, Геннадий Павлович, ещё ряд художников – они создали художественный совет. И прежде чем давать работы на продажу, они проверяли. Но позднее это всё как-то ушло, и стали брать у всех подряд, без проверки. Геннадий Павлович даже, в Москву когда сдавал, на художественный совет носил, только не коломенский, а московский. Он как-то старался по правилам жить.
А куда на пленэры он выезжал? И как часто?
На стройки всякие ездила, в Гурзуфе творческая дача была, под Москвой тоже были творческие дачи. И меня с собой брал часто.
Расскажите, какие-то были там истории интересные?
Историй там особых не было – с утра до ночи работали, а вечером собирались, говорили о политике, пели песни под гитару. У меня была семиструнка, я им немножко бренчала на этой семиструнке.
«Он называл их чёртиками»
У меня папа хорошо играл на гитаре, у него хороший голос был, он учился в музыкальном техникуме, почти окончил. Но такой голод был в стране, что пришлось бросить техникум и начинать работать. А работал он стеклодувом, сам, один: купил какой-то аппарат (как он назывался, я не помню) и такие чудеса делал! Для меня маленькие игрушечки делал, а потом занялся бусами, и ему даже премию дали, потому что бусы получались художественным изделием, шли за границу.
А не окончил он музыкальное училище по классу Максакова, так что с Максаковым очень хорошо был знаком. Оттуда к нам приезжали тоже люди, когда мы в Клину жили, много-много было гостей оттуда. Они в театре работали, а к папе приезжали. Он, по-моему, бусы кому-то дарил. И все эти бусы немцы, видимо, прихватили. Так быстро немец наступал, что не успели ничего спрятать. Игрушки ёлочные – и те стащили. Но они были необыкновенные!
Расскажите, что они собой представляли?
Смешные, помню, он называл их чёртиками.
Он работал с цветным стеклом?
Да, с цветом работал. Мы жили на квартире, снимали полдома. Жили очень хорошо, я помню. И он говорил: «А теперь мы и дом можем купить! А ты пойдёшь в художественную школу». Повёл меня, в Клину ещё, меня приняли. И война началась… Купил мне велосипед, научил кататься – и на второй же день война… Он меня отправлял в Ловцы, велосипед запихивал, помню, в поезд, но не удалось. И я без велосипеда приехала к бабушке. Там ребята катались на велосипедах, а у меня не было. Купить тоже было не на что. Вот такие дела…
Как же папе пришла в голову идея стать стеклодувом?
У них большая семья была. Дедушка был нотариусом в городе, но почему-то он не смог работать, то ли тоже заболел, в общем, нужно было кормить семью.
Хорошо продавались эти изделия?
Не только хорошо – ему дали премию, куда-то их отправляли, за границу даже. У него брали в какой-то салон, и папе, видимо, хорошо платили за это.
Где же мастерская у него была? Это всё-таки печь… Прямо дома?
Там кухня была совершенно отгороженная от комнаты, где мы жили, он там работал. Но там воздух-то не был задымлён, дыма я не помню. Он мне разрешал ходить, смотреть – там ничего не было такого.
Обеды варили на керосинке, помню, мама варила.
«Я всегда просила только пустую коробку, без конфет»
Вы отмечали праздники ещё до войны, семейные или государственные? Как это происходило?
Только дни рождения дома отмечали, каждого члена семьи. На демонстрации куда-то ходили, но мне это не очень нравилось, нравилось дома, когда дети придут играть. К бабушке ходили часто.
А что дарили на день рождения?
А вот даже не помню. Я помню, когда я приходила в магазин, смотрела внимательно на всё, что там лежит, на яркие конфеты в упаковках. И продавщица говорила: «И какую же тебе коробку?» А я всегда просила только без конфет, пустую коробку. Я коробочки собирала. А конфет у меня и так полно было, я их не ела, помню, особо.
Давали в магазине коробку-то пустую?
Пустую не давали. Мама брала, конфеты высыпала, мне коробку давала. А вот что дарили, я не знаю даже. Покупали много игрушек – наверное, дарили игрушки.
