Рубрика: Герои и истории

«Это было золотое поколение, прошедшее войну, готовое прийти на помощь последним куском»

Рассказчица: Алла Васильевна Титова.
Собеседница: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 28 июня 2024 года.

Алла Васильевна, расскажите о себе.

Я рождённая 1 марта 1944 года. Шесть лет проработала на Коломзаводе после окончания десятилетки (21-я школа), а потом уже определилась и пошла работать в школу. Параллельно в это время оканчивала третий курс педагогического института, факультет истории. Пошла старшей пионерской вожатой в 11-ю школу. В 1970 году, в летний период, мне предложили поехать поработать во всероссийский лагерь «Артек», в котором я когда-то была пионеркой: в 1957 году была такая смена осенне-зимняя, с ноября по декабрь включительно. Для меня это было большой честью, я согласилась. Работала я в полевой дружине «Лесная» Приморского лагеря, тогда он так назывался, там несколько дружин было, летние смены. Очень серьёзная нагрузка, пожалуй, была в международную смену, когда приезжали зарубежные дети и нужно было занимать и самих руководителей – им так это нравилось, они всё хотели познать и пропустить через себя. Но потом случилась беда: началась эпидемия холеры в августе, у нас заболел очень тяжело один ребёнок, переливали ему кровь. Я в тот момент стала донором, отдавала свою кровь – несколько человек отобрали, чья кровь подходила для переливания. Ну, и отправили нас восвояси по своим родным городам, закрыли на карантин лагерь.

Приехала я в свою 11-ю школу, в которой проработала три года вожатой. Очень много получила здесь от коллектива педагогического, от директора Ивановой Евгении Ивановны. Наставничество было колоссальным! Не только могли поругать, но и сказать, и разжевать, и помочь, и проконтролировать – всё входило в это. И давали свободу самой! Что-то разработать, что-то внедрить, что-то сделать. Мне больше всего помогала моя жилка живчика: я любила танцевать, я любила двигаться, я занималась всеми видами спорта, какими можно было в детстве. Всё это пригодилось. И контакт, я бы сказала, был полный с ребятами любого возраста. У меня учились две сестрёнки, дочери нашего Героя Советского Союза, лётчика Захарова. Одна постарше, другая помладше. И вот до сих пор мы с ними встречаемся, они говорят: «Вы не меняетесь!» Я говорю: «Нет, я меняюсь, конечно, но вот эта жилка, этот огонёк всё равно во мне ещё зажигается, вспыхивает и озаряет».

Поэтому взаимоотношения… не ты старший – ты должна давить, а ты именно вожак, ты лидер, ты должна подсказать, если не получается в чём-то помочь, а также давать свободу, чтобы они себя искали, находили, чтобы на своих ошибках учились. И вот это мне помогло, и меня перевели в щуровскую 30-ю школу организатором внеклассной воспитательной работы. Там я проработала 8 лет и там нашла тоже и поддержку, и уважение. Были какие-то завистники, но таких было мало, я бы сказала.

Последний сюрприз, про который я хочу рассказать. 1 марта этого года, 2024-го, мне исполнилось 80 лет всего. Всего! Жизнь ещё впереди! И ко мне пришли в гости мои выпускники 1973 года выпуска, 50-летней давности, которые учились в 20-й школе. Это было так приятно! Мальчишки, прошедшие Афганистан. Все они были выпускниками артучилища коломенского. Я понимала, какие они прошли испытания там, но они сумели сохранить это тепло, эту надежду, это желание жить, хотя многие были очень тяжело ранены, прошли много испытаний. Вот это я стараюсь сберечь, дорожить и себе доказывать, что не зря все эти годы были отданы одним, другим, пришедшим на смену, третьим. Наверняка кто-то впитал в себя что-то очень хорошее, доброе, чуткое. Они смеются: «Господи, мы вспоминаем как радостные моменты! Да, вы могли и поругать, и наказать, и дать какое-то задание, чтобы исправиться. Но основное-то у нас другое». Я их, кстати, заставила всех танцевать. Они говорят: «Нам так это пригодилось на выпускном вечере!» Девочки же всегда были любителями офицеров! У нас хорошее было артучилище. И мальчишки ходили потом во Дворец спорта на танцевальные вечера, чтобы продолжить обучение. И они мне так с такой гордостью говорят: «Мы вальсировали!» А вальс самый тяжёлый был, я считаю, танец. Всех научила. А на выпускном вечере, когда их выпускали из школы, они договорились со своими одноклассницами, чтобы те не обижались, и полностью каждый совершил со мной тур вальса по небольшому нашему залу. Настолько это трогательно, настолько это приятно!

Потом меня пригласили поработать директором Дома пионеров. Но согласилась я потому, что мне необходимо уже было получить жильё, чтобы мама в лучших условиях жила. А пообещали квартиру. Дом пионеров достался мне очень тяжело. Это бывшее здание интерната № 1 на ул. Малышева, напротив музыкального училища. И там всё пришло в негодность! Пришлось менять всё. Но мы же не знали, в каком он состоянии. Канализацию исправили – водопровод выходит из строя, водопровод исправили – отопление выходит из строя. В общем, год этот был страшно тяжёлый. Я бегала по всем РЭУ, по всем строительным организациям. А потом пришла к Редькину Николаю Александровичу в горком партии, он работал там инструктором, и говорю: «Николай Александрович, я, наверное, откажусь от этой должности. У меня сил больше нет! Там прорвало, тут потекло, там по колено в воде, в этом подполе. Что, нутрий там разводить?! Ну, что делать?!» Мы даже один год занимались в бывшей столовой, она чуть отдалена была от основного здания. А в туалет я сливала вёдрами, а потом ещё сливала горячей водой, чтобы пробить лёд, потому что здание было заморожено основное. Потом ещё где-то года три проработала, наладили вроде работу, расширили количество кружков. В основном я старалась привлекать мальчишек, потому что мальчишек чаще берёт к себе улица. Сделали кружок аквариумных рыбок – причём они сами на стройках искали стекло, которое можно было использовать для создания аквариумов, потом уже рыбок в складчину покупали. Автомобилисты у нас были, юные автомобилисты мы их называли, шахматный кружок создали, кино: у меня был оператор (забыла, как его звали), киномеханики мы их называли, а параллельно знакомились с аппаратурой, учились фотографировать.

Это какие годы?

Я пришла туда в 1978 году, после 30-й школы, по 1982 год. А потом попала на год на больничную койку, заболев очень тяжёлой болезнью – туберкулёзом. Полгода пролежала в больнице, потом меня отправили в Зеленоград, в Крюково, в санаторий. Вылечилась. А в школу-то и не берут: по решению ВКК освободить от занимаемой должности – год ещё надо было ждать. И вот здесь у меня потекли слёзы: без куска хлеба, на руках мать-инвалид. Иду по Окскому любимому проспекту, и встречается мне Барабанов. Он был третьим секретарём, по-моему, в то время, может быть, уже первым, на Станкозаводе: «Что ревёшь?» А мы с ним знакомы ещё по 11-й школе – они шефами у нас были. Я говорю: да вот, так и так. «Пойдёшь старшей табельщицей в отдел кадров?» – «Пойду». Мне любая работа нужна была. Год там проработала, дополнительно пролечивалась, сдавала анализы, потом вернулась в школу. Пришла к завгороно. А мне говорят: «У нас для вас работы нет». Очередной плевок. Сжалась, а потом говорю: «Что, и в продлёнку?» – «А пойдёшь после директора?» Я говорю: «Какая разница? Я с детьми буду работать». Мне важен не директорский пост, потому что там, собственно, пришлось всем заниматься – и хозяйственными делами, и руководить, и мероприятия организовывать…

 

«Не на панель же мне идти!»

В 16-ю школу пришла. Там оказалась моя учительница по 21-й школе завучем (меня лично она не учила, у меня был немецкий язык, а она учитель английского языка была). Она сказала: «Я так рада! Срочно: будет семинар для директоров школ, что-нибудь придумай, проведи с продлёнкой». Я говорю: «Да я ещё не приступила к работе!» А пятый класс дали, они вроде и хотят, а вроде и не хотят в продлёнку ходить. Я потом поняла: у них уже первые симпатии, первая любовь. «Ну, приводите своих мальчиков». Стала играть с ними в моргунчики, стали меняться местами, кто быстрее займёт, ещё какие-то игры начала придумывать. Ну, и практически подготовили уникальное мероприятие, как сказали мои бывшие коллеги-директора. Я говорю: «Что ко мне-то припёрлись все?» – «Мало того, что ты нас сушками, баранками угощаешь, и воду на коромыслах заставила детей носить, и что-то ещё там придумала. Скучно ведь было бы, а здесь мы, смотри, что только не получили!» Потом один из моих директоров, я с ним работала в 30-й школе ещё (он уезжал одно время в Германию, в командировку, вернулся и стал директором 14-й школы), Меньшов Евгений Дмитриевич как-то меня вызывает и говорит: «Титова». Я говорю: «Чего? Ну, Титова я и Титова, всю жизнь Титова!» – «Пойдёшь ко мне?» – «Кем?» – «Учителем трудового обучения». А я курсы окончила, хотелось мне шить научиться – себя обшивала, вышивала, всё делала, старалась быть модной. Тогда ведь купить было вообще что-то невозможно, а мне всегда говорили:  «Опять что-то придумала!» Я говорила: «Да! Из старого перекроила, снова соединила, всё пошло».

Это уже середина 1980-х?

Да… Вру, это было позднее. Я потом уехала на небольшой промежуток работать в Зарайский район, в совхоз Чулки-Соколово, тоже была там завучем по воспитательной работе. Там муж у меня жил, свекровь жила. Но на какое-то время пришлось эту работу свернуть и вернуться снова в Коломну.

А я Меньшову и отвечаю: «Я в декрет ухожу». «В какой декрет?» – на меня смотрит. «В какой декрет женщины уходят?!» – «А, ладно, отработаешь потом!» Я отработала 6 или 7 месяцев, ушла в декрет. В декрете пробыла недолго, ребёнка в садик отдала, потому что и мама-инвалид на руках, и надо было жить. Он родился у меня в 1986 году. Годы тяжёлые, сложные были.

Перестройка как раз, всё вот это…

Да. Я пришла, помню, устраивать его: единственная ясельная группа была разновозрастная, от 7 месяцев брали до полутора лет. А он такой активный тоже был, Серёга, у меня. И мне таким тоном: «Не мать вы!» Я говорю: «А кто же?» – «С такого возраста отдаёте ребёнку в ясли!» Я говорю: «Не на панель же мне идти!» Смотрела на меня так странно. Я говорю: «Мне кусок хлеба надо заработать – кормить его, кормить мать лежачую, больную и себе хоть что-то оставлять». Вот такие даже были у нас! Не все хорошие бывают люди, кто-то нас пытается немножко свернуть.

Пришла в 14-ю школу, проработала там 9 лет учителем трудового обучения. И парторгом была, секретарём парторганизации. Много всего навертели, каких только мероприятий не проводили. Дети довольны: и моделями они у меня были, и выставки цветов мы организовывали, и национальные кухни народов нашей страны мы устраивали, родителей привлекали, и всё это было очень удачно. Но мама у меня слегла, мало того, что шейка бедра была уже сломана, а ей годочков было много уже, 80, ещё и онкология. Я просила разрешения перейти в 15-ю школу. Меня туда тоже давно звали, это рядом с домом, в пяти минутах. Евгений Дмитриевич говорит: «Жалко тебя отпускать, но семейные обстоятельства такие, и парня надо растить». Мальчишка там учился мой. Выпуск я сделала, с шестого класса по девятый. До меня от этого класса сбежали два классных руководителя. Хорошие пацаны были, из неблагополучных семей: и матюшком, и всё, что можно, они пробовали, знали. Поэтому сложный был класс. Но вот сумела довести до девятого класса, не потеряв ни одного. И родителей ставила на место, говорила: «Не можете помогать, так хоть не мешайте! Дайте ребятам дорогу». Возила – тогда было проще, можно было заказывать экскурсии – возила их в музей МВД. Как же они слушали лекции про маньяка, который охотился за мальчиками, про кого-то ещё!.. Рты открыты были! Повезла в музей Есенина, а там нужно было надевать тапочки. И один идёт и говорит: «Тут завязка оторвана. Что с этим тапочком делать?» Я говорю: «Что делать? Надень на ногу, согнись и на ухо надень». На полном серьёзе всё это было принято! Я говорю: «Женька, да пошутила я!» – «А я думал, правда…» Я говорю: «Ну что ж ты, согнутый, что ли, будешь?!» И вот такой у них был восторг – дети, которые ничего не видели другого, кроме пьяных застолий, дебошей, драк… Выпустила этот класс.

Потом вдруг кому-то из вышестоящих органов пришла мысль отменить должность освобождённого классного руководителя. А я у них ещё и историю вела. Ну, отменили и отменили. Я потом стала и воспитателем группы продлённого дня, с разными учителями работала, но повезло мне: была у меня очень хорошая, толковая одна, Татьяна, с которой мы два выпуска выпустили, начиная с первого класса по девятый класс. А с пятого класса я уже была там и как классный и как воспитатель. То есть, если показывать всю биографию, то многих детей, может быть, сумела поставить на правильный путь, помогла найти правильную дорогу. Помнят, здороваются, и родители кланяются. Это очень приятно. По-моему, это дороже всех подарков. Я понимаю, что не напрасно жизнь прожита.

 

«Благодарность необыкновенная! Они расцветают!»

Работала до 67 лет, потом сказала: хватит, надо помогать сыну детей растить, решать проблемы семейные. Чтобы чем-то себя занять и получить хобби, 10 лет подряд преподаю безвозмездно танцы женщинам после 65, одиноким, у которых единственное общение – послушать музыку, пообщаться, получить удовлетворение, оторвать себя от дивана. Благодарность необыкновенная! Они расцветают! Говорят: «А нам почаще нельзя?» А потом чувствую: возраст уже даёт себя знать, говорю: «Хватит нам!» Раньше я занималась четыре раза в месяц. Начинала с ДК им. Куйбышева, занимались в фойе, по 60 человек у меня было! Мне несут в первый день микрофон. Я говорю: «Да я не привыкла с микрофоном работать! Я в школе проработала всю жизнь!» Всю жизнь проводили мероприятия на сцене, где угодно – без микрофона. Микрофон нас пугал. Потому что мы могли громко говорить – там фонить начинало или звук какой-то невнятный. Мы там работали года три, а потом началась пандемия, и как-то это на два года ушло. Потом я вернулась, уже поменьше был коллектив: кто-то после пандемии не смог вернуться, у кого-то изменились обстоятельства – было уже человек 30. Уже в классе занимались танцевальном, в котором когда-то я сама танцевала у Абдалова Николая Дмитриевича – это был потом народный коллектив, коллектив, который дал жизнь многим. У нас многие ребята прошли через ансамбли танца. Не только когда служили в армии, но и в «Берёзке», и в хоре Пятницкого, и даже у Моисеева. Тогда в парнях вообще потребность была. Девочки оканчивали училище и туда переходили.

Потом что-то не заладилось. А организатор мой в «Старомодном» работала, на Дзержинке (музей на ул. Дзержинского – ред.), оттуда пошло начать привлекать людей потанцевать вечером. «Потанцуем!» называлась программа. И вот в этом «Старомодном» класс чуть побольше вашей комнаты; мы сдвигали все машинки и посередине танцевали. У нас приходило поначалу человек до 30. Я задумалась, с чего же начать? И начала с любимого танца, который мы танцевали в парах в 21-й школе на всех вечерах, – падеграс (русский парный бальный танец – ред.). Он, с одной стороны, не сложный, но такой элегантный, такой изящный! И всем он стал нравиться. Парочку танцев, которые ставила в своё время в «Артеке», когда работала худруком, но немножко переделала.

Какие?

Лимбо (танец-игра, заключающийся в проходе под планкой – ред.) и липси (немецкий бальный танец импровизационного характера – ред.). Пригодились. А здесь-то с чего начать? Надо как-то развивать, потому что, чувствую, интерес рушится: кто-то отсеялся, кто-то остался. Но всегда была проблема мужчин. У меня только одна семейная пара все 10 лет со мной. Я им так благодарна! Я говорю: «Вы наши солисты!» Приходили мужчины, пробовали, несколько занятий выдерживали и уходили – тяжёлый труд это. Нам всегда говорили: «Вы танцуете – у вас в голове не всё в порядке». Я говорю: «Ну, уж нет! Вот здесь в первую очередь должно быть всё в порядке, чтобы ноги помнили». И мне всё время моя руководитель Наталья Евгеньевна говорит: «Алла Васильевна, я поражаюсь, как вы всё это помните» Я говорю: «Что-то забываю, но тут же что-то сработает, какой-то щелчок, включается огонёк – и всё идёт!»

У нас была целая программа от «Старомодного». Мы пять лет назад готовили программу (выступали в парке), посвящённую Дню Победы: от самых простых танцев до фокстрота, до вальса. А потом я и исполнила мечту свою – танго мы даже танцевали. Но это уже в третьем зале, это был зал в посёлке Кирова, куда ушла моя руководитель программы (я-то хореограф). А последний год я уже занималась в ДК им. Ленина: шикарный зал, станки, вся стена в зеркалах. Я бегаю от одной стены к другой, чтобы они меня видели, особенно когда нет зеркал. Разминка у станка, разминка на середине… Приходили, кто-то задерживался, кто-то уходил, но менее 15–17 человек не было. Закончили сезон в мае. Не знаю, как получится на следующий год, но думаю, что я опять буду возрождаться, как феникс. Усталость какая-то хроническая, какое-то недомогание бывает, перепады погоды, но проходит этот момент – и я снова как будто начинаю подниматься наверх.

 

«Её взяли как бы в дочки, но попала она в няньки»

Давайте вернёмся в ваше детство. Нас же формирует, в том числе, и детство. Такое тяжёлое послевоенное время… Расскажите про семью, откуда она родом?

Мама коломчанка. Получилось так, что она до конца так и не смогла узнать, кто её родители: то ли это были богатые люди, купеческого звания… Она носила фамилию Титова, но всю жизнь искала родных братьев и сестер. Их было пятеро. По каким причинам они оказались в детдоме, никто не знает. И вот она нашла брата, он помладше неё был, дядя Петя, пыталась породниться с его семьёй, но жена его была немножечко против. Хотя я с ребятами всё время связь держала – там было три ребёнка: двое братьев и сестрёнка Татьяна. Но ему изменили фамилию, он стал Титков. Может быть, специально это делали. Потом она нашла в 1970-е годы старшую сестру (она была от другого отца), она была глуховатая, плохо видела, но с ней тоже поддерживали отношения. Так мы до конца эту историю и не узнали.

Как звали маму?

Маму звали Титова Серафима Ивановна. Мама до определённого времени была в детском доме, а потом её взяли как бы в дочки в Сычёво, но попала она в няньки: там нужно было нянчить детей, чтобы их не раскулачили. Я потом ездила к ним несколько лет, ещё маленькой девочкой, в начальной школе когда училась, считала их дедушкой с бабушкой. Но меня близко не принимали, а я не понимала этого: почему к одним так, а к другим так. Потом мне мама это рассказала. Когда ей исполнилось 15 лет, она прибавила себе три года (она быстро очень возмужала), ушла на Коломзавод. Работала в тяжёлых цехах: меднолитейном, сталелитейном, а на пенсию, на инвалидность, её уже отправили из чугунолитейного. То есть цехи были тяжёлые. Всю войну она работала, и на торфяниках. Тогда же ни отпуск, ни декрет не давали. И где-то в семь месяцев, по фотографиям я смотрю, меня она вынуждена была отдать в круглосуточные ясли, были они в районе улицы Гагарина, за афганским рынком, ближе к парку Мира, с правой стороны. Смены были такие, что люди на 2-3 часа могли только прийти, чуть перекусить, привести себя в порядок – и снова на завод. А может быть, и не уходили иногда… И мне повезло, что там воспитательницей, а может быть, няней, я не знаю, оказалась моя крёстная. Мы жили в одном практически пространстве на Окском проспекте: дом 9, квартира у нас была 32, потом 33, этажом выше, а крёстные в 31-й, они все между собой были родственники.

Алла Васильевна, а как крёстные? Это же время-то было такое…

Вы знаете, всё равно как-то крестили. Для меня это был тайной, церковь работала, тайно крестили.

В какой церкви вас крестили?

У нас единственная у артучилища церковь была в Коломне (единственная, которая не закрывалась во времена советской власти, церковь Богоявления на ул. Гончарной – ред.).

У Николы-на-посаде? Или в Гончарной слободе?

Я не знаю, как она называется.

Голубая?

Да, голубенькая. И я помню, мы куличи с мамой ходили туда светить, я уже подросшая была. Единственная была церковь. Как-то крестили, я не знаю, официально или неофициально, но у меня были крёстная и крёстный. О них я хотела поподробнее рассказать.

Крестная носила фамилию Фёдорова. Муж её прошёл всю войну. Девочка у неё старшая родилась до войны, в 1938, может быть, году, а младшая года 1947, Гулька мы её звали: она всё гулькала, гулькала, гулькала – я-то уже побольше тогда была. Крёстный был Рогожкин, а его жена была сестрой моей крёстной. И ещё у них был брат (ещё были две сестры), тоже в этом же пространстве с нами жил, Ванечка Любичев. Он единственный стал инженером. Они все или в яслях работали, или в садике, или на заводе – все они прошли такую судьбу. А Ванечка и его жена были инженерами, и они так всегда ими гордились! Он был самый младший, родился где-то перед войной, они были более старшими. И всё это был единый коллектив. Я потом покажу вам фотографии, где мы все вместе в «Лесной сказке» – они нас всех приехали на родительский день навещать, и для них это тоже был большой праздник всегда.

 

«Для них все мы были родными, они не делили нас на своих и чужих»

Что за дом, в котором вы жили?

Это два больших четырёхэтажных дома, которые построил Коломзавод, шестиподъездные. В левой стороне было по четыре комнаты, а через лестницу – по три комнаты. Значит, три семьи и четыре. Но когда мы уже жили на третьем этаже, с нами жил военпред, у него было две комнаты. Это человек, который прислан был из Ленинграда, они контролировали выпуск дизелей, тогда ещё только налаживалось производство. Я помню его, Эдуард Петрович Ванушка, а его жена была Нина Петровна. И был у них сын, Эдуард тоже, который окончил, по-моему, мореходку потом в Ленинграде, дослужился до каких-то чинов. У них были две комнаты, маленькая и большая. Мы занимали с мамой маленькую, то ли восьми, то ли девяти метров, узкую-узкую, окно большое. Всё вплотную стояло.

Припомните обстановку?

Гардеробчик, я его видела сегодня у вас, сразу сказала: «Мамкин!» Вплотную стояла кровать. Дальше у батареи стул вот такого типа, только квадратный, спинка похожая на это. Стол вплотную к окну. Дальше этажерка, которую я тоже видела в вашем музее, и кожаный диванчик. На нём всегда было вышитая ришелье салфеточка кипельная. На полочках этажерки тоже кипельные – стирались к празднику, крахмалились, синились – это процесс такой тонкий-тонкий! И они по полгода, а то и по году не впитывали влагу, не меняли цвета. Я на этом диванчике спала. И когда мама стала попадать в больницу, у неё пошли подряд несколько операций и задели центральную нервную систему, она вынуждена была кого-то просить, чтобы присмотреть за мной, побыть. Я только говорила: «Я приду к вам, я с вами буду, но можно я на своём диванчике, на чистой белой простыне буду спать?» Потому что все ютились, у всех было тесно. Вот у крёстного было трое детей: Виктор, по-моему, года с 1936-го, Любашка года с 1938-го или с 1937-го и младший Толик с 1946-го, и их двое.

И все в одной комнате?

Ну, пусть она у них была большая, но всё равно впятером. У крёстной четверо, один на одном: две дочки, муж и она. У дяди Вани была комнатка побольше, но у них тоже было двое детишек, Славик и Леночка. А поменялись мы почему – они попросили нас на третий этаж переехать. Они перевезли в маленькую комнату, которую мы занимали в квартире, где три комнаты, родителей, бабушку и дедушку. Это настолько приятные, седые люди! Для них все мы были родными, они не делили нас на своих и чужих. Какие-то скамеечки он делал нам, подножки, мы на них сидели, сказки они нам рассказывали… Это было так обворожительно! И какой-нибудь кусочек нам сунут в рот, чтобы мы не скучали. Вот в такой обстановке я росла. Соседка, тётя Катя, работала бухгалтером в профкоме Коломзавода. Ей нужно было бежать, и я впереди неё – в садик, потому что через железную дорогу переходили, Коломзавод-то у нас дорогой разделён, через мостик какой-то перекидной перебегали. И обратно она меня тоже забирала. Я считаю, что у меня счастливое было детство.

К мамке ходила в больницу – я уже понимала, что пустой нельзя идти. А купить-то не на что было! Ну, находила как-то, экономила, или меня когда угощали, я могла эту пачечку печенья не съесть. Я маме её отправляла, а она мне её спускала уже половинку (у меня сейчас слёзы потекут!), плакала навзрыд, целовала, поцелуи эти посылала. Но я была после этого счастлива, я распрямлялась, что мамка приняла от меня подарочек!

А подросла когда? У нас же было три семьи. Была большая плита. Мы её никогда не топили. На ней стояло три керосинки. Тетя Катя жарит блины, Нина Петровна жарит, и я на керосинке соревнования с ними проводила. И первыми блинами я старалась угостить. А у меня всегда они такие поджаренные! Я не понимала: ну как вы картошкой чуть-чуть помазали – там ни масла, ничего! Они какие-то у них не такие душистые. А я налью в эту сковородку побольше! А они: «Дочк! Но ведь сейчас всё масло испортишь!» Не испорчу! Краешки такие хрустящие, необыкновенные!.. И носила этажом ниже крёстную и крёстного угостить. А потом задумала готовить голубцы. Ну, глупая ещё была, лет девять мне было. До конца, конечно, я не смогла на этой керосинке выварить кочан целиком, хотя узнала, как плодоножку оттуда подрезать, что сделать. Добавила начинку, потом обжарила. Сыровата была капуста. Но вы бы видели лица крёстного и крёстной! «Дочка, какой же ты нам подарок-то сделала!» Дочкой они меня звали. Чувство гордости было. Чувство доброты, чувство взаимопонимания, чувство, что я не одна, – оно сохранилось, наверное. Я считаю, это было золотое поколение, прошедшее войну, испытавшее трудности и в тылу, которое не делило детей на чужих и своих, готовое прийти на помощь последним куском. «Дочк! – стучат по батарее. – Картошку в мундире сварили, мелкую, но сварили, приходи!» Поела. Крёстный: «Дочк!» Сам придёт! Любил, говорят, он меня, особенно маленькую, прям пестался, мамка сказала: никому не доверяла, кроме крёстного. Ну и чего? «Щец иди похлебаем горяченьких. Без мяса, но вкусные!» А с тётей Катей сижу, маленький стульчик, я на спинку ножки вот так поставлю, чай пьём. Сахар колотый лежит. И не видел, когда она за щёку кусочек положит: пьёт и пьёт, в блюдечко нальёт – пьёт и пьёт. А я кусочек съем – он у меня тут же растворяется! «Тёть Кать, ну ты с чем пьёшь чай-то?» – «С таком. Пробуй». У меня так никак не идёт, не получается. Потом уж только где-то подсмотрела, умудрилась: «А-а-а, теперь я поняла, какой это “так”!» Ну, как вот этим людям не быть благодарными?! Нина Петровна какого-то супа нальёт, они были более обеспеченные. Я помню, я так не любила фасоль и гречку, а она меня ей угощала, у них было, а у нас не было их в рационе. И только позднее я поняла, какое это лакомство! Жевала, давилась, но ела, не могла обидеть.

 

«Пойду на двух коньках кататься!»

Купались в корыте, наливали мне воду, мама мне в неё марганцовочки добавляла, она цвет речной волны принимала.

Это в комнате?

В коридорчике. В комнате-то негде было поставить. В ванной у нас просто полоскали бельё, колонка стояла дровяная, но мы ей никогда не пользовались. А мамка как ушла на инвалидность (я уже в четвёртом классе училась, мамке инвалидность дали пожизненно, вторую группу), чтобы выжить, подрабатывали, сидели с чужими детьми. Моя мамка попадала в больницу – приходилось мне за тарелку супа: либо в пересменок на 2-3 часа, либо вечером, либо в какие-то выходные. То есть у меня стаж неофициальный огромный. Стирала у военпредов в бельё, я с ней ходила помогать полоскать.

Это были люди из этого же дома?

Напротив ещё был дом, у стадиона, там жили именно военпреды, основная масса, и руководство завода. Вот она у них подрабатывала: стирала, крахмалила, синила и вешала на улицу. А как его снимать-то зимой? Ну, снимали, всё делали. И ещё у нас радостные были события. Мои окна выходили на каток ЗТС, «Труд» он тогда назывался. А денег-то не было, даже 10 копеек, чтобы билет купить. «Снегурки» подарили, потом уже коньки были «гаги» на ботинках, тоже от кого-то достались. Вот помню с тётей Катей диалог (мамка в больнице): «Пойду на двух коньках кататься! На “снегурках”. Пойду на двух!» – «Или на одном, или не пойдёшь вообще». – «А-а-а, я должна!» – «Ну, решай, выбирай». У неё дочка Галка: «Иди на одном, придумаем что-нибудь». Спрятала, помчались, билет купили. А там у неё мальчик, там роман, Боря Щербаков. Ногу мою без конька везут, меня за руки везут. Накатали, набалдели – а теперь домой, марш! Бегом. А уж когда коньки на ботинках были, там мальчишки отвлекали охранника, а мы через забор перепрыгивали в сугроб. Полежим – никого нет. И на каток! Это такой был праздник! Это такой кайф! Обратно идёшь на этих коньках на третий этаж, за перила держишься. Снимешь: фух, какое счастье! Вот такое детство. Играли все. Взрослые и дети. Деления не было. 38-й год, 44-й, чуть позже. И как-то единое всё было. Защищали, присматривали. Хулиганили тоже вместе.

Расскажите!

У нас рядом был парк, который принадлежал Станкозаводу. Там была танцплощадка летняя. А девчонки же фикстулятся – идут, бёдрышками играют! Если рядом кавалер, что мы делали? Больших наших ещё на танцы не пускали, но они себя уже большими считали, а мы помладше. Рвали репей, в него вставляли травинку. И мы старались девочкам в юбочку кинуть, ближе сюда.

К спинке?

Да. Они идут, а это все колышется, а то и на юбочку, и так это красиво, а они хихикают… Стукалочки делали на окнах.

А это что?

А это привязывали иголочку, веревочку, а к ней верхушку какую-нибудь лёгонькую вроде шишечки, чтобы не разбить. И тем, кто кричал, кто заставлял нас перестать орать, шуметь, «вы здоровые, а всё как маленькие, бегаете!», втайне стукалочку делали. Садились в засаду и дёргали за верёвочку. Выходил человек – ничего не видит, ниточка-то тоненькая. Вот когда только уж на ниточку наткнётся, порвёт… Проходит какое-то время – снова. Так что хулиганили иногда. Но самое, по-моему, радостное у нас – сразу за этими двумя домами было поле, сажали картошку, чтобы выжить. А там земля-то никудышная, вот такая. Помогали, выкапывали. А потом нам давали сколько-то этой картошки. Ботву эту сжигали – на углах печёную картошку ели. Ой, какое счастье было!

Там же на поле?

Да. Кто-то пытался курочек завести, чтобы выжить, семьи прокормить. Кто-то даже поросят держал. Но я бы сказала, никогда не было вражды: пахнет и прочее. А в подвалах держали то, что лишнее, уже в комнату не помещалось. В нижней части строили маленькие подвальчики, хотя нельзя это было. Жили очень трудно, но весело, я бы сказала. На праздники были застолья: кто чего может, всё несли, на общей кухне садились.

Прямо все соседи?

Да.

Расскажите немножко про эти праздники.

Любили очень май, любили очень День Победы, обязательно День Победы! В День Победы даже умудрялись мужчины сколачивать какие-то столы на улице, выходили по два подъезда, потому что некоторые родственники в других подъездах жили. Вот все вместе собирались, человек по 30, в пределах допустимых выпьют немножко, пообщаются, поплачут, поделятся впечатлениями, песни обязательно пели. И самое главное, что эти люди умели веселиться. Если кто-то вышел с гармошкой, с баяном – и частушки, и песни! Мамка певунья была, плясунья! Вот в кого я, наверное, и пошла. Ну, её: «Симочка, ты чего? Ну-ка давай, не куксись, выходи!» Всё пошло, всё нормально. А нам это в радость, для нас это целое представление было, потому что тогда попасть в кино – это проблема была. Я помню, мамка пообещала взять меня на фильм «Кубанские казаки». Это что-то необыкновенное! Я не знаю, с чем это можно было сравнить! «Только бери побольше платков». – «Зачем?» – «Плакать будешь от смеха. Платки намокнут». Я три или четыре платка взяла, жду, и в последний момент мне только говорят: детей не пускают. Подошли к кинотеатру, к контролёрам. Здесь я действительно рыдала навзрыд, здесь мне платки пригодились. Но позднее я много раз этот фильм смотрела.

 

«Мы ходили выступать в кузнечный цех во время обеденного перерыва»

А танцевать я начала так. Жила в этом доме, и где-то на каком-то празднике меня кто-то увидел и пригласил танцевать, была такая Елизавета Васильевна Зайцева. Ну, танцевать, так танцевать. А тогда учились шесть дней в школе. Я уже в четвёртом классе училась, ещё в 18-й школе, в Голутвине, начальная школа; потом уже перешла в 21-ю, поближе к своему дому, построили её за год до того, как я окончила четвёртый класс. Пришла, там четыре парня постарше меня, какие-то у них из папье-маше лошади, они в них влезли: «Вот ты будешь на белом коне». – «Не буду я с парнями!» – «Чего ты?» – «Больше делать что ли нечего?!» Ушла. А интересно! В дверь заглядываю, в щёлочку одну, в другую. «Ну, – говорят, – заходи». Поставили меня в центр, надели мне эту лошадь на бретельках. Тут сапоги какие-то висят!.. Но самое-то интересное: мы же ходили выступать на Станкозавод, в кузнечный цех, во время обеденного перерыва. Это было по воскресеньям. Четверг тогда был выходной на заводах, а воскресенье – в школах. И вот мы ходили. Они с бутылкой молока, с кефиром, чумазые, с куском хлеба, и такие удивлённые глаза: пришли дети! Вот с этими лошадьми. А потом я танцевала лезгинку. Ух, выдавала! Коронный номер мой был!

А где там? Прямо внутри цеха?

Прямо вот пятачок освобождали! И в механических также находили между станками пятачок, и люди где у станка облокотились, где как. Но это столько было восторга! Так нас всегда принимали! Нас потом чествовали: загоняли в оркестровую яму в кинотеатре (он тогда и клуб, и кинотеатр был), разрезали ситный, по куску каждому давали в руку и по конфетке. Это была такая изумительная сладость! «Кавказские» конфетки без обёртки. И мы смаковали эту конфетку, ели эту мякушку и смотрели на простынь, которую опускали – тогда экранов не было, простынь опускали, а так на сцене выступали, когда концерт.

Что вы смотрели на простыни?

Фильмы. Я помню, это был фильм «Молодая гвардия». Мы все обрыдались. Этот фильм я на всю жизнь запомнила! И фильм «Дети капитана Гранта». Для меня эти два фильма остались на всю жизнь. Поэтому, когда мой сын пошёл в первый класс, я купила книжку ему в подарок – «Дети капитана Гранта». Он до сих пор вспоминает: «Ну, мамка, ты дала! Ты действительно заставила меня преодолеть нежелание читать!» Я говорю: «Страницу я, страницу ты». Она же такая хорошая, в переплёте красивом. Для меня это такой, я считала, подарок необыкновенный. Я и до сих пор так считаю. И вот он говорит: «Ты не вздумай маленькому такое купить». Я что-то другое, но купила, тоже книги.

 

«Все высокопоставленные летели в воду»

Алла Васильевна, вы сказали: ситный хлеб. А что, был тогда?

Да, он как чёрный, буханка, но он такой вкусный был! Он не белый и не чёрный, он серовато-светлый. А мы его ситным звали.

Он в магазинах продавался?

Да. И он такой мягкий, он такой ароматный! Это что-то было необыкновенное! Вот так мы проводили своё детство и юность. Я считаю, мы счастливыми были. А потом, в 10-м классе, у нас было семь пацанов и 26 девчонок. У нас один был класс в выпуске.

Это какой год был?

Это был 1961 год. Мы садились на санки, и нас пацаны под горку Окского проспекта, где переезд железнодорожный, вниз, к речке. А мы их в горку тащили, чтобы снова спуститься вниз! На байдарках плавали. Со мной училась Ольга Афанасьева, у неё папа был главным инженером Станкозавода. Были обеспеченные дети. А в садик со мной ходил Васька Шахрай, у него отец был директором этого завода. Я у них первый раз посмотрела телевизор, а тогда он комбайн был: вот такой экранчик, тут же приёмник. Там повторно я смотрела «Дети капитана Гранта». А на байдарках мы с ночёвкой ходили. Две байдарки у нас были, шесть человек. Но тогда не было страха, тогда можно было.

Какой маршрут?