А Новый год отмечали?
В детском саду. Я ходила в сад в Клину. Я же маленькая там была. Помню, к бабушке ходили и там все праздники отмечали. У неё было четыре сына и две дочери, приходили все и отмечали там.
Бабушка – это мамина мама?
В Клину папина. А мамина в Ловцах.
Про бабушку в Клину что помните?
Я знаю, что она хорошо на баяне играла, хорошо плясала. И был у неё граммофон, было много пластинок Шаляпина. И когда все гуляли, пели, я уходила в большую комнату – а дом был громадный – и заводила пластинки Шаляпина и не отрываясь прям весь вечер могла там быть.
То есть вы одна его включали и одна слушали?
Да, а вот ведь совсем небольшая была же…
Вы запоминали тексты песен, потом пели или просто слушали?
Нет, я не пела. Я пела «Катюшу», «На рыбалке у реки» и ещё что-то. Потом песни военных лет я пела, а с папой – «Катюшу». Я помню, меня на стол ставили, и я пела – значит, была маленькая, раз на стол ставили.
Это во время семейных праздников?
Да. Я пела, а потом убегала!
«Французы брали картины, а деньги потом не высылали»
Римма Васильевна, может быть, вспомните про историческую часть Коломны? Кремль, посад… Как часто вам удавалось там бывать? И по каким случаям? В 50–60-е годы, когда вы переехали сюда.
В Коломну я в гости только ездила к тёте, в войну. А так ходить… Я хорошо речной вокзал знала, потому что мы ездили, от Ловец катер шёл до Коломны.
Это деревянное здание на Москве-реке?
Да. И потом пешком в Голутвин, к тёте, ходили с бабушкой.
Вспомните, как выглядел в то время Речпорт?
У Геннадия Павловича картина такая есть, а я особо не помню. Я почему-то помню, как пассажирские пароходы выглядели. Мы ездили на пароходе всегда наверху, со всеми удобствами, с рестораном. Вот это мне запомнилось.
В ресторане тоже удавалось побывать?
На пароходе. А так я в ресторан не любила ходить. На пароходе не настоящий ресторан. Там апельсины продавали – то, что нельзя было в Ловцах купить. Поэтому я заходила, покупала апельсин. Вот это я помню.
А в ресторане, знаете, когда мы были? Сорокалетие отмечали Геннадия Павловича, он снял весь верх ресторана «Прага». Весь верх снял! И пригласил человек сто, наверное, – весь Союз художников, а я своих знакомых. И мы там праздновали. В зимний сад ходили… Вот этот ресторан мне запомнился. А тут мы редко ходили в ресторан. Когда какой-то праздник был, помню, знакомые приглашали, но я как-то не запомнила. Потом в Москве ходили в ресторан «Украина», тоже отмечали какой-то праздник – после выставки, наверное, художники собирались. А иногда праздники в мастерских отмечали. Весело, конечно, жили.
В этом вашем доме тоже отмечали праздники?
К нам приезжали, да. Здесь не было картин столько, потому что у нас рядом пристройка, там все картины стояли, и поэтому здесь всё-всё свободно было. Таня была маленькая, Алёша столько не писал. И тут мы не только отмечали, мы тут и танцевали.
А как эти гуляния выглядели?
Пели песни. Окуджава был модным тогда, не то, что модным – его все любили и потому всегда пели. А у меня семиструнка была, я на ней подыгрывала. Никто меня, правда, не учил, как-то я взяла сама и начала играть. Это, видимо, по наследству перешло. Некоторые романсы пели. С артистами встречались часто в Коневом Бору, они туда приезжали.
Там были дачи?
Дачи, да, в Песках, Конев Бор – это остановка (электрички; в Песках был известный дачный посёлок художников – ред.).
А как там встречи проходили?
Встречи просто дружеские: кто цветы, кто грибы рвал, кто просто сидел.
У вас там дачи не было?
Нет, в Климовке купили какой-то домик, но его забрал себе кто-то, Иванов что ли. Мы насушили белых грибов много, а их кто-то из художников забрал себе – и Геннадий Павлович больше туда не поехал, говорит: «Пусть им остаётся. И дом тоже».
Может быть, вспомните ещё какие-то истории, связанные с Геннадием Павловичем? Как шла ваша семейная жизнь? Как дети появлялись в семье?
Когда Алёша родился, время было не очень… Детские вещи купить было очень трудно. Помню, рубашечки ему моя тётя шила сама из синего материала в клеточку. Я говорю: «Зачем такой? Надо что-то другое». – «А где я куплю другое? Вот такой материал купила». Да ещё бантик, помню, завязала беленький. И мы поехали. И люди говорят: «Ой, какая симпатичная девочка-то у вас!» Он: «А я мальчик!» Обиделся, дома скандальчик устроил. Трудновато было со многим. За холодильником очереди стояли, чуть не два дня эту очередь держали. Даже говорить не хочется об этих делах почему-то. Потом быстро начало всё лучше, лучше, лучше. При Горбачёве уже было всего много в магазинах. Иностранцев было очень много, к нам приезжали. Жизнь просто весёлая была.
А кто из иностранцев приезжал? Из каких стран?
Вот кто они были, я не знаю. Они жили в Америке, в Англии, в Голландии. Были французы, но я даже думать о них не хочу, они обманщики: брали картины, а деньги потом не высылали. Столько картин взяли обманным путём! Геннадий Павлович больше любил русских, чем иностранцев, которые приезжали, в Союзе художников брали адреса и разъезжали. Но среди них были и честные люди. Таня им дёшево продала, у них действительно не хватало, чтобы купить картину. Она говорит: «Ну, берите!» И ей прислали потом письмо, картину прислали сфотографированную в интерьере. Таня была довольна, что купили для себя.
Как складывались у Геннадия Павловича отношения с «Домом Озерова»? Он там выставлялся?
Да, он там выставлялся. Но больше «Лига» его приглашала, там отношение было к нему лучше. Ему такую выставку сделали! Сами пригласили, Ольга Милославская (директор КЦ «Лига» – ред.) такое внимание ему уделяла всегда. Кстати, он писал картину уральскую, хотел вставить туда Ольгу. Но она сказала, что не надо её в эту картину вставлять. По сказу Бажова картина, а Ольга христианка, что-то там ей… Так картина недоделанная и стоит.
Сколько картин в наследии Геннадия Павловича? Как вы храните коллекцию? Большая часть находится в семье?
Нет, большая часть находится в музее. У нас тоже полная мастерская, большие картины стоят. У нас «Дмитрий Донской» стоял во всю эту стенку. Но тут дождик шёл, капало… И мы картину отдали, к нам сами приехали: «Нам нужно воспитывать своих учеников. А ваша картина стоит без дела тут». И взяли её в Голутвинский монастырь, в свой зал, у них большой зал с картинами, целый музей. Они взяли много картин на религиозные темы и «Дмитрия Донского» взяли. Он в хороших условиях там стоит. Раньше он очень долго был в кинотеатре «Горизонте», но мы как-то побоялись его там держать всё-таки, он нехорошо смотрелся: одна часть выше, другая ниже… Мы его сюда взяли, а потом в монастырь отдали. «Чайковский» находится сейчас в музыкальном училище. «Конструкторы тяжёлых станков» – в музее. Во всех музеях картины, у меня всё записано, посмотреть можно всегда. Меньше всего в Коломне его картин в музеях: что мы подарили, то и есть.
«Художники на природе не гуляют, все пишут»
Какие были самые хорошие годы для вас и для Геннадия Павловича?