Мы по Оке вверх поднимались, по Осетру немножко вверх, до первого порога, и там в лесочке останавливались, а уже обратно спускались по течению, довольные и счастливые. И проработала я, будучи шесть лет на заводе, каждый год в «Лесной сказке» – это шикарнейший лагерь был.

Расскажите, потому что многие вспоминают «Лесную сказку», как там всё устроено было.

Лагерь, который за смену принимал 900 с лишним человек. Было 19 отрядов. Я сама там ещё была пионеркой. Он был основан в 1947 году. Палаточные домики были фанерные, и когда начинался дождь, мы забирались в тот угол, откуда не капало, но потом всё равно продолжали работу. А потом его сделали стационаром, построили шикарные корпуса: четыре палаты, кладовая для всех вещей и комната для вожатого. И таких корпусов было двенадцать, ещё один деревянный корпус, где были три отряда помладше, и ещё один большой для двух самых маленьких. Территория огромная. Водили купать нас на речку. Это было что-то, особенно когда праздник Нептуна был! Все высокопоставленные летели в воду – и вожатые, и начальники! От плавруков и физруков убегать было бесполезно! А для нас это такое было действо необыкновенное! Потом выходил Нептун, выходили русалки, потом нас уже запускали по очереди в бассейн. Позднее там даже бассейн построили, когда мы уже ездили туда как бывшие работники этого лагеря. Были всегда кружки. Я никогда не забуду: я там научилась выпиливать, выжигать, привозили каждый раз сувениры домой, плести корзинки. Боря Щербаков, царство ему небесное, какой же рукодельник был! Чего он только не умел!

Это были коломзаводские мастера?

И коломзаводские, и те, кто в школах уже работал, они летом подрабатывали воспитателями. А коломзаводские были физруки, плавруки, повара, сантехники, прачки. Мамка, когда работала, прачкой туда ездила, ещё когда инвалидности не было, и я три года с ней, путёвку давали, до седьмого класса доездила. В походы какие мы ходили! В трёхдневный – в московский лагерь в Сосновку, через имение проходили барское графа (Келлера – ред.) Ой, это что-то невообразимое! Там спортивные встречи!.. И там мы объедались московского хлеба, он тоже был необыкновенный. Нам приносили москвичи, потому что у них своя пекарня была в Сосновке.

Потом уже, когда я пришла на завод, Нина Алексеевна Прокахина, моя прекрасная подруга (намного старше меня, и в семью меня ввела, я там была младшей дочкой, помогали тоже), была изумительный человек, разносторонний. Мало того, что она танцевала, она окончила техникум, работала технологом на заводе. Много лет подряд она работала в лагере массовиком, а потом стала работать старшей вожатой в таком огромном коллективе. Что она вытворяла! Какие она мероприятия проводила, какие фестивали, какие праздники, посвящённые дружбе народов СССР! Каждый отряд что только не делал! Костюмированное всё это было: кто грузины, кто армяне, кто русские, кто татары… Месяц подготовка шла. Тут же и спартакиады большие проводили. Настолько это счастливое было! И поэтому, когда мы уже пошли, мы многому научились, что-то своё привносили. Но мы продолжили эту традицию. Те, которые прошли через нас… один мой пионер стал завгороно, многие ребята пусть просто строителями, станочниками, но они стали людьми хорошими. Пять лет ко мне ездили последние: «Мы хоть отдохнём. Ты нас особо не напрягай, кроме спорта». Я говорю: «Буду напрягать и спортом, и всем остальным». Довольные и счастливые. Поход один закончу, отчитаюсь, через два дня снова веду. В Непецино я их водила в своё время. Там работал Мажухин Виктор Иванович, царство ему небесное тоже, одно время директором Дома пионеров. Талантливый был дядька. И вот встреча трёх лагерей. В Непецине московские дети, мы и кто-то из ближних ещё. Опять спортивные соревнования… Варю, кашеварю. «Ребята, последние два стаканчика выпейте, жалко выливать!» – «Мы объелись, мы не можем». Взрослые мальчишки уже, 16-17 лет даже, кто-то ездил, если такая возможность была. «Мальчики, миленькие, мне посуду мыть!» – «Ладно уж, давай, уговорила». Допьют по очереди, по кругу, опять идут на соревнования. «Мальчишки, помыть посуду!» – без звука. Вот такие у нас были детство и юность. Я счастливый человек.

 

«Графики были, когда мы ходили в ванную!»

Алла Васильевна, а что вспомните про старый город? 60-е, 50-е?

Сюда мы ходили на демонстрацию обязательно со школами, потом присоединялись к своим родителям на Май и на Октябрьскую. А потом приходили вечерами сюда гулять, это у нас было место выгула. Высматривали и нас смотрели – на танцплощадки-то нас не пускали. Это общение у нас было, сходка такая по кругу: ходили до Комсомольской, потом возвращались. Для нас город был далеко, я жила на Окском, не всегда мы попадали, но если попадали, то для нас такие открытия были.

А какие ощущения от этой части города?

Допустим, спускались к Москве-реке, а там же другое, пытались переходить с разрешения, без разрешения, тайком, но где-то всё время были какие-то дела. Что-то новое всё время нас поражало. Вот архитектура – она же другая. У нас в той части города, на Окском проспекте, было два дома, стадион, дом для военпредов, ещё два дома напротив клуба и клуб. Всё! Это потом всё стало обрастать. И поля, поля в основном. Двухэтажные дома потом стали строить пленные. ЦЛПБ так называемый у нас посёлок был – шлакоблочные домики. Пойти-то особенно некуда было. Но зато нас водили на все стадионы, мы во всех праздниках принимали участие. Я помню, на Май пошили платья, какая-то у нас была композиция – и полил ливень проливной. Пока мы добежали до Окского проспекта, у меня платье (по косой или как там его кроили, кто знает) с одной стороны все ноги оголило, а другой чуть не до пяток вытянулось!

Сюда я ходила заниматься гимнастикой в старом соборе на Соборной площади. Был у меня тренер шикарный, обратно он нас водил до трамвая. Трамвай тогда только начинал ходить от площади Советской, потом уже линии-то стали протягивать.

То есть до этой части города добирались на трамваях сначала?

Не всегда. Его в 1949-м только построили, и то он ходил от Голутвина до старого «Детского мира», потом продлили сюда. Но это так редко было! А уж постепенно стали эти линии опутывать… В Колычёво мы приехали – мы пешком оттуда ходили два года, пока мост построили. Я с коляской, с Серёжкой. И в школу в 14-ю пешком ходили, и туда, и обратно. Сесть на трамвай было невозможно, чтобы до Зелёной доехать. А оттуда всё равно пешком.

Невозможно, потому что много людей?

Огромное количество. И не было тогда ещё. Вначале одну линию провели вдоль Астахова, потом уже начали по кольцу – это всё долго строилось. Но все были счастливы, потому что жили в собственной квартире. Я просыпалась лет пять, чтобы очередь занимать в туалет и в ванную. Четыре-пять семей в одной квартире живут, в одной комнате по две семьи: дети женились и вместе с родителями жили. Кому в смену в одну, кому в другую, кому туда, кому сюда. Попробуй свой график нарушь! Графики были, когда мы ходили в ванную! И на кухне за каждой семьёй была конфорка, мы не имели права занять.

Не в своё время?

Да. Даже если она свободная, и хозяйки нет дома, я не имела права. Если вот я постучусь, она разрешит. А здесь я въехала и говорю: «Господи! Я королева!»

Когда вы въехали?

Я въехала 5 мая 1980 года. Мне было 36 лет. Я была директором Дома пионера.

Вам предоставили как служебную сначала?

Да, это уже через три года, потому что я ставила вопрос: я ухожу. Сказали: «Жди, жди, квартира вот-вот…»

До 80-х жили в коммуналках?

В коммуналках.

 

«Народ стал черстветь»

Как менялось настроение людей ближе к 80-м от 50-х? Были какие-то разные ощущения?

Были, конечно. Кто-то более хорошо устроился, кто-то менее. Кому-то здоровье позволяло, кому-то нет. Потом стали уходить участники войны, а новое поколение начало карабкаться, пренебрегая всем. Были и такие люди, понимаете?

И они оставались соседями вашими при этом?

Менялись, менялись, менялись, менялись. И были уже холоднее. Уже совсем другое было. Пытались: «Вот, ты завуч или директор, приведи мать в порядок!» Я говорю: «Что значит “приведи мать в порядок”? Во-первых, родителей не выбирают. А во-вторых, она больной человек, вы что её доводите?» А они начинали говорить про меня гадости какие-то очередные. Какая мать выдержит? «Она не такая!» – и пошла перебранка, чуть не до кулаков. Судились. Приходили из школ, защищали: «Вы чего тут устраиваете? Человек пришёл на ночь глядя отдохнуть, мать образить. А вы тут дебош устраиваете». Комнату чтобы занять – любым способом готовы были.

Это уже ближе к 80-м? А чем вы объясняете? Почему раньше было…

Жестокость какая-то, зависть стала появляться.

Из-за чего она возникала?

А вот почему ей легко всё достается, как они считали, почему ей дают, а мне нет?! Народ стал черстветь как-то. Менялась обстановка везде, и в мире менялась в это время. Мы всё время находились с детьми, нас это, может быть, и устраивало, и сдерживало, и давало какую-то подпитку положительную, потому что детям нельзя было лгать. А эти уже начинали какие-то козни строить. Мне кажется, поэтому у нас и путч произошёл в 1991-м, мы очень переживали за это.

Может быть, расскажете, как это всё переживалось?

Я работала в 14-й школе. И вдруг такое событие. У нас учитель физкультуры Городничев, он жил когда-то со мной в параллельном доме, напротив, по Окскому проспекту, тоже большая семья была, приятная, очень благополучная, дети разновозрастные: «Я поеду защищать Белый дом». – «Ты что, ты с ума сошёл?» – «Нет, поеду!» Ездил. И таких у нас нашлось много ребят, пацанов 18–22 лет. Ездили, защищали. Приехали разочарованные, конечно. Потому что, когда ввели танки, стало уже страшно наверняка. И мы все переживали. Этот период очень тяжело вспоминать. Не знали, чем всё это закончится. И вообще 90-е годы очень сложные! Эти очереди, эти 300 грамм, которые по талончику дают… Сын говорит: «Мам, я теперь понимаю, почему ты мне говорила: “А я сыта, пока варила!”» Пачку пельменей на троих: Серёньке вперёд, потом мужу, а потом себе одну пельмешку оставлю и водички. «Мам!» – «Нет, сынок, я уже накушалась». А как я могла ему сказать по-другому? А также маме. Она у меня дожила до 1997 года, лежачая, с онкологией, со сломанной шейкой бедра. Мне предложили: «Оставьте её в больнице. Через две недели – в морг». Я говорю: «Вызывайте неотложку, едем домой». Она у меня ещё прожила около года дома, ухоженная. Я не знаю… кто-то сломался, кто-то очерствел. Но мы-то остались, наверное, основная масса, всё-таки такими же добрыми и щедрыми, готовыми прийти на помощь. Сейчас же такая обстановка: кто-то отсиживается, а кто-то готов последним поделиться, отправить мальчишкам. Психология человека: что заложено в детстве, что он воспринял, то и в нём и остаётся.

Почему же это дальше не воспроизводится? Вы же тоже вкладываете в людей…

Я всегда говорю: не от своих, может быть, от чужих – всё равно добро вернётся. А бумеранг, он вернётся к тем, кто послал это зло. Это неизбежно. Не сразу. Да, какие-то жертвы будут, какие-то трагедии. Но бумеранг обязательно вернётся! Вот в это надо обязательно верить! Это жизнь. Она всегда сложная. Но самое главное – уметь радоваться вот этим маленьким радостям, ценить людей. Я благодарна тем, кто рядом со мной. Когда-то мы не видимся. Я много раз прихожу, то одним помогаю, то другим, а последний раз подружке одной, одинокая она, говорю: «Танюшка, я больше тебе не помощник. Снег почистить у меня уже нет возможности и физической, и моральной. И ребят не могу своих оставить». Вот вчера прекрасная была нога, а сегодня натёрла, намылила, надела бандаж и пошла с гордо поднятой головой. Попробуйте, скажите, что я хитрю! Нет! Надо ещё оптимистом быть. Я могла много раз, наверное, сломаться. Но люди подставляли плечо, даже незаметно для меня, спинку мою поддерживали.

 

«Я была в роли невесты, он в роли жениха, на лошади нас вывозили на стадион»

Алла Васильевна, может быть, расскажете об истории своей любви?

История любви у меня была, я бы сказала, несчастная. Я однолюбка. Со мной танцевал Олег Брандин, красивый, постарше меня. Я в паре с ним танцевала, а увлекался он, конечно, более старшими. Но потом как-то он меня разглядел. У нас такая была композиция «Свадьба»: я была в роли невесты, он в роли жениха, на лошади нас вывозили на стадион. (Даже такие мы постановки делали!) Вот он увидел во мне что-то, в преобразившейся, 20-летней. Мы встречались, я ездила к нему в институт, он меня приглашал – в энергетическом институте работал два года, учился. А я немела, я не могла говорить, у меня всё замирало! Для меня он был таким кумиром! Я боялась глупость какую-то сморозить! А оказывается, нужно её было морозить! Не могла, гордость не позволяла. Два или три раза мы пытались встречаться, сходиться, так и расходились. Он сказал: «Я не могу один поддерживать». Я до сих пор его люблю!..

А замуж я вышла… Среди тех, кто был в санатории, куда я попала на лечение, отец моего сына, пожалуй, оказался лучшим. Там тюремщики, с такой болезнью… Мне врачи вообще говорили: «Где ты её подцепила?!» Я говорила: «Если бы я знала…» Ослабленные нервы, стрессовые ситуации, недоедание – всё это сказалось. Всю жизнь спортом занималась, танцами, физически была подготовленная, но – где-то вот сломалась.

…У него развалились ботинки. Мы идём в столовую, и он как-то подвязал их и ногой шлёп-шлёп вперёд, шлёп-шлёп. Говорю: «Пойдём, я куплю». Он гордый тоже был: «Не могу я принять!» Я говорю: «Что, босиком-то лучше бегать?» Ну, уговорила. А он прекрасно танцевал вальс, этим и купил. Партнёр необыкновенный для вальса! Поехали в Химки, купили обувь. Потом он меня познакомил со свекровью, это была моя вторая мамка, я ей очень благодарна. Так случилось – не сложилось у нас. Но сына я родила, сын носит его фамилию. Терпела, сколько могла, не получилось. Его нет в живых, царство ему небесное, но я благодарна ему, что у меня есть сын, и свекрови благодарна.

Жизнь не всегда бывает гладкая, не всегда принцы находят нас. Но тогда ведь всё это бывает в радужном свете, на фоне того, что мы испытываем. Я вообще никогда не была в санаториях. Это такая же болезнь, только в разных корпусах мы лежали. В больнице в одном корпусе лежали в Щурове, а там все в разных.

То есть вы в Коломне в больнице лежали?

Я в больнице в Коломне лежала полгода, даже меня раньше выписали, потому что у меня процесс очень хорошо шёл. Я пила все буквально таблетки – я поставила себе цель вернуться в школу во что бы то ни стало, хотя понимала, что процесс не быстрый. А туда приехала: «Это моя». – «Нет, она моя». Я пулей до своего корпуса, три дня не выходила в столовую, потому что там вечерами… очень дальнее расстояние. Вот когда Славка приехал, я ещё по больнице я его знала, видели, во всяком случае, друг друга. Я благодарна тому, что он меня познакомил со своей мамой. Мария Кирилловна удивительная была женщина: не имевшая образования, чуткая, добрая. Я помню, с Серёжкой приехала маленьким, в декрете ещё, по-моему, была или в отпуск уже первый пошла, она мне говорит: «Дочк, я ведь не смогу тебе ничем помочь…» Я говорю: «Мам, мне не нужна помощь. Спасибо, что ты нас кормишь, что он на свежем воздухе». Я могла хлев почистить. Она говорит: «Ни одна сноха мне этого не делала». Я говорю: «А я буду делать».

Она жила в частном доме?

Она в совхозе жила, в Чулки-Соколово, чтобы как-то выжить. Четвертушка там была, не дом, четвертушка совхозная. И маленький огородик, где огурчики, петрушечка. Но готовила изумительно! А как мы шинковали капусту! Это было что-то!

Квасили?

Квасили. Там же погреб в доме. В квартирах такое не получится. И вот оттуда возили. Картошку я возила (я на этом вырастила сына) и капусту. Выжили. Крепкий, красивый парень, умный. Замначальника цеха на Коломзаводе.

А какое образование получал?

После девятого класса я его вынуждена была уговорить пойти в сельхозтехникум: во-первых, там стипендия, во-вторых, мне не нужно было тратиться на одежду. До девятого класса он как-то у меня обходился в одном костюмчике, к школьной форме подходящем. Продержались. Я понимала: парень растёт, а дети были разные, обеспеченных очень много было, и уже начинали…

Это 90-е уже?

Да. В 92-м он пошёл, наверное, в 93-м, в школу, окончил девятый класс, учился хорошо. С собой в Чулки всё время брали, он там пахал с нами на этих полях, картошку сажали, окучивали, жука собирали – всё делал. Приучен к труду. Пошло у него всё. А потом окончил техникум.

На каком направлении он?

Он фермер был. Но он был самый младший – он пошёл в школу пораньше, в шесть с половиной. Была хорошая учительница, и мне подружка говорит: «Отдай». И я не пожалела. Он был самый маленький, ребята были на год старше, минимум на семь месяцев.

На последнем курсе он получил даже какую-то премию областную как лучший ученик. И в награду их послали на сбор винограда в Краснодарский край. Он второй раз поехал на море. Первый раз я его отправила, когда мама у меня уже лежала в агонии. Из школы группы собиралась, я уговорила: «Возьмите, ради бога, я не справлюсь, – чтобы он это не видел». В шестом классе он был самый мелкий, там брали седьмой, восьмой класс. Вот Лилия Петровна приезжает, учитель английского языка она у него была, и говорит: «Ты знаешь, мы поражались. Говорили “Ребята стираем: футболочки, трусики, шортики…” Как же он идеально всё это делал!» Сушить-то надо где-то, чтобы потом не гладить. И приехал потом, помню, такой расстроенный. Я говорю: «Ты что такой расстроенный?» – «Мам, однажды прибило к берегу от танкера смолу или что-то такое… Полотенце я теперь не могу отстирать. Я пытался!..» Я говорю: «Сынок, ножным сделаем, новое купим!» Он понимал, что всё это денег стоит.

А окончил когда колледж, пришёл и сказал: «Мам, а теперь я иду на станок на Коломзавод и параллельно поступаю в Политех». Работал и учился шесть лет, освоил три станка, потом был мастером участка, мастером цеха, прошёл все курсы молодых специалистов, дошёл до замначальника М2, одного из крупнейших цехов механических, под его началом теперь три или четыре. Работает на совесть. Я горжусь. У меня славный ребёнок. Так что я счастлива. Вот видите, жизнь всё равно представляет нам столько подарков! Она компенсирует. Обязательно!

 

«Натанцуюсь – и вроде груз снимаю»

Алла Васильевна, а у вас есть высшее образование?

Пединститут. Я вообще пошла на завод, чтобы кусок хлеба зарабатывать. Я принесла когда первые 20 рублей заработанные, плакали мы обе с мамкой. Я рассыльной пришла устраиваться, чтобы кусок хлеба есть досыта. Бегала с чертежами, со всякими поручениями между цехами, из одной части завода на другую. Я работала в отделе металлурга и ОГКНО (отдел главного конструктора по нестандартизированному оборудованию – ред.). В одну сторону прибегу, в другую сторону – за день столько набегаюсь!.. Но приходила во дворец, натанцуюсь – и вроде груз снимала. А потом мама попросила Слонова, замдиректора завода (она у них стирала, убирала в своё время): «Переведите девчонку, чтобы хоть могла параллельно заочно или вечерами учиться». После беготни такой нереально было, ноги гудели. Перевели меня в лабораторию динамическую, я была слесарь-электромонтажник. Мы изготавливали датчики, потом их ставили на тепловоз и участвовали в испытаниях. Я через три года поступила в пединститут заочно, работала, училась, летом работала в лагерях – для меня это тоже было подспорье и оздоровление своего рода, всё-таки питание, воздух много значит.

А на каком факультете учились?

На истфаке. Поступила я в 1964-м, окончила в 1969-м, тоже работала.

Что-то припоминаете о годах институтских?

У меня была очень своеобразная группа. Мы начали в старом пединституте, теперь это 7-я школа. У нас учились люди, которые намного были старше (я была, пожалуй, самая молодая), с 44-го года. А там люди уже в званиях, с регалиями, кому-то нужно было к пенсии подрабатывать. Сидим, ждём на первую лекцию учителя. И вдруг входит дородный такой крепыш, богатырь, с огромным портфелем. Мы все, естественно, вскочили. «Сидите, я ваш сокурсник». Сколько же было хохота!

Сбегали иногда с лекций, первый год, но бежали сюда, в кинотеатр. У нас был очень хороший староста. Со мной училась молоденькая тоже девочка, чуть постарше меня. Он: «Пойдёмте, я вас клубничкой угощу». А видел, что мы такие скромненькие, а там уже разных фасонов, мастей были люди. Но мы себя в обиду не давали. Вот он нас клубничкой угощал и на сеанс приглашал, двух.

В «Юность»?

Нет, в «Восток», где два зала-то было.

Я помню, получала 20 рублей, когда в «Артек» приехала, получала уже 90 рублей – для меня это была такая бешеная зарплата! А те, кто не имел высшего образования, 70 рублей получали.

То есть ваше желание пойти учиться было связано с тем, что…

Оно было связано с тем, что я себя испытала три года. Я доказала себе, что это моя стезя – школа. Мне сказали: «Сразу поступишь!» Потому что я в школе активисткой была, массовиком-затейником всю жизнь была. Но я должна была убедиться, что это призвание.

Но истфак – все-таки это серьёзно достаточно.

Да. Я увлекалась историей в школе, мне нравился этот предмет, я больше гуманитарий. Прекрасный у нас была учитель русского языка и литературы Никольская Нина Васильевна (плохо видела, у неё огромные линзы были). Какие же мы мероприятия ставили! Тогда же не было куда пойти. Приглашали родителей, на выборах выступали, концерты давали. Я там и танцевала, и читала, и пела. Что только мы не делали! Мы всё умели! Это так было хорошо, так кайфово…

И уже после третьего курса я перешла, вернее, меня перетащил к себе Сигал Павел Исаевич, он у меня был воспитателем на отряде. Я от завода была командирована вожатой. А у него в декрет уходила вожатая, девочка-армянка. И он говорит: «Я тебя перетаскиваю в школу». Меня без звука приняли. Я не пожалела об этом.

Получается, вам не дали окончить обучение?

Я работала и параллельно заканчивала, я же заочница была.

Четыре года тогда было на заочном?

Пять. Я в 64-м поступила, в 69-м я диплом получила.

А как у вас день был устроен?..

Тяжело. В воскресенье только можно было отдохнуть. Консультации зимние были, сессия была дней 10–12. И если успешно сдавала, то получала стипендию, если нет, то бесплатно. И летние так же: и учились, и экзамены сдавали. Заочно очень тяжело учиться, это нужно преодолеть себя. Вечерние сложные, потому что после работы: сын от станка ходил – в 10 приходил никакой домой. Хорошо, еда и всё ему было готово, а мне рассчитывать не на кого было, только на себя. Мама всегда у меня была в состоянии больном. Но выстояли, выдержали.

Вы довольны своим образованием именно в таком виде?

Очень.

Кому больше благодарны из преподавателей?

Я, во-первых, благодарна своим школьным преподавателям – тогда изумительные были люди. Классная руководитель у меня была в седьмом классе, с демонстраций она меня таскала к себе – накормить. Пекла пироги изумительные, в Голутвине жила. У неё было три парня, я всегда говорила: «Варвара Тимофеевна, вам своих бы накормить мужиков!» А муж у неё работал учителем трудового обучения во второй школе. «На всех хватит». Вот такие были люди! Потом у меня была учитель химии. Я сейчас дружу (её нет уже в живых, Никольская Феодосия Васильевна) с её дочкой. Она иногда мне начинает что-то там (она математик), я говорю: «Знаешь что? Цыц! Ты моложе меня. Я начинала дружить с мамкой, а к тебе моя дружба по наследству перешла». «Всё-всё, я затихаю!» – она мне…

Понимаете, какие-то взаимоотношения были очень человеческие. Я приходила к ним на плюшки. Жили тоже не шикарно. А потом уже, когда у меня Серёжка родился, она была парализована, Феодосия Васильевна-то: «Алк, приди! Танька зашивается, где прибраться, где чего, где оладушков напечь кабачковых». Она сидела, качала одной ножкой Серёжку в коляске, а я где коврики почищу, где полы подмою. То есть вот эта взаимопомощь у нас никогда не уходила. Мы считали это обычным. Не вот: мне должны за это заплатить… Нет, это безвозмездное было! И это желание у меня не пропадает до сих пор, потому что ко мне люди с открытым забралом всю жизнь шли: кто кормил, кто поил, кто какую-то одежонку предлагал. Я благодарна была не знаю как! А сейчас-то предлагаем – нет, с этикеткой, новую только! Я говорю: так это хорошая вещь… Всё, я перестала. Вот вы меня перед этим спросили, откуда народ такой стал. Люди почему-то считали, что им блага должны как манна с неба свалиться. Такого не бывает. Всё надо заработать. И быть благодарным. Непременно благодарным! Не с закрытым забралом. На людей смотреть открытым взглядом.

 

«Вожу груз под номером 200»

Ученики менялись за время вашей жизни? В них вы ощущали изменение времени?

Вот мальчишки когда пришли, афганцы, в первый год я боялась к ним подойти. Не звонили, ничего. Они настолько ожесточённые были после афганской этой битвы!.. Я потом говорю: «Ребята, мы виноваты, что мы вас…» – «Нет, вы не виноваты!» Но они понимали это. «Вы нас готовили к нормальной жизни. Вы нам рассказывали про войну и готовы были помочь, сделать, вытянуть». Хулиганистые были ребята. А вот в последний раз они мне сказали: «Может быть, благодаря вашим урокам, вашему желанию общаться с нами…» Они меня шли провожать после смены, потому что трамваи, автобусы уже не ходили, а трамваи в Щурово не ездили вообще, до «Черняховской» (остановка трамвая «Улица Черняховского» – ред.). Я говорю: «Ребята, а как же вы?» – «А мы дойдём, нас много». Через щуровский мост, особенно вечерами в субботу, провожали обязательно: помимо танцев были у нас литературные композиции, куда-то ходили, что-то устраивали и на улице, и в школе… И вот всей ватагой шли.

Ко мне приходили на 8 Марта – так они меня поздравляли и с днём рождения, и с 8 Марта. Усаживались на диване человек по семь, друг на дружке, три стульчика вплотную. А один год, я помню, они уже взрослыми себя почувствовали. Захотелось им, наверное, что-то покрепче. Заказывали к блинам (Масленица всё время попадала) – кому селёдку, кому сметану, кому чего. Потом говорю: «Ребят, давайте я ещё картошечки сварю». И они втихаря… Я говорю: «Так, достали из-под полы, из-под стола, поставили на стол. И я с вами пригублю». Всё – весь этот туман ушёл, но я знала, что они больше не будут. Они взрослыми себя хотели почувствовать. Это был уже восьмой, девятый, десятый класс. Конечно, они взрослые. И вот они до сих пор: «Шарапова больше всех она любила!» – Сашка Смагин такой. Я говорю: «Сань, не обманывай себя. Он был самый сложный. Я должна была его любить. Я и Димку Копытина больше всех вас любила!» Вот ушёл он. Я его долго пытала, за что он получил орден Красной Звезды (тоже в Афганской войне). Он мне говорил: «Вожу груз под номером 200». Пробило его не раз, получил сквозное ранение. Просто так орден не дают. Но не удержался мальчик, стал пить, ушёл из жизни. Психику сломал… Вот кто-то выстрелил, а кто-то нет. Но у него это ещё и наследственное не было. Я его из этой среды в своё время тянула, секретарём комсомольской организации сделала, чтобы отвлечь…

А в Хатынь-то, помню, мы их привезли – это уже были не наши дети, они тут же изменились. Вот они балагурили, болтали какую-то ересь иногда – совершенно другие! Вот настолько они прониклись сразу всем этим… Памятник этот до сих пор у меня в глазах. И дети совершенно другие. Я говорю: «Да это не наши дети!»

Конечно, они меняются. Они взрослеют. У них хорошие семьи. Я очень рада за них. Они достойными стали людьми. Они участвуют во всех мероприятиях. Смотрю и говорю: «Мой Вовка Ланин. О, Игорёк! Так приятно…»

 

«Здесь, окружённый заботой, он плакал навзрыд»

Можно сказать, что были благополучные районы в городе и неблагополучные?

Да, были такие. В Щурове коммуналка такая была: там барачного типа дома, оттуда мой Коля Шарапов, там один на одном жили, работали или на Коломзаводе в тяжелейших цехах металлургических или в кузнице, или на цемзаводе – тяжёлое производство. А получали мизер и жили кое-как. У нас в Колычёво одно время запихнули всех, кого можно, – бараки сносили, туда давали жильё. Там такой неординарный был микрорайон вначале! Это сейчас более-менее, а тогда была такая смесь гремучая! У меня был первый класс, когда я была освобождённым классным руководителем, у одного что-то вырвалось. Я говорю: «Цыц! Хочешь, тебя же покрою сейчас в обратную сторону?!» – «А ты?..» Я говорю: «Не “ты”, а “вы”. Умею. Я всё умею» – всё! То есть их же методы пошли в ход.

Это работало?

Срабатывало великолепно. Понимали они меня. Я помню, они как-то немножко над моим мальчонкой начали, он ещё был маленький… Я сказала старшему заводиле, Вадиму: «Вадим, вот иду со сковородкой, купила. Если ещё раз руку поднимешь на моего ребёнка, об башку разобью эту сковороду!» Всё! Они его опекали. Они к нему не лезли, но и кто если попытался бы: «Достаточно, – говорили, – это наш подопечный». Серёжка ходил в клуб «Суворов» с детства, тоже мальчишка стойкий стал. Друзья у него пожизненные остались – вот как росли в одном подъезде, кто-то ненужный отошёл, а вот эти пожизненные мальчишки. Один сирота, Димка, я его так и зову – сынок… Мы тоже, наверное, не можем делить на своих и чужих, они все наши, не важно, кто их рожал.

Какие самые светлые периоды в вашей жизни?

Они как-то вперемешку. И светлые годы перекрывают негатив, и поэтому возрождаешься всё время, и силы какие-то берутся. Казалось бы, стухла, когда эту болезнь получила, я думала, я не выживу. Я никуда три дня не выходила. Мне медсестра говорит: «Да это не онкология!» А она участница Великой Отечественной войны. Низкий ей поклон, нет её уже живых. «Да, ты долго будешь лечиться, но ты сможешь!» Я только после этого пошла. Для меня это финал жизни был. Стала пить препараты, меня стало разносить – я за два месяца вернула себя к норме! Я занималась, несмотря на смешки, на всё что угодно – где-нибудь вставала, как у станка, и продолжала заниматься. Я ввела себя в норму. То есть, когда человек хочет, мне кажется, он всё может преодолеть. Если он ставит себе цель, он её обязательно достигнет.

Видимо, и какая-то поддержка у вас была, и вы и сами хотели.

Я хотела. И люди добрые меня поддерживали. Они не столько меня науськивали или как-то толкали, а как бы меня вели и старались в конечном итоге на прямую вывести. Я считаю, я счастливый очень человек. Дай Бог, чтобы у людей было столько друзей разновозрастных! Я сейчас своим ребятам говорю: «Да вы нас догоняете уже по возрасту!» Им уже самим 68, этим мальчикам, которых я мальчиками до сих пор считаю. Но они пронесли через жизнь всё, не сломались, это тоже ценно. Значит, что-то я им дала, какой-то стержень укрепила. Я не хвалюсь, я просто рада тому, что жизнь моя прожита не зря.

Какие события в стране как-то повлияли на вас, на вашу жизнь, на ваше состояние? Начиная даже с полёта Гагарина в космос, может быть, вспомните?

Да это что-то необыкновенное было. Во-первых, сам День Победы в нас заложил такую стойкость, такое уважение к стране! Мы долгие годы ведь собирали материал, и в 30-й школе до меня начали, и я подключилась, и после меня. Участников войны мы собирали, этих старичков, дедушек. Как же они плакали! Они же были забытые все. И вот хотелось, чтобы это всё было поднято на должный уровень. Сейчас оно действительно всё поднято, а тогда-то ведь это всё только энтузиазм наш. Из мордовского села приезжал дедуля, о котором все забыли, он там ковырялся как мог, и здесь, окружённый заботой, он плакал навзрыд. Люди, которые прошли войну, не вспоминали эти периоды. У моей подружки, Никольской Татьяны, дочери Феодосии Васильевны, учительницы моей, муж тоже воевал, но он про войну никогда не вспоминал: «Вам это не нужно знать. Мы победили», – он говорил. Люди сделали всё, чтобы нам более светлое будущее создать.

Полёт Гагарина – это что-то было. Это ликование было!

Вы сам этот день помните?

Помню. 1961 год, я уже десятиклассница была. Хотя было очень мало информации. У нас же «тарелка» висела, мы по ней всё узнавали. Телевизоры только начали появляться. Я бегала к своим Прокахиным посмотреть фигурное катание. Не всякие программы ещё давались. Но это такой был кайф! Первый раз, когда я попала в Большой театр, это незабываемо!

Расскажите, что за постановка была.

В классе у меня учился Витька Подобедов, тоже уже умер, к сожалению. Мама у него работала в торговле. Посуду – чайнички, лафитнички – всё это продавала, рядом со школой был магазин. Обеспеченная такая семья. Отец, по-моему, шофёром был, но хорошо зарабатывал. И вот они организовали нам эту поездку для класса. А у меня мамка, как всегда, в больницу попала. Мне в школе какой-то паёк выделяли, меня в столовой кормили макарончиками, котлеткой, вначале булочку выделяли. Ну, как я могу быть неблагодарна людям, которые меня всё время поддерживали, не давали с голоду умереть?! И вот тут: «Ты с нами едешь в Большой театр». Не все поехали, не весь класс, половина где-то. А ездили-то на электричке. Приехали в Большой театр. Утащили нас в буфет Витька и Ольга, которые были обеспечены, накормили всем. А я же полуголодная всё равно была. Спектакль идёт, меня начинает ворочать. И туда мне хочется, и сил никаких!.. Досидела. «Ребят, мне плохо!» – «Сейчас до электрички доедем, уткнёшься в кого-нибудь и будешь спать». Всё это ушло, но впечатление от того, что я была в Большом театре, неизгладимо.

Второй раз я попал уже с Ниной, случайно мы взяли билеты, последний ряд партера, смотрели спектакль «Цветик-семицветик». Вот дважды я была. Первый был балет «Шурале» – красочный, необыкновенный! Я там была вся! Это событие, которое я пронесла через всю жизнь. Потом мы очень часто ездили от танцевального коллектива. Меня тоже там опекали, я была самая маленькая, озорная, глаз да глаз за мной нужен был. Ансамбль Вирского, украинский, шикарный был коллектив. Ансамбль Моисеева, потом у нас Лёнечка Штырков там ещё и танцевал, он нам доставал билеты, мы раза три на него попадали, в концертный зал Чайковского. Это чудо какое-то! Я с удовольствием сейчас смотрю по телевизору все эти программы, повторы. Конечно, такого эффекта нет, но я всё это помню! Какие-то танцы мы воспроизводили. У нас мальчишки танцевали «Понтозоо» – знаменитый танец этого коллектива. Коллектив Годенко сибирский – это же чудо какое-то было, что-то неописуемое! То есть в то сложное время мы ездили на спектакли, на концерты! Это 1961 год. Я на заводе работала с моей мизерной зарплатой!

И никогда не забуду: 17 лет, меня выгнали за дверь. В щёлочку подглядываю – они её заклеили. Обидно! Хожу по этому коридору. «Мы тебе сказали: как можно будет, войдёшь». Они мне решили сделать день рождения! У меня же не было никогда дней рождения до 18. Они мне купили книгу о Петре Первом, подписали (она у меня хранилась до последнего: кто-то у меня из ребят брал и не вернул, ну, бог им судья), часы наручные и стол накрыли. У меня слёзы лились ручьём! А потом мы ещё пошли на концерт коллектива с Кавказа, на первом ряду сидели. Вот таким у меня был день моего совершеннолетия. Ну как такое забыть! Взрослые люди, они уже многими семьями у нас занимались, муж с женой, работали, дети даже у них были. То есть коллектив-то взрослый, я была самая махонькая воспитанница, но задорная, видно. И вот люди, казалось бы, мне ничем не обязанные, но сделали всё по уму. Ну, как забыть вот эту человеческую благодарность, внимание, желание сделать счастливым другого! Поэтому в ответ всё время хочется кому-то делать.

 

«За окошко в сетке вешали продукты, но их снимать умудрялись крюками»

Алла Васильевна, а вспомните про парк Мира?

Помню, когда ещё загородку мама отливала в чугунке. И ставили эту загородку, а я бегала туда смотреть, как они это делали. И взбунтовались, когда её недавно хотели снять, говорим: да это же историческая реликвия! Помню, как эти кустики сажали там, где теперь танцплощадка Я помню, как этот парк основывался. Для нас он всегда был местом особенным. Мы же там программу, посвящённую 75-летию Победы, откатывали, показывали танцы. Знаете, сколько народу желающих пришло? На тротуарчике на каком-то мы танцевали. Нам дали старые платья того периода, шляпки какие-то, белые носочки мы надели. Это было так кайфово!

Это какой год?

Пять лет назад.

Такая реконструкция?

Да, мы сделали с первым моим коллективом. Пусть у нас было шесть пар, кто-то путался, но к нам присоединились и военные, которые в отставке, и просто прохожие. Это было что-то изумительное! Ну, как такое забудешь?

Вы использовали парк Мира в качестве места встреч?

Мы на аттракционы туда часто ходили. Последний раз я там выступала на Масленицу, кадриль мы танцевали. Это когда уже во дворце я была, потому что пертурбация шла в Старомодном, и моя руководитель не могла нас принимать. Ну, воссоединение произошло снова в посёлке Кирова.

А в 70–80-е ходили в парк?

Конечно. Это было главное место, где можно было погулять, посидеть. Фонтан завораживающий был! Тогда же не было всяких кафе, где шаурму готовят; мороженое единственным лакомством было, и мы счастливы были. Гуляли до определённого времени по возрасту. Но в парке всё время народ был, круглые сутки, особенно те, кто ближе жил.

Какое мороженое вспомните?

Ой, первое мороженое – вафелька такая небольшая, и в нее ложечкой клали, это было в 50-е годы около клуба им. Ленина. А потом мы любили в стаканчиках и любили эскимо очень. А в Москву когда я ездила за продуктами и чтобы себя чем-нибудь принарядить, «Лакомку»: в электричке за целый день съешь его – и всё равно кайфово!

В Москву всё-таки приходилось ездить за продуктами?

Ездили. Москва всё-таки снабжалось. В Москве к празднику какую-нибудь обновочку себе покупали, платьишко не очень дорогое. У нас это сложно было, в нашем городе: не было такого выбора, а если был, то слишком дорого, а зарплаты у нас не очень большие, никогда не были они большими.

То есть в Москве можно было купить то же самое, но дешевле?

Да. У Ниночки Прокахиной там родственники жили. Мы ездили на Сокол, причём с ночёвкой: приезжали, шли по магазинам, что-то искали на проспекте Вернадского, потом на Соколе у них ночевали. У них большая квартира была, а это её сестры двоюродной муж, он работал когда-то директором Коломзавода, а потом в министерство его забрали. А на второй день уже возвращались домой на электричке. Это целое приключение было! Мы такие радостные, и мы так берегли эти вещи! Очень берегли.

На события какие-то ездили в Москву? На фестивали?

Нет, на фестивали у нас не было возможности, мы смотрели по телевизору. Я помню 1980 год, Олимпиада. Я в Колычёве, там рогулька антенна, связь плохая. Но как же не посмотреть закрытие-то? Плакали!.. А я как раз перед этим проехала по лагерям, смотрела работу, какую там проводят, чем занимают детей, прилетела, села у этого телевизора. Да что вы, мы ни одного не пропускаем! Это невозможно! Если нет возможности вживую увидеть, обязательно смотрим по телевизору. Меня и сейчас от телевизора не оторвать, я за всеми новостями смотрю. Мне Серёжка: «Мам, целый день у телевизора!» – «Нет, с перерывами!» Ну, а как быть не в курсе событий?

Кстати, у нас же здесь, на площади Двух Революций, гастроном был. Вы его помните?

Здесь был «Три поросёнка».

А про него что скажете?

Шикарный магазин. Мы ходили, облизывались. Цены для нас всё-таки были… Только к праздникам можно было что-то купить. Холодильников не было, за окошко в сетке вешали продукты, чтобы не испортились. Но у нас их снимать умудрялись крюками.

Какой этаж?

Третий. Даже с третьего снимать умудрялись – с четвёртого этажа подцепят… Да, умельцы у нас всегда были! Вот когда была обида-то! Вот это была трагедия! К празднику вроде купили, хоть попробовать. Встаёшь – а сеточки-то и нет.

Это был из ряда вон случай? Или такое часто было?

Одно время очень часто – когда выпускали из тюрем. Это послевоенные 50-е годы. Мы боялись выходить даже одно время, они по подвалам могли шастать. Амнистии так называемые. Нас предупреждали и родители, и все взрослые, кто в этих домах с нами жил, оберегали во всяком случае. Но потом как-то это устаканивалось. А так вообще-то страшновато было. Всякие периоды были. Но больше всё-таки хорошего.

У вас были собственные огородики в черте города?

У подружки была дача в Малом Уварове. Я вначале с её мамой ездила. Я начинаю дружить с более взрослыми, а потом перехожу на дружбу с их детьми. А с Танюшкой-то мы работали в 15-й школе. Но как-то у нас отношения (она помоложе меня была) не очень были, до теплоты не доходило. А потом случилась беда: маму парализовало. Первая, к кому она обратилась, это ко мне. «Тань, я не могу тебе отказать». Я и жила, и ночевала там, сколько мама жила, до кончины. Всё делали. И сейчас поддерживаем отношения. До последнего ездили туда – и косили, и убирали, а потом пешком на автобус. Вот только первый год ноги стали беспокоить, к сожалению: у меня одна оперированная коленка, а вторая – два раза травма была, в связке надорвана (зимой, как-то нескладно, это же не восстанавливается). Собственного огорода у меня никогда не было. Когда я к свекрови ещё ездила, там не собственные, там всё тоже времянки.

 

«В то время со мной дружили только мальчишки»

А есть у вас какие-то истории, связанные с занятиями фотографией?

Муж в своё время увлекался фотографией, он неглупый был у меня парень, читал много. Мы печатали эти фотографии.

То есть в семье был фотоаппарат?

Он занимался, подрабатывал – на основной работе мизерная была зарплата. На свадьбах, на каких-то мероприятиях в своих пенатах зарайских. И Серёжа много в начальной школе делал фотографий, раздавал, у меня их сохранилось очень много. И я с ним подчас проявляла, что-то помогала.

А как это было устроено?

В ванной, лампа эта красная – и шур-шур-шур. Ребёнок спит. Так что я через это тоже проходила.

Может быть, тогда сейчас посмотрим фотографии?

Посмотрим. Год 1963-й, строительство инженерного корпуса – это нас от лаборатории командировали на стройку на самом заводе.

Это мы во дворце культуры им. Куйбышева после проведения новогодних ёлок – мы их тоже обслуживали. По три-четыре ёлки, а вечером ещё и танцевальные вечера для цеховиков. Все 13 дней, московские специалисты и мы вместе с ними.

Это мы перед отправкой в «Лесную сказку», у дворца. Нас здесь много – все бывшие работники «Лесной сказки», все коломзаводцы, основная масса оттуда бралась, костяк. Это вот Старателев Вячеслав, который был радистом в ДК им. Куйбышева, но тоже в своё время в «Лесной сказке» работал.

Это я с мамочкой любимой, мне здесь год и два месяца. Дорожу этими фотками. Правда, красивые причёски были у женщин в то время? И лица одухотворённые, да? Скромно одетые, бедненько даже, но с форсом.

А это я на даче в Песках – от садика отправляли. Коломзавод снимал в аренду, и мы там всё лето жили. Родители приезжали к нам раз в месяц, по-моему. 1949 год, матроски тогда были модные, это был костюм для девочек и для мальчиков. Покупали. Это считалось престижно, очень. Тренд был!

1946 год. Это уже представление. Костюмы из чего-то шили, из марли. Это в садике круглосуточном. По-моему, с трёх или с четырёх лет в садик брали, в ясли. Ясли № 2.

Это тоже в Песках, персонал и мы на даче. Воздух там шикарный был. Это уже садик, детский сад № 2, старшая группа.

Мальчиков немало.

Тогда были мальчишки, рождались. В то время со мной дружили только мальчишки. Вернее, я с ними дружила. Мы сбежали как-то с экскурсии – нам так попало! Ждать нам не хотелось очень долго. А там спокойная такая улица была. И мы сбежали. И первыми прибежали. Ух, нам досталось! Васька, Петька, Серёжка. Во-первых, нам воспитательница подсыпала всем по очереди. Её, правда, потом разжаловали, к сожалению. Мы жалели. Родители не смогли терпеть: один пострадал очень сильно – разбила лицо. Она в ярость такую вошла, я понимаю: сбежали четверо малолетних дурачков…

А вот мои любимые крёстный, крёстная, Ванечка – вся семья, которая меня помогла вырастить, и я с мамочкой в центр. Это на родительский день они приехали к нам в «Лесную сказку». Для них это тоже был праздник – прокатиться на пароходе, тогда нас возил пароход «1 мая»: лопастями шлюп-шлюп-шлюп-шлюп… Это потом уже катера стали, в 60-е.

Отправлялись от Старого города?

Нет, мы ездили от Бачманова.

А что брали для пикника? Может, припомните?

Молочко (а мы в это время на травиночки надевали земляничку – подарок родителям), хлебушка. Жили впроголодь тогда ещё, тяжёлое было время. Кто-то огурчики, кто-то картошечку сварит – вот такое всё было. Не было ничего. Даже не выпивали при детях.

А это лимонадные бутылочки?

Да.

Так что вот семья моя – не по крови. Шикарная семья. У меня по крови только одна мама.

А это я в нянечках сижу, гуляю с мальчиком. Родители на смене или кому-то нужно было в пересменках. Мамка подрядилась, но попала в больницу. А вот в зимнее время то же самое, с другим уже мальчиком, на ЗТС уже, на стадионе – моё любимое место для гуляния.

Это моя первая фотография в «Лесной сказке». Вот такой был лагерь в 1954-м. С каменными вазонами. Потом-то их убрали, когда большие корпуса построили. Фанерные домики как-то украшали. Это я в гимнастическом кружке в 1956 году. Володя Прудков, кузнец по специальности, был любимым физруком. Я на всех пирамидах в «Лесной сказке»: он меня ещё куда-то кверху вставил, пацаны меня поднимали на двух больших – их поднимали, а они меня поднимали. На всех спартакиадах.

Это наш Володя, вожатый с завода тоже, 56-й год. Любили! Отцов-то не было у многих…

А это мы в «Артеке» в 1957-м. Это мы ездили в выходные. У нас же был лагерь зимний, мы там и учились, но пять дней в неделю, с понедельника по пятницу, а в субботу-воскресенье нам устраивали экскурсии в Ялту, в Алуштинский дворец, Симферополь, Воронцовский дворец. Все в форме ходили. Мы приезжали, нам говорили: «Детки, вы детдомовские?» – «Нет, мы из “Артека”!». Форма была тёмненькая, и вот такие пальто нам давали. Тогда не очень было ещё, я когда уже работала, форма, конечно, более изысканная была. Когда я мыла в душе ребят разных национальностей (приехали, помню, немцы), мы с ними договорились: «Катюшу» мы поём, если они поют громко – значит, вода холодная, если они поют плохо, то эта вода, значит, горячая очень. С кем-то ещё договаривались как-то ещё по-другому, в общем, язык находили! А одна всё у нас тянула шорты вниз. Шорты же должны быть шортами, а она их всё вниз. Я ей объясняла, что они должны быть выше колен. В общем, уговорили.

Это мы на фоне Аюдаг-горы. Я довольная, счастливая. Это мы у развёрнутого монумента, сами его сооружали. Я была барабанщиком. Вот такие воспоминания шикарные. Это же чудо какое-то: я попала в Крым! Просыпалась утром и из окна видела море. Девчонка. Седьмой класс.

Это мы на катере в Константиново возили ребят в поход и готовили сами еду.

Ой, какой у вас роскошный катер!

Катер был от завода. Заводской был тогда катер.

Это у нас новогодний бал. Две мои подружки. Валюшка Котлерова, Зина Гольдина и Красная Шапочка Аллочка. Из чего-то делали костюмы, считали, что это нужно. Какие же мы устраивали праздники! Какие же мы были счастливые! Один год, помню, из марли сделала себе костюм, а прошёл ливень, и я пока его донесла – там кисель!.. Мы же крахмалили всё это.

А где причёску такую делали?

Сама. Это «бабетта», модная в то время была. Я в парикмахерскую не ходила.

Это 1961 год. Парк Горького – там мы выступали. Мы ездили везде! На все областные мероприятия нас приглашали. Коллектив был сильный, мы получили звание народного. У нас талантливый был руководитель – Николай Дмитриевич Абдалов. То, что мне в клубе дали, – это было восхищение просто по-детски. А здесь… я даже хотела одно время поступать в культпросветучилище, танцором быть. Но победила вторая профессия – учитель. А желание танцевать осталось, сохранилось. Вот мой партнёр Женя Фадеев, директором школы тоже потом был. У нас коллектив был очень сильный. Принимали нас на всех мероприятиях.

 

«До сих пор ощущаю за своей спиной маму»

Воспоминания нахлынули о детстве, юности, о людях, которые со мною рядом жили в тот период. Такую нежность ощутила я. Они дарили тепло и радость, внимание и заботу, став родными для меня. Так много испытавшие по жизни сумели сохранить душевность, чуткость, взаимоуважение и уважение к другим. Какое это было удивительное поколение! Спасибо, дорогие, за уроки жизненные! Вы научили ответственности не бояться, решения правильные принимать и сложные моменты преодолевать, быть чуткими и приходить на помощь. Витала, впитала всё это я в себя и до сих пор всё это сокровенное во мне живёт.

Это вы сейчас написали?

Накануне, когда пригласили вы меня… Я пишу что-то каждый день. У меня появился новый дар – я четыре года что-то каждый день записываю. Иногда более складно, иногда более серьёзно, политизировано в какой-то степени.

Это можно назвать дневниками?

Я даже не знаю, как это назвать. Мне как-то предлагали и печатать, я говорю: «Нет, это моё сокровенное. Если дети сочтут нужным, пусть они делают с этим то, что считают важным. А если нет, я не имею права им навязывать своё». Вот какой-то дар меня осенил – пишу. Ко всем важным событиям получаются очень патриотичные, я бы сказала, вещи. Вот этим я могу гордиться. Но это действительно происходит внутреннее перезаряжение какое-то, восприятие такое, что невозможно, чтобы не вылетело на бумагу. Вот такая я.

Что больше вспоминается в сегодняшние дни из прошлой жизни?

До сих пор ощущаю за своей спиной маму. Я стала её чаще чувствовать, стоит она как будто за мной. Я первое время оглядывалась… Не хватает нам всегда материнской любви, в каком бы возрасте мы ни были. Поэтому я считаю, что самый дорогой человек в жизни всё-таки была и остаётся мама. Это я стараюсь внушить и знакомым, и близким, и детям: позвоните, от вас не убудет, скажите доброе слово, поссорились – найдите способ помириться, конфетку хоть просто принесите, не просит она никогда подарок.

Может, опишите её как человека? Какой у неё был характер?

Болезнь её сломала, она была в последние годы взрывным человеком. Но открытым, добрым, готовым прийти на помощь, пожертвовать собой готова была. Жизнь много раз её ломала, но она выстояла. У неё умирали дети. Муж первый погиб на финской войне. Мой отец практически с нами не знался, он пришёл первый раз, когда мне было 18 лет. Но я его спустила с лестницы – мама уже болела, а у него жена умерла: «Пожалей меня!» Может быть, это было жестоко, но я не могла иначе. Я потом жалела: может, мама была бы счастлива, а может, и нет, не знаю. Этот поступок меня до сих пор угнетает. Но когда мне его помощь нужна была, он даже алименты отказался платить. Как я могла к нему относиться? Когда 14 лет мне было, мама подавала на алименты, когда она уже стала инвалидом по болезни. Он отказался.

А у вас были и есть братья и сёстры?

До меня. Там тяжёлый менингит был, тогда неизлечимый. У неё трое, по-моему, на руках детей умирало. Я считаю, у неё сложная очень жизнь была. Но она карабкалась всё время вверх. Вот этот настрой, наверное, и мне передался. Меня спрашивают: в кого ты такая? Я говорю: в маму и сама в себя. Я сама себя ещё воспитывала. Я пыталась заставить себя многократно переступить. Переступала, чтобы начать всё с нуля. Это трудно, но мне кажется, это даёт новые силы, возрождает полностью, освобождает. Хотя где-то это всё равно сохраняется, но уже не так больно становится, боль как-то отпускает.

Обо всех ли важных для вас людях мы поговорили?

Я думаю, да. Я ко всем всегда относилась по-человечески. И буду впредь так делать. Потому что каждый заслуживает, обязательно, доброты, человечности, чтобы его понимали и принимали таким, какой он есть. У нас же очень много детей было больных, с которыми я работала, которых изгоями считали.

В каком смысле больных? То, что называется «с ограниченными возможностями»?

Это не умственно отсталые, но дети с какими-то ограничениями. Такие классы были одно время, я в таких классах работала воспитателем. Но я всем говорила: те, кто обидит моих детей, будут иметь дело лично со мной! Они такие же, как и вы! Лучше даже во многих чертах! И такое было.

Те, кто помнят меня, я признательна. Те, кто забыли, – ради бога, это их жизнь. Но большинство всё-таки, я считаю, пошли по хорошему, правильному пути и сами теперь дарят добро. СМС-ки беспрестанно шлют ребята, каждый день меня поддерживают. Я говорю: «Вы меня то яствами кормите, то какими-то необыкновенными сюрпризами продлеваете мне молодость!» «А как же!» – они мне говорят. Так что я счастлива.

Спасибо, Алла Васильевна, за такой оптимистичный, такой жизнеутверждающий наш разговор!

«Мы участвовали в жизни страны, не задумываясь об этом особенно, но в были гуще событий»

Рассказчики: Олег Иванович и Ольга Викторовна Бойко.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 19 апреля 2024 года.

Начнём с вопросов о том, когда и где вы родились.

Олег Иванович: Я родился ныне за рубежом – на Украине. Есть такой Корсунь-Шевченковский район, знаменитый район, где когда-то добивали Паулюса в Великую Отечественную войну. Вот там я родился, вырос.

Не расскажете, в каком году вы родились?

Олег Иванович: Ой, это сложно! В 1961-м, 11 августа. В этом году у меня праздничный год: как говорил почтальон Печкин, новую жизнь начинаю – на пенсию перехожу.

Поздравляю!

Олег Иванович: Почти пенсионер, как ни странно. Окончил школу, отправили меня по-скоренькому в армию, чтобы я нигде не хулиганил. После армии я ушёл в Калининград, в мореходку. Бороздил слегка простор мирового океана, где познакомился со своей супругой.

В Калининграде?

Олег Иванович: Да, в большом городе Калининграде, портовом, знаменитом.

А как? Во время службы, получается?

Олег Иванович: Нет, я после службы пошёл учиться, и пошёл в море.

Ольга Викторовна: Окончил мореходную школу.

Олег Иванович: Да, окончил мореходную школу. Я водитель больших судов, скажем по-земному, со всеми вытекающими последствиями. Несколько лет я работал по заграницам на судах тралового флота. Ну, а потом так жизнь сложилась, что я забрёл Коломну при помощи Ольги.

Про семью ещё расскажите, Олег Иванович. Про маму, папу, бабушку, дедушку что помните.

Олег Иванович: Семья рабоче-крестьянская. У нас в селе есть сахарный завод свой, деревенский, назовём его так. В те годы была это лёгкая промышленность. Производили сахар, выращивали сахарную свёклу. Мать работала на заводе. Отец некоторый период времени работал тоже на заводе, но потом попросили, и он переквалифицировался. Ввиду того, что он был механиком, ему предложили работу на новых тракторах – были такие Т-150 гусеничные. Он товарищ такой в технике был продвинутый. Пригнали с Харьковского завода этот трактор, и он в колхозе дальше лет, наверное, 15 работал трактористом.

То есть выращивали сахарную свёклу и там же перерабатывали?

Олег Иванович: Выращивали абсолютно всё. И там же был завод, который производил сахар, выдавал на гора. Мать заведовала химлабораторией, а он бороздил поля колхозные.

У вас был свой дом?

Олег Иванович: Естественно, свой дом, своё хозяйство. Дед у меня работал также. Это уже были люди, которые прошли войну. Дед был сильно контужен, плохо разговаривал с войны. Он работал также на сахарном заводе. Его родной брат окончил военную академию и служил в Питере в конструкторском бюро. Они занимались строительством всего на свете. Сейчас уже можно это говорить, в частности, они строили Байконур и много-много шахт, которые существуют по нашей стране. Это была питерская на тот момент разработка, и они это дело всё вели. Тоже знаменитый дед: некоторые даже люди коломенские, которые работали в ЖКХ, у него учились там, в Питере.

То есть это получается двоюродный дед?

Олег Иванович: Да. Может, что-то с генами у нас в семье – и нам досталось…

Наверное, не зря вы по инженерной стезе потом пошли.

Олег Иванович: Но их уже практически никого нет, одна мать у меня осталась, ей 86 лет. Живёт на Украине, в своём доме. Пока жива, здравствует, благополучно, вроде, передвигается, всё нормально. Есть ещё у меня братья-сёстры, но все они там, на чужбине, перезваниваемся. Сейчас времена, конечно, не те. Раньше они к нам сюда часто ездили, мы туда реже, только летом. Но сейчас всё, пока вразнобой. Как дело пойдёт дальше, никто не знает.

 

«То, что я увидела во сне, я приехала и увидела в Коломне в реальности»

Ольга, вы расскажете немножко о своей семье? То есть вы уроженка Калининграда?

Ольга Викторовна: Мои родители там познакомились после войны. Потому что в фильме с Беркли, знаете историю? Он был заселён со всей страны.

А они откуда приехали?

Ольга Викторовна: Мама из Белоруссии, из Гродненской области, отец из Брянска.

И в каком году они там поселились?

Ольга Викторовна: В 60-х годах. Я родилась в 64-м. Тоже рабочая семья: отец электриком работал, мама маляром работала на заводе. К сожалению, их уже нет живых. Моя семья – это муж и дети и внучка маленькая теперь. Там корни потеряны, нет родни в Калининграде. Очень редко мы там бываем. Очень, конечно, ностальгирую.

В каком возрасте вы оттуда уехали?

Ольга Викторовна: В двадцать лет. Я окончила коммунально-строительный техникум и как молодой специалист по распределению приехала в Коломну. Поскольку с мужем мы там уже познакомились, он ещё ходил в рейс, рейсы по полгода бывают – вот он последний рейс ушёл, и я уехала сюда, а потом он приехал ко мне. Здесь мы уже обосновались, создали семью. Двое детей у нас уже взрослых – сын и дочь. Все работают, все при деле, заняты. Детьми можем только гордиться, потому что умные, трудолюбивые и порядочные люди. Я думаю, что ничего плохого о них никто не скажет.

Здесь в Коломне они живут?

Ольга Викторовна: Да, все рядом с нами. Интересный такой небольшой момент. У меня никогда каких-то особых способностей природных не проявлялось. Но когда я получила распределение в Коломну, в этот же день, вернее, в ночь, после того как я пришла из своего учебного заведения, зная, что я поеду в Коломну, маме с папой говорю: «Я даже не знаю, что есть город такой – Коломна». Маленький городок, я никогда не слышала о нём. Все-таки Калининград – это областной центр очень большой. Стали искать по карте, вычислили расстояние от Москвы. И вот ночью я вижу во сне Коломну. Когда я приехала, поняла, что это была улица Гражданская. И я вижу себя, что я еду в трамвае. В Калининграде трамваи маленькие, там узкоколейка, аккуратненькие такие, а здесь большие трамваи. Вот эти дома – низ кирпичный, верх бревенчатый. Я таких в жизни никогда не видела, не было у меня опыта такого. То, что я увидела во сне, я приехала и увидела здесь в реальности. Это был шок.

У меня прям мурашки по коже! А чем вы это объясняете?

Ольга Викторовна: Не могу сказать, но, наверное, проявление судьбы. Верим мы в неё или нет, но она есть. Потому что дальше из Карелии приехала моя двоюродная сестра по распределению железнодорожного техникума – в Голутвин, молодой специалист. Но она, правда, быстро вернулась к родителям, потому что у нас же здесь родни не было никакой. А ещё через полгода мой родной брат в армию сюда попал и строил на улице Огородной дома, он был в стройбате. Вы представляете, вот такие пересеклись судьбы в этом городе!

То есть никто не просился сюда?

Ольга Викторовна: Нет, всё случайно, но случайного в нашей жизни мало, как видите. Я приехала в 1984 году. Город очень понравился. Единственное, было сожаление, что такая сильная историческая часть города – и она была в очень печальном виде в разрухе. Мы могли на прясло стены вылезти свободно, там было всё разорено, эта пятиглавка церкви, колокольня – там свободный вход вообще был просто, я даже не буду говорить, что там было, безобразие полное. И когда я приехала, говорю: «Господи, у людей такие исторические памятники здесь! Ну почему оно в таком разрушенном виде?!» Это просто в душе была такая мечта: пусть кто-то займётся и восстановит. Здесь дух времени чувствуется мощно. И мужу сказала (первое впечатление было): «Я бы старую часть города вообще под музей, наверное, обустроила». Тогда этого не было ничего. Вот сравните сейчас: и Арткоммуналка, и «Старомодное» на улице Дзержинского, и «Душистые радости», и мастерская, где кукол изготавливают, и кузница (мы туда ходили в музей, там шикарный музей тоже), и вообще столько много всего! Я не скажу, что это мечты мои воплощаются, это как предвидение, что люди восстановят и сохранят историю для следующих поколений. Это же очень серьёзно, это очень важно.

То есть даже в тех руинах вы уже видели ценность?

Ольга Викторовна: Да, безусловно.

Олег Иванович: Она же коммунальщик, она чувствовала это всё!

Мне кажется, не коммунальщик, а ценитель чего-то высокого, понимания ценности архитектуры…

Ольга Викторовна: Да. Но вот если вы были когда-нибудь в Калининграде, сравните разницу в архитектуре, в обстановке во всей. Туда попадаешь, как в Европу сейчас. И раньше-то город был в принципе ухоженный, но сейчас это…

Я была в 2006-м, и мы тоже, как вы сейчас рассказываете про кремль, лазали на форты в разных частях города находящихся.

Ольга Викторовна: Сейчас всё восстановили. Мы были 5 лет назад. Там от туристов не протолкнёшься теперь. Раньше было свободно, мы гуляли по набережной реки, и вообще было очень хорошо.

 

«Я приехал – заграничный товарищ!»

Расскажите, как вы распределялись, куда и в какую организацию попали.

Ольга Викторовна: В ЖКХ городское. Коммунально-строительный техникум окончила и как молодой специалист приехала сюда, в Горжилуправление. На тот момент оно было в здании, которое выходит на площадь Двух Революций.

На каком этаже была ваша комната?

Ольга Викторовна: Нет, это не комната, мы же на участках работали, а здесь было управление центральное. В ЖКХ отработала 38 лет: 32 года в городе и 6 лет последних в районе – до того момента, пока район не расформировали и объединили в общий округ городской.

Олег Иванович: Вот я вам теперь скажу. Мы начинали свою творческую жизнь в Коломне. Вот тут, напротив вас, был Дом колхозника, на улице Октябрьской Революции, от вас через дорогу была гостиница, в которой были по восемь коек номера. Я приехал – заграничный товарищ! Спрашиваю: «Вы мне номер дайте одноместный, двухместный!» Она говорит: «Таких нет, у нас только все вот такие». – «Покажите». Она открывает – я говорю: «Ё-мазай, это чё?!»

А это какой дом-то всё-таки? На Третьего Интернационала угол?

Олег Иванович: Аптека рядом, сейчас там ЖКХ, по-моему, прямо напротив Арткоммуналки.

На первом этаже?

Ольга Викторовна: Да.

Олег Иванович: А утром пошёл купить молочка, выхожу на площадь Советскую – а там гостиница «Советская». Я туда прихожу, вроде современное здание. У администратора спрашиваю: «А у вас одноместные номера, двухместные есть?» Она на меня смотрит так: «А ты откуда вообще?» Говорю: «Слушай, там койки железные, как в казарме!..»

Так вы не стали здесь останавливаться?

Олег Иванович: Нет, мы ночь переночевали. Я бегом оттуда прибежал, собрали манатки и переселились в гостиницу «Советскую».

А молодому специалисту разве не выделили здесь какое-то место?

Олег Иванович: Это было потом. Она жила потом в этой гостинице «Советской» энный период времени, я её оставил и улетел отсюда – уехал в рейс, а она тут уже обосновывалась одна. Но мы тогда ещё не были женаты.

Расскажите, как тогда выглядела гостиница «Советская», какое впечатление произвела на вас? Вам, наверное, и не приходилось до этого жить в гостиницах?

Ольга Викторовна: Нет, конечно, жили дома, учились рядом с домом. Это был первый опыт.

Олег Иванович: Обычная стандартная советская гостиница. Ввиду того, что я и в Калининграде жил в гостинице, и здесь – да, здесь было чуть-чуть, может быть, поубогей, но в советские годы все гостиницы были одинаковые: мебель вся из ДСП, и больше там ничего не было.

Сменное бельё давали? Шкафчик был, ресепшн?

Олег Иванович: Да, всё менялось. Всё было. Тумбочка, кровать, телевизоры были.

В номере был санузел?

Олег Иванович: Да. Я же брал, чтобы жене было жить комфортно.

Вы вынуждены были из зарплаты оплачивать?

Олег Иванович: ЖКХ, наверное, платила. Нет? Сама платила, я платил.

Ольга Викторовна: Я иногородняя, и был какой-то период, пока мне подбирали жильё. Комнатку маленькую дали нам.

Олег Иванович: И переселили её рядом, на улицу Гагарина, 66д дом, в коммуналку с подселением. Двухкомнатная квартира – в одной комнате, большой, жила женщина, а в другой комнате жила она.

Ольга Викторовна: Маленькая комната – 9,6 м, общая кухня. Мы сначала вдвоём, там у нас и сын родился, и дочь – вот в такой клетушке мы были вчетвером. Потом переехали, служебную квартиру нам дали. Мы переехали 1993 году.

То есть вы прожили с 1984-го в этой квартирке на Гагарина?

Ольга Викторовна: Да.

Олег Иванович: Потом я подселился, потом сын «подселился», потом родилась дочь…

 

«Мы моей сотруднице коляску отдавали и шли в кино»

Расскажите про быт в коммуналках.

Ольга Викторовна: Я и родилась в коммуналке, потому что родители мои в Калининграде тоже были приезжие. Комната была на шесть семей! Стояло шесть кроватей железных, отгороженных тумбочками, и один в центре стол. И все умудрились детей завести!

Олег Иванович: Вопрос как? И никто ничего не перепутал!

Ольга Викторовна: Вот как-то так! Кухня была огромная, конечно: три, по-моему, плиты. Но санузлы были жуткие…

В центре Калининграда эта комната была?

Ольга Викторовна: Да.

Сейчас сохранилось само здание?

Ольга Викторовна: Само здание есть, но оно уже под офисы отдано, там уже люди не живут, коммунальные квартиры расселены. Мы даже когда ездили, его видели – пришли, посмотрели. Архитектура очень тоже интересная – со скульптурами на фасаде. На стройке работали мама и папа, за жильё работали, квартиру заработали.

Олег Иванович: Они строили Московский проспект в Калининграде. Вот они там же и получили квартиру.

А здесь как выглядела коммуналка, чем отличилась от калининградской?

Ольга Викторовна: Это обычная двухкомнатная квартира, только «хрущёвка». Были полегче условия: две семьи, кухня малюсенькая, санузел совмещённый, но комнаты отдельные.

Олег Иванович: Дело в том, что когда соседкой была Марья Павловна, работник была медицины, – выгодный сосед, особенно когда сын родился

Ольга Викторовна: Родители далеко…

Олег Иванович: Никого же нету. И что делать с ним? Соседка помогала.

Ольга Викторовна: Советы какие-то давала по уходу за малышом.

Олег Иванович: Ты вот так сделай, вот это туда, вот это сюда.

То есть добрососедские отношения были?

Олег Иванович: В принципе, да. Мы ей не мешали особо, она нам.

Ольга Викторовна: Пожилой человек уже, возрастной, пенсионерка была глубокая. Сын у неё жил в соседнем подъезде – не сказать, что она одинокая совсем: внучки приходили, навещали. По-соседски нормально общались.

А в других комнатах и квартирах как? Там что-то соседи были?

Олег Иванович: Коляски у всех стояли в подъезде, который никогда не закрывался. Никто никогда их не тырил оттуда, никто ничего не тащил. Вот прямо заехал через дверь, бросил – и всё, и она там стоит. Причём одномоментно росло трое детей – там стояло три коляски. Одна с первого этажа, и мы на третьем.

Ольга Викторовна: Не было такого воровства. Можно было оставить на улице.

Наверное, до начала 90-х вы так спокойно жили?

Олег Иванович: Да. Потом переехали в Колычёво.

С Гагарина вы ходили гулять в старую часть города?

Олег Иванович: Да, мы брали вечером колясочку и гуляли. Причём гуляли в тот период, когда в парке не было танцев, в Парке Мира. В Парк Мира мы ходили каждый почти день на танцы. В будни там были танцы, а мы на лавочке с ребёнком гуляли.

Ольга Викторовна: Мы рядом сидели с коляской, слушали музыку.

Олег Иванович: На пересечении улиц Красногвардейской и Комсомольской, где сейчас дом без крыши, сгорел, жила с моей работы сотрудница, Лена. Когда мы куда-нибудь шли в кино, мы ей эту коляску отдавали. Она: «Есть!» – под козырёк, и она уже с Серёжей занималась, а мы…

А вы ходили в какой кинотеатр?

Олег Иванович: В «Горизонт». Это же дело было ответственное. Отдавали ей ребёнка, а сами сбегали.

Ольга Викторовна: У нас не было здесь ни родни, ни особо какого-то круга общения, пока не завели друзей. Как-то просто жили, спокойно.

Олег Иванович: Где сейчас Патефонка (арт-квартал в здании старого завода – ред.), Текстильмаш был, там на улице стояли ёлочки, на которых лежал металл вдоль улицы Савельича. Где сейчас у нас парковка машин, там стояли эти ёлочки. Я ещё на них глядел и думал: «Что здесь за беспредел такой страшный?!» И был такой покосившийся… можно назвать его сараем, где сейчас у нас стоит будка охраны. Я всё удивлялся: какая разруха, а ещё что-то тут делают… Но оно было всё огорожено.

То есть вы знали, что это большое производство, но всё, что вокруг было, не впечатляло?

Олег Иванович: Да. Может, ввиду того, что Текстильмаш одной ногой стоял в оборонке, особо про него никто и не говорил: завод и завод.

А где соседи по коммуналке работали?

Олег Иванович: Она в больнице была.

Ольга Викторовна: Медсестрой.

А из других квартир?

Олег Иванович: На Коломзаводе в основном. Медицина была, учительница была. В общем, кто где.

Дети подрастали, ходили во двор гулять, в рабочий посёлок?

Олег Иванович: Выпускаешь на улицу из подъезда – и всё, иди нафиг, вперёд!

С какого возраста начали отпускать ребёнка?

Олег Иванович: Да Серёга, когда Оксана родилась, уже на улицу ходил, на велике катался.

Ольга Викторовна: Года в четыре, отпускали во двор.

Олег Иванович: Если соседи сидят на улице, женщины, они же знают, кто чей. Кричат, допустим: «Иди, упал!» Или что в грязюке. То есть, как-то всё было…

 

«Начал трудовую деятельность с первым стахановцем Коломзавода»

Олег Иванович, а в то время, когда Ольга трудилась в ЖКХ города, вы чем занимались?

Олег Иванович: Я прогуливал всё, что можно! Шучу. Я работал на Коломенском тепловозостроительном заводе. С 1985-го года. Но тогда был город вообще-то закрытый. Мы для того, чтобы расписаться, на Украину послали весточку, поехали туда, нас там расписали, и мы вернулись сюда уже женатиками. Коломна была закрытым городом: шаг влево, шаг вправо – расстрел. А на Коломзавод меня взяли тогда как: была система такая – набирали по оргнобору. Пришлых людей просто так не брали. Коломзавод выдавал разнарядку, куда ему нужно сколько людей. Служба занятости Коломны находилась напротив афганского рынка, где музыкальная школа и училище. И все, кто попадал в Коломну, обязаны были пойти туда, зарегистрироваться. Там тебе что-нибудь предлагали. Вот мне предложили Коломенский завод. Я на него и пошёл.

На какую позицию?

Олег Иванович: Простым рабочим, электриком. Тогда был цех М-15, его на данный момент нет. На Коломенском заводе была внешнеторговая фирма, которая занималась поставкой дизелей по Советскому Союзу и близлежащие страны, включая Кубу. И вот этот цех она прибрала под себя и сделала там цех ремонта дизелей. В котором я 25 лет отстоял. Причём начал я свою трудовую деятельность там с первым стахановцем Коломенского завода Бусыгиным Григорием Ивановичем. Было стахановское движение в 30-х годах, и он, уже будучи глубоким пенсионером, продолжал трудиться, занимался как раз-таки строительством этого комплекса цехов, ему было поручено. И я был у него, назовём так, в подмастерьях. Много чему научился. Плохо одно – на тот момент никто на историю особо не обращал внимания. Был суконный стол такой, шикарный, с двумя тумбами – в цеху, в кабинете стоял (я за этим столом потом сидел, рулил коллективом своим). Оставил я его там, потом его куда-то дели, потому что всем имуществом занимался завод. Но красивый был стол, конечно! У нас сейчас на Текстильмаше есть один такой, но поменьше.

Как вы восприняли работу на заводе? Как хороший факт своей биографии?

Олег Иванович: Тогда М-15 был прикреплён к цеху М-10, потому что его только набирали. Меня послали в М-10, и я, зайдя в этот цех, увидел человека, с которым служил вместе в армии. Это был Александр Морозов (он уже давно, правда, покойный), местный: родился здесь, вырос. Я с Украины, в армии был водителем-электромехаником, а он был лейтенантом после Рязанского института связи – и вот мы с ним в пятой танковой армии служили. И вот я захожу, а он сидит на станке. Я говорю: «Александр Васильевич, ты что тут делаешь вообще?» Он говорит: «Живу». Ну и пошло и поехало.

То есть вы ровесники?

Олег Иванович: Ну, практически – он старше был на два года.

Тяжело вам было работать на заводе?

Олег Иванович: Когда ты знаешь, что ты делаешь, то никогда не тяжело. Я быстренько вырос: за год я стал энергетиком предприятия и дальше уже рулил, рулил, рулил службой энергетической, пока не ушёл оттуда. Потом переформатировали, пошла перестройка капитальная: организовали цех по ремонту дизелей, я перешёл туда – мы создали этот цех, построили, всё сделали в 90-е годы, в 1993 году, наверное.

 

«Из послушниц у меня была классная бригада!»

Как переживался перелом эпохи?

Олег Иванович: Я абсолютно нормально всё это переживал, прекрасно трудился. Скажу больше: Коломзаводе открыли стоматологию, там были молодые девчонки-комсомолки, подающие надежды, но все были туристы. Так подобралось, что там были четыре человека, которые ходили в турпоходы. Этими турпоходами от «Белого дома» (администрации города – ред.) руководил Игорь Петрович Тарасов. Ныне он вот тут рядом живёт, а был он батюшкой церкви Иоанна Богослова. Но мы успели до того, как он ушёл в церковь, а мы все разбрелись. В своё время за церковью делали музей Константина Васильева, культурный центр «Лига». И в этой «Лиге» как раз собралась эта вся комсомольская молодёжная диаспора в виде Лебедева Ильи – «Кузнечная слобода» (коломенский кузнец, создавший музей – ред.), этого Игоря Петровича Тарасова, Виталия Хитрова (коломенский предприниматель, дизайнер – ред.), ещё там ребята были…

А как вы подобрались? Вы же все в разных местах…

Олег Иванович: Вот так жизнь сложилась! Ещё одно такое важное и знаменательное в моей жизни было – я был коммунистом. Но когда матушка Ксения (настоятельница Ново-Голутвина монастыря – ред.) и отец Николай (Качанкин, первый благочинный Коломенского округа – ред.) приехали, и исполком передавал епархии первую церковь, я там поучаствовал. Причём митрополит Крутицкий и Коломенский меня там причащал. Я келии делал в Ново-Голутвином монастыре, я эту церковь электрифицировал – маленькую церковь внутри монастыря, с неё я начинал, в принципе, свою бурную деятельность в Старом городе. Это после работы мы ходили, трудились (в некоторой степени чуть денег зарабатывали, потому что надо было как-то жить).

Это городская администрация инициировала или церковь?

Олег Иванович: В «Лиге» мы были от администрации, а в церкви уже при церкви. Я супругу и детей особо не видел, потому что я в 16 часов заканчивал рабочий день на заводе, ехал в Старый город, заходил к отцу Василию, там ужинал, причём это была обязаловка: я должен был обязательно зайти покушать, – потом шёл в церковь работать. Там часов до 10–11. На тот момент из послушниц, которые там были, у меня была бригада, причём бригада классная. Им на день даёшь задание: между кирпичей, чтобы нигде не видно было, чтобы всю старину не попортить, они штробили мне бороздочки, чтобы потом туда вложить кабелёчек, и это всё заделывали.

Послушницы или послушники?

Олег Иванович: Нет, там были одни девушки. И они это всё аккуратненько делали. Потом перешли в их кельи, в которых они первые начинали жить, там тоже чуток забабахали.

Там был как раз переход от коммуналок к кельям?

Олег Иванович: Да. Там была разруха, народ оттуда выселили, а они туда заселялись. Вот первые шаги я там делал.

Это какой год?

Олег Иванович: 1988–1989-й. Потом они набрали уже постоянных людей, которые стали работать. Ещё некоторый период времени, что случись – приедут в Колычёво: батюшка знал, где у меня квартира. Приедет на машине кто-нибудь, телефонов не было никаких. Приедут – поехал, что там надо, починил, уезжаешь.

 

«Раньше казалось, что времени больше, сутки длиннее были»

А ваше сообщество из «Лиги» как раз занималось восстановлением храмов?

Олег Иванович: Нет. Тогда все уже начали кооперативы, всё прочее хозяйство своё мутить. Разошлись как-то все, разбежались, каждый что-то своё начал делать. Когда ты занят там, а они днём здесь, ты с ними видишься только, допустим, вечером или в выходной день. Когда мы в это здание первое «Лиги» пришли, за зданием были сараи, и там были такие поросята добротные! Две свиньи! И мы всё спрашивали, когда же их выселят отсюда.

В Брусенском монастыре?

Олег Иванович: Да, там маленькое здание, сейчас оно обсажено ёлочками, – вот это здание было, где изначально хотели сделать музей Константина Васильева, художника. И на открытие приезжала сюда Шахназарова со всей своей свитой, расставляли, мы там же все стены сделали под картины, систему микроклимата тогда город купил новую туда, мы её устанавливали в подвале – то есть здание было сделано добротно и хорошо для того, чтобы там хранились картины.

Мне кажется, и сейчас там отличный выставочный зал.

Олег Иванович: Я там не был в последние годы, потому что «Лига» переехала, и оно теперь принадлежит церкви.

Как же заглохлая идея с музеем Васильева?

Олег Иванович: Я так понимаю, что семья его картины не отдала. Они поняли, что это может быть коммерчески хороший проект, и они всё это дело загребли, и всё это дело закончилось. Ну, главное, что ничего не пропало. Здание на месте, всё служит, работает. Так что и я посодействовал Старому городу чуть-чуть.

А в личном, бытовом плане как вы переживали 1985-й, 1990-е?

Олег Иванович: Да мы не думали!

Ольга Викторовна: Вопрос в том, что мы начинали жизнь с нуля. Вообще с нуля. Без помощи, без поддержки. Очень много работали. В эти годы люди теряли много накоплений, а у нас их не было. Мы пытались выжить в этом мире, вырастить своих детей.

Ну, испытывали же, наверное, какие-то сложности?

Ольга Викторовна: Конечно. Вечное безденежье, дефицит продуктов.

Олег Иванович: Сложностей у нас не было!

Ольга Викторовна: Я хочу сказать спасибо вам за эту встречу. Потому что я идти не хотела: я не люблю публичности, съёмок, я теряюсь. Но вы делаете благородное дело, вы, ваши сотрудники, соратники, ваша команда – вы помогаете сохранить память историческую. Мы уже сами стали забывать. У нас в следующем году будет 40-летие совместной жизни, круглая дата.

Олег Иванович: Серьёзно?

Ольга Викторовна: Да. И вот воспоминания такие – оказывается, мы хорошую жизнь проживали и проживаем ещё. У нас много событий было интересных. Мы участвовали, как говорится, в жизни страны и общества, не задумываясь об этом особенно, не акцентируя внимание, но мы в гуще событий были всегда. И сейчас это вспомнить редко удаётся. Потому что я на пенсии, муж в этом году тоже на пенсию выходит. Я себе по-другому свою пенсию представляла: я буду в огородике цветочки сажать и в доме чем-то заниматься. А активно работаем. Пытаемся помочь детям. Да и потом рано пока ещё на покой – есть силы, энергия, есть знания, здоровье, желание работать. И просто круговорот событий! Такое чувство, что времени в сутках не хватает, чтобы всё успеть сделать.

Это ощущение сейчас времени?

Ольга Викторовна: Да, сейчас. Раньше казалось, что времени больше, сутки длиннее были. Сейчас просто ничего не успеваем!

А как это вы объясняете для себя? Почему так ускорилось время?

Олег Иванович: Мы тянемся за вами, за молодыми: мы накупили себе телефонов, понаставили интернет, повыучили детей – надо же быть в тренде!

Ольга Викторовна: Редко-редко удаётся просто вспомнить былое, вспомнить прошлую жизнь – интересно, вот эти годы прошедшие…

Ну да, вам кажется, что это всё обычно и понятно, а на самом деле, чем дальше мы от этого времени отходим, тем то, чем вы жили и как вы проживали эту жизнь, становится уникальнее.

 

«Из магазина вырулил с этим телевизором – надо быстрее тикать!»

Олег Иванович: Была ещё одна штука такая. Собирали книги. Расклад был такой: нужна была макулатура для того, чтобы записаться в общество. Надо было сдать, я не помню, килограмм 30 макулатуры. Записаться в общество любителей книги…

Городское или коломзаводское?

Олег Иванович: Городское. Причём жили мы на улице Гагарина, а где сейчас улица Добролюбова, где у нас налоговая, дома там были такие захудалые, и там был пункт приёма макулатуры.

Постоянный или акциями сбор проходил?

Ольга Викторовна: Постоянно.

Олег Иванович: В течение двух лет он точно был там. И вот ты макулатуру наберёшь, и надо было успеть к каким-то суперкнигам, Пушкина купить. Надо было в 4-5 утра порысачить туда, чтобы забить очередь, чтобы в эту очередь вклиниться, чтоб тебя записали, ты потом побежишь домой, возьмёшь эти тюки с макулатурой, прибежишь туда, эти мешки сгрузишь, тебе оторвут талончики. И потом отоваривались в «Книжном мире» на площади Советской: где остановка, поворот на Голутвин – на первом этаже там был книжный магазин. Там даёшь талончик, даёшь денежки – книжечки заполучил. Бесплатно не проходило.

Ольга Викторовна: А жили как-то просто, были счастливы.

Олег Иванович: Чтобы телевизор купить, была та же самая история: надо добыть талон на телевизор.

В каком году озадачились телевизором?

Олег Иванович: В 1986-м году, в коммуналку покупали. Мы тогда себе добыли телевизор «Рекорд».

Ольга Викторовна: На первый взнос брали кредит.

Олег Иванович: У всех есть, а у нас нет – надо. Но, опять же, это была очень козырная история.

Ольга Викторовна: Система связей!

Олег Иванович: Мафия бессмертна, как сейчас скажут. Я тогда договорился с одним человеком, она договорилась с директором магазина. А очередь стояла с этими квиточками на телевизоры.

Многолетняя очередь?

Олег Иванович: Она, может быть, и многолетняя была, но на определённый период времени, когда привезут телевизоры. Все знали, что их, допустим, привезут во вторник, и ты с этой карточкой идёшь за телевизором. Там стоит человек 15 уже. А машина, допустим, их привозит 10. Значит, тебе сегодня не хватит, иди завтра. Посему идёшь с того хода, где выгружают телевизоры, ввиду того, что ты кого-то знаешь. На коробке пишут: «Брак». Сейчас уже можно рассказывать – уже даже ФСБ не возьмёт! Потому что те, кто были, они уже повымирали. И вот я отпросился у Григория Ивановича Бусыгина. Он: «Чего?» – «За телевизором». – «Ну, беги». Взял с собой сотрудника, мы с ним прискакали туда, этот телевизор вытаскиваем, народ весь сразу возмущается. Выходит заведующий, говорит: «Не, ребята, они взяли бракованный, там что-то не работает, не светится». А я: «Я сам электронщик, я подчиню, мне пофиг, у меня лишь бы был экран». Ну, и толпа тебя выпустила с магазина. Из магазина вырулил с этим телевизором – надо быстрее тикать, пока народ не опомнился! Поймали мужика, ехал на УАЗике: «Мужик, довези!» И этот телевизор в УАЗик поставили, довезли домой. Вот, разжились с телевизором!

А где магазин находился?

Олег Иванович: Вот здесь же, где книгами торговали. Тяжёлый, здоровый был телевизор, это не современный телевизор. «Горизонт-6» или «Горизонт-7». Хороший телевизор, здоровый! А стиральную машину…

Вот здесь был магазин техники бытовой…

Олег Иванович: Да, вот там, под церковью Иоанна Богослова. Теперь уже руководитель того магазина позвонила сюда, говорит: «Слушай, надо стиральную машину отложить, к тебе ребята придут». Назвала фамилию. Приходишь – на, тащи.

 

«Нам было тяжело, потому что мы с нуля начинали»

Смотрите, 1986 год – вам хватило меньше двух лет, чтобы обосноваться в городе!

Ольга Викторовна: Я хочу сказать, что мы жили так тяжело и трудно не потому, что мы старые и в те времена ни у кого ничего не было, а потому что мы были иногородние: мы приехали, и нам никто ничем не помогал (родители не могли денежно помогать), и мы сами зарабатывали на свою жизнь, сами обустраивались. Нам было тяжело, потому что мы с нуля начинали. У нас не было ни стартового капитала, ничего. Поэтому нам было так трудно. Это не потому, что вся страна так жила, а потому что у нас сложилась так судьба. А сложись она по-другому, может быть, и мы другие были бы.

Но всё-таки зарабатывали так, что хватало и в кредит купить телевизор, и стиральную машину.

Олег Иванович: Но это было поначалу. Потом пошёл с 1996 года совсем другой период жизни. Поэтому мы чуть-чуть изменили тактику бега на длинную дистанцию. Я стал ездить в Москву ремонтировать квартиры. Тупо.

Ольга Викторовна: Опять же как электрик.

А как же Коломзавод?

Олег Иванович: Я после работы ехал в Москву и все выходные там проводил, с 1996 года. Я лет, наверное, десять протусовал, до 2003 года.

Ольга Викторовна: Бабушек не было.

На машине ездили?

Олег Иванович: На машине, да. Я уже себе купил машину. Сначала я купил мотоцикл, потом купил «четвёрку», потом купил «Волгу-29» – все были поддержанные. Потом уже денег накопил, купил «Волгу-10» новую, и дело пошло и пошло. Но остановил меня Коломзавод с моей стройкой в Москве, прижали к стенке: или ты работаешь здесь, или ты занимаешься своим хозяйством. Я ещё годочек туда-сюда потыкался, но тогда на Коломенский завод пришла «Северсталь». Был такой период времени, когда они выкупили завод и начали заниматься БС-70 – новыми тепловозами, и нужны были руки, мозги и люди. Нам прислали опять же с «Северстали» директора нового, и он нас всех взял за жабры, ввиду того, что он закончил физмат с отличием. Он хорошо считал, хорошо всё мог делать, но и нам пришлось работать… Но у нас уже почти всё было, мы уже сильно не переживали: уже была земля, уже была другая квартира.

Ольга Викторовна: За счёт того, что мы очень много работали.

Олег Иванович: В 16 часов я заканчивал рабочий день, садился в свою машину, чесал столицу, в час ночи возвращался назад – и практически каждый. Поэтому мы такие хорошие сейчас!

На Коломзаводе до какого года проработали?

Олег Иванович: До 2011-го. В августе 2011 года меня один товарищ, дай бог ему здоровья, он ныне директор в Луховицах…

Ольга Викторовна: Сманил на Текстильмаш.

Олег Иванович: Да, он тогда пришёл сюда директором на Текстильмаш, посмотрел на весь этот беспредел, который тут. На Коломзаводе мы с ним встретились, он говорит: «Слушай, иди ко мне, я зашиваюсь, не знаю, за что хвататься». Он местный, Сергей Апестин, сейчас у него своё предприятие. И вот он меня сюда притащил.

 

«Мы медленными шагами, но приводим в порядок»

Какие были первые впечатления у вас?

Олег Иванович: Первое впечатление… Когда ещё мы «Лигой» занимались, на Текстильмаше была сушилка (где сейчас автодома делают), и мы там сушили дубовые доски. Мы тогда писали письмо на Текстильмаш, что просим для музея… Первый раз я туда пошёл, когда мы выгружали доски, тогда была охрана военизирована – закрытое предприятие. Второй раз я попал на Текстильмаш: мы в 2005 году на Коломзавод делали гальванический участок и возили себе установки гальванические; а здесь была всегда гальваника. И меня попросили заодно – вместе с тем, что я вожу себе, – привезти такую же установку сюда. Я тогда на машине заехал сюда, меня запустили, документы проверили, сгрузили мы этот выпрямитель гальванический. Я посмотрел, думаю: как же тут люди работают?..

Это какой год?

Олег Иванович: Это 2004-й, наверное, или 2005.

То есть было ощущение упадка?

Олег Иванович: Не то что упадка – всё жутко грязное. Вот где сейчас концертный зал арт-квартала, была гальваника. Это было что-то страшное! Там уже были учредители, другие акционеры, которые выкупили…

Про котельную 1937 года расскажете?

Олег Иванович: Большая котельная, когда я пришёл, можно сказать, уже практически не работала. Значит, был завод Текстильмаш. Вот эта котельная здоровая вырабатывала пар до 2006 года, когда вышло постановление правительства о запрещении отопления зданий паром.

Из-за того, что это небезопасно?

Олег Иванович: Да. Там 110 градусов концентрированный пар. Люди варились, слесаря и так далее, то есть опасное было хозяйство. И перевели всё на водогрейные котлы, которые нагревают там внутри до 100 градусов, соответственно, в батареях уже 80 – то есть безопасно стало всё.

Модернизировали котельную?

Олег Иванович: Не модернизировали. Её в те годы не стали модернизировать, просто тупо купили новую. И вот эта маленькая, серенькая стоит там рядом – это была купленная учредителями того времени котельная, её в 2008 году включили в работу Деньги тогда все экономили, да денег, я так понимаю, и не было особо. Почему не было? Почему, скажем, так случилось с Текстильмашем, что он пошёл в упадок? Развал Советского Союза – первое. Второе: 80% товара, которое производил Текстильмаш, уходило на экспорт, получается. Почему? Потому что Таджикистан, Узбекистан – все, кто занимался шёлком, нитями, пряжей и так далее, все работали отсюда. То есть здесь делали 12 видов веретён под все станки, под все машины, которые существовали в лёгкой промышленности в Советском Союзе.

То есть тут комплектующие делали?

Олег Иванович: Не комплектующие. Наверняка видели старое кино, даже «Москва слезам не верит»: героиня ходит там, где ткацкие станки стоят, на них катушки ниток. Так вот, когда эту катушку поднять, там ось веретена – это то, что производил Текстильмаш. И он все ивановские ткачихи, и вся заграница работали на этих веретёнах. Перестройка развалила связи, соответственно, лёгкая промышленность, к которой относился Текстильмаш, была обрублена. И параллельно с этим – он принадлежал одной ногой Министерству обороны. Где сейчас два гуся, там был узел связи. Было закрытое такое внутри завода назовём его предприятие, куда никто доступа не имел.

И бомбоубежище, наверное?

Олег Иванович: Бомбоубежище никогда не было текстильмашевским, оно принадлежало всегда фонду имущества. Это ГО и ЧС, это не Министерство обороны, это другая стезя. Ввиду того, что на Текстильмаше работало 1800 человек, даже больше было в хорошие времена, те, когда сделали это бомбоубежище. Причём близость «Белого дома» – всю эту структуру можно было туда спрятать. Поэтому для того, чтобы это бомбоубежище жило, его в управление передали Текстильмашу ввиду того, что там была военизированная охрана. Причём это было под эгидой Министерства обороны по той простой причине, что узел связи нужно было куда-то прятать, и запасной пункт связи был в этом бомбоубежище. То есть всё было завязано в одну кучу. Поэтому все тяготы и лишения, гриф, что ты только по пропуску на завод, никуда не денешь, и пока тебя выведут из состава, чтобы ты мог что-то делать, – чуть-чуть было упущено время. Никто на это предприятие не обращал внимания. Кто-то оттуда уходил, кто-то шёл на Коломзавод и так далее. Поэтому оно в эти годы пришло в упадок.

Да, сохранились там кадры. Когда я пришёл, было 180, по-моему, человек. Львиная доля оборудования стояла, не работала, потому что было всё сделано, настроено на выпуск той продукции – веретён, – которой, когда я уже пришёл в 2011 году, мы ещё, наверное, года три торговали, этими веретёнами. Но параллельно с тем, что открыли ворота за границу, немцы начали производить машины безверетённого типа, то есть катушка ниток в воздушном пространстве сидит. Она уже не рвётся. Но почему специфика такая? Эти веретёна делают 25 тысяч оборотов. И вот представляете тоненькую нить – она не должна порваться. То есть настроены были эти веретёна за счёт магнитов и так далее очень тщательно и хорошо, продукция была высокоточной.

Вернусь к экскурсу в историю. В начале прошлого века здесь производили иглы для патефонов, патефоны. Соответственно, из того оборудования старого у нас ещё кое-что есть. 1939 года есть станки, которые мы сейчас храним, как зеницу око – может быть, когда-нибудь пригодятся. Они работали: предприятие же не умерло, ничего мы не развалили, ничего никуда не ушло – мы его нежно подняли и перевезли на мебельную фабрику, в новые цеха, и там сейчас всё машиностроение, которое делал Текстильмаш (металлообработка и прочие дела), – они сейчас там занимаются. То есть весь коллектив, который здесь был, просто перевезли в новый корпус, в хороший цех, с хорошими полами, с хорошим новым оборудованием частично. Последние станки уехали, наверное, четыре года назад, три года назад даже. Основные в 2017 году мы вывозить стали отсюда. То есть постепенно перевезли – наладили производство, перевезли – наладили. Но уже с 2011 года на Текстильмаше мы начали заниматься переоснащением предприятия, стали покупать станки ЧПУ, брать импортные в лизинг и развивать это направление. То есть из полутора тысяч единиц оборудования, которое стояло мёртвым грузом, мы что-то вывозили, что-то продавали, что-то сдавали в металлолом, потому что оно никуда не годное, никто на нём уже не работал. И покупали эти станки ЧПУ себе. И сейчас на мебельной фабрике у них всё крутится, всё вертится, операторы станков ЧПУ ходят посменно на работу, выпускают продукцию, всё прекрасно.

А что выпускают?

Олег Иванович: Всё что угодно. Там большой спектр того, что они делают и для нефтяников, и для всех на свете. То есть заказы, есть работа, движение идёт. Но если взять развал и уборку отсюда мехобработки и той же, в частности, гальваники, это для зданий, которые сейчас тут остались, была манна небесная. Потому что когда мы ковырнули чуть-чуть в полы, которые там были никакие, там было всё гнилое. Там все металлоконструкции нам пришлось переделывать, пришлось делать новые фундаменты, новое всё внутри цехов. Там тихий ужас. Поэтому мы медленными шагами пусть, но приводим в порядок.

 

«Шуховские котлы взяли, балбесы, и разобрали!»

Олег Иванович: В котельную в своё время, в 1916–1918-м, приезжали из Москвы из архитектурных институтов. Там стояли шуховские котлы, которые по недоразумению, недопониманию, когда маленькую котельную поставили, взяли, балбесы, и разобрали! То есть если бы там стоял шуховский котёл нетронутый, ей бы цены не было! Туда бы валом валили экскурсии. Почему? Потому что этих котлов на всю страну осталось 3–5 штук. Дефицит страшный, а история это капитальная. Поэтому она сейчас стоит, ждёт своего часа. Промониторили мы там, тоже копнули фундаменты, посмотрели, что там и как. Скажем так, не в очень плачевном состоянии всё, ввиду того, что она стоит практически на болоте.

Рядом трёхэтажное здание, где сейчас «Пятёрочка», – там была администрация Текстильмаша и техотдел. Почему он был там? Потому что выведено было за ворота в связи с оборонкой. И вот это здание вообще стоит на сваях – там была речка, и напротив, где жилые дома, если за них заглянуть, за улицу Уманскую, – там как бы в яму всё – там был большой пруд. В давние годы там, где сейчас бомбоубежище, за прудом чуть, у пруда, была выставка лошадей местных заводчиков. Там где сейчас «Валерия», жил товарищ, который занимался лошадьми. И все местные собирались у этого пруда, менялись опытом и так далее, то есть там было хорошее дело такое конное. Поэтому сейчас и мыслится, чтобы сделать там конную площадь.

Как в целом оцениваете эти перемены?

Ольга Викторовна: Мне жалко. Потому что производство по сравнению с офисными зданиями, коворкингом даже – это всё-таки производство. Может, можно было его как-то перепрофилировать.

Олег Иванович: Когда у тебя 1500 единиц оборудования, на каждом станке должен стоять человек. Но сейчас на производстве станочник – он уже не станочник, не токарь-револьверщик, а оператор станка ЧПУ. Этот станок работает три смены и делает 12 операций одномоментно, то есть он заменяет 12 человек. 10 станков сколько заменят? Вот тебе и весь расклад. Цифровизация, модернизация, прогресс.

Ольга Викторовна: Я о другом просто говорю. С другой стороны, всё, что происходит, это неизбежно, это требование времени. И территория, и вообще этот комплекс зданий стал центром протяжения населения города: там и концертная зона, и прогулочная. В городе не так уж много мест, куда можно семейно пойти. А иногда просто бесплатно. Вот мы тем летом приезжали, слушали рок-концерты, нам было интересно. Но не часто, потому что времени особо-то нет. А какой-то вечер можно выбрать и посидеть под открытым небом, на свежем воздухе.

Олег Иванович: Надеть кепку, чтобы тебя никто не узнавал!

Ольга Викторовна: Послушать современную музыку, пообщаться с молодёжью, посмотреть, как люди воспринимают это всё. Чтобы не оторваться от жизни совсем. Это же интересно! Как-то надо быть в курсе. И людей ходит очень много на самом деле.

Олег Иванович: Самое главное в том, что в постперестроечный период, 25–30 лет, всё было направлено на зарабатывание денег. Никто не думал, что там может развалиться – просто тупо выжимали всё, что можно было выжать с этого всего хозяйства. Это личное моё мнение такое.

Ольга Викторовна: Когда сейчас они реставрируют, они же эти здания возрождают практически. Там деревянные конструкции сгнившие, все эти крыши, там фундаменты сыплются, металлоконструкции коррозированные…

Олег Иванович: Десять лет – и это бы сложилось тупо.

Ольга Викторовна: Сейчас это всё укрепляют, восстанавливают, реставрируют, сохраняют исторический облик здания.

Олег Иванович: Это мы типа оправдываемся сейчас.

Ольга Викторовна: Нет, это польза большая! Когда работает предприятие, такой ремонт сделать практически невозможно – невозможно остановить цех, вывезти станки на месяц на улицу, то есть это будет работать, пока будет работать. Сейчас есть хорошие возможности всё реставрировать, перепрофилировать под нужды современных людей.

Олег Иванович: Но опять же, современные люди хотят ездить на автодомах, путешествовать по стране, заниматься туризмом. Вот выйду на пенсию – куплю автодом и не буду ничего делать, буду ездить!

 

«Шуровали в Крым: купнулись – и в Москву на работу»

Совсем не поговорили про то, как вы отдыхали. Или с семьёй, или каждый по отдельности имел возможность отдохнуть летом?

Ольга Викторовна: Всегда с семьёй. По отдельности никогда.

Олег Иванович: В советские годы расклад был такой: с 1996 года мы садились в машину под названием «Жигули», четвёртая модель, кидали на заднее сидение детей (не надо было их пристёгивать, упаковывать в сидение, чтобы не дай бог чего!) и ехали на Украину к бабушке. Это был май. Отвезли детей к бабушке, бросили их там на два месяца.

Ольга Викторовна: Оставили на передержку!

Олег Иванович: Если у нас есть возможность, мы оттуда шуровали в Крым: купнулись – и в Москву на работу. Два месяца страдали тут без детей, ходили на работу, опять садимся в машину, заехали к бабушке, забрали детей, маршрут тот же: Чёрное море, покупались там, допустим, недельку, дикарями ездили, тогда где кого поймал, у того и поселился, чтобы было где машину поставить.

Не с палаткой, а брали какие-то комнатки, верандочки…

Олег Иванович: Обычно старались, да.

Ольга Викторовна: Предложения были всегда.

Олег Иванович: Вот недельку там покупаешься – и обратно в Москву. Вот это и есть отдых активный!

Это две недели. А где остальные две недели отдыха?

Ольга Викторовна: Агрофитнес.

Олег Иванович: Агрофитнес.

Ольга Викторовна: Есть огород, поэтому…

Земля в каком году появилась? Тоже от производства?

Ольга Викторовна: В 1988-м.

Олег Иванович: Да ладно, от производства! От производства ничего не появлялось.

И это, наверное, тоже был способ выживания?

Олег Иванович: Да. Причём надо было так сделать, чтобы это было недалеко от квартиры. Поэтому мы старались, мы над этим работали. Долго и упорно.

 

«Я ему велик поставил, и он по комнатам поехал!»

Олег Иванович: Меня всегда убивало в девятиэтажке… На данный момент есть перфораторы: им просверлил – и всё. В то время перфораторов не было. Был молоток, был специальный пробойник твердосплавный – и как приходишь домой, а кто-нибудь из соседей дум-дум-дум-дум! На следующий день приходишь – с другой стороны кто-то дун-дун-дун-дун! И пробивали просто тупо в бетоне отверстия, чтобы какой-то дюбель встать, что-то закрепить. А крепили много всего – ковры вешали, стенки.

Это вы когда переехали, наверное, в Колычёво? В каком году?

Олег Иванович: Да. В 1988-м переехали.

А квартира всё-таки от производства?

Олег Иванович: Нет. Супруга отработала 10 лет.

Ольга Викторовна: 11 лет я за служебное жильё отработала, у нас двухкомнатная квартира уже была. А потом нашла обмен сама и обменялась на трёхкомнатную.

С каким чувством переезжали из коммуналки в свою квартиру? Можете вспомнить этот день?

Олег Иванович: Да, потому что у сына был трёхколёсный велосипед. Он переступил порог, я ему велик поставил, и он по этим комнатам поехал! В двухкомнатной квартире.

Ольга Викторовна: Мы жили в 9,6 метров, даже не 10 метров комнатка. Там, естественно, мебель не особая: диван, стол-книжка, пара стульев и детская кровать – всё, что было.

Олег Иванович: Мы приехали, в одну комнату заселились – и всё, остальное всё пространство нафиг нужно, уже так привыкли!

Ольга Викторовна: Мебели, конечно, и не было даже, но потом постепенно обжились.

А как вы распределили эти три комнаты?

Олег Иванович: Нет, сначала было две.

Ольга Викторовна: Тогда были двухъярусные кровати.

Олег Иванович: Опять же вернёмся к карточкам, где взять телевизор, где взять всё. Тот же Коломенский завод, выпуская загранпродукцию, получал оттуда бартером всякую мебель, обувь, одежду. И можно было купить.

Ольга Викторовна: В условиях дефицита, когда их в магазинах не было, таким образом можно было купить.

Олег Иванович: Но, опять же, должен был за тебя проголосовать профсоюз – «о выделении Бойко стенки «Авангард»! После этого её можно купить: с зарплаты отчислял 2–4 месяца. Ещё была у нас касса взаимопомощи.

Ольга Викторовна: На всех предприятиях была.

Олег Иванович: Каждый месяц в цеху была организована касса взаимопомощи. У нас секретарь этим хозяйством занимался, обычно кто-то по профсоюзной деятельности.

Но это и было как бы от профсоюза?

Олег Иванович: Да. Чуть-чуть – согласие было профсоюзное на такую хрень. И мы, допустим, по рублю или по три отстёгивали в эту кассу взаимопомощи. Вот там набралась какая-то сумма. Собрались представители цеха этой кассы: у Сени не хватает денег на коляску, давайте ему из кассы взаимопомощи дадим 20 рублей.

Это тоже на собрание решалось?

Олег Иванович: Да, всё железно, никто единолично ничего не решал. Значит, Сене 20 рублей на, и у него, допустим, есть три – 17 касса взаимопомощи доложила и выдала Сене. Сеня дальше платит опять по рублю. Потом, допустим, мне нужны ботинки – проголосовали: купим ему ботинки. Опять с этой кассы бдым деньги. И опять все туда скидываются. Таким образом чуть-чуть людям была материальная помощь: за собственные же деньги, но ты мог какую-то сумму взять сразу. Но небольшую – сотнями и тысячами никто не вертел, тогда же рубль – это вообще козырная сумма была.

Советы по тому, как распределить эту кассу, как часто организовывались? Раз в месяц?

Олег Иванович: Да нет, было и чаще. Всё зависело от необходимости. Завод-то большой был, цеха-то были крупные, то есть народу было много.

А все нормально к этому относились? Или это была обязаловка?

Олег Иванович: Ругались только за крупные покупки, такие, допустим, как мебель. Все же хотят хорошего и много! Но на цех выделено, допустим, три стенки. Всё. А 25 человек. Что делать? Как их разделить?

Ольга Викторовна: Жребий кидали!

Олег Иванович: Одну стенку отложим, потому что это будет Бойка, а две распределим. Но председателем этого всего ещё на тот момент был Бусыгин Григорий Иванович. Весело было, потому что все же хай поднимают! Хорошо, Бойке не нужно, распределяем.  И на цех три распределили, а мне Мария Николаевна подписала бумагу на четвёртую, пошёл на склад, получил и сам себе привёз!

Ольга Викторовна: Вы ещё скидку делайте: у меня муж очень любит пошутить. Балагур! Поэтому он себя таким мафиози выставляет…

Олег Иванович: Нет, не мафиози…

Ольга Викторовна: Всегда есть те, кто с душа коллектива – больше вкладывает душевных сил, беготни, нервов, организационных моментов. А есть люди, которые пассивны, но тоже хотят быть…

Олег Иванович: Хотят всё получить сразу.

Как долго просуществовала эта касса?

Олег Иванович: До перестройки. Как закрылся комсомол, так и рухнуло практически всё. Там же списки вели, кто сколько сдавал, потом всё просто раздали и всё закончилось.

 

«Люди должны понимать с детства, что родина есть родина»

А что ещё такого социального ушло из жизни завода с началом перестройки?

Олег Иванович: Про Коломзавод – это сложная история, потому что это было давно, и там меня нет уже давно, как там, не знаю. Детсадики были тогда все распределены по предприятиям – они все переданы были городу, весь, скажем так, соцкультбыт – от него стали быстро предприятия избавляться. Школы были подшефные, мы ходили в двадцать шестую, по-моему, на Мосэнерго – мы им помогали и городки строить, и всякое. Были базы отдыха на каждом предприятии свои.

Ольга Викторовна: Это тоже жалко.

А ездили вы туда?

Олег Иванович: Да! Ещё в «Реколде» (АО по ремонту двигателей – ред.) с внешнеторговой фирмой купили катер, собрали тех, кто захотел, с детьми, и поскакали. Мы ходили на Рязань, в Константиново Есенина. Катер оплачивало предприятие. Собрали всех членов коллектива, по желанию, конечно, потому что многие не шли: я боюсь качки и прочего. Но в основном-то отдыхали. В Москву ездили на концерты, очень много. Я два раза ездил на ансамбль «Берёзка». Классно! Очень сильно они воодушевили тогда!

А сюда на гастроли коллективы ездили?

Олег Иванович: Дело в том, что тогда такой, как сейчас, гастрольной программы, вот сейчас – все артисты сюда едут-едут, – не было.

В каком году город перестал быть закрытым? Это тоже как-то чувствовалось на жизни города?

Олег Иванович: Мы особо за этим не следили: бегаешь на работу, бегаешь… Ещё до 2007–2008 года мы ездили в Москву, на организацию выписывали себе автобус – у нас в нашей автоколонне был счёт от организации нашей «Трэкол». У них был отдел, который занимался туристами, сидела там женщина, и мы ей: если что-то где-то «вкусное», хорошее – звони. Она нам звонит – мы к ней едем: «Вот туда-то хотите?» – «Давай». – «Сколько вам автобусов?» – «Два». Они выписывали счёт, организация платила.

Ольга Викторовна: Вообще сплачивали всегда.

Олег Иванович: И мы прекрасно отдыхали, ездили, смотрели концерты, «Метро» (польский мозикл, впервые поставленный в 1991 г. – ред.). У нас где-то даже сохранился буклет, причём подписанный баронессой лично (российская актриса Екатерина Урманчеева, вышла замуж за барона Э. Гечмен-Вальдека, продюсер российской версии мюзикла «Метро» – ред.). Мы с ней там познакомились.

Ольга Викторовна: Зная характер моего мужа, неудивительно!

Что касается образования детей – это составляло какую-то проблему?

Ольга Викторовна: В тот период времени не было даже такого понятия – эта школа хорошая, а эта школа плохая. Общий уровень был нормальным.

Олег Иванович: Шли туда, где живёшь, лишь бы рядом с домом.

Ольга Викторовна: Потом стали образовываться гимназии на базе детских садов, школ.

Во время роста ваших детей или уже чуть позже?

Олег Иванович: Оксаны, дочь, родившаяся в 1988 году, окончила колычёвскую гимназию № 5.

Ольга Викторовна: Детский садик был «Журавушка» там. Причём у нас дети оба экспериментальные. В этом же садике были оба. Сын на два года старше дочери. Тогда только образовались нулевые классы. Он первый пошёл в нулевой класс: первый год он образовался, и сын у нас попадает в нулевой класс. А дочь, уже когда подросла, у неё выбор был либо идти в школу, либо оставаться здесь. И на базе этого же садика сделали гимназию.

Олег Иванович: И она там её и окончила.

Ольга Викторовна: Так что у нас экспериментов по жизни было много и событий много.

Олег Иванович: Когда сын заканчивал восьмой класс, компьютеры начинали внедрять, и он с отличием окончил первые открывшиеся курсы в Голутвине по компьютерным всем делам.

Ольга Викторовна: Причём он самоучкой освоил компьютер полностью.

Олег Иванович: Мы ему не помогали, папы не было – он всё время где-то бегал, мама ими занималась.

А первый компьютер в семье когда возник?

Олег Иванович: Да вот сразу же и возник.

Ольга Викторовна: Мы видели, что наш сын очень к этому тянется и хорошо понимает, у него есть какие-то способности. И я мужу говорю: надо его куда-то на профессиональное обучение, в учебный центр.

Это помогло ему дальше по жизни продвигаться?

Олег Иванович: Да.

Ольга Викторовна: Он в этом очень хорошо разбирается, в программировании и так далее. Хотя это не его основная деятельность, но навыки очень хорошие, серьёзные. Причём вот так, с детства.

Может быть, вы хотите что-то добавить?

Ольга Викторовна: Я хочу пожелать вам успехов в вашем благородном деле. По-моему, сейчас патриотизм как никогда стоит на повестке дня. Рано или поздно все события успокоятся, мирового масштаба все проблемные вопросы наши внешнеполитические и внутриполитические всё равно разрешатся, для этого есть профессиональные люди. Но нельзя упустить момент воспитания детей. Нельзя упустить! Люди должны понимать с детства, что родина есть родина. И с этого всё начинается. С понятия о родине, о семье. Не терять эти все понятия и все эти ценности жизненные. Вы делаете очень хорошее дело. Вы сохраните в истории память народа. Мы-то скоро уйдём. К сожалению, общаясь с молодыми людьми, не вижу заинтересованности у большей части молодёжи.

Наверное, придёт это ещё.

Ольга Викторовна: Когда придёт, может быть, некому рассказать будет. А вы как раз сохраните что-то. Для них. Хорошо.

Олег Иванович: Ну, они же сидят в интернетах все, в телефонах – может, где-то что-то и почитают со временем.

Ольга Викторовна: Но живое общение это не заменит. Никогда.

Спасибо вам большое, Ольга, Олег Иванович, за ваше время!

«Это традиция, которая осталась с того времени… очень тёплое воспоминание, напоминание о том, кто мы и откуда»

Рассказчик: Ольга Сергеевна Родионова.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 17 апреля 2024 года.

 

Оля, наверное, начнём с того, где ты родилась, расскажи о семье на тот момент.

Родилась я в городе Коломне, а именно в роддоме на территории больницы.

На улице Комсомольской роддом был?

Нет, роддом был на улице Октябрьской Революции, там, где комплекс ЦРБ. Он был красного цвета, этот роддом. По-моему, он до сих пор стоит.

Не оштукатуренный был разве?

Нет, он не был оштукатурен, он был красного цвета всегда, трёх- или четырёхэтажный. На тот момент состав семьи был: мои мама и папа, бабушка, дедушка со стороны папы, бабушка со стороны мамы. И другие родственники, коих было очень много. И жили мы сначала на улице Гагарина рядом с депо.

Что это было за квартира или дом?

Это хрущёвские пятиэтажки, которые построили в городе одними из первых, по улице Гагарина. Рядом находилось трамвайное депо, из которого уезжали и в которое заезжали трамваи.

То есть окна глядели прямо на трамвайное депо? Это угол Гагарина и Кирова?

Нет, там окна глядят во двор, просто из двора трамвайное депо видно, поскольку оно находится сбоку всех домов, которые там, первые три, за гостиницей «Советской» стоят. Там и видно всегда трамваи, и слышно всегда трамваи.

Ты это сейчас говоришь с тёплым чувством или, наоборот, с каким-то раздражением?

Нет, я это говорю с абсолютно тёплым чувством, потому что, наверное, этот вот успокаивающий звук выезжающих рано утром трамваев и заезжающих трамваев поздно вечером, ночью, когда они заходят, – он сопровождал меня с момента моего рождения, сопровождал потом всё детство, когда я к бабушке, дедушке приезжала туда с ночёвками. И, как ни странно, сопровождает меня сейчас! Потому что семейная история продолжается всё в том же доме.

 

«Их раскулачили, потому что у них был кирпичный дом»

Может быть, вспомнишь самые-самые ранние свои воспоминания, с чем угодно связанные?

Поскольку у меня день рождения 27 декабря, то моё самое первое воспоминание связано, конечно, с Новым годом. Я помню, как папа дарил мне какой-то большой-большой шуршащий пакет, свёрток. Я уже не помню, что было в том свёртке, конечно, единственная память сохранилась на фотографии, когда я с этим свёртком стою, держу его в руках, крепко прижимаю к себе. Это год, получается, мне был. Я вот этот  момент запомнила.

Давай поговорим о родителях. Чем занималась твоя мама, как у неё строилась биография, её семья – всё, что ты можешь рассказать.

Семья мамы жила раньше на Партизанской – это там, где станция Голутвин находится. Рядом со станцией Голутвин были тогда бараки, даже не общежития, а именно бараки. Папа работал при железной дороге, мамин папа.

То есть бараки предназначались сотрудникам железной дороги, служебные были?

Я так понимаю, что бараки были служебные, потому что дедушка работал при железной дороге, и бабушка потом тоже работала на железной дороге. Но так случилось, что дедушку, маминого папу я никогда не видела, потому что семья рассталась, и он уехал, когда мама была где-то в старших классах школы. И единственную фотографию я увидела в прошлом году. Когда я посмотрела на эту фотографию, я просто была в некоем шоке, сидела и говорила: «Ну это же Камбербэтч!» Такой типаж лица и просто как бы сделал другую прическу, а лицо просто актёра Камбербэтча!

А каких кровей он? Это известно ещё дальше про семью?

Не очень известно на самом деле. У семьи корни какие-то с Украины. Со стороны маминой мамы известна судьба. И мама сама знала и своего дедушку, то есть моего прадедушку, даже прапрадедушку. Потому что это мамин дедушка. И прапрабабушку. А там судьба такая: когда началась революция, когда революция дошла до тех губерний, которые располагались дальше от всех столиц, их раскулачили, потому что у них был кирпичный дом.

А жили они в это время не в городе?

Они жили в Мордовии. То есть там Мордовия и территория близкая к Мордовии, такой промежуток, где Мордовия соседствует с какой-то ещё губернией. А дом был кирпичный только из-за того, что они несколько раз горели. Но их посчитали кулаками, раскулачили, они были вынуждены перейти в другое село с тем, что смогли взять в руки и унести с собой. Детей там было много. И дедушка мамин тогда стал лесничим, заведовал лесом. Была такая история, когда они бежали от раскулачивания, потому что кто-то дедушке шепнул, что если они сами дома не покинут, то просто убьют всех. И они бежали экстренно. Конечно, они не знали вообще, куда бегут и что будет… И так получилось, что в месте, куда они пришли, рядом с лесом, лошади заболели, и дедушка вызвался этих лошадей поставить на ноги. Он их отпаивал, выхаживал и таким образом заслужил доверие, и ему предложили место при вот этом лесничестве. Правда, дальше судьба складывалась более благоприятно. Они отстроили новый дом. У дедушки был колодец, и в этот колодец, который дедушка отрыл, ходила вся деревня за водой. И у мамы такие воспоминания: она мне всегда в саду собирает ягодки земляники на веточках и говорит, что это букет дедушки – потому что она запомнила, что дедушка ей приносил из леса всегда такой букет с веточками, с ягодками. Была у них русская печка, и мама очень много рассказывает, как готовили в русской печке.

Интересно! Расскажи.

Понятно, что готовили с утра, очень рано утром всё ставили в печь, и к вечеру, когда семья возвращалась, доставали всё готовое – щи, картошку. Еда, конечно, была самая простая. Но больше всего маму впечатляет то, как жарили блины: наливали толстым слоем в сковородку тесто, убиралась эта сковородка в печку, потом доставалась, блин сразу переворачивался на тарелку; и были гусиные и глубинные перья в связке, и ими растопленным маслом смазывали эти т блины. То есть эти блины никто, получается, не переворачивал, они фактически жарились с одной стороны. На лето они приезжали в деревню с мамой со своей, там все родственники собирались, коих было много.

То есть они там обосновались и продолжали жить, и мама там родилась?

Они там обосновались и жили. Но это была семья дедушки маминого. А мамина мама в Коломне, и мама в Коломне родилась.

А как они в Коломну попали?

Я не в курсе этого вопроса. Надо, наверное, его задать. Ну, в общем, мама родилась в Коломне.

 

«Весь барак одновременно переезжал в новостройку»

А мама когда родилась?

В 1951 году. Они все уже родились в Коломне и жили на «Партизанке». И в книге, которая посвящена столетию Коломенского завода, эти бараки на «Партизанке» есть, сфотографированы: перед ними стоит строй работников завода, которых отправляют на фронт. То есть это бараки ещё постройки, наверное, дореволюционной. Их переселяли из этих бараков – как раз я родилась в 75-м году, и где-то через год, через полтора мы переехали в новый микрорайон Колычёво, свежепостроенный, потому что это как раз было расселение из тех бараков. Получилось, что мамины соседи, друзья и знакомые по бараку – весь барак одновременно переезжал в новостройку. И все соседи там были известны, то есть сохранялись такие соседские отношения, потому что все переехали, все знакомы. Я вспоминаю своё детство, когда мы жили в микрорайоне Колычёво: вот там одна тётя, там другая тётя, в доме напротив ещё знакомые – такое коммунальное соседство сохранилось и развилось уже в какие-то наши дружбы, дружбы выраставших детей, которые бегали, дружили.

Общий двор, игры…

Ну да! К тому же микрорайон был действительно новый, и досуга нам там хватало.

А что из досуга, кроме того, что двор общий, – на реку ходили?

Досуг был очень богатый на самом деле. Эта остановка трамвая сейчас называется «Улица Астахова», и там получается, что за длинным продуктовым магазином стоят три дома. Вот, собственно, в этих трёх домах мы и жили. Поскольку рядом был магазин, зимой происходило следующее: к этому магазину был вход, какие-то ступеньки, но ступеньки эти пригождались нам, детям, – мы ваяли большую-большую снежную, ледяную горку.

Прямо на ступеньках магазина?

Поверх ступенек магазина, они служили некой основой. Мы на горку залазили и либо мы с неё катались, либо играли в «царя горы». Конечно, домой мы приходили все просто в сосульках и просто в налипшем комками снеге, но ничего поделать с этим было нельзя. Потом ещё появились такие пластиковые короткие лыжи, они привязывались к ногам тесёмочками. И это были не полноценные длинные лыжи на креплениях, а такие лыжики, которые крепились к любой обуви. В то время они крепились на валенки.

Ходили в валенках ещё?

Да, я ещё ходила в валенках, и галоши я помню. И на этих лыжах можно было ездить не по лыжне, а вообще где угодно и как угодно; палок к ним тоже никаких не было, и палки там были не нужны абсолютно.

И куда же вы ходили на этих лыжах? По двору?

Прямо во дворе. А потом в Колычёве просторно было, места много, так что было совсем-совсем рядом куда-то дойти до горок, там на горках покататься, на санках. Ещё мы ездили за Колычёво, это прям было обязательно зимой – с мамой и с папой на лыжах кататься. Либо каждые выходные, либо через выходные, сейчас, конечно, на месте тех наших покатушек уже всё застроено, но тогда там кроме наших трёх домов и ещё чуть-чуть домов вообще ничего не было.

Это повсеместное увлечение? Соседи тоже могли вот так семьями на лыжах кататься?

Да.

Какой был маршрут, вдоль Оки?

Нет, Ока немножечко в другой стороне, а мы ходили ближе к железной дороге.

Там поле или лес?

А там часть лыжни по полю шла, часть по лесу шла. Мы ехали, куда ехалось. Обязательно термос с собой брали с горячим чаем, останавливались – этот чай пили. Когда я ехать не могла, меня папа на буксир брал за палки и вёз.

До какого возраста вы так семьёй ездили?

В Колычёве мы прожили до моего третьего класса. То есть я три класса отучилась в Колычёве, соответственно, лет десять мне было.

Это то, что касается зимнего досуга. Летом, конечно, был велосипед и поездки на велосипедах. Тоже с семьёй. Потому что мы уезжали далеко, доезжали до Акатьева.

По проезжей части ехали?

Да, конечно, ездили по проезжей части. В Акатьеве купались, потому что там был самый классный пляж, самая классная вода, самая классная река, Ока.

А чем там пляж хорош?

Он песчаный там был, и там не было сильного течения. Городской пляж в Колычёве – там были сильные течения, и мы там из-за этого практически никогда не купались, и, наверное, из-за народа ещё воспринимали как какой-то пляж, где все лежат. Мы предпочитали уезжать туда, там даже иногда с ночёвкой оставались, если с какими-то знакомыми вместе ехали. И поскольку в семье было два велосипеда взрослых, то получалось, что на одном велосипеде ехала мама, когда мы ехали в Акатьево (или вообще в любую велосипедную поездку), а я сидела на раме, на седле у папы. Потому что у него был велосипед побольше. И, конечно, с велосипедом много очень связано разных смешных случаев.

Расскажи, это интересно.

Мы с папой когда ехали под горку, я ему кричала всегда: «Давай, давай быстрее!» Потому что классно же ехать под горку! Но там были ещё и места в горку. И я выступала таким мотиватором: «Давай, давай, крути педали, мы сможем, горка скоро закончится», – говорила я ему. Временами мы с папой ездили и не по дороге, а какими-то тропинками. Один раз мы с ним так перекувыркнулись, что я летела с маленького своего сиденья в одну сторону, папа в другую, а велосипед поверх нас в третью сторону летел!

Это сейчас, наверное, со смехом можно, да?

Тогда мне тоже было весело, это были приключения. И я когда сама начинала учиться кататься на велосипеде (папа меня учил сначала на двухколёсном, у которого были маленькие колёсики по бокам, а потом этих колёсиков уже не было), я тоже иногда падала, ошибалась, смеялась, вставала и ехала дальше. А ещё один раз мы с пляжа колычёвского ехали с ним на велосипеде и почему-то стали подниматься в гору. И вот лезем, пыхтим, ползём, папа тащит велосипед, я ему сзади помогаю. Мы все в поту, в пыли, в грязи! Лезем, лезем на эту гору, а гора такая высокая, отвесная, практически Эверест какой-то! И вот мы залазим, и я ему говорю: «А что же мы лезли-то? Вот там же можно было по тропинке подняться!» Папа так на меня философски посмотрел, и я ему сказала: «Ну да, умный в гору не пойдёт…»

Я вообще тогда любила изрекать всякие такие умности. Я помню, мы поехали на юг с мамой, там мы ходили вдоль корпусов, и была табличка в одном месте: «Курильщик сам себе могильщик». И когда мы вернулись домой, а ездили мы без папы, то я, поскольку папа курит, выдала ему именно слова с этой таблички. Папа на меня очень долго смотрел…

Ещё летом прибавлялись всякие дворовые игры, потому что играли в «казаков-разбойников», строили шалаши либо во дворе своём, либо в соседском дворе. Ещё очень любили лазить в овраг. Овраг этот был, по современным меркам, заброшка такая, где рос репей, и вообще росло всё. Мы, конечно, от родителей скрывали, что мы ходили в этот овраг, что мы туда лазили. Но там в «казаков-разбойников» играть было очень атмосферно! Никак не сравнить с тем, что было во дворе.

Расскажи немножко о правилах «казаков-разбойников»?

Я сейчас уже и не помню…

 

«Руки у меня всегда были в мозолях»

Ваша компания состояла из мальчиков и девочек?

Это была больше мальчишечья компания. Я больше любила с мальчишками носиться, с девочками меньше почему-то. И доходило до того, что на мне за лето джинсы просто сгорали. Сначала на них появлялись дырки на коленях, потому что мы везде лазали же… Руки у меня всегда были в мозолях, и папа всегда брал мою руку, смотрел и говорил: «Ты что, работала?» Потому что тоже везде висели…

Но у тебя уже были джинсы? Это было уникальным случаем или это уже было вполне доступно, и много кто ходил в этих джинсах? Именно среди детей.

Я не скажу, насколько это было доступно. Просто мама шила мне, вязала, одевала меня, и эти джинсы были не заводские, не магазинные, а это была джинсовая ткань, из которой джинсы были сшиты. Потому что сосед наш, дядя Валера – как раз тоже из маминых барачных друзей – умел кроить джинсы. И он занимался тем, что он джинсы шил взрослым. Он где-то эту ткань добывал, потому что всё тогда было не так просто в плане одежды. И мама ходила и с ним вместе кроила, а потом шила.

Она и для него шила?

Нет, мама только для меня шила. Она для меня шила, вязала – и я была красива и модно всегда одета.

А она при этом пользовалась выкройками и какими-то моделями из журналов?

Ой, нет, мама всегда сама кроила. Причём она как-то из головы это строила, придумывала какие-то модели. Но они были настолько красивые, что на меня всегда внимание обращали, во что я одета.

Ты чувствовала, что ты хорошо одета на общем фоне?

Мне нравилось, как я одета! Они сшили джинсовый сарафан, в нём было очень-очень много кармашков – они это всё придумывали. Мама шила себе тоже вещи, папе шила. Например, она нам сшила ветровки: у меня была оранжевая с синим, а у папы была синяя с оранжевым. Получалось так, что мама шила себе юбку – и мне юбку сшила, это был такой фэмили лук, как сейчас говорят.

То есть в доме была швейная машинка, и мама этому уделяла достаточно много времени.

Да. Она как-то выкраивала на это время, ей было интересно.

Откуда это увлечение у неё?

Не знаю, мне кажется, это просто было её желание. Хотя я сейчас её что-то прошу сшить или связать, она говорит: «Нет, всё, у меня прошло это настроение». То есть это было какое-то увлечение. Хотя, с другой стороны, моей собаке она связала свитер!

У меня собаки недавно появились, одной три года, а второму два года. И вот она связала свитер – жёлтый, с чёрными полосками, такой пчелиный. И все тоже спрашивали, откуда такой свитер модный на собаке.

У неё, видимо, какое-то чутьё было?

Да, у неё чутьё, чувство вкуса, стиля есть. Вещи выглядели очень классно! И поскольку тогда был дефицит одежды, дефицит красивой, хорошей одежды, то все мои вещи потом дальше передавались другим детям – детям друзей, детям друзей друзей…

Ты по этому поводу не переживала?

Нет, абсолютно. Например, мама мне связала варежки красного цвета, а на варежках были вывязанные зайцы с ушами. Их потом носили, по-моему, все дети всех друзей и знакомых друзей! Потому что они необычные, потому что таких нет. Какие-то юбки мама вязала… много всего было. Вот эти одежды в моей памяти все сохранились. И когда я смотрю, например, на чёрно-белые фотографии, я говорю: «А вот этот сарафан был вот такого цвета, а вот эта юбка была красного цвета, а вот этот вязанный костюмчик был такого цвета, а вот этот сарафан зелёного цвета…» То есть у меня это в памяти осталось очень ярким впечатлением, потому что это было классно: когда мама что-то придумала, она тебя заставляет мерить, ты это примеряешь на себя, а потом такая – хопа и готовенькая вещь, в которой ты ходишь и модничаешь немножко.

Тебя пыталась мама вовлекать в это, или не было у неё желания и тебя посадить за житьё? Или у тебя, может быть, возникала такая мысль, желание?

Нет, вовлекать никто не пытался, потому что у меня была своя маленькая швейная машинка, по-моему, из Германии кем-то была привезена. И она шила два вида строчек. То есть она шьёт и до сих пор два вида строчек: прямая строчка и строчка с петельками.

Оверлок?

Нет, не оверлок, а именно петельками, декоративная, красивая строчка. И я тоже что-то шила, каким-то куклам своим одежду. Что-то такое я тоже делала – не сказать, что что-то глобальное, но что-то такое шила. Правда, сейчас я предпочитаю если шить, то по прямой!

 

«Я тоже брала фотоаппарат, и это не было баловством»

Как ты думаешь, ваша семья в чём-то отличалась от других семей? От ваших соседей, какого-то окружения…

Я думаю, что увлечениями, наверное, семья отличалась. Потому что у мамы было увлечение шитьём и вязанием, рукоделием. А папа очень сильно увлекался фотографией. То есть когда-то давно мама его заразила фотографией, но у него это переросло в такое увлечение, страсть. Когда я стала выкладывать в «Одноклассники», тогда они появились, какие-то свои детские фотографии, меня спросили: «Откуда у тебя столько фотографий?!» Для меня это было привычно, я это не воспринимала как что-то, чего у других нет. Когда ты растёшь в этом, для тебя это такая базовая штука, данность. И я ответила: «Меня папа фотографировал, вообще папа увлекался фотографией». То есть это тоже такое воспоминание детства, когда была тёмная комната, проявители, растворители…

Этой тёмной комнатой была ванная?

Когда мы жили в Колычёве, то папа занимался фотографией в ванной. И тогда к нему нельзя было входить, он там завешивал шторой специальной, чтобы из-за двери не проникал свет из коридора. И он там занимался и проявлением, и печатью фотографий. Ровно всё то оборудование, которое у вас стоит тут, в коммунальной квартире, я знаю наизусть, потому что это была такая часть ритуала появления фотографий. Когда из Колычёва мы уехали на ул. Октябрьской Революции, папа сделал проявочную в комнате тёмной. Там получилось так, что большая комната, которая раньше была метров двадцать пять, для советских людей была перегорожена, и из этой 25- или 30-метровой комнаты получились три комнаты в итоге: одна большая с двумя окнами, одна маленькая с одним окном и третья тёмная, в которой окон вообще никаких не было. И там у нас стояли всегда шкафы и гардеробы, и папа там устраивал целую фотолабораторию. Там тоже была штора, всё та же самая, которая приехала с нами из Колычёва, и этот процесс постоянно шёл – плёнки папа проявлял и печатал регулярно. Но тут мы с ним уже печатали вместе и проявляли.

Это сколько тебе было лет?

Мне было уже 11-12, четвёртый класс. Я уже была допущена в эту комнату, потому что папа полагался на мой художественный вкус. Мы смотрели с ним, где можно высветлить, где надо затемнить, как кадрировать, где переделать какую-то фотографию, потому что она нам не нравилась…

Как бы отношение двух художников, да?

Это были именно такие равноправные отношения. Папа и учил меня фотографировать, объяснял, рассказывал, как что в фотоаппарате работает. Я тоже брала фотоаппарат, и это не было баловством, а именно фотографированием, потому что я знала, как кадр строится, что в кадр лучше взять, а что лучше не брать. У меня есть фотография, которую я сделала в Волгограде, куда мы ездили каждое лето: сидит папа и дядя Петя, курят – и табличка: «Не курить».

Концептуально сработала!

Да, мне нравились концептуальные фотографии, и потом это увлечение фотографией перешло частично в профессию, потому что я очень долгое время потом фотографировала уже современной фототехникой.

Когда у тебя появился собственный фотоаппарат?

В детстве.

То есть у вас были с папой разные камеры?

Нет, скажем так, что все камеры, которыми папа фотографировал, а их было несколько, их и сейчас есть несколько…

Вспомнишь марки?

«Зенит», советский какой-то… «Лока» (могу ошибаться), ФЭД – Феликс Эдмундович Дзержинский… В общем, фотоаппаратов 4-5. И к ним папа всегда покупал разные объективы для разной съёмки, тестировал, светофильтры всегда покупал. То есть он очень увлекался этим.

Он это покупал в Коломне или в Москву ездил?

Что-то в Коломне покупал, за чем-то в Москву ездил. Когда в командировку ездил, тоже покупал фототехнику.

Можешь описать, в каких случаях вы брались за камеры? Это были какие-то специальные походы или могли просто в будни сфотографировать друг друга?

Никаких особых случаев для съёмки не было. Фотоаппарат был всегда наготове. И если мы, например, ехали на природу, папа брал с собой фотоаппарат и фотографировал нас, природу. Или, например, мы шли на демонстрацию – папа фотографировал демонстрантов. Предметом всех съёмок, конечно, была семья, но отвлечённые фотографии тоже были: кадры, например, природы у папы очень красивые получались, художественные, чувствовалось, что он подходит к этому с таким взглядом художника.

 

«Наверх вела мраморная лестница, на пьедестале стоял мраморный вазон»

Мы переместились из Колычёва на ул. Октябрьской Революции. А с чем был связан этот переезд? И мы не сказали, с чем был связан переезд из барака в Колычёво?

Бараки расселяли. Квартиру давали маме (уже с папой и со мной). Мама бухгалтером была, на Коломзаводе работала, очень долгое время. Но с развалом Советского Союза, конечно, сменила работу.

Ну, квартиру-то дали ей как сотруднику Коломзавода? Видимо, очередь стояли…

Видимо, стояли очередь, но они ещё ездили с папой и работали на стройке, в микрорайоне Колычёво продолжалась стройка этих многоэтажек, и они, соответственно, ездили туда какое-то время строить после работы. Они как бы за своё жильё ездили строить – и потом давали квартиру. Квартиру давали маме, папе и новорождённой мне, и ещё давали маминой маме и брату её, то есть моему дяде. Мы оказались соседями в одной квартире. Пять человек.

А какая квартира была?

Квартира была трёхкомнатная. Собственно, поэтому мы разъезжались и менялись: бабушке искали один вариант, нам искали другой вариант… И так мы переехали на улицу Октябрьской Революции, в 210-й дом, в квартиру номер один мы попали, на первый этаж – со своего тоже первого этажа тоже первой квартиры. Но дом, конечно, кардинально отличался. Если в Колычёве все многоэтажки были построены по проекту единому, и все квартиры повторялись, то тут было забавно, что не было ни одной похожей квартиры. Поскольку 210-й дом принадлежал раньше купчихе Морозовой, то, соответственно, эти купеческие апартаменты и купеческое жильё переделали под нужды советской власти.

Там были одно время коммуналки… Вы как бы стали наследниками пространства, которое когда-то было коммунальным?

Нет. Часть бывших купеческих помещений была отдана под коммуналки, это было отдельное крыло, в которое был вход со двора только. И там коммуналки как с самого начала советской власти были, так они и остались до того момента, когда было произведено это расселение и дом превратился в ресторан с апартаментами. А часть этих помещений так и осталась отдельными квартирами. И получается, что у нас был парадный вход с улицы Октябрьской Революции. В этом парадном входе был большой холл с высоким потолком и мраморная лестница на второй этаж.

Сейчас этот вход занимает какое-то кафе?

Нет, сейчас этот вход под кодовым замком, там вход в парикмахерскую, которая расположена как раз в нашей бывшей квартире. Наверх вела мраморная лестница, и на пьедестале стоял такой же мраморный вазон.

Прямо на лестничной клетке?

Там не было такой лестничной клетки, там было помещение на первом этаже и вот этот вход красивый на второй этаж. Высота потолков на первом и на втором этажах была разной, и было понятно, что на втором этаже жили купцы, а на первом этаже жил какой-то обслуживающий персонал.

Или были лавочки, там же была булочная?

Нет, лавочек там не было, там были комнаты. Эта квартира была очень своеобразная, потому что получалось, что, входя, ты попадал сразу в прихожую и кухню. Эти помещения не были никак разделены, и разделить их было вообще никак невозможно, потому что это было всё очень маленькое. Тут же была ванная, а большая комната с лепным потолком (там самая простая лепнина была) была поделена ещё на комнаты. Причём двери и полы там остались дореволюционные, как сам дом. Там были деревянные полы из разной толщины, разной ширины досок, и какие-то доски были более горбатые, какие-то менее горбатые. У соседей, по сути, устройство в квартире было таким же, то есть не было никакой прихожей, а было единое пространство прихожей и кухни. Но как там было нарезано внутри – повторений не было, то есть нарезалось всё как-то интуитивно, как получалось. И у нас была такая кухня буквой Г, у кого-то кухня была длинная и узкая, у кого-то кухня перетекала в комнату, и ванная была уже из комнаты. Всё это было достаточно весело. А на втором этаже часть квартир была квартирами, а другая часть была коммуналкой. Там были выше потолки, это спасало, но всё остальное было так же обустроено.

В части коммуналок?

Нет, в части квартир. А коммуналки одни в нашем подъезде были, а самая большая часть коммуналок была во дворе. У нас был парадный вход, а был ещё вход во двор – чёрный вход. Во дворе было много сараев, практически по периметру всего двора, и за сараи была борьба, потому что у кого-то был один сарай, у кого-то два, у кого-то три. Нам достались два сарая: один был на улице, а второй был под лестницей, как раз вот под этой мраморной. Там было устроено какое-то пространство под лестницей, был скошенный потолок и просто стена и дверь, через которую в этот сарай входили, где хранили всякие банки с компотами и огурцами солёными, и закрутками.

 

«Несмотря на то, что это коммуналка, там всегда приятно пахло»

Возвращаясь к коммуналкам. Коммуналки, где вход был со двора, там часть здания даже была деревянная частично, при том, что всё здание кирпичное.

Это, похоже, пристройки какие-то были поздние?

Да, там была поздняя какая-то пристройка, и частично эта пристройка была связана с тем, что там ещё топили углём. В пристройке два дворника работали и топили углем, отапливали дом.

А там тоже сколько-то семей жило, в этом пристрое?

В этом пристрое были комнаты коммунальные. Если тут в квартирах были отдельные удобства, в каждой квартире, то там были удобства только на этаж общие: общая ванная, общий туалет и общая кухня. Комнаты там тоже были разного размера. Но при этом, несмотря на то, что это коммуналка, там всегда очень приятно пахло каким-то деревом, какой-то чистотой и ещё чем-то, я даже не могу определить этот запах…

Может, едой?

Нет, едой там не пахло! Не знаю, почему, но едой там не пахло. А там был запах вещей, что ли…

Но тебе он был приятен?

Да, но он был приятен. И там всегда было очень чисто. Вот очень чисто!

Кто же там жил? Вы знакомились с этими соседями, общались?

Да, дом маленький. Дома по улице Октябрьской Революции – они каждый как бы государство в государстве, потому что внутри эти дворы, отделённые друг от друга либо кирпичной стеною, либо забором. И в этих сообществах домовых, конечно, все друг друга знали. Понятное дело, что мы, дети, ходили вообще ко всем друг другу в гости. И в коммуналку было ходить особенно интересно – там жили бабушки, дедушки, то есть никакой молодёжи там не было. В принципе, в этих домах мало было молодых семей, в отличие от Колычёва, где все семьи были молодые, детей было много. А тут детей было очень-очень мало, поэтому мы дружили – либо между дворами дружили, потому что во всех дворах кто-то был из ребят, ну и практически все в одной школе учились, знали со школы друг дружку. Был такой Илюшка, который приезжал к бабушке и дедушке, которые жили на втором этаже, тоже в отдельной квартире, и Илюшка был моей подружкой. Мы с ним везде носились, несмотря на разницу в возрасте, которая у нас была, изучали всё, что могли изучить.

А что вы изучали? Кстати, во двор нашего дома не забегали? Что здесь было в то время? Это же рядышком, фактически через ул. Октябрьской Революции?

Нет, так далеко мы не забегали. Дворы были очень обособленные. Например, с соседним двором, который у нас был через стенку, мы не дружили. По какой причине не дружили, я не знаю, но было такое правило, что мы с ними не дружим. Одним летом у нас прокладывали центральное отопление, потому что, я не вспомню уже, до которого года, но у нас было печное отопление. Топили углём в своей вот этой котельной. И в какой-то год нам решили проложить центральное отопление, и поэтому через все дворы была прорыта траншея, такая большая и глубокая, потому что надо было заложить трубы. И тут мы заглянули в соседний двор, нам было интересно, что там. У них оказался куст с крыжовником. Было лето, крыжовник зрел.

Может, даже ещё не дозрел!

Да, может, даже не дозрел, но ягоды зелёные появлялись, и мы периодически туда заглядывали. И решили этим крыжовникам полакомиться. Лакомились мы этим крыжовником, и вдруг на нас выскочил дед. Я уж не знаю, сколько этому деду было лет, но бегал он классно! Потому что улепётывали мы от него с такой скоростью – и не могли никак убежать, оторваться. Мы убежали просто на силе молодости и энергии. Я не знаю он за нами погнался – много бы мы крыжовника не съели… Но вот такая война с соседним двором у нас была. А ещё мы лазили везде и брали Илюшкиного дедушку. Он был почему-то такой товарищ несерьёзный и наши игрища все подхватывал и говорил, типа: «Ну, а давай!» И мы лазили по кремлю, во все башни. Там, конечно, было страшно, не то что сейчас – территория прибранная, красивая, – тогда это были обломки кирпича, обломки каких-то конструкций. Мы туда лазали, но, правда, ото всех это скрывали.

Лазали-то с дедушкой?

Да.

То есть, наверное, он всё-таки приглядывал за вами. Это середина 80-х была уже?

Да. Мы тут практически до 2000-х жили, потом только уже переехали.

 

«Кажется: ну всё бы съел! Особенно эти цветы из крема!»

А что, кроме заброшенных башен и храмов, было тогда на территории кремля? Там жили люди?

Да, люди там жили. Там тоже были коммуналки. И у мамы в коммуналке на территории кремля какой-то знакомый жил даже.

Вы ходили к ним в гости?

Я помню, что ходили, но не особо помню деталей внутри. Дом стоял прямо за первыми самыми башнями, рядом с Брусенским монастырём, кирпичный такой, прочный. Когда мы сюда переехали, изменился сам город: в Колычёве были большие просторы, ветра, а тут всё маленькое, уютное, двухэтажное, ничего высокого нет. И было очень много ещё таких магазинов и гастрономических точек. В нашем доме была булочная. В булочной было разделение на кондитерскую часть и на хлебную. Кондитерская часть поражала своим видом, потому что в витринах стояли пирожные – были безе, корзиночки, и всё такое было пышное такое, свежее! Рожки с кремом, язычки, эклеры – всё это так радовало глаз! Но это была маленькая часть витрины, а основную часть витрины занимали торты. И торты были килограммовые, двухкилограммовые – просто огромные. Внутри у них был бисквит с пропиткой, с кремом, а сверху они были украшены цветами из крема. И цветы эти были просто… смотришь – и глаз радуется! И кажется: ну всё бы съел! Особенно эти цветы из крема! Когда приезжали гости, то мы какой-нибудь торт с красивыми цветами кремовыми покупали в булочной. Хвалились гостям, какие у нас тут торты.

По вкусу тоже торты вам нравились?

По вкусу торты тоже были вкусные. Внутренний вид соответствовал внешнему. А напротив нашего дома было кафе «Буратино». В этом кафе делали молочные коктейли.

Это уже на ул. Яна Грунта?

Нет, Октябрьской Революции, 210. Напротив, через улицу, был ювелирный магазин, где ювелирный магазин и сейчас. А рядом – такая маленькая пристроечка, там было кафе «Буратино». Его всегда выкрашивали в светло-голубой цвет. Я из окон своей маленькой комнатки всегда смотрела на кафе «Буратино».

Там вывеска была?

Да, там была вывеска: личико Буратино нарисовано и надпись «Кафе “Буратино”». Там делали молочные коктейли, там было мороженое. Внутри было несколько столиков, за которыми стоят, и можно было взять в креманках шарики мороженого разного.

Вспомни, какие были сорта мороженого?

Ванильное, наверное, было…

А что ты брала? Что ты любила?

Я больше всего любила коктейли – там делали молочные коктейли. И там были соки в стеклянных колбах.

А соки какие?

Соки были разные: томатный (он в те времена не котировался), абрикосовый, виноградный, вишнёвый. И стояли внизу большие-большие банки, наверное, пятилитровые, которые открывали и переливали в эти стеклянные конусы. Поворачивали ручечку, чтобы тебе налить в стакан.

Ещё вниз по улице Зайцева была «Пончиковая». Там сейчас пункт приёма «Озон».

Это после «Спортмастера» или все-таки по Яна Грунта?

Нет, после «Спортмастера» была сначала кулинария, с пельменями. А перед аркой была «Пончиковая». Она была совсем крошка: прям вот реально окно, входишь – и такое маленькое-маленькое помещение. Но за пончиками всегда стояла очередь. В субботу, когда я получала свою зарплату за уборку и мои хозяйственные дела по дому, я бежала за пончиками.

То есть у вас в семье было принято поощрять ребёнка за участие в хозяйственных нуждах?

Да. Мама за то, что я мыла полы, убиралась (есть я готовила лет с шести –  сначала простое, а потом увлеклась этой темой), мне платила десять копеек.

Не помнишь, с какого возраста?

Как мы сюда переехали.

Это была твоя инициатива или родители так выстроили ситуацию?

Я уж не помню, но, по-моему, родители были инициаторами. В общем, я бежала в «Пончиковую», чтобы на 10 копеек купить пончиков.

А сколько пончик стоил?

Я уж не помню, но на 10 копеек я покупала такой кулёк. Пончики всегда надо было стоять и ждать, потому что там всегда была очередь, и даже если ты входил внутрь, там была толпа перед тобой. А поскольку пончиков какое-то ограниченное количество могли выпечь, то их приносили партию, а дальше приходилось ждать следующей партии. И были пончики, которые уже выложили в противень и посыпали сахарной пудрой. А бывало так, что ещё на них сверху выкладывали пончики и ещё сыпали сахарной пудрой. А тебе доставались, когда ты подходил, пончики, которые снизу. А тебе не хотелось тех пончиков, которые снизу!

Потому что они уже примятые…

Да, они чуть-чуть примятые были, и сахарная пудра уже была такая подтаявшая. Потому что они же горячие прям, с пылу с жару. И ты кого-нибудь в очереди пропускал, чтобы получить именно те пончики, которые вот только-только принесут из заднего помещения. Поскольку по субботам мы учились, я за пончиками ходила в воскресенье.

А так это работало всю неделю?

Да, так «Пончиковая» работала всю неделю, и там всю неделю был ажиотаж.

С утра до вечера выпекали пончики или только в какие-то утренние часы?

Пончики начинали печь утром и только к вечеру прекращали. Там не было ничего, там были только пончики.

И что дальше ты с этим пакетом делала? Ты его сама ела где-то?

Нет, я с этим кульком бежала домой, чтобы сахарная пудра не успела растаять, и мы это дома ели, садились, с семьёй. На «Пончиковой» была вывеска простая: «Пончиковая», то есть никакой игры в названии не было – что делают, то и в названии.

А продавщицы как выглядели?

Продавщицы были такие дородные женщины, в белых колпаках, в белых халатах, накрахмаленных. И они выносили это подносами, высыпали на другой, оцинкованный, поднос. Пончики делал автомат. Поскольку я гастрономический журналист, когда я была в Питере, я специально договорилась с владельцем пончиковой, которая в Питере работает с 1958 или 1952 года, попросила посмотреть оборудование, на котором делались пончики. Это автомат, который кусочки теста порционно выкидывает, шмякает, и дальше они попадают по конвейеру в масло.

А здесь видно было это оборудование?

Нет, здесь оборудование не было видно,  это была отдельная комната, отдельный цех, сзади, оттуда только появлялись женщины с пончиками на подносах.

То есть это точно была не ручная работа?

Да, это точно была не ручная работа, а механизированная. Потому что руками такое делать, это очень-очень долго.

В ближайший ресторан «Коломна» они могли поставлять эти пончики? Или только в этом месте они продавались?

Нет, только в этом месте они делали, ресторан «Коломна» к этому отношения никакого не имел.

А можешь припомнить, до какого времени они здесь оставались?

Я не вспомню, до какого времени «Пончиковая» работа. Но мне кажется, что после развала СССР она ещё какое-то время продержалась, а потом тут начали меняться один за другим собственники. И я помню, что мы именно в этом доме ходили смотреть как-то квартиру. Там со двора был вход, именно за этой «Пончиковой», и тогда уже никакой «Пончиковой» не было. Так что я думаю, что максимум она просуществовала до начала 90-х, и в начале 90-х, плюс-минус, уже развалилось.

А очередь состояла в основном из местных жителей? Это и взрослые и дети были?

«Пончиковая» была местом притяжения, сюда приезжали именно за пончиками, из других районов города, не только из близлежащих домов бегали за пончиками. На самом деле было культовое место!

 

«У нас в тёмной комнате лежали арбузы, дыни иногда до Нового года!»

Что ещё из интересного? Тут был гастроном огромный.

Который под колокольней Иоанна Богослова?

Да. То есть всё то, что не относится к «Тысяче мелочей» – этот магазин там всегда был.

Промтовары?

Да, промтовары, торговали всем, начиная от отрезов клеёнки и заканчивая ножницами и какими-то бытовыми и хозяйственными штуками. А гастроном был очень большой, там было несколько отделов. И в гастрономы мы всегда заходили после шавыринского катка (ледовая дорожка была построена вместе с Дворцом спорта Б. И. Шавыриным, главным конструктором и руководителем Коломенского КБ, поэтому в народе получила его имя – ред.) – за коктейлем из мороженого. И всегда отстаивали за ним очередь, за молочным коктейлем за 10 копеек. Когда ты смотришь, как его делают: туда полпачки мороженого, молока, потом сиропы дозировано, потом всё взбивается – этот коктейль с высокой пенкой очень вкусный! И висели лозунги, которые говорили, что пить коктейль полезно и детям, и взрослым.

Это в стеклянных стаканах, которые тут же выдавались, и ты их сдаёшь?

Да, коктейль выдавался в стеклянных стаканах, ты выпиваешь его и тут же стакан отдаёшь.

Это классические мухинские, гранёные стаканы или большие какие-то?

Это были стаканы гранёные, обычные. Тут же их ставили мыться быстро. Очередь всегда за коктейлем стояла внушительная.

А что ещё помнишь из того, что было в гастрономии? Какие ещё отделы тебя привлекали?

В гастрономе был большой очень отдел со всякими конфетами, со всякими шоколадками, драже, всякими сладостями. Наверное, он меня впечатлял больше всего.

То есть это середина 80-х? Никакого дефицита не наблюдалось?

Да, это середина 80-х. Это уже дальше, где-то после 85-го, пошло такое, что полки стали более пустые, и раскладывалось всё с большим интервалом, чтобы эти полки хоть как-то заполнить. И тогда в мясной отдел просто без слёз зайти было невозможно. Благо, мама работала тогда уже в Военторге, у них были тогда свои магазины военторговские. И мама была таким снабженцем по части продуктов дома.

Это после 85-го, в 90-м? Мама поменяла работу, ушла с Коломзавода?

Да, где-то после 85-го она ушла в Военторг.

Сеть этих магазинов была распространённая в Коломне?

Я не скажу, сколько их было в Коломне. Просто мама стала работать в старом городе: рядом с арт-кварталом «Патефонка» сквер, с правой стороны, его проходишь – и там такое красное здание, а напротив него столовая (она раньше швейникам принадлежала), и по диагонали красное здание – вот там был офис Военторга.

Это на улице Уманской, наверное?

Нет, это не Уманская, это, наверное, Левшина. И я ходила к ней в офис периодически. Там просто был офис, где сидело начальство, бухгалтерия сидела, другие отделы какие-то, кадровые. Тогда у мамы начались поездки на вагоны: приходили вагоны с разным урожаем, начиналось всё с арбузов, дынь, – они ехали эти вагоны разгружать. Понятное дело, что разгружали вагоны солдаты и служащие КВАКУ (Коломенское высшее артиллерийское командное училище – ред.), а они вели учёт: сколько разгрузили, сколько боя… И всё время, сколько мы на Октябрьской Революции жили, у нас в тёмной комнате, под кроватью или под шкафом, лежали арбузы, дыни. Иногда лежали до Нового года!

А разгружали на железной дороге?

Да, на железной дороге. Но, по-моему, не в Голутвине, а куда-то ещё ездили разгружать. У них же был пункт приёма, откуда они это всё распределяли. Кроме арбузов разгружали яблоки – джонатан, голден – это первые импортные яблоки, которые мы пробовали. Не наши привычные антоновки, коричные, которых всегда было валом из сада, потому что у дедушки было высажено очень много яблонь, – яблоки не наши, завезённые.

 

«Сам магазин был очень атмосферный»

А ещё про магазины, про «Трёх поросят» что-то помнишь?

Он назывался тогда «Огонёк». Он у меня отложился в памяти, потому что это было первое моё знакомство, когда я попробовала помадку. «Театральную помадку» тогда делал наш коломенский завод, хлебокомбинат. И папа повёл нас всех в «Огонёк» и купил кулёк этой помадки. Она была такая вкусная! И, конечно, сам магазин был очень атмосферный: с одной стороны, он был такой маленький, что после размеров гастронома смотрелся… по-другому, а с другой стороны, в нём было всего полно. Мы покупали в «Огоньке» всегда пряники шоколадные, их тоже коломенский хлебокомбинат делал – тоже безумно вкусные. Я тогда узнала, что есть, оказывается, шоколадные пряники. И ещё всегда покупали «Коровку» – это был такой деликатес, который мы посылали всем родственникам просто бандеролями.

Тоже местного производства конфеты?

Да, «Коровка» тоже местного производства была. Причем сейчас появляются на рынке аналоги, но всё это не то! Она больше похожа по вкусу на сливочную тянушку из лавки купца Шведова.

То есть внутри не жидкая, а тягучая?

Внутри она была именно тянучая, а сверху такая чуть-чуть подсохшая, то есть эта тянушка была прообразом «Коровки» будущей, это её уже доработали для производства и поставили на поток. Но конфета была восхитительная по вкусу, такая сладко-сливочная, но не приторная. И если разломить её, то она как сыр тянулась.

А во что она была упакована?

Она была в фантик упакована, на фантике была коровка, такая она была оранжевая.

Как будто бы «Театральную помадку» делал не хлебокомбинат коломенский, а как будто бы в ресторане «Коломна» был свой кондитерский цех с этой «Театральной помадкой»?

Тут я не подскажу.

Ты уверена, что из хлебокомбината в этот магазин, а не из ресторана попадала эта «Театральная помадка», «Коровка»?

Нет, это точно, что с хлебокомбината. Про то, что «Театральная помадка» делалась в ресторане, я не слышала. Единственный я знаю нюанс, что каждую конфету «Коровка» заворачивали вручную. Из уст в уста это передавалась. В Коломне производств много было. Долгое время в черте города был свой мясокомбинат – на улице Кирова, там сервелат был коломенский. Купить его нигде было невозможно – краденый только какой-то, левый сервелат был.

То есть его здесь производили и отправляли сразу же куда-то?

Да, его производили и отправляли в Москву. Потому что мама с папой, когда ездили в командировки в Москву, они там покупали коломенский сервелат, везли сюда. И вплоть до того даже, что торты «Сказка», «Прага»  тоже в Москве покупали и сюда привозили.

Но они уже были московского производства, я думаю.

Да, это было московского производства.

Неужели твои родители из Москвы везли торты, тогда как у них были в своём доме?!

Да. Это разные торты. А потом, видимо, такое было, что тогда все ездили за продуктами в Москву.

А как часто родители ездили в Москву именно за продуктами?

За продуктами они, конечно, не ездили просто так, это было привязано к какой-то командировке. Но, тем не менее, электрички зелёные, которые ходили тогда, всегда называли «колбасные электрички». Потому что все знали, что на этих электричках едут в Москву. А ещё из Москвы, я помню, бабушка привозила сметанные булочки, и мама тоже привозила, и папа привозил. Они были такие круглые, и они были такие вкусные! Особенно с колбасой (если её разрезать и положить внутрь колбасу).

А почему они назывались сметанными?

Это было такое название. Они были очень сдобные, но при этом очень хлебные. А вообще хлеба тоже много было разного.

Да, расскажи про хлеб в вашем магазине.

В хлебном были и бублики, и баранки, и булочки-веснушки – с изюмом.

Сверху или внутри?

Внутри, в тесте. И этот изюм было очень прикольно выковыривать оттуда.

А из чёрного хлеба?

Ржаной был всегда, бородинский. В булочной висели на верёвках либо щипцы металлические, либо такие вилочки – ими хлеб берёшь и кладёшь.

То есть самообслуживание было?

Да, конечно.

В вашем магазине именно?

Везде, во всех магазинах так было. И было забавно, когда к нам приехала родственница из Казахстана, она на эту вилку начала насаживать хлеб, как на шампур. Это было очень смешно, потому что никто так не делал, так не было принято, и они под это не были предназначены.

А для чего она делал так?

Чтобы потом всё сразу в пакет положить. А ещё были очень вкусные городские булочки. Они были маленькие такие, и у них была очень вкусная корочка, которую было вкусно обгладывать.

За хлебом ходили утром, наверное, в основном? Там была очередь?

Да нет, потому что булочная была под боком, хлебом ходили в любое время: выбежал из подъезда и забежал в соседний подъезд за хлебом.

Запах хлеба доносился до квартиры вашей?

Нет, не доносился. Потому что улица Октябрьской Революции достаточно пыльная, так что, скорее, у нас пахло больше дорогой.

Окна выходили на улицу?

Да, и мимо наших окон всё время люди ходили, иногда заглядывали в окна.

 

«Стены толстенные – никто и не знал, что я играю на пианино!»

Мама и папа были довольны тем, что именно эта квартира у них? Или они искали другие варианты?

Мне-то всё нравилось. А для мамы с папой, мне кажется, это было немножко шоком, потому что квартира, во-первых, такая необычная была, во-вторых, наверное, после того новенького жилья (плюс там у нас ремонт был красивый) испытывали какое-то состояние стресса. Мама, мне кажется, какое-то время даже как-то плакала, переживала глубоко. А с другой стороны, квартира была интересна ещё и тем, что у нас было две двери входных. То есть была одна входная, потом шёл маленький предбанник, и была вторая дверь. И забавно, что между этими двумя дверьми – видно, двери остались старые, дореволюционные, они были из толстого дерева массивного, – поскольку замков тогда не было, закрывалась эта дверь на огромный крючок, он шёл от одной стены и к крючку, который был на двери на самой. И мы на эти крючки тоже закрывали дверь.

Плюс ещё очень много было в стене заглушек. Я тогда не понимала, для чего эти заглушки. Мы их открывали чисто проветрить. И я только впоследствии поняла, уже будучи взрослой, что это были заслонки, чтобы отапливать помещения, которые находились вне комнат, которые отапливались печным отоплением.

Длинные выходы, да?

Да-да-да, поделись этим теплом, открой эту форточку! Потому что одна часть заслонки открывалась внутрь квартиры, а другая часть – наружу, в подъезд. То есть этим теплом печным отапливался, получается, подъезд.

Что ещё интересного было? Были стены толстенные! Толщины практически метровой. И внутри этих метровых стен тоже проходили эти печные выходы для отопления. Получилось так, что я всю жизнь музыкой занималась, в училище училась в музыкальном – и никто не знал, что я играю на пианино! То есть стены были настолько толстые, перекрытия настолько толстые, что даже не было звуков слышно, что инструмент какой-то есть. И когда к нам в гости заходили соседи первый раз, они удивлялись: «О, у вас пианино тут стоит!»

Соседи тоже были колоритные. В одной квартире жила семья Рубцовых, с ними мы дружили. У них были две охотничьи собаки – два терьера, и они с этими терьерами реально ходили на охоту тогда.

По коломенским лесам?

Да, по коломенским лесам. Они у них были натасканные на лис, на зайцев, то есть на мелкую живность.

А что-то в интерьерах намекало на то, что хозяева были увлечены охотой?

Нет, в интерьерах ничего не намекало, просто две собаки, мальчик и девочка.

А как отношения с соседями? Вы их могли себе пригласить на ужин или праздники или просто общались?

Там все друг с другом общались, потому что когда пространство такое маленькое, невозможно не знать друг друга. Просто с кем-то мы больше дружили, с кем-то меньше. С Рубцовыми мы, например, и ездили куда-то за город, очень часто зимой ездили, кстати говоря, на Анину дачу. Эта дача была раньше летней усадьбой братьев Струве, основателей Коломзавода. Мы туда ездили на дачу, катались там с горок.

Эту Анину дачу занимало уже какое-то учреждение?

Там что-то находилось. Но мы туда просто ездили как в красивое место, где можно погулять, походить, посмотреть, пофотографироваться.

Как вы туда добирались?

На машине туда добирались. У Рубцовых машина была. У нас машины не было, мы с ними ездили.

Через стенку у нас жила семья, сейчас я уже не вспомню фамилию, мы их всех тоже знали. У них была бабушка, звали её Анна Павловна, я уж не помню, сколько ей лет было, но, видимо, сильно много. И они завели овчарку немецкую. Эта немецкая овчарка выросла, звали его Грей, она такая – делаю, что хочу, гуляю, где хочу! И Анна Павловна выгуливала этого Грея во дворе. И крик разносился на весь двор. Она стояла, курила папироску, опираясь на тросточку, в очках таких круглых, сильно поддатая, и кричала: «Грей! Кому сказала? Ко мне!»

Вот такой быт был.

Самым классным событием, наверное, была всегда весна и подготовка к майской демонстрации. Потому что к этому времени начинали красить все дома по улице Октябрьской Революции, приводить их в порядок, штукатурить. Наш дом всегда красили в зелёный цвет, но все они были всегда покрашены в разные цвета. Кафе «Буратино» был всё время светло-голубого цвета, наш был всё время тёмно-зелёного цвета. Начиналась покраска домов, мы начинали мыть окна: окна на первом этаже, и получается, что они у нас не открывались, такие деревянные рамы были, и их можно было помыть только снаружи, с улицы, выйдя с ведром и тряпкой, протереть. То есть мы красоту тоже наводили после того, как дом был покрашен. И дальше наступало 1 Мая. И в этот день всё шоссе Октябрьской Революции – с бурным движением, с большим потоком машин – перекрывали, и мы просыпались в тишине. Было так здорово услышать эту тишину и не слышать гула постоянного движения! Я всегда рано-рано просыпалась и убегала на это шоссе, и многие жители домов тоже выходили на шоссе походить по нему. Дальше мы собирались на демонстрацию, шли к «Белому дому», к площади Советской, где тоже собиралась демонстрация. И дальше мы шли по улице Октябрьской Революции, по которой не ездила ни одна машина, по которой целый день гуляли люди, и движение возобновляли только ближе к ночи уже. Но это было такое восхитительное ощущение, когда ты просыпаешься в тишине и когда ты можешь походить по шоссе где угодно.

А почему ты называешь «шоссе»? Так называли?

Ну, улица, трасса, проезжая часть…

Места для пешеходов были такие же, как сейчас?

Да, тротуары были такие же.

А вот эта традиция прогулок по вечерам вдоль Октябрьской Революции у вас были? Многие рассказывают, что вечером, особенно в 60-е годы, люди после работы выходили на эту «большуху», как они называли Октябрьскую Революцию, и просто прогуливались, доходили до сквера Ленина, здесь могли задержаться, потом обратно шли. Просто гуляли. Такое было в ваше время?

Нет, у нас такого уже не было, потому что ничего приятного в прогулке вдоль улицы Октябрьской Революции тоже не было. Она уже была очень активная. И какое-то время шли слухи о том, что вроде бы построят какую-то окружную дорогу и не будет такого движения транспорта через центр города, потому что мы же жили в центре города тогда. Но слухи оставались слухами, улица Октябрьской Революции оставалась улицей с очень насыщенным движением, и никаких прогулок тогда не было. А вечером иногда даже бежали быстрее-быстрее, в ускоренном темпе, потому что не всё было хорошо в плане безопасности. Я помню, что в училище, когда я училась, у нас был три раза в неделю хор – понедельник, среда, пятница, – и заканчивался он в 20:30. И меня папа даже ходил встречать с трамвая, с остановки «Улица Комсомольская», и мы шли уже домой вместе. Но это уже был 91-й год.

 

«Статуя Ленина указывала на то, что центрее места не бывает!»

Ты упомянула, что вы чувствовали себя живущими в центре…

Конечно, мы жили в центре города, потому что тут происходили все события. Тут статуя Ленина указывала на то, что центрее места не бывает! И все остальные районы центром города точно не были. Голутвин тогда тоже не был таким местом притяжения. Старая часть города была действительно центром города. Гулять мы ходили обычно в кремль, в старую часть города, обязательно ходили на «Блюдечко» (сквер у слияния Коломенки и Москвы-реки – ред.), стояли там, папа там очень часто фотографировал.

Как тогда «Блюдечко» выглядело? Были какие-то строения, ларьки?

Нет, оно так же выглядело.

Пустынным?

Ничего не было там, даже скамеек никаких. Все знали, что это «Блюдечко», все туда шли. И дальше мы ходили – смотрели церкви. Но тогда они были все в полуразрушенном виде, какие-то просто в разрушенном виде. Они все были открыты, там никаких служб не проводилось, и мы заходили и любовались на то, что было чуть-чуть видно под слоями пыли, штукатурки поверх росписей. И мечтали о времени, что когда-нибудь это будет восстановлено. А может быть, не будет восстановлено – мы тогда не знали, но хотелось, конечно, красоту увидеть воочию.

То есть это воспринималось уже и тогда как красота, как что-то утраченное, которое хотелось возродить?

Да, скорее так. За других я не скажу, но мы на это смотрели именно так. Мы очень любили ещё заходить в церковь, которая сейчас на территории женского монастыря, а тогда там даже ступеней, которые ввели в этот храм, просто не было.

В Ново-Голутвине монастыре?

Да. Но мы тогда не знали названия этих храмов, их никак не называли, просто говорили, что пойдём вот туда или пойдём к Пятницким воротам, потому что Пятницкие ворота знали все.

А до реки доходили, до моста? Это считалось прогулкой?

Да, до реки тоже доходили, до моста доходили. Там обычно стояли, смотрели: обязательный такой был пункт – дойти до реки. Там был магазин водников, где сейчас «10 зайцев», заходили к водникам, обязательно что-нибудь покупали.

Не припомнишь, что там могли покупать?

Там был продуктовый магазин, что-то такое самое обычное покупали. И очень любили ходить по улочкам Старой Коломны, на посаде, разглядывая всякие дома, останавливались всегда. Это такая традиция, которая осталась с того времени – сейчас мы тоже там ходим, обязательно разглядываем, я обязательно фотографирую эти старые домики. Это очень тёплое воспоминание, напоминание о том, кто мы и откуда мы.

Может быть, назовёшь какие-то любимые улицы или уголочки, перекрёстки? Что особенно было притягательным?

Не знаю, по мне – они все любимые. Потому что там же бесконечно можно останавливаться у домов. Мне просто даже нравятся палисадники, где у деревянных домиков цветёт сирень. А потом я ещё застала такое время, когда вдоль трамвайных путей, до самой улицы Пионерской, было всё застроено частными домами.

На улице Гражданской?

Где трамвайные пути. Сейчас где-то от улицы Комсомольской уже практически не осталось, очень редкие дома. А раньше это всё было по обе стороны застроено домами частными. И домами была застроена улица Ленина – не то место, которое к парку, а та часть, которая после перекрёстка, от Кирова, потом там улица Шиловой идёт, а дальше многоэтажки начинаются – там тоже раньше был большой-большой частный сектор.

Туда тоже ходили гулять? Или ты просто это помнишь?

Нет, я просто это помню. Туда мы не ходили гулять, потому что это было как-то вне наших маршрутов. Но просто в ту сторону мы всегда ходили в сад, в эти коллективные сады – у нас там сад.

 

«Там раньше была свалка, а потом там нарезали сады»

Пешком ходили до сада?

Да, пешком ходили до сада.

А что там выращивали?

Ой… Сад дали ещё дедушке. Эти все сады от Коломзавода давали. Раньше там была свалка. Это улица Ленина, Озёрское шоссе, то, что в Подлипки идёт. А сады начинаются от речки Репинки. Там первое садоводческое товарищество было, потом через дорогу второе, и вот третье. Там раньше была свалка, а потом там нарезали сады по пять соток и выдали.

А не смущало то, что это всё на месте свалки?

Ну, во-первых, свалка в советское время была не та свалка, что в наше время: никакого полиэтилена там не было. Мы часто там и деньги находим, когда начинаешь копать. Монетки, пуговицы – то, что не может перегнить, перепреть. Какие-то металлические штуки непонятного происхождения… И было такое распоряжение, что должно быть обязательное количество яблонь, слив, вишен. Я, когда разбирала семейные архивы, нашла дедушкиной рукой написанное: какие яблони он покупал, черенки, что он сажал, –вот это на одной бумажке он запротоколировал.

А какой год примерно?

Это были 50-е годы, то ли 58-й, то ли какая-то такая дата. Примерно в это время уже был сад. Нашла в семейном архиве фотографию, где все яблони, все эти посадки очень маленькие, буквально до колена, чуть выше колена, и радостный дедушка смотрит на эти яблони свои. О был, конечно, увлечённый садовод, читал труды Мичурина, прививки делал своими руками, выписывал журнал «Наука и жизнь», читал. И в его заметках по поводу обработки деревьев тоже бывают сноски типа: смотри журнал «Наука и жизнь» за такой-то год, за такой-то месяц, и подписана страница, на которой можно прочитать, что делать.

Это уже он, уже будучи на пенсии, так увлёкся садом?

Наверное, да.

А что это за обязательство – обязательно нужно такое-то количество плодовых деревьев?..

Садовые товарищества, когда организовывали, то было для всех распоряжение, что надо сажать столько-то яблонь…

Может быть, не надо, а рекомендуется?

Нет, именно что нужно. И яблонь дедушку посадил тогда очень много.

На пять соток земли очень много яблонь?!

Да, он посадил где-то двенадцать яблонь. И помимо этого ещё сливы и вишни.

А как перерабатывали это?

Во-первых, раздавали всем родственникам, знакомым яблоки, ягоды иногда. Во-вторых, иногда ездили торговать на улицу Зелёную, там рынок был, где поворот трамвая. Он так и назывался – рынок на Зелёной, особого названия у него нет. Мне кажется, у нас в Коломне с названиями очень просто!

Ездил торговать дедушка?

Скорее бабушка. Он сопровождал её скорее. В-третьих, очень много закатывали всего: яблочное варенье варили, гнали яблочный сок, яблоки сушили.

Может, и пастилу ещё делали?

Нет, до пастилы не доходило. Но все элементы переработки яблок дошли и до поколения мамы и папы, и я тоже яблоки сушила, нарезала. Варенье мы уже меньше варили, потому что не особенно любители варенья. Но сок яблочный гнали! Он выходил такой густой, насыщенный, кислый-кислый!

Практически все яблони, большая часть, – они и остались в саду, до сих пор там растут. До сих пор у нас там штрифель есть, антоновские, белый налив, коричная была яблоня, но она упала несколько лет (очень сильный зимой снегопад был).

Вишни каких сортов?

Шубинка, я точно знаю. А остальные сорта – они ещё те, советские. Владимирская есть… Потому что никто новых сортов не заводил. Правда, они сейчас там все разрослись порослью дикий…

Овощи выращивали?

Овощи особо не выращивали, а больше выращивали клубнику. Была всегда поляна занята клубникой, бабушка её всегда обрабатывала. И тоже сорта там были ещё старые, очень долго мы их потом меняли на новые.

На этом участочке был какой-то домик или сарайчик?

Да, домик был такой небольшой. Летний домик, в котором и кровать стояла раньше, с железными набалдашниками и с сеткой, там же стояли инструменты, их было немного, там же стоял стол деревянный, там же стояла скамейка. И когда я, маленькая, приходила в сад с бабушкой, с дедушкой, этот стол доставался, скамейка тоже вытаскивалась, и мы за этим столом ели. Но особо еды такой не сказать, что там было, то, что с собой брали, – всё самое простое: белый хлеб, молоко в термосе, чтобы тёпленькое было. Собственно, больше ничего такого и не было, этим садились и перекусывали. Если начиналась первая клубника, то, конечно, пробовали первую клубнику. И её бабушка всегда делила на всех поровну.

А чем ты, как ребёнок, там могла заняться?

Ой, у меня там было раздолье! Всякие кусты общипывать… Потом, там бак был с водой, я там организовывала какую-то кухню летнюю, что-то готовила в баночках каких-то. Был у меня крокодил Гена, игрушка, кит надувной – я там их купала, возилась с ними. Так что там всегда было весело, было классно!

Там компания тоже была?

Нет, там компании не было, потому что, с одной стороны, все тоже друг друга знали, но, с другой стороны, там было такое семейное общение.

Этот участок как-то огораживался или не было никаких загородок?

Ой, раньше не было даже никаких загородок! Это уже сейчас веяние нового времени, когда все стали заборы из профлиста ставить, когда ты уже не знаешь, кто твои соседи. А раньше всё было открыто, только у крайних участков могла быть какая-то загородка.

Общая, наверное, для всего товарищества.

Да. Либо какая-то сетка, либо даже вообще никакой загородки не было.

 

«В Москве переворот. Ночью шли танки через Коломну»

В 90-е ситуация как-то менялась, связанная с этим участком? Может быть, больше овощей стали выращивать?

В 90-е вообще поменялось много что. Так получилось, что в 91-м году, когда случился путч, мы были с мамой в Волгограде, в Волжском, на даче у родственников. Потом вернулись в город, в Волжский, и не понимали вообще, что происходит, потому что какое-то бурление происходит, все что-то обсуждают, куда-то мечутся, бегают. Включаем телевизор – вроде то же, какие-то программы идут… И получается так, что ночью нам выезжать, и в ночь начинают показывать «Лебединое озеро». Мы сидим, с восторгом смотрим «Лебединое озеро», не в курсе этих новостей. И потом едем дальше, в Волгоград, чтобы сесть на вокзале на поезд наш. Сидим в Волгограде уже на чемоданах – поезда нет и нет, переносят и переносят отправление. В итоге поезд приезжает. А папа нас должен был встречать в Москве на Курском вокзале. Мы встречаемся с папой, а он и говорит: «В Москве переворот. И у нас ночью шли танки через Коломну по Октябрьской Революции». Перемены начались вот так.

Он с каким чувством говорил? С чувством тревоги?

С одной стороны, всё время было как-то непонятно, что происходит. Тревоги мы вроде бы и не ощущали, но это, может быть, я сейчас так помню, в то время, может, и ощущалась какая-то тревога и непонятность. Но в итоге мы из Москвы доехали до Коломны благополучно на электричке. И дальше уже следили за всеми событиями по телевизору и по радио. В 91-м году я ещё и школу окончила, девятый класс, и поступила в музыкальное училище. И это тоже была такая история! Я ходила предыдущий год весь на подготовительные занятия, занималась дирижированием, сольфеджио. И когда я пришла, уже поступив, студентом первого курса, то, конечно, училище было наблюдать интересно: все портреты Ленина, Сталина и всех деятелей, все партийные лозунги и слоганы – всё это было снято быстро. На стенах зияли такие пустые квадраты с отличающейся по цвету краской. В общем, всё это выглядело совсем по-другому, конечно, уже не было такой пропаганды, когда мы учились.  Хотя главными предметами, пока мы учились, первые два года оставались не дирижирование и не фортепиано, а гражданская оборона и физкультура.

Почему? Больше всего часов выделялось на это?

Я считаю, что по инерции это сохранилось. То есть пропаганда ушла всего советского, партийности, всех этих атрибутов, связанных с прошлой жизнью, а ничего нового не пришло. И мы учились по старым программам, а в них очень много было времени отведено на гражданскую оборону и физкультуру. Главный вопрос, который нам задавали, был такой: если случится ядерный взрыв, вы как ляжете? как надо падать на землю?

А тогда это воспринималось как какая-то реальная угроза? Или это было далеко, на всякий случай? Или это ощущалось как что-то близкое и возможное в твоём восприятии?

Как близкое и возможное это не ощущалось. Мы над этим смеялись скорее, это было что-то такое непонятное и действительно невообразимое. Но могли пожурить и сказать, что ты по физкультуре какие-то оценки получаешь, или почему ты пропускаешь уроки гражданской обороны. А они были самыми первыми в субботу! И понятно, что на них не особенно все бежали. Скорее всего, это было влияние этих людей на программу, которая к этому отношения вообще никакого не имела, музыкальную.

Это то, что касается жизни, – такой был перелом. И, конечно, к саду отношение стало другое. Потому что в саду стали выращивать всё просто! Поставили там две теплицы, стали выращивать и огурцы, и перцы, и помидоры, и вообще всё, что росло. И появилась даже какая-то грядка с картошкой.

Здесь же?

Да, здесь же, в этом же саду. Потому что было непонятно вообще, что будет. Потому что менялось всё очень быстро. И в тот же магазин ювелирный напротив дома, когда началась очень бурная волна девальвации, постоянно была очередь. Сначала люди туда от паники побежали покупать.

Как способ сохранить деньги?

Да, способ сохранить деньги, да, вложиться. И как только там был привоз, организовывалась очередь, люди стояли. Всё тогда покупалось впрок, вплоть до трусов. Тогда ещё начались перебои с продуктами, и я помню, что нам даже в училище начали выдавать талоны на питание: при училище была столовая маленькая, их можно было потратить на еду; их выдавали на какую-то определённую сумму, и надо было за месяц эти талоны реализовать. Я помню, была сценка интересная, когда в училище привезли сахар для преподавателей. И вот они как муравьи, передавая это каким-то таким не словесным способом, а как муравьи – усиками, – начали стекаться к этим мешкам сахара и набирать себе оттуда пакеты, кто сколько мог. Сидишь и смотришь: один подошёл, другой подошёл, третий подошёл… Там разбиралось вообще всё, потому что там тушёнку привозили, ещё что-то привозили.

Как это воспринимала тогда ты? Остро или как какое-то течение жизни, ничего особенного в этом нет?

С одной стороны, это воспринималось как нечто новое, что вошло в жизнь, но не понятно, к чему оно ведёт. С другой стороны, это воспринималось уже как часть жизни. Потому что обстоятельства поменялись, и никто над этим особо не рефлексировал, наверное, из людей моего возраста. У нас были свои проблемы: надо было сдавать экзамены, зачёты, надо было учить много наизусть, потому что нагрузка на дирижёрско-хоровом отделении была второй по степени загруженности (первая степень загруженности была у теоретиков и композиторов). И в этой нагрузке особо рефлексировать было некогда.

Над политической жизнью.

Политическую жизнью я больше слушала, потому что у меня было включено радио, и я слушала выступления со Съездов народных депутатов. Как раз это всё только-только появилось: выступал Ельцин, выступал Горбачёв, что там вообще обсуждалось. То есть в курсе политической жизни мы были при этом, но, наверное, это не перевешивало, не было всей жизнью.

Но я помню свои эксперименты в саду. Потому что тогда я начала не только зачитываться книжками про еду, но и что-то пытаться придумывать – некую «кашу из топора». Мы посадили в саду топинамбур. Это было что-то новое, непонятно было, как это есть. Я придумала какие-то рецепты с топинамбуром. Мои родители всё это ели, хвалили и говорили: давай ещё. В общем, у меня такая была рефлексия в готовку! Потому что я помню, что я тогда очень много готовила.

В основном из того, что давал сад?

И из того, что сад давал, и из остального. Просто сад давал какое-то новое разнообразие. А потом ещё в это время было действительно очень много напряжения и страха, связанного с внешней средой, потому что в то время были перестрелки, и говорили, что на этом месте расстреляли какую-то машину…

Это в Коломне?

Да. Криминальная ситуация была очень неспокойная: перестрелки, поджоги – витало в воздухе, что стало небезопасно. В это же время появились карточки продуктовые. Была карточка с фотографией на каждого члена семьи, и к этой карточке выдавалась бумажка, на которой были перечислены продукты, условно говоря, от яиц и молока вплоть до сигарет. Всё это тоже надо было успеть отоварить. А ещё и продукты в магазине были не каждый раз, то есть это ещё надо было подловить в магазине. Те категории, которые не использовались, можно было обменять. Например, папа как-то экономил на сигаретах и покупал вместо сигарет яйца. Какие-то штампики сверху стали: вместо надписи «Сигареты» – «Мука», скажем. В общем, люди вертелись как могли.

Отоваривались в этих же магазинах?

Да, в этих же магазинах, в том же гастрономе, там в том же «Огоньке» – где поймаешь.

 

«У него всегда запчасти виолончелей в ванной сушились»

Мы момент перескочили: как ты выбирала место для дальнейшей учёбы после школы? Ты это выбирала или родители?

Во-первых, я училась в музыкальной школе, причём я училась в детской музыкальной школе с хоровым уклоном «Дружба». Она находилась в здании Дворца культуры тепловозостроителей. Во-вторых, семья была не профессионально музыкальная, но музыкальная: папа учился играть на баяне в музыкальной школе (но, по-моему, не все классы окончил). То есть музыкой со мной в музыкальной школе папа занимался: рассказывал, как лучше выстраивать процесс обучения, гаммы играть, советы давал, насколько мог. А ещё со стороны папиных родственников два дяди были музыкантами профессиональными: один учился на виолончели у Ростроповича, но не сделал профессиональную карьеру, потому что переиграл мизинец – у него получилось воспаление нервов, а это ставило крест на его дальнейшей музыкальной карьере. Но он работал в Министерстве культуры.

Чиновником? Жил в Москве?

Да. В Москве часть родственников жила, часть в Подольске. А дядя Ваня, это муж папиной сестры, тоже раньше занимался на виолончели, а потом реставрировал органы, реставрировал пианино, рояли и сам делал виолончели.

Редкая профессия!

И у него всегда запчасти виолончелей в ванной сушились… или вылёживались. На его виолончелях выдающиеся музыканты играли, занимали призовые места. То есть его виолончели ценились очень сильно. И дошло до того, что дядю Ваню позвали в Рим, в Ватикан, и он там восстанавливал какой-то орган. Он приехал, делился впечатлениями оттуда.

Это в какие годы примерно было?

Это уже было после перестройки, когда начались поездки за границу, когда заграница стала доступной. А до этого он профессионально этим не занимался, работал совершенно по другой специальности, но занимался этим для души. И поскольку я его очень сильно любила, то его влияние на меня тоже было очень сильным, впечатляющим. Он мне привозил всегда книги про дирижёров известных, рассказывал про музыку, ноты привозил. У нас с ним всегда было общение на языке музыки. Но он, конечно, был человек с просто энциклопедическими познаниями. При этом очень красивый. И когда он о чём-то рассказывал, то можно было сидеть и слушать, раскрыв рот, его познания в музыке всегда впечатляли.

Так что кроме музучилища вообще никаких вариантов у меня не было. Я даже в школе не хотела идти в 10–11 класс, потому что мне была уже интересна музыкальная жизнь – она была и насыщенная, и новые впечатления там были. В школе уже было не сильно интересно, не сильно интересны люди вокруг тебя.

А в училище сразу стало интересно? Или был какой-то период адаптации?

В училище сразу было интересно, потому что там масса предметов новых, и расписание с первого курса очень плотное, и дальше нагрузка только возрастала и возрастала. Чуть-чуть выдохнуть можно было только на последнем курсе, уже так перед дипломом. Мне до сих пор снятся сны о том, что я что-то не сдала, какой-то предмет! Хотя я всегда все сдавала.

Тебе хорошо давалась учёба?

Да, мне хорошо давалась учеба, мне это было интересно. И вот такая моя склонность характера затачивалась под это, это было таким естественным продолжением, когда ты про другое ничего и не знаешь, и не думаешь даже, что как-то можно по-другому. Постоянные концерты, выступления, подготовка к этим выступлениям – это как с детства началось, так дальше и шло по нарастающей.

Родители поддерживали?

Да, родители поддерживали. Родители раздобыли фортепиано, когда мы ещё жили в Колычёве. Родители поехали куда-то в Старую Коломну, я тогда даже не знала, куда, они мне только рассказывали, что не смогли в этот раз привезти инструмент, но причину не называли. И только потом я узнала, что в семье, где было моё фортепиано, была маленькая девочка, которая не хотела это фортепиано отдавать, а поскольку оно закрывалось на ключик, она прятала ключик. И мои родители, её родители уговорами пытались узнать, куда она его спрятала…

Что это было за пианино?

Это пианино «Заря». Его всегда настраивал дядя Ваня. Можно же по-разному настроить инструмент – он его всегда настраивал как концертный рояль. Кроме него никого к этому инструменту настраивать не допускали. Он специально приезжал со всеми ключами настроечными, со своим камертоном, и это была история на целый день, когда он начинал настройку инструмента. Как он рассказывал, в этом инструменте (хотя это делала уже советская фабрика «Заря») были колки и другие составляющие, меха, например, которые были ещё до революции произведены.

То есть оно как-то обновлялось, или это заводская такая сборка?

Это именно заводская сборка была с какими-то ещё теми деталями. То есть это очень хороший инструмент был. И дядя придавал ему такое звучание специальное.

А где оно стояло в квартире?

Оно в большой комнате стояло. И я занималась там же, где вся жизнь семьи происходила. Никаких отдельных кабинетов не было.

Когда приходили гости, тебя просили давать концерты?

Я и сама с удовольствием играла! Я и домашние концерты давала, писала, помню, программу себе – что я буду играть. Садилась и играла. Правда, я подхалтуривала и хитрила, как все дети. Помню, что я решила сыграть то, что уже учила, а не новое произведение. А мама сидела-сидела, слушала-слушала и говорит: «Ну, конечно, у меня нет ни музыкального слуха, ни музыкального образования, но я-то знаю, что ты это в прошлом году играла». Так что хитрость не всегда удавалась. Это, конечно, было в школе музыкальной – в училище такое не прокатывало, и хитрить там было не с кем.

 

«Детей крестили в Елоховской церкви, где Пушкина крестили»

Может быть, тебе хочется о чём-то ещё дополнительно рассказать?

Мы ушли в сторону от маминых родственников, а я бы хотела рассказать ещё про папиных родственников. Они были родом из Москвы. В семье папиного дедушки было трое детей. Жили они, видимо, где-то в районе Бауманской, потому что детей крестили в Елоховской церкви. А Елоховская церковь примечательна тем, что там Пушкина крестили. И перед Октябрьской революцией, в 1914 году, они сделали фотографии, семейный портрет такой (тогда в семье было двое детей ещё – дедушка и его старший брат, сестра ещё не родилась тогда). И этих фотографий, как оказалось, было сделано шесть или семь штук. А фотография тогда была вещью дорогой – за цену одной фотографии можно было месяц хлеб есть: 45 буханок хлеба можно было купить.

То есть они были достаточно состоятельными?

Да. И в 1915 году, когда в городе стало голодно из-за войны Первой мировой, они купили дом в селе Городище Луховицкого района и всей семьёй переехали туда. И там уже бабушка моя познакомилась с моим дедушкой. Как бабушка рассказывала, они на Святки гадали: бросали через спину сапожок. И в какую сторону сапожок ложился – с той стороны жених придёт.

Дождалась?

Да, и дождалась! Бабушка в другом селе жила, не в Городищах, не знаю, кто был её отец, какая семья была. Но по тому, о чём родственники разговаривали, вроде бы как зажиточной тоже.

Дедушка из Городища ездил учиться в Коломну, получил вечернее образование.

А на кого учился?

Он общее образование получил.

Они уехали, и прервалось у него школьное образование?

Он маленький был тогда, ещё и в школу-то не ходил. На фотографии, если посмотреть, ему 2-3 года. И получилось, что он выпал вообще из образовательной системы и образование уже во взрослом возрасте получал.

Потом они переехали, им дали комнату на Окском проспекте. Дом этот до сих пор стоит. Уже оттуда, из комнаты, им дали квартиру в новой пятиэтажке на улице Гагарина. Но на Окском проспекте ещё папа мой жил. А во время войны Коломзавод эвакуировали сначала на Урал, и они семьёй все и уехали: бабушка, дедушка и дочка их, тётя Вера моя. Под конец войны их перебросили в Харьков, и там папа родился, уже в 46-м году это было. Потом они уже в Коломну вернулись. Как бабушка рассказывала, они уезжали в войну, взяв вещи, и она обменивала на картошку эти вещи, платья какие-то свои красивые, отрезы ткани. Дедушка работал в кузнечном цеху – и на Коломзаводе, и в эвакуации. Он начинал сначала просто рабочим, по-моему, кузнечного цеха, а заканчивал уже начальником отдела целого, был начальником смены. И в честь юбилея Коломзавода ему подарили книгу юбилейную. Он до пенсии проработал на Коломзаводе.

А бабушка работала кем?

Бабушка не работала, она занималась с детьми. Я нашла благодарственную грамоту из школы – бабушке в честь 8 Марта, за воспитание сына. А у дедушки было несколько грамот от Сталина!

Мы сейчас посмотрим фотографии…

Вот фотография 1914 года, в паспарту: вот дедушка, совсем маленький, это мой прадедушка Андрей Родионов, это прабабушка, это старший брат дедушки Иван. Художественный фотограф Данилов. Я нашла, что он был на площади Мясницкие ворота, он там до Октябрьской революции был. Меня радует надпись, что негативы хранятся. Я думаю: если найти потомков тех Даниловых, хранятся ли фотографии у них?..

Тут у водопада они у какого-то, 38-й год. Дедушка на всех фотографиях такой франт! И я до сих пор ношу его вещи!..

Вот пошли послевоенные дома отдыха… Дедушка свой вес пишет: 66,1 кг – невеликий вес для мужчины…

Это папа, когда пошёл учиться, он попал в гимназию для мальчиков, тогда они ещё не были совместными, это первый класс «Б», 24 школа, апрель 54-го года…

Вот папа тут играет в вокально-инструментальном ансамбле. Он выступал на городских площадках с их вокально-инструментальным ансамблем…

Это у нас заяц жил, Тяпка, мама тут с ним сидит. Он такой – шкодил. Он больше всего любил жареную картошку! Когда раздавался запах жареной картошки, он начинал молотить лапами, стучать в дверь.

А кто его притащил-то?

Мама его притащила из колхоза…

Демонстрация. Вот эти шарики такими колбасками, ещё цветы были, из бумаги нарезанные, такие мохнатые… А это вот мы на майской демонстрации на фоне «пряника», который потом в Колычёво отправили. Он был тогда на площади Советской, где торговый центр сейчас стоит, стоял ближе к краю площади, напротив Дома торговли. А вот там ещё деревянные дома…

Это из детской музыкальной хоровой школы-студии «Дружба», после какого-то концерта. Все в костюмчиках – их нам выдавали, причём выдавали каждый раз какие-то разные. Мне так это нравилось! Этот костюм можно себе взять, постирать, погладить, потом надеть…

Это та самая Анина дача. Кстати говоря, это раритетное фото, потому что фотографий этого места практически не осталось. И от неё тоже ничего не осталось…

Это письмо прабабушки. Она писала с ятями, с буквами «i» – она родилась в 19 веке, а в 20-м грамоте выучилась. Но мы читали – понятно, просто какие-то слова не всегда понятны. Это она дедушке пишет…

А, это дедушка стихи писал! Тут много есть таких листочков со стихами. Это вот стихотворение про землю…

«На пригорке рядом с детским садиком летом ночью спали. Очень дружные были»

Рассказчик: Наталья Александровна Зеленкова.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 2 февраля 2024 года.

 

Когда и где вы родились?

Родилась я 18 января 1939 года в Коломне, в роддоме, который находился на улице Комсомольской, теперь там наркологический центр. Потом меня принесли в дом, который находился напротив храма Михаила Архангела. Там на углу стоял дом каменный, в этом доме жили несколько семей, там жила моя бабушка, и туда меня привезли. Через полгода дали комнату в коммунальной квартире на Пионерской, она называлась раньше Конной площадью. В коммунальной квартире жили три соседки.

Сколько вам было лет, когда вы переехали?

Мне было несколько месяцев.

В каком составе переехали?

Мама с папой и я – трое. Дали комнату. Мама была так счастлива! Она свой узел (вещей-то не было много) в комнату принесла, бросила в один конец, говорит: «Я могу сюда его бросить, могу сюда бросить! Мне никто ничего не скажет!» Была просто счастлива! Там они жили до войны.

Они как бы отделились от старших, от своих родителей? С кем вы тогда жили, кроме бабушки?

Там была очень большая семья! У бабушки было 13 детей. Там уже были не все, конечно, но была очень большая семья.

 

Блины из щей

Расскажите, что помните о бабушке. Как они оказались в Коломне? Давно ли жила семья здесь?

Я не знаю. Они вообще из Рязанской области, как они оказались… С бабушкой я ведь мало общалась, я была маленькая тогда, редко виделись. Была такая хлебосольная бабушка. Всегда приходили к ним – она ставила чайник, пекла блины. Интересно, что блины она пекла из всего, что было из всего, что было, она могла туда и щи положить, остатки еды какой-то мешала – и были очень вкусные блины!

Она добавляла в тесто?

Да.

Они получались довольно сытными?

Да.

Какие ещё о бабушке воспоминания остались?

Больше я ничего не помню, потому что маленькая была. Очень рано ушла бабушка.

Мы переехали мы в квартиру. Это дом на Пионерской, старый дом, балкончик.

Кому дали эту квартиру?

Папе дали. Он работал на Текстильмаше, а дома эти были Текстильмаша, он на этом заводе работал.

Кем работал папа?

Он работал… что-то по ПВО (противовоздушная оборона), курсы потом проходил. Я не знаю, кем он работал, в составе администрации был, наверное. Потом он был на курсах ПВО перед войной, потом его забрали на фронт, и он пропал без вести.

Как папу звали?

Александр Матвеевич Расщепляев. Он даже есть в «Книге памяти» в музее. В 1941 году его забрали, а в 1942 году он погиб. Я в 1939 году родилась, а в 1940-м, в декабре, родилась сестрёнка Валя. Началась война, и мама уехала в Егорьевск, там жила её мама, бабушка моя вторая. Их отправили в эвакуацию. Там тоже была большая семья. Поехали мама с двумя детьми, бабушка. Дедушка остался там, он в техникуме был завхозом, и от техникума была эвакуация, эвакуировали детей, всех родственников. Человек пять-шесть поехали в Казахстан. Очень ехали долго, месяц ехали, тяжело очень.

Что помните об этой поездке?

Ничего. Мама рассказывала, что приехали в Казахстан.

С вами, с сестрой?

Да. Тогузак называлась станция. Поселили их в дома, в которых жили польские переселенцы репрессированные. Этих поляков увезли, и перед тем, как уехать, они разгромили все дома, дома эти были непригодные для жизни. Мама рассказывала, что комната была холодная, двери не было, двери одеялом завешивали. Было очень тяжело, они ходили в степь за сушняком, чтобы растопить печки. Там были недолго, месяц они были эвакуации, потом их вернули обратно.

Обратно куда?

В Коломну. Это был 1942 год. Она приехала домой, а комнату заняли. Но потом комнату освободили, она осталась двумя детьми. Она начала работать в детском саду.

 

«Ты похлопай в ладошки – мышка убежит»

Давайте немножко о маме расскажем. Как её звали?

Мама Ирина Антоновна Тарасова.

Она какое образование получила?

Она была по образованию учитель истории. Но она работала мало учителем, во время войны, когда она из эвакуации приехала, она стирала бельё военным. Работала за мыло, солдаты давали мыло, а она это мыло меняла на рынке на омлет, чтобы нас кормить как-то. Тяжело было очень. Она работала в детском саду. В это время сестра очень сильно болела. У неё был рахит, диатез, диспепсия, в общем, она погибала. Её забрали в Егорьевск, чтобы умирала не у мамы. Я осталась с мамой, ходила в детский садик, болела очень.

Какой детский садик?

В нашем доме был детский сад. Она там работала, и я там была. Я очень часто болела тоже, у меня был конъюнктивит. Оставляли меня одну дома, я очень боялась мышей, и мама говорила: «Ты не бойся, ты похлопай в ладошки – мышка убежит». Так я и делала.

Когда вы оставались дома одна?

Когда я болела, а мама работала, нельзя было взять больничный.

Мама работала в детском саду там же, где вы были, на Пионерской?

Да.

Какие от этих военных лет ещё воспоминания?

Я помню, что я прятала корки хлеба, кусочки хлеба под подушку, чтобы утром погрызть. Больше я ничего не помню из детства раннего. Мне кажется, что помню бомбоубежища, но мама говорила, что не я могла помнить, потому что это было давно. Я помню День Победы. Это я помню очень хорошо, потому что был очень солнечный день, я стояла на подоконнике, мы смотрели в окно, и я говорила маме: «Скоро папа приедет, папа наш вернётся!» Потому что от папы не было известий никаких, извещение пришло уже позже, в 1946 году. У мамы появился мужчина, который помогал очень с детьми, из Ленинграда он был эвакуирован на завод. Потом они поженились, у меня родился ещё братик.

Но в то время я ждала своего папу. Ждала очень долго, когда уже училась в школе, в медучилище. Когда в медучилище я ходила, военные шли из артучилища, и я всегда думала: может быть, я папу встречу. Всегда его ждала. Потому что он всегда, когда писал письма (письма сохранились), писал: «Я обязательно приеду, привезу куколку дочке Наташе», – он очень меня любил. Такие вот воспоминания…

 

«Соседка даже нас опекала»

Окна у вас выходили во двор дома или на улицу?

Во двор.

Вспомните, как вы там жили, как с соседями складывались отношения?

Соседи у нас были очень хорошие. Семья была, тоже две девочки, так что у нас в квартире было четыре ребёнка. Мы дружно очень жили. Соседка даже нас опекала, вместе со своими детьми нас возила в Москву, там у неё родственники были, в Комлево. Очень хорошо жили. Вторая соседка была женщина одинокая, она быстро съехала, и нам дали ещё одну комнату, у нас было две комнаты уже.

У нас двор был очень большой и зелёный. Мы во дворе играли всегда, детей было много во дворе, играли в прятки. Рядом три дома было – 8, 9 и был детский сад, двухэтажное или трёхэтажного здание, оно было недостроенное, мы любили там играть. Сейчас там детский садик очень хороший.

На Пионерской, «Белочка», во дворе вашего дома? Почему он был недостроенный?

Не знаю, почему он был недостроенный. Мы ходили в детский сад, который был в нашем же доме, пятый-шестой подъезд, был детский садик на втором этаже. Рядом, через дорогу, был другой детский сад, он был не достроен просто.

Во дворе мы очень дружно с ребятами играли в прятки и в лапту, и в горелке, во что только ни играли! Пригорок у нас был рядом с детским садиком зелёный – мы даже летом там спали: выходили со своими тряпками, с матрасами и там даже ночью спали. Очень дружные все были!

Зимой катались на коньках, привязывали на валенки коньки, приматывали и катались. Помню, у нас по дороге, по улице, ездил очень часто старьёвщик на лошади, на санях, и кричал: «Тряпьё принимаем!» Мы бежали, собирали бутылки, тряпки заранее и меняли на свистульки, на такой мячик на верёвочке – его трясёшь, он прыгает, «уйди-уйди» – и жмых. Жмых – это отходы от семечек, из семечек выжимали масло, и они такими тюбиками у него, одна кожура вместе с соком. Говорили: «Дяденька, дай жмычку немножко!»

Вы жили в коммунальной квартире на сколько семей?

Сначала три семьи, потом две семьи. Нас четверо и там четверо.

И у вас ещё маленький мальчик появился в этой же квартире? Вас стало пятеро?

Да.

Может описать обстановку вашей комнаты, из чего состояла, какая мебель?

В комнате, где детская была, стояла двуспальная кровать с бомбушками такими, широкая, по одной стенке, по другой стенке диванчик стоял. Стол был письменный, ну, такой не особенно письменный… Всё, больше ничего не было в этой комнате. Комната была смежная: в комнате был стенной шкаф, его разломали и сделали проход во вторую комнату. В той комнате стоял диван (кстати, диванчик, на котором мы сидим – вот такой диванчик был), буфет стоял, гардероб был и стол, больше там ничего особенного не было, кровати там не было.

В этой комнате и в вашей детской было по окну?

Да. В большой комнате был балкон, на балконе тоже мы спали летом, закрывали его половиками, огораживали, там у нас была постель, летом любили спать на балконе.

Как приём пищи был организован, где вы ели?

На общей кухне готовили, кушали за столом. Сосед очень хорошо готовил, и я училась у него готовить: «Дядя Серёжа, сколько положить соли? А это как?..»

Что же вы готовили, маленькая девочка?

Суп варила, картошку варила. Я уже когда училась, на обед приходили родители, они работали на Текстильмаше, и мама тоже, она начала работать в лаборатории (технологическая лаборатория была). По гудку всё было: гудок был на работу, гудок на обед, гудок с обеда. Гудит – я в окошко смотрю: мама идёт, они ходили на обед домой. Я скорей разгребаю всё, накормлю её, она покушает – и ложится отдыхать, полчасика отдохнёт – и опять на работу, вот так они работали. Чего могла, готовила, в основном мама, конечно, готовила.

Гудок даже был слышен в окнах вашего дома?

Конечно. Гудок был слышен с Коломзавода и наш гудок.

К какому часу мама ходила на работу?

К восьми, наверно, ходила, в пять она кончала. Обед был с часа до двух. Летом с обеда, вечером мы часто ходили на речку купаться.

Куда именно?

На Москву-реку. Купались или около моста (переходишь мост – и справа был небольшой пляжик), или на основном пляже, который налево, там был хороший песчаный пляж, туда мы ходили купаться летом. Ещё мы ходили гулять. Вечером папа с мамой ходили, нас брали, в сквер гулять (не Зайцева, его потом построили, а который большой, который ближе).

За памятником Ленину сквер?

Да. Они садились на скамеечку, а мы бегали, в кустах прятались, играли там. Любили гулять.

В это время там ещё постоянно были люди, гуляли?

Очень много гуляли, сидели на скамеечках. В этот сквер любили ходить.

Это в основном семейные люди?

Семейные.

Общались?

Да.

До которого часа, гуляли?

Как стемнеет.

Освещения в сквере не было?

Не было.

 

«Можно было попробовать – в крышечку наливали молочка»

В какую баню вы ходили?

Мы ходили в центральную баню каждую неделю.

На Уманской?

Да. Со своим тазом ходили, со своим бельём. Приходилось очередь стоять – всегда была очередь. Очередь подойдёт, заходили, там был предбанник и скамейки (не знаю, с номерами были или нет), раздевались и шли в банную, там брали тазы свободные: кто помылся, тазы оставляли, шайки такие. Такие лавки были большие – здесь люди стояли с тазами и мылись. Вода горячая, холодная была сбоку, краны стояли, и с подносом ставишь таз, открываешь краны, наливаешь воду. Были душевые, не кабины, а просто души были.

Вам нравилось ходить в баню как ребёнку?

Конечно, нравилось!

Ходили всей семьёй?

Да. Иногда соседка брала нас в душевую – там душевые кабины тоже были отдельные. Но это раза два было, в основном мы ходили в баню.

В какие дни ходили, в выходные?

Да. В субботу, выходные бани.

С какими местами в городе ещё связаны ваши воспоминания? Там, где сейчас музейная фабрика пастилы или с кремлём, может быть? Ходили вы или это достаточно далеко от вас?

В кремле, в башне Грановитой, была керосиновая лавка, но туда мало ходили, за керосином мы ходили больше туда, где сейчас «Калачная», потому что готовили на примусе и керогазе. С бидончиком ходили и приносили керосин. Однажды мама зажигала керосинку, и вспыхнул пожар дома. Мама тогда сильно обгорела… то ли она пролила, то ли как… такое было несчастье, она пострадала. Мы тогда были на Аниной даче, нас туда увозили каждое лето, и мне сказали: «Твоя мама умерла». Дети передали. Я очень переживала, а потом сказали, что ничего, нормально.

Ходили на рынок: где сейчас авторынок, там был рынок продовольственный, туда я ходила за молоком с бидончиком. Были прилавки большие, стояли женщины с бидонами большими с молоком. Можно было попробовать молоко, в крышечку наливали молочка. Я пробовала, выбирала, чтобы молоко было повкуснее. Не знаю, чего я понимала, но я выбирала!

С какого возраста?

В школе я уже училась, в шестом-седьмом классе. Ещё ходили стирать иногда на речку, плот был около моста, там стирали большие вещи. А так стирали дома на доске, кипятили в баке на кухне, закладывали туда: мыло тёрли на тёрке, потом сода – всё это кипятилось, стиралось, полоскалось, крахмалилось обязательно, синилось. Такая была процедура. Большие вещи тяжело было очень полоскать в ванной.

Ванна была?

Холодная, там полоскали пододеяльники, очень трудно было, я маленькая всё-таки была.

Была какая-то очередь на ванную?

Нет, мы вдвоём, договаривались. У нас никаких проблем не было в общении, никаких не было скандалов никогда, очень дружно жили.

Ванная, туалетная комната и кухня на сколько семей были?

На квартиру.

У остальных квартир свои были кухни и ванные?

В этой квартире было всё. Сейчас эту квартиру занимает моя сноха, жена брата. Там трёхкомнатная квартира хорошая, она сейчас там живёт с внуками. Тогда это было общее. По очереди стирали, договаривались. Убирали квартиру тоже по очереди, по неделям – общего пользования: туалет, ванную, коридор, кухню. Всё это чистилось, всё в чистоте содержалось.

 

Портфель печенья и чибрики

В какую школу вы ходили?

В школу я начала ходить в седьмую, где сейчас медучилище, на улице Пушкина. Там я училась семь классов, с 1946 года, она семилетка была, небольшая, одноэтажная или двухэтажная, не помню, но такая уютная. Маленькие классы, зал был актовый со сценой. Я помню, в этом актовом зале, когда умер Сталин, нас собрали, всё сообщили, и мы все плакали. Дети все плакали, потому что думали: «Как же будем дальше жить? Что же будет дальше?» Такое было время.

В школу ходили – мама давала с собой покушать на перекус чёрный хлеб, посыпанный сахаром, складывала так, сахар потом таял, на переменках мы кушали. На праздники нам давали печенье. Я помню, что в портфель насыпали нам печенье – полкило или килограмм! В школе давали, как подарки, может быть, к Новому году.

В какие магазины ходили здесь поблизости?

Магазина у нас было два: «Конный внизу», там сейчас как раз магазинчик есть – на углу Пионерской и Красногвардейской, в подвале; и «Конный наверху», на Октябрьской. И мы ходили в «Конный внизу». Когда туда ходили за хлебом, была очередь, нам писали номерочки чернильным карандашом на руке. И время от времени проверяли: если кого не было по этим номерам, тех вычёркивали. По этим номеркам нам давали хлеб. Не помню, сколько, буханку, наверное, потому что у нас семья. Помню, когда домой шла, эти кусочки, краешки хлеба, немножечко откусывала!

Потом, когда были постарше, годы в 1950-е, в основном ходили в «Три поросёнка» и в гастроном. «Урожайная» была, где «Часы» сейчас, на Октябрьской, хлебный магазин, по левой стороне, у Морозовых.

Про «Трёх поросят» что помните, как витрина выглядела?

Не помню.

Что внутри, что брали в этом магазине?

Не помню, что там брали. Я знаю, что ходили туда. В основном ходили мы на Конную – рядом было, там всё можно было купить.

Вы испытывали какой-то дефицит, в семье было такое: что-то только по праздникам?

Да.

Это какие годы?

Наверное, 1946, 1947 годы. Трудно было с едой, вообще с питанием. Я только помню, что у нас всегда было на обед молоко (оно было, видимо, доступно) с хлебом – в молоко крошили хлеб. Помню, что всегда папа ругался, чтобы мы ели с хлебом, первое, наверное, чтобы наедаться, посытнее. Помню, конфеты были у нас, подушечки, типа как крыжовник. Мама выдавала нам по четыре конфетки. Я две съем и две спрячу, потом наберу немного, выставляю их – угощаю всех. Особенно я не помню дефицит.

Во время войны у нас стояла посреди комнаты буржуйка железная, трубы шли дугой и выходили в форточку. Трубы соединялись, между ними висели консервные банки, чтобы капало – сажа или что-то такое. На этой печурке, помню, жарили лепёшки из чибриков. Чибрики – это прошлогодняя картошка, которая оставалась, она промёрзла, чёрная такая была, её мама собирала, молола и из неё пекла лепёшки. Они были такие невкусные, противные! Во время войны это было.

Буржуйку ставили, потому что холодно? Центрального отопления не было?

Да. Она обогревала. Чёрная такая стояла, на ножках.

Когда буржуйка была разобрана?

После войны, потому что уже была не нужна. Не знаю, когда она исчезла. Что она была, я помню.

 

«Каждому хотелось за него подержаться, хоть за штанину»

Вы ходили в школу с какими чувствами? Какие впечатления у вас остались от школаы?

Школа мне нравилась, в школе было хорошо. У нас была очень хорошая до четвёртого класса учительница – Мария Алексеевна Симакова. Она была очень хороший учитель, нас любила, хорошо к нам относились! И потом были хорошие учителя у нас. Школа хорошие впечатления оставила.

Когда я училась в школе, мы познакомились с Андреем Павловичем Радищевым. Со второго класса он к нам пришёл, мы записались в хор, и я ходила в хор до 9-10 класса, мы занимались в Доме пионеров. Андрей Павлович был необыкновенный человек! Он пришёл после войны, у него было ранение в лицо, немного перекошенный рот, он очень любил детей. Но мы его любили безумно, обожали! Гурьбой обычно ходили, каждому хотелось за него подержаться, хоть за штанину, хоть пальто, потому что за руку всех нас он не мог взять. Он учил нас не только пению, он очень много рассказывал о композиторах, о музыке. Ездили мы на смотры в Москву очень часто, он возил нас в театры, музеи. Он очень много с нами занимался! Ездили мы на поезде, поезд тогда такой ходил – вагоны были с полками, не купе, а сидения и полки. Тёмные такие чёрные вагоны. На этом поезде мы ездили в Москву – долго, три часа поезд шёл.

Выступали в городе часто, по радио: «Выступает хор Дома пионеров, руководитель Андрей Павлович Радищев». На избирательных участках выступали, когда были выборы. Репертуар был очень разнообразный: конечно, патриотические песни пели, о партии, о Родине, народные песни, много было из опер «Аскольдова могила», «Руслан и Людмила», «Евгений Онегин» (хор девушек). У нас было трёхголосое пение, так что очень хороший был хор. Андрей Павлович много занимался литературным творчеством, но я не ходила в эти кружки. Одно время желающим он предложил заниматься музыкой, я записалась на фортепиано, начала ходить, купили мне сольфеджио. Инструмента не было, он был у мамы в садике, я начала туда ходить. Но потом это дело прекратили, и я не смогла дальше заниматься, но хотелось очень. Это была 7-я школа.

В восьмом классе нас перевели в 26-ю школу, где сейчас МФЦ. Это была совсем другая школа, как гимназия. Были очень строгие порядки! Надо было обязательно, чтобы в косах коричневые бантики, белый воротничок, белые манжеты, чулки обязательно. На перемены выходили все чинно, парами. Если мы сидим, учителя проходят, то обязательно вставали. Были очень строгие правила, но школа была хорошая. Это был восьмой класс, женская школа. В девятом классе нас объединили с мальчиками и перевели в 10-ю школу. 10-я школа только отстроилась (где сейчас детская спортивная школа), стояла на пустыре, надо было идти по тропинке. Помню, зимой мороз, метели – и туда мы ходили.

До восьмого класса вы учились раздельно?

Конечно, одни девочки. Когда нас перевели в мужскую школу, мы страшно волновались, как нас мальчики примут, как будет обстановка. Но на удивление, нас приняли очень хорошо. Мальчики нас как-то очень по-доброму восприняли, и мы их тоже. Проучились там 9 и 10 классы. Школа тоже была хорошая, конфликтов никаких не было.

Про учителей старших классов что-то помните?

По литературе была очень хорошая учительница, Головкина. По химии был странный такой учитель, я химию плохо знала, учитель старый был, не очень увлёк, хотя я была старательная ученица, не отличница, но хорошистка.

К Андрею Павловичу до какого возраста ходили?

До 9 класса.

Почему не стали дальше?

Он стал меньше внимания уделять хору, больше литературе, они изучали творчество писателей, ездили в путешествия. Я уже бросила, не стала.

 

«Зелень обязательно была на майские!»

Как праздники городские проходили, участвовали ли вы в них?

Я праздники не помню, как проходили. Есть фотография – на городском фестивале, написано: «Второй городской фестиваль, 1956 год». В Коломне, мы идём по улице, какой-то фестиваль, мы участвовали, медучилище.

А 9 Мая, 1 Мая, демонстрации?

Обязательно ходили на демонстрации! На майские демонстрации – ставили веточки тополиные в апреле, чтобы они распускали листочки, и с этими веточками мы ходили. Конечно, флажки, транспаранты… но зелень обязательно была на майские! На октябрьскую демонстрацию ходили. Всегда впереди всей демонстрации шёл участник революции, морской офицер. Он уже старенький был, начинал демонстрацию. Где памятник Ленину, там были трибуны, там стояло всё наше городское руководство. Туда ходили, кричали «ура!», флажками махали. Разворачивалась демонстрация, обратно я шла уже своим ходом.

Вы посещали в составе семьи?

Нет. В составе школы, медучилища. Позже, может, в составе семьи, но всегда ходили.

После официальной части вы куда шли?

Домой, отмечали. Что-то мама готовила – салат какой-нибудь, пироги всегда пекла. Что-то выпивали они, наверное.

Собирались взрослые, у детей был свой праздник?

Да.

Чем отметилось окончание школы?

Выпускной был. Обычно никуда мы не ходили,была торжественная часть, банкета не было, ничего запоминающегося не было. И дома, мне кажется, особо не отмечали.

Ближе к окончанию школы стали задумываться, куда пойти дальше?

Да. Я хотела пойти в медицину, но поступать в институт я побоялась и поступила в медучилище, окончила его.

Это было ваше решение?

Моё.

Как мама и папа?

Они одобрили. А я мечтала.

Откуда это желание?

Не знаю. Мне не хотелось быть педагогом, мне хотелось быть именно врачом.

Был конкурс?

Был конкурс, но я хорошо сдала, попала в группу на фельдшерское отделение.

 

«От страха мы пели песни всю дорогу!»

В конце первого курса, это был 1957 год, у нас в техникуме объявили призыв комсомольцев на освоение целинных земель. Много появилось желающих, но родители отпустили только 13 человек, и меня в том числе. Мы поехали осваивать целинные земли.

Вне учёбы, летом?

Да. Это было в июне. Мы там пробыли до октября.

Что двигало вами?

Патриотическое чувство! Мы были такие, наверное, патриоты! Помочь осваивать целинные земли, в Казахстан! 13 девочек отобрали, дали талоны на питание, с продуктами же было плохо. По этим талонам нам выдали по кругу колбасы, пачку сахара, батон. Собрали мы чемодан. Велели нам взять с собой телогрейки, одежду. Собрали нас у медучилища. Директором медучилища был Пётр Артемьевич Сарафьян, он нас провожал, подарил нам всем косметические наборы: одеколон, зубной порошок и мыло. Посадили нас в грузовик открытый, повезли в Москву. Привезли на Рижский вокзал, посадили в вагоны, их называли «телятники»: сплошной вагон и нары сделаны. Неделю мы ехали, кормили нас в солдатских столовых.

Привезли нас в Казахстан ночью, мы без сопровождения были, нас там встречали, тоже посадили в грузовик и повезли. Куда нас везут? Кто нас везёт? Мужчина водитель; нам было страшно, и от страха мы пели песни всю дорогу! Привезли нас в посёлок, поселили в два вагончика деревянных на окраине посёлка. На другой день повели на работу. В первый день нас заставили чистить ток – место, куда будут ссыпать зерно в поле, оно было заросшее травой. Надо было его лопатами чистить, в первый день мы все заработали водяные мозоли – девочки все городские! Потом мы приспособились. Пока не было урожая, занимались током, обмазывали сараи глиной – лошадь месила глину, а мы потом обмазывали. Потом нас поставили убирать кукурузу; трактор кукурузу срезал, а мы в кузове грузовика её разравнивали, потом возили в силосные ямы. Когда зерно поспело, мы работали на зерне. Зерно привозили на веятельных машинах, зерно ссыпалось в такой бункер, веялось, а мы регулировали, на веялке я работала.

Потом туда приехали ещё из Ульяновска, из Горьковского университета группа, работали с нами, приехали из машиностроительного техникума мальчики, но они были по соседству, они в гости к нам приходили. Так мы работали до октября – уже заморозки начались, вода в вёдрах замерзала. Потом нас обратно везли в хороших вагонах купейных, с комфортом, быстро доехали.

Там я заработала медаль за освоение целинных и зальных земель. Работала очень хорошо.

Какая там была атмосфера?

Хорошо было.

Как воспринимали, как приключение в жизни?

Сначала как долг: мы работали, выполняли долг, очень старались, все очень хорошо работали. Дружный был коллектив у нас, всё хорошо.

Вы держались своей компании?

Да. У нас были свои объёмы работы, каждый работал на своём участке. А так, конечно, общались.

Завязывались дружбы?

Нет, никаких отношений особенных не было, романтики не было, не завязались отношения.

Некогда было, с утра до вечера?

Да. Уставали, наверное. Не было развлечений никаких у нас.

Выходные были?

Были, наверное. Никуда мы оттуда не выходили, некуда было выйти.

По дому скучали?

Конечно. Писали письма.

Домашние городские все были?

Все городские девочки были. Тяжело было.

Как был устроен быт ваш? Вы жили в теплушках?

В вагончиках мы жили. Нас кормили, едой мы не занимались.

Вы не голодали?

Нет. Условия были нормальные для жизни. Развлекались, как могли: на лошадях катались верхом…

Чтение, музыка – этому было место, время?

Не было ничего такого.

 

«Работала в Ногинске, вечером ездила в Москву учиться»

В октябре вы возвращаетесь в Коломну...

Да. Тут уже учёба идёт вовсю. Девочки нам писали конспекты, чтобы мы не отстали. Я шла на «отлично» первый курс, а второй курс я немножко съехала: много пропустили, догонять было сложно. Ничего, окончила медучилище.

Какая память о преподавателях осталась?

Была хорошая учительница по акушерству и гинекологии, очень много дала нам советов женских, жизненных, не помню, как зовут её. Так всё обычно было: работа, учёба, практика в больнице, потом практика под Луховицами – там жили, вели самостоятельные приёмы. По окончании меня направили в Ногинск, я там работала.

По распределению?

Да.

Была возможность выбрать?

Нет. В этот выпуск нас в Подмосковье выпускали. Распределение на пять лет.

Как там складывалась жизнь?

В Ногинске по профилю не было мест, временно нас направили в детские ясли. Жили на частной квартире под Ногинском, до работы шла около часа пешком, автобусы там не ходили. В яслях была смена с 6 утра, у меня была грудная группа – круглосуточно дети оставались, с трёхмесячного возраста до года двух месяцев в моей группе были дети. Работали по сменам. Потом нам дали комнату в Ногинске, она была на три человека, три девочки жили. Пять лет проработала.

Чтобы поступать в институт, надо было проработать три года. Мы с подружкой проработали и поехали поступать в институт. В этом году я не поступила, не прошла по конкурсу, подруга поступила. Поступала в Первый мед. На второй год я готовилась, занималась – поступила на вечернее: там два года на вечернем, потом переводят на дневной. Два года я работала в Ногинске, вечером ездила в Москву учиться. Потом дали общежитие в Москве, я перевелась, рассчиталась в Ногинске, жила в Москве и училась. Перевели нас на дневное отделение, я работала, пока училась.

Вы поступали на первый курс?

Да.

Несмотря на то, что у вас было среднее образование?

Да. И училась шесть лет. Работала я всё время, в медсанчасти, в поликлинике медсестрой, на шестом курсе я работала уже врачом в поликлинике.

Как же вы совмещали дневное обучение?..

Приём на дому, домашние вызовы выполняла. Как-то приспосабливались.

Как связь с семьёй держали в это время, ездили в Коломну?

Обязательно. Я привозила продукты из Москвы, здесь же было плохо с продуктами, я нагружала целую сумку в Москве и привозила.

Это какие годы?

Это с 1965 года, когда я поступила в институт.

Что вы привозили?

Колбасу, мясо. Ездила не каждый выходной, но приезжала часто.

Кто вас тут встречал?

Жила на Пионерской, здесь не очень далеко дойти. Жили мама, папа, сестра, брат – все жили тут.

Как у них здесь складывалась жизнь без вас?

Нормально было. Сестра работала уже, брату было 12 лет, младший был, учился в школе, брат от второго брака родился. Они жили нормально.

Вы за них сильно не беспокоились?

Нет.

Они вас навещали в Москве?

Нет, никогда не навещали, я жила в общежитии.

В общежитии с кем вы жили?

Комната на три человека. Одна была однокурсница моя и девочка ещё с младшего курса, с дневного отделения. На третьем-четвёртом курсе в общежитии в Измайлове жили, потом перевели нас на Пироговку в общежитие, там старшие курсы были. Тоже на три человека была комната.

В общежитии как жизнь проходила?

Занята была учёбой, работой. Были вечера танцевальные, была встреча с Окуджавой у нас в общежитии, он приезжал туда. На дискотеки ходили, они проходили в общежитии по выходным. В театры, музеи обязательно ходили, в консерваторию, на спектакли, по возможности ходили, но мало было времени: я всё время работала, пока училась. На времяпровождение свободное было мало времени. И потом, я домой ездила.

На каком отделении вы учились?

Лечебное.

Вам нужно было специализацию выбрать на последних курсах? Что вы выбрали?

Терапию. Специализацию на шестом курсе я уже проходила в Коломне, я уже была замужем, ждала ребёнка. Интернатура на шестом курсе называлась.

 

«Я любила свою работу, работала с удовольствием всегда»

С супругом где вы познакомились?

Дома, в Коломне. Подруга пригласила Новый год встречать. Он жил на квартире у них, работал на Коломзаводе. Потом он меня провожал до дома. С тех пор привязалсятак ко мне, что целый год за мной ухаживал. Я редко приезжала, он постоянно приходил к моей маме, навещал её, а меня всегда встречал с цветами. Он из села Степанщино, у него там свой дом с мамой, сад большой. Целый год он за мной ухаживал. Потом мы поженились.

Когда я кончала институт, была в интернатуре, ждала первого ребёнка. Мне уже было 30 лет, уже была старая по тем временам. Сейчас это не считается, а тогда это было «о-о-о!» Всё занята была, шла к своей цели.

До конца сохранялось желание, вы чувствовали, что это ваше предназначение?

Да. Я знала, что должна.

Тяжело было учиться в институте?

Интересно. Тяжело, конечно, потому что сложные были предметы, насыщенные занятия. Но было интересно, я с удовольствием училась.

По окончании института вы возвращаетесь в Коломну. Здесь вас определили в какую поликлинику?

В городскую, в ЦРБ, я участковым терапевтом работала.

У вас в жизни никогда не возникало сомнения по поводу выбора профессии?

Нет. Я любила свою работу, работала с удовольствием всегда.

Жили вы где?

Сначала жили у мамы на Пионерской, у мамы было две комнаты на этой квартире, потом женился брат, я сразу встала на очередь. Брат женился – ему отдали комнату, мы переселились к маме в комнату, поставили гардероб посреди комнаты, нам отгородили угол, детскую кроватку поставили рядом. Антоша был сын первый.

Не было возможности жить отдельно. Мы ждали квартиру, стояли на очереди. Вскоре нам дали квартиру. Считали, что мы жили на частной, потому что муж был прописан на частной, и мы прописались туда.

Долго ждали квартиру?

Нет, около года. Антону уже был год, мы переехали в двухкомнатную квартиру. Мы были счастливы. Находилась она около пединститута, на Карла Либкнехта – вот эти двухэтажные дома. Потом нам дали квартиру в Колычёве, трёхкомнатную, хорошую.

Как вам район у пединститута, нравился? Как-то по-другому всё там было, нежели в старой Коломне?

Мы жили отдельно, радовались, что у нас своя квартира, можем самостоятельно всё делать. На работу, правда, я ходила пешком через парк Мира, это было недалеко. Было очень хорошо, мы были довольны!

Как свободное время проводили?

Когда маленькие дети были, мы ездили к свекрови, она в Степанщине жила. У мальчика там началась астма, было сырое помещение, и мы стали реже туда ездить. Когда немножко подросли, мы часто зимой на лыжах ходили, маленькая девочка была (дочка на два годика младше) – она на саночках. Ходили в основном через Оку и туда, в те леса.

Из Коломны?

Да. На лыжах ходили, гуляли часто.

Летом ездили в санатории, лагеря, профилактории?

Раза два мы были с приятелями на Оке, в палатках жили неделю, рыбу ловили. В санаторий ездили с мальчиком, у него астма началась, раза три ездили в Анапу в санаторий. Один раз мы были в доме отдыха на Украине.

Летом старались куда-то отправиться, чтобы было разнообразие. А так – к свекрови в деревню, там сад большой, деревенский дом, яблок, фруктов было много. Ездили туда, пока можно было. На несколько дней можно было с мальчиком приехать: дом деревянный, обшитый плитами – наверное, был неподходящий климат, начинались приступы астмы. Но всё-таки иногда приезжали, навещали свекровь, что-то делали. Муж постоянно ездил, там был огород, помогал матери, мы пореже.

Заготовки какие-то делали?

Всегда делали. Овощи, фрукты, смородину.

Где хранили их?

Сарая не было, но в кладовке всё стояло хорошо, сохранялось.

Как праздники отмечали, дни рождений?

Всегда отмечали дни рождений, праздники. Готовили что-то. Я часто пекла дрожжевые пироги, плюшки, ватрушки, большой пирог обязательно сладкий. Готовили салаты, что-то вкусное, мясное. Старались праздники отмечать всегда. Часто приходили навещать нас мама с папой в гости, мы старалась приготовить к их приходу.

По выходным?

Да. Когда маленькие дети были, у меня была няня, она оставалась с детьми, потому что я работала, вышла на работу после трёх месяцев. Няня была с Антоном, потом дочка родилась, она и с ней была, помогала очень. Няня была из старого дома, соседка. Выходные все дома.

Няня до садика была?

До садика.

 

«Ходили на плот на Коломенку стирать большие вещи»

Говорят, были централизованные прачечные. Как вы справлялись со стиркой?

Несколько раз я ходила в эту прачечную, потом перестала. Я даже ходила, когда жила у мамы – баня была недалеко, ходила туда, но как-то мне не особо понравилось. Иногда ходили на плот на Коломенку стирать большие вещи. Один раз я пошла, ещё была школьницей, половики стирать, понастирала, а нести обратно не могла – они тяжёлые, мокрые, я не могла тащить обратно, я по частям на тележке отвозила, еле-еле, далеко было, не рассчитала свои силы.

Это ваша была инициатива?

Конечно. Хотела приятное сделать маме, помочь, без её согласия, ведома. Я рано начала стирать дома. Полоскали в ванне; горячей воды не было, но холодная была. Было тяжело пододеяльники полоскать, простыни, отжимать их. Но всё равно я старалась помочь маме всегда, я же была старшей, маму очень жалела всегда. Когда гудок на обед, я уже всё разогрею, они приходят, быстро покушают, и мама отдыхает.

Парк Мира вы помните, как его устраивали, засаживали в 1960-х?

Нет. Я, наверное, училась в это время.

Вы уже приехали, парк был. Вы ходили гулять туда?

Обязательно. И с детьми ходили гулять.

А в кино ходили?

Конечно. В городской кинотеатр, где сейчас «Дом Озерова». Там перед фильмом всегда артисты выступали, на маленькой сцене всегда играл оркестр перед началом сеанса. Оркестр из артучилища всегда играл на танцах в городском парке на Комсомольской, а там играл какой-то другой. Играли популярную музыку, классические вальсы были. Мы не сидели, слушали стоя.

Есть какие-то запоминающиеся фильмы, которые на вас тогда произвели впечатление?

Не помню. «17 мгновений весны», но это было уже позже.

Когда уже жили отдельно, оставалось время на какие-то концерты, музеи, театры?

Нет. Двое детей у меня подряд, некогда было. Когда дети подросли, с детьми на утренники, концерты, спектакли ходили.

На детские куда ходили?

Во Дворец культуры тепловозостроителей (в то время – ДК имени Куйбышева – ред.).

В Москву ездили?

Да. На спектакли – в театр Натальи Сац, несколько раз были там на балете с детьми. В Третьяковскую галерею ездили.

То есть всё уже было связано с детьми?

Да. В Москве была знакомая, несколько раз ездили, ночевали у неё, чтобы попасть куда-то.

С однокурсниками у вас связи сохранились?

С одной до сих пор переписываемся, по телефону посылаем СМС-ки. Одна подружка осталась. А так возраст такой уже…

По жизни сохраняли связи? В гости ездили?

Нет. Только одна подружка. Мы с ней с медучилища знакомы, вместе жили в Ногинске, она на год раньше поступила в институт. Она из Воскресенска, с Москворецкой. А так никого не осталось, старая…

У вас желания в Москве остаться не было?

Нет. Муж был здесь, и работа, и родители. Желания не было остаться в Москве. Когда училась, я работала в Москве, а так в Коломну, домой, к маме.

Коллектив на работе с течением времени сильно менялся?

Нет. Он оставался долго таким. До сих пор основной состав остался.

До какого возраста вы доработали?

Пять лет я работала участковым терапевтом, а потом я перешла работать в лабораторию. Я работала до 74 лет.

Уже тяжело под конец было?

Нет. Я работала в лаборатории с микроскопом, особой нагрузки не было.

Уже без пациентов?

Да. Лабораторная работа, анализы.

 

«Я мечтала, чтобы у меня были дети»

Оглядываясь на жизнь: какие самые светлые были моменты?

Первый момент – это поступление в институт, то, что моя мечта сбылась. Потом рождение детей. Дети для меня были всё. Я мечтала, чтобы у меня были дети, с ними я была счастлива.

И, конечно, работа – работа мне нравилась. Я мечтала быть врачом, мне очень нравилось работать, и с пациентами был хороший контакт всегда. Потом в силу сложившихся обстоятельств (со здоровьем стало плоховато), я перешла в лабораторию работать. Но там тоже был хороший коллектив, очень хорошая заведующая – Фейгина Раиса Ильинична. До сих пор девочки вспоминают, как работали раньше, сейчас совсем другая обстановка, другие условия, всё по-другому.

Внутрикорпоративные были мероприятия неформальные?

Да. Когда я работала в поликлинике, была очень хорошая заведующая, она организовывала тематические встречи, посвящённые, например, какому-то писателю. Мы собирались в Красном уголке и что-то рассказывали. Такие встречи были не часто, но были. Очень хороший был коллектив. На новогодние праздники мы не собирались коллективом, но тематические встречи были. Потом я ушла из поликлиники, там как-то по-другому всё стало, мы уже не собирались. Внутри лаборатории у нас постоянно были дни рождений, праздники отмечали небольшим коллективом. Был хороший коллектив, дружные были, друг о друге всё знали, помогали друг другу. Хорошее время было.

Как вы пережили 1990-е?

Я не помню, чтобы было особенно трудно. Я никогда легко не жила. Как-то справлялись. Особенной нужды или нехватки я не испытывала. Мы с мужем работали, наверное, нам было достаточно, не шиковали, но и не голодали, детей вырастили. Дети ходили в садик, потом в школу, всё было организовано.

Покажете фотографии, которые принесли?

1943 год. Мы на Аниной даче, нас возили каждое лето, детский садик вывозили. Это я слева, это моя сестрёнка.

В штанишках, в панамках!

Да. Это военный год. Это 1946 год, до школы. Мы приезжали в Егорьевск, там жила бабушка моя, мы на лето приезжали с сестрёнкой Валентиной.

Валентина всё-таки выжила?

Да. Как она выжила: её отправили в Егорьевск умирать, а там во дворе был песок насыпан, и её каждый день выносили летом в этот песок, засыпали песком. Там был выраженный рахит, но она выжила. Мама поехала с ней туда прощаться. А она выжила, встречает её, на ножки встала! Случайно выжила. Потом мама её забрала домой, она серьёзная такая у нас была.

Потом пионерские лагеря были. Пирамида была такая.

Где пионерские лагеря были?

Ездили в Пески. Это тоже в Песках, пионерки. Ездили каждое лето либо в Пески, либо в Берхино на одну смену. Остальное лето были дома во дворах.

Это уже медучилище.

Где медучилище находилось?

На Пушкина, где артучилище, там было деревянное здание.

Не каменная усадьба?

Усадьба, старое такое здание, может быть, двухэтажное. Артучилище было через дорогу, в этом районе.

Это студийная фотография или во дворе?

Во дворе школы. Это первый или второй курс. Это девочка из Белоруссии, приехала поступать к нам.

У вас во внешности есть что-то восточное…

Я не взяла фотографию родителей, это мама и отчим, я не взяла фотографию папы. Я на папу похожа.

Сохранились фотографии внутри квартиры, во дворе?

Нет. Вот коммунальная кухня. Это отмечаем праздник, Октябрьский что ли. Это не на Пионерской, это мы в гостях, в Коломне, где-то на улице Октябрьской Революции старый дом был, это 1964 год.

Вы в очках здесь?

Да. Это восьмой класс, 26-я школа. Это наши учителя: этот литературу преподавал, этот – географию, это математик. Преподаватели молодые.

Форма была?

Да, но это мы не в форме. В 26-й школе была очень строгая форма.

Воротнички видны...

Это не в форме, это обычная одежда. Форма была чёрный фартук, белые воротнички, манжеты белые. Это во дворе школы.

Сейчас здание оштукатурено, раньше было по-другому.

Да. Перед началом фильма всегда музыка играла, оркестр. Стояли аппараты с газированной водой перед входом, можно было взять дешёвую воду без сиропа, а можно с сиропом, и сиропы разные были. Мороженое было в вафельных стаканчиках: была форма, туда клалась вафелька, сверху мороженое, и оно выдавливалось. Было очень вкусное мороженое.

На танцы мы ходили в городской сад. В «Бобры» не ходили – было далеко. Перед началом на сцене сидел военный оркестр из училища. Начиналось всегда вальсом, и мы открывали вальс, мы с подружкой кружились. Потом начинались танцы, было очень много народу. Каждый выходной ходили на танцы, когда в школе учились, в старших классах. Перед началом танцев ходили на большую улицу Октябрьскую – на Большуху – гуляли по этой улице, парами, тройками, а потом уже шли на танцы. В Берхино ездили на катере, в поход туда ходили с ночёвкой. Там такие отвесные берега, ставили там палатку и оставались с ночёвкой; несколько раз ездили на отдых – в школьном возрасте и когда училась в институте, туда приезжала.

Спасибо большое, Наталья Александровна, за наш разговор.

«Впечатление из детства: ночью просыпаюсь, на абажуре висит простынь, папа сидит за столом и читает»

Рассказчик: Александр Александрович Дергачёв.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 21 июля 2023 года.

Я родился 9 июня 1949 года в городе Коломне.

Давайте начнём с самых ранних ваших воспоминаний, с рассказа о близких, о семье, о том времени, когда вы родились.

Первое воспоминание моё, когда нам было три-четыре года. Жили мы в бараке по адресу улица Льва Толстого, дом 1, это где сейчас мемориальный парк, где сейчас электроотдел городской, около Вечного огня. Где сейчас сквер Шавырина, там мы сажали картошку: всем семьям давали участки, нам давали участки, мы там сажали картошку. Сейчас там прекрасный скверик.

Первое воспоминание: стоят наши два барака. Там жили работники ДОЗ ― деревообрабатывающего завода, который образовался в 1930-е годы. Он за забором находился, нас разделяли сараи, в которых почти все держали живность. В те годы живность в городе ― это было нормально: куры, свиньи, кто кого приручил.

У нас был большой двор, очень большой двор. Посередине пустота ― здесь заливали каток зимой. К нам выходила за этой стеной котельная, горячая вода, у нас была возможность взять эту воду и залить у себя каток. В этом дворе жили все очень весело. Это барачная система. Бараки снесли в начале 1960-х, нас переселили на Полянскую, первую часть, а вторую часть переселили на Льва Толстого, дом 3. Это рядом два дома, даже наш общий дом. Часть людей переселили на Ленина, когда начали строить первые панельные дома.

Про барачную систему, не все же уже знают…

Барак был разделён на две части, вход был с двух сторон, посередине была перегородка, они были разделены на две отдельные части. Я жил в первой части, комната у нас была 6-я что ли. Там длинный коридор и, дверь в дверь, налево и направо были две двери.

Он двухэтажный был?

Бревенчатый одноэтажный. Когда его разбирали, еле разобрали ― такие брёвна, столько пролежали. Хороший был барак.

Его строили в какие годы?

Я не знаю, мы въехали в чью-то или он уже был… Я историей нашего барака не интересовался. Въехали мы в 1933 году, папе дали комнату, он работал мастером. Родился первый ребёнок, Коля. С нами ещё жила мама моей мамы, бабушка. В углу стояла печка. Я помню позже, когда уже сёстры были. У меня одна сестра родилась в 1935 году, вторая в 1941-м, а я родился в 1949 году, а брат в 1954 году. Вот мы вшестером (бабушка во время войны умерла, в 1942 году) жили в этой комнате, топили печку.

Четверо детей и папа с мамой?

Да. Бабушка уже умерла.

Комната была сколько метров?

Метров 16. В углу стояла здоровая печка, которая съедала пространство. Рядом стояла этажерка, на этажерке стоял приёмник интересный, который папа с войны привёз. На этажерке ещё стояли книги. Папа очень любил читать. Моё впечатление в детстве: я ночью просыпаюсь, у нас в центре комнаты абажур висел, на абажуре висит простынь, чтобы свет не распространялся, а падал прямо на стол, папа сидит за столом и читает. Из авторов Мате Залка, Джек Лондон, ещё что-то, такие толстые книги.

Это домашняя библиотека?

Скорее всего, он брал в фабричной библиотеке. Книги такие старые, они до меня не дошли: когда переезжали, с нами в квартиру новую они не попали. Куда они делись ― не знаю.

 

Кровати во дворе под акациями

Сценка запечатлелась в памяти.

Да. Комната, большое окно, у окна стоит мой диван, где я спал, тут кровать, где спала старшая сестра со второй сестрой, а брат младший спал с родителями. Перед мною стоял стол ещё, где мы все обедали.

Стол посередине комнаты?

Да. В углу умывальничек, помню, под ним стола ведро. Рядом с умывальничком ― вешалка за шторочкой.

Кухня и уборная?

Это всё вместе.

Кухня на сколько семей общая?

В бараках не было. Это сейчас кухня, на которую все слетаются, а там не было.

Это всё на коленке.

Была керосиночка: вдруг там что-то надо подогреть, чтобы печку не затапливать.

Уголок в комнате был для приготовления пищи?

Всё готовилось на столе. Потом, где умывальник, была под кастрюли типа тумбочка. За окном росла акация, вдоль всего барака. Когда его построили, посадили акацию, видимо. Она была от начала барака и метров 40-50, мне казалось, очень длинная. Под каждым окном была кровать. Потому что обед был в час, приходили многие работающие на фабрике, они покушают, потом выходили во двор и ложились под окно на эту кровать, там спали, отдыхали. Почти у всех были эти кровати железные, раскладные.

Они выставлялись на улицу?

Они не выставлялись, они там стояли, просто туда выносили матрасик старенький ― не на железе же спать. Помню, папа приходил, обедал, выходил во двор, обходил барак, приходил под окно, мама подушку давала, матрасик, он его расстилал, подушку клал и на этом матрасике… Мама смотрела, чтобы он не проспал работу, потому что после обеда в сон всегда тянет, я по себе знаю.

 

«Семья была боевая – десять ребят!»

Расскажите про маму и папу.

Папа родился в деревне Клементьево, это Луховицкий или Зарайский район, она где-то на границе, в семье крестьянина. У них было 13 детей: 10 ребят и три девочки. Дедушка ― папин отец ― работал на нашем Коломзаводе. Кем он там работал, не знаю: если как крестьян, то чёрная работа ― он же крестьянин, у него специальности не было, но это мои предположения. Он работал до какого-то года. Когда начали землёй наделять, он вернулся в деревню, они там стали распахивать землю около дома, у них и хозяйство было.

Дедушку я не застал, а на похороны бабушки меня взяли, это 1953 год, наверное, мне было года четыре. Мы доезжали до Луховиц на электричке, а до деревни Астапово, которая находится на шоссе, идущем в Зарайск, доезжали на поезде, на «качуре», как её называли, а там шли километров пять. Поскольку папа работал на фабрике, ему разрешили сделать гроб для матери. Он вёз этот гроб, эти доски, мама ему помогала. Сначала на электричке, потом на «качуре», в Астапово вышли, пошли в сторону Клементьева.

Доски везли из Коломны? А в деревне с этим были проблемы?

Из Коломны. Какие в деревне доски, там не было ничего в то время! Они несли, несли, устали очень, спрятали в стог. За ними шли сзади, понаблюдали, что там копаются ― эти доски украли. Из этой же деревни они были, когда принесли домой (это мне мама потом рассказывала), увидели, что очертания, боковинки ― это гроб. Пришли сами, знали, кто в деревне помер, сказали: «Извините нас, пожалуйста, возьмите». Такая история.

Из 10 братьев я видел только четверых, это с папой. Самый младший, дядя Лёша, жил с родителями, остался с ними. Папу направили в Рязань в высшую партшколу, ВПШ. Ему после этой школы дали направление в Коломну. Дядя Гриша 1920-го года, наверное, жил в Луховицах. Дядя Вася был перед папой. (У меня записано всё, не знал, что это пригодится, у меня все года рождений записаны.) Дядя Вася попал в плен, потому что его призвали сразу. Папу призвали в июле, а дядю Васю в июне, его сразу отправили на передовую, и он попал в плен. Когда из плена освободили (он в Австрии, по-моему, был), его нигде не брали на работу, тогда так было. Но он был такой хозяйственный, ходил всем печки клал, специальность у него была.

Здесь в Коломне?

Нет, он жил в деревне Плешки, север района, это уже Луховицы, он там женился, они дом купили или построили, и дядя Вася ходил по домам, строил.

Семья, конечно, была боевая ― десять ребят! Жаль, что я старших никого не знал. Дядя Володя, папин брат, жил в Щурове, но я его ни разу не видел, он к нам не приезжал. Остальные, не знаю, на фронте погибли или где-то живут. А сёстры все у него остались. Младшая сестра, тётя Настя, воевала, жила в Москве, после фронта она к нам раза два-три приезжала. То ли на фронте она здоровье подорвала… рано умерла, ей даже 50-ти не было. Тётя Поля и тётя Паня вышли замуж, одна в Жуковске жила, другая в Москве, на проспекте Мира. Я к ним ездил иногда.

Собирались время от времени?

Да. Они к нам приезжали в Коломну. Это папина родина. Дядя Лёша был мужик буйного характера. На фронте попал сразу в штрафбат: он с кем-то подрался, он был драчун, задира, в штрафбате провоевал. После фронта то ли его не брали в колхоз, то ли сам не пошёл ― он пас скот. Мой двоюродный брат, его сын, Саша ему помогал. Второй брат, который в Луховицах, дядя Гриша, какое-то учебное заведение окончил в торговле, работал в Луховицах начальник Райпотребсоюза. Как-то неудобно было просящим быть всё время ― туда-то привозили вещи такие, импортные. Но раза два моя двоюродная сестра, его дочка, приезжала, всё время что-то привозила, какую-то рубашку расписную, американскую, необыкновенную. Это уже 1960-е годы. Я к нему несколько раз ездил, у него тоже был сын. Мы все, дети папиных братьев, были 1949 года: и Саша в Клементьеве, и Толя в Луховицах ― все были 1949 года, ровесники, ездили, общались. Воспоминаний много.

 

«На огурцах построили дома себе и детям»

Какие-то истории запомнилось?

Знаете слово «бучило»? Это такая яма, куда после дождя стекается вода. Поскольку вокруг нет ни пруда, ни речки, там купались дети. Это бучило по длине и ширине как комната, зато там тёплая вода, под солнышком быстро нагревается. Она была по грудь. Но дно там было илистое или глина: когда первая группа ребята туда забиралась, вода становилась настолько мутная! Но тем не менее было весело! Это деревня Плешки. Я туда ездил не очень давно, интересно было, сохранилась ли эта деревня. Я её не узнал. Я хотел с сыном поехать на папину родину, в Клементьево, а ехать надо было мимо Плешков. Я туда поднялся на машине. Там всего одна семья жила, вернее, домов было несколько, там сидела одна женщина на крыльце, я подошёл, говорю: «Вы таких-то не знаете, Дергачёвых?» ― «Нет, не знаю». Там ещё одна женщина была напротив, я к ней подошёл. Тоже не знает. Они все там, как правило, дачники. Женщина москвичка, она приезжает раз в неделю посмотреть на дом. А эта женщина вышла замуж за иностранца, то ли таджик, то ли узбек, там они живут. Деревня совсем неузнаваемая.

Ещё что из деревенской жизни вспомните?

Я ездил на Красную Пойму, Луховицкий район. Дединово знаете? Там Пётр Первый строил корабль «Орёл». Перед Дединовым Красная Пойма ― такой уже сейчас посёлок, наверное. Совхоз был довольно приличный, где жила мамина сестра, она там вышла замуж, они жили на Красной Пойме, её муж работал трактористом. Мои воспоминания, что мы ещё спим, а слышим: трактор уже завели, в окошке смотрим ― на улице темно. Он выезжал затемно и приезжал затемно. Жили на отшибе, от основной деревни где-то в километре два домика стояли, хутор, они там жили. У неё было шестеро детей, она не работала, всё время с детьми. Ещё огород был у них такой здоровенный, они работали там.

Натуральным хозяйством жили?

Нет, муж работал в совхозе Красная Пойма трактористом, дядя Андрей. Он с утра до вечера, чтобы обеспечить свою большую семью, он с утра до вечера работал, пахал, боронил, культивировал. У них был огромный огород (мне он тогда казался огромным), где они сажали огурцы. Луховицкие огурцы ― это всё оттуда! Они начали с огурцов, на этих огурцах построили дом себе, потом построили дома всем детям. У них появилась 24-я «Волга», на Красной Пойме по тем временам, в 1960-е годы, 24-я «Волга» ― это!.. Они все выучились, Саша, старший, закончил Ленинградский политехнический, Володя закончил Московский политехнический. Саша работал главным инженером в совхозе, Володя работал инспектором по сельхозтехнике в Луховицком районе. Третий сын, Коля, начальником пожарной охраны работал (или инспектором?..), одновременно играл в футбол и хоккей за луховицкую команду, такой был уважаемый человек. Витя, четвёртый сын, работал на станции Луховицы в какой-то мастерской. Ваня работал то ли завмагом… на самой Красной Пойме. Ещё Серёжка был, хороший, доброй души человек, но как-то в жизни не повезло ему, он инспектором охотхозяйства работал. Большая семья, но все вышли в люди!

В 1960-е годы они сами продавали свои огурцы?

Конечно! У них у первых в деревне появился «Москвич». Они ездили на рынок в Москву. У меня в памяти осталось: там небольшая речушка протекала метров 40-50 от дома, и мы вечером, все дети, старшие ребята брали по два ведра, а нам давали алюминиевые бидончики трёхлитровые. И вот все носили воду на эти грядки, каждый вечер, поливали, чтобы огурцы росли. Он в выходные или среди недели ездили постоянно в Москву и продавали огурцы. На огурцах они построили дома. Москва съедала всё! Они на этот «Москвичок» нагрузят три-четыре мешка ― и в Москву. Когда огурцы шли, наверное, каждый день даже ездили. Это же сезонная вещь: потом пройдёт ― и всё.

Частенько вы туда ездили?

Каждое лето. Несмотря на то, что у тёти Ксюши было много детей, они всегда меня принимали. Она старалась маме помогать, видела, что четверо детей. А мама всё время болела, было серьёзное заболевание, ей в 1956 году дали группу, она не работала, получала по группе пенсию.

 

«10 лет без права переписки»

Мама получила образование?

У мамы образования практически не было. В деревне Екатериновке практически ничего не было. Мама родилась в крестьянской семье, была крепкая семья: два брата ― старший дядя Яша и младший дядя Ося ― и сестра тётя Ксюша, папа Павел, отчество я не узнал, и мама. У них было крепкое хозяйство, потому что все были работящие, и когда землёй наделили после революции, они обрабатывали землю, они хороший крепкий дом построили, он был самый лучший в деревне. Когда стали образовываться первые, ещё не колхозы, а первые общие хозяйства (государство выделяло средства или сами они, не знаю), дядю Яшу выбрали председателем этого кооператива. Они распахивали, собирали лужайку, отдавали государству. В 1931 или 1932 году пошла борьба с вредительством, везде искали вредителей, которые не дают развиваться нашему молодому государству. К ним в деревню приехал проверяющий. А у них была задача: из каждой поездки по вредителю. Когда он ехал в их деревню, увидел в поле брошенную борону. Оставляли не только борону, но и плуги, потому что тащить с дальнего участка, а потом тащить обратно ― это лошадь мучить, она и так за целый день намучается. Инспектор приехал в деревню, дяде Яше говорит: «Кто это бросил борону?» Дядя Яша то ли знал, то не знал, кто это бросил (всё время же люди перемещались, им говорят: закончите ― туда переходите), но сказал, что не знает. «Не знаешь ― ответишь ты!» Он приехал к себе с отчётом, доложил, приехали военные, забрали дяде Яшу и отца, деда моего, и увезли в район, в Жердевку. Больше их никто не видел, как раньше было ― 10 лет без права переписки… Это 1931-1932 годы, потому что в 1933-м мама уже была в Коломне. Их выгнали из дома. Они только ночь переночевали у соседей, взяли только самое необходимое. Им сказали: уезжайте, а то отправят в Сибирь. Они уехали почему-то в Коломну.

Про эту историю вы знаете в пересказе от кого?

От мамы.

С каким чувством она рассказывала?

Со слезами она рассказывала.

В семье это тяжело переживали?

Конечно. Бабушка и две дочери, тетя Ксюша и мама (мама у меня 1916-го года, тётя Ксюша была старше, 1912-го, не знаю точно, она была года на три-четыре старше) и дядя Ося (он был маленький, лет 10-12 ему было), они были вынуждены уехать. Приехали в Коломну, сняли эту комнату.

В бараке?

Нет, здесь.

На улице Октябрьской Революции?

Да. Не знали всех тонкостей, может, кто-то посоветовал. Бабушка ходила, мама ещё девчонка была.

Какие воспоминания связаны с этим переселением, этой комнатой?

Про комнату она ничего не говорила. Просто окна показал: «Саш, вон там мы жили, когда переехали в Коломну». Не знаю даже, сколько они жили, может, год, полгода, два. Потом, когда к Юрке Шилову приходил, говорил, что тут моя мама жила в 1930-е годы. Он тоже удивился.

Именно на втором этаже?

На первом не было жилых помещений.

Мама ничего не рассказывала?

Нет. Она была очень напугана, замкнута была. Может, бабушка сказала особо не распространяться, откуда она, они же чуть ли не емья врагов народа. Естественно, они ничего не говорили.

Про эту историю мама рассказывала, когда вы уже были взрослым человеком?

В 1960-е годы. Потом ездили в Екатериновку, меня даже мама с собой не взяла, не знаю, почему. Я хотел посмотреть на их дом. В этом доме потом сделали сельсовет, дом был самый хороший на селе. А в соседей деревне Петин (очень странное название) была её крёстная, она жила до 1970-х годов. В 1965 году я после первого курса техникума туда ездил с мамой. Она одна раз в год туда ездила, к крёстным, а я с ней съездил всего один раз. Рядом жил Николай, он был в родстве с нами, он помогал бабушке, крёстным. У бабушки был домик, чуть побольше этой комнаты, там печка стояла, она на этой печке жила, у неё, по-моему, кровати не было, она спала на этой печке. У неё были куры, она отдавала с собой почти полные чемоданы яиц: куры неслись, она сама особо не кушала, кушала, сколько могла. Мама спрашивала, давно ли яйца лежат. Бабушка говорили: «Нет-нет, два-три дня», ― куры хорошо неслись.

 

Шура Васильевич

Как познакомились мама с папой?

Не знаю.

Мама жила до замужества здесь?

В 1934 году родился уже первый сын у мамы. Есть свидетельство о браке, оно, правда, уже разорвалось, но оно у меня лежит.

Немного времени прошло между тем, как они приехали сюда, и замужеством?

Дело в том, что папу после Рязани отправили в Коломенский горкомхоз, городское коммунальное хозяйство, его распределили, он тут работал. Может, они здесь где-то встретились. Горкомхоз где-то здесь был, в центре, может, где административное здание. Мама красивая была.

У неё сложная судьба, но он не побоялся. У него понятное образование, работа стабильная…

Может, она ничего особо не рассказывала ему. Потом построили ДОЗ ― деревообрабатывающий завод, там стали комплектовать работников, его направили по партийной линии туда мастером. Он там мастером работал до 1962 года.

До пенсии?

Нет. До пенсии он не дожил. Пришёл Никита Сергеевич, пошло такое направление: уступите свои места, старые люди, молодым и с образованием. А у отца было всего семь классов, по тем временам это было много, он ещё был фронтовик… В Рязань его направили, поскольку он был из Клементьева, как молодого, он семь классов закончил, это было очень много по тем временам.

В Рязани не считалась образованием партшкола?

Его бы не взяли мастером, она хоть и партшкола, но что-то давали техническое. Я, честно говоря, не углублялся, чему там учили. У него был жизненный опыт: он родился в крестьянской семье, знал, как забить гвоздь, как вспахать поле. Он очень хорошо общался с людьми, был коммуникабельный человек, очень любил читать, много читал. Мои в детстве воспоминания, что он ночью сидит за столом, абажур, простынь висит, он сидит и читает. Так к нему уважительно относились, несмотря на то, что любил он выпить. Его звали почему-то не Александр Васильевич, а Шура Васильевич. Тогда многих Сашек называли Шурками. Меня вот называли. Двух соседей тоже почему-то Шурками называли. Папа ушёл на фронт в 1941 году, не видел, как в октябре родилась его дочка, вторая сестра моя. Они жили в бараке.

 

Военный патруль и самогон

Как прошли военные годы?

Военные годы тяжело прошли. У мамы были две девочки, а первый сын умер с 1936 году от воспаления лёгких. Мама лежала в детской больнице на Комсомольской. В 1936 году в возрасте двух лет он умер. Хоронили его около церкви Петропавловской, тогда ещё там хоронили, прямо у около первого бюста героев, которые потом сделали. Я с мамой ходил , она все праздники церковные, Рождество, Пасха… Папа на фабрике работал, сделал хороший крест. Во время войны все кресты поломали на дрова, дров не было… Мы ходили так в церковь. Я ещё помню, как в 1950-е годы служба была в церкви Петра и Павла. Потом там уже сделали спортивную школу, туда я тоже ходил. Я учился в 26-й, где сейчас МФЦ. До этого я учился в 5-й школе, где сейчас Дом торговли ― здесь стояла моя школа, которую потом снесли, очень крепкое было здание, его бомбили-бомбили… С 1 по 4 класс там, а с 5 по 8 в 26-ю переводили. В этой школе моя старшая сестра училась.

Про военные годы сохранились воспоминания?

Воспоминания сохранились. Одна история… Надо было кормить бабушку, сестёр. Многие гнали самогон. А потом ходили сюда, на станцию, когда шли эшелоны на фронт, остановились, и они меняли самогон на тушёнку ― дома надо было кормить детей, бабушку (не знаю, от чего бабушка умерла, может, от недоедания). И был такой случай. Мама пришла, бежит солдатик обменять самогон на тушёнку, сказал, что сейчас принесёт, взял самогон и ушёл. Холодно было. Она стоит. Идёт патруль: «Что тут стоите?» ― «Военный эшелон жду». Ну, рассказала. Прошли в вагон посмотреть. Они там сидят выпивают. «Кто?» ― «Вот этот взял». «Ты брал?» ― «Брал, а чего не брать?!» Не знаю, что там дальше было… В общем, маме дали тушёнку, спросили, где муж. Муж на фронте.

Патруль её не отругал?

Наоборот защитил. Папа пришёл с фронта в конце 1945 года. Его оставили после Победы, он попал в госпиталь в 1945 году, у него было сильное ранение: взорвался снаряд, он получил сильную контузию. В госпитале он пробыл до самой Победы. Когда стали отправлять людей домой, ему сказали: «Ты отдохнул, давай