1950-е, когда была молодая, когда он был жив и здоров. Когда все здоровы, не болели, тогда и было хорошо – это самое главное. Ещё мы отмечали, помню, когда он диплом получил. Они где-то там, может, отмечали, но мы с ним вдвоём отмечали, дома. Диплом у него с отличием, Третьяковка его хотела купить, но институт не отдал, решил отправить в Академию художеств, где лучшие работы выпускников Суриковского. Когда была выставка, посвящённая 40-летию комсомола, этот его диплом «Былые походы» занял первое место среди всех дипломов. И потом где только его не печатали! «Сказ о Фрунзе» – очень помню, как он писал эту картину, тоже в деревне, помогали ему и люди, и лошади. В общем, все большие картины он писал с большим удовольствием. Писал их не для музея, просто писал то, что любил писать. И большие картины о Коломне тоже не для продажи писал, потому что домой такую большую не повесишь (тогда же не было таких домов, как сейчас), просто из любви к живописи, и хотел Коломну запечатлеть, чтобы люди знали, какой она была, какой она стала. Почти все картины такие у нас есть.
Было время, когда вы вдвоём гуляли по Коломне? И где любили гулять?
Нет, мы никогда не гуляли. Он всегда с этюдником. Приезжали, я занималась чем-то, а он писал. С Таней вместе меня брал, с Алёшей брал: он писал, а мы гуляли. А так, чтобы ходить по лесу, – нет. А, нет! Ходил по лесу, ягоды собирал: ляжет и собирает. Ну, это так, исключение. За грибами походит, поищет, а потом пишет. Художники на природе, по-моему, все не гуляют, все пишут.
С материалами были когда-то сложности? С красками, с холстами? Он сам оформлял потом работы в рамы?
Он всё сам. Были, наверное, сложности: иногда ездили в Подольск, иногда в Рязань. Но всё равно можно было писать, всё было. И внимания к художникам было больше, чем теперь, это уж я прям точно вижу.
А как вы это оцениваете? На основании чего?
Вот в Коломне нет выставочного зала. Даже дать картину на выставку – не берут: «большая», «куда мы её денем», «дорогая». Надо заключать договор какой-то теперь, вообще непонятно ничего. Музеев тут нет никаких. Что это – краеведческий музей? Чего там есть? Там не на что смотреть.
Сейчас картины берут на выставки музеи? Обращаются к вам?
Да там места нет.
Московские, может быть?
В Москве-то всё возьмут, но туда возить надо. Трудно ездить туда: аварии бесконечные, дорога забита, пробки…
Картины – это документы. Если это профессиональный художник, его картины больше расскажут, чем фотография.
__________________________________________
Татьяна Сорогина рассказывает о семейных фотографиях:
На фотографии мама моей мамы, моя бабушка Людмила Михайловна Зязина, это в девичестве, потом Шорина. Фотография сделана, когда она только окончила техникум, а училась она в очень интересном месте, в Кирицах, это Рязанская область, там дворец барона (усадьба фон Дервиза, архитектор Ф. О. Шехтель, пансионом не был, сейчас туберкулёзный санаторий для детей – ред.). Раньше находился пансион благородных девиц, а потом там сделали сельскохозяйственным техникум, но назывался он тогда луговой техником. Там сохранилось это здание замечательное, сад есть, мостики очень интересные.
Здесь дедушка, мама в детстве – маленькая Нимочка, она так себя звала, когда ещё «р» не выговаривала. Она здесь с мамой и со своим дедушкой Михаилом Семёновичем. Он работал бухгалтером в Ловцах, ещё он работал у Цыпулиных, они нам дальние родственники. Есть фотография Цыпулина, где подписано: «Любимой племяннице» – это бабушке Саше, Александре Дмитриевне (это уже моя прапрабабушка). Цыпулин – купец первой гильдии, у него было два сына, и у одного из сыновей на пароходе работал дедушка. Он и ездил даже иногда до Калуги, с документацией – такая интересная у него работа была. В войну он также занимался документами, бухгалтерией, в конторе работал.
Здесь прабабушка моя. Это уже после войны, уже когда родители познакомились, в гостях у наших родственников из Белоомута (они жили в Коломне, просто встреча такая родственников).
А это вот ловецкий дом, такой бревенчатый, интересный, красивый. Мне всё хочется его написать. До сих пор стоит. Его потом продали, там живут люди. Хочется как-нибудь сделать цикл ловецких работ.
Это брат маминого отца, братья служили, военные были.
Раньше у дома тополь рос старый, есть фотографии свидания мамы с отцом, потом отец изобразил её – они сидят на скамейке, эту картину купили в галерею.
Кстати, у нас сохранилась машинка «Зингер», до сих пор на ней можно шить даже.
А кто на ней шил раньше?
Моя прабабушка, Александра Дмитриевна. Это из Ловец было привезено. К сожалению, в Клину была оккупация, поэтому там ничего не сохранилось, был разграблен дом.
Это заповедные кусты – такое интересное место в Ловцах. Там растут белые лилии, такая заводь и древние деревья, старые вётлы, целый парк такой. Есть картины с этого места тоже – папа подарил маме, когда он ещё был студентом, когда уже с ней общался, – написал для неё специально.
Это фотография маминого отца, единственная фотография с фронта, которую он прислал.
То есть всё-таки он какое-то письмо написал с фронта?
Да.
Это тоже наш дом. Раньше у нас такая была пристройка деревянная. Я помню, мы с моей прабабушкой, мне было 3-4 года, любили там на крылечке сидеть. Как-то была гроза, и мы с ней прям за молнией смотрели, наблюдали, ливень был.
Такие были раньше приглашения на свадьбу. Приглашают мои прабабушка и прадедушка, написано приглашение дедушке. Это февраль 1907 год.
Вот интересная фотография. У мамы родных не было сестёр и братьев, это двоюродный брат её, он жил в Клину, герой войны, у него много наград, и заслуженный врач ещё, про которого просто легенды ходили. Теперь у нас ездят фельдшеры на «скорой помощи», медсёстры, медбратья, а раньше врачи – вот он так работал. И ему даже предлагали, когда он в Москве работал, перейти в престижные клиники, но он сказал: «Я тут больше помогу людям», – и остался на «скорой помощи» работать. Есть такой сайт героев России, и труда, и военных, и там о нём как раз сказано, фотографии есть. Он заслуженный врач России.
Это фотография уже уральская, тут отчим моей бабушки, дедушка папы, Караваев. У него была пасека очень интересная.
А это вот фотографии 60-х годов. Стрижей папа решил написать, береговушек, птичек, которые жили на берегу Оки. Он в Коломне у нас нашёл место, а позировали дети с нашей улицы. Я даже сейчас вспоминаю, как он их фотографировал для картины. Такая солнечная, прям залитая светом картина!
Кстати, вот ещё есть картина уральская, на Чусовой писали, это мама с Алёшей маленьким в лодке. Чёлны – это вот такие более длинные лодки деревянные.
Это на маминой работе, в детском саду к Новому году готовились – они с папой расписывали стёкла.
А это для «Хозяйки Медной горы» портрет мамы, но она не подошла: Оля (Милославская – ред.), говорит, больше подходит, более строгий образ какой-то. Папа представлял, что именно такая Хозяйка Медной горы.
Это начало войны. Раньше устанавливались вот такие громкоговорители и людей собирали, когда какие-то важные новости были. Сначала вечевые колокола были, а потом вот такие.
Римма Васильевна: А вот последняя работа незаконченная «Колокола России».
Татьяна: Он тщательно начал готовиться, отдельно зарисовывал колокола, наброски людей делал.
Римма Васильевна: Он чувствовал, что будет переворот.
Татьяна: Да, такая аналогия 90-х годов.
Ещё сейчас в «Лиге» висит интересная работа его: Маринкина башня, а внизу крутой спуск, и люди стирают прямо в реке.
Это папа был председателем секции Союз художников России на Пролетарке, а это Валентина Юдичева, она сейчас тоже как раз этой работой занимается, организовывает выставки. Это где-то в 70-е годы было снято.
Вот на Урале он сфотографировался в косоворотке. Красивые уральские фотографии, на некоторых он даже очень походит на Есенина…
Это картина того времени, как раньше выглядела Коломна. Разлив, весна. Вообще его любимое время года – весна, начало, весна света такая. Мне нравится май цветущий, я январь очень люблю писать, я родилась в январе. А он любил самое начало весны, когда синева льётся везде, в воде и в небе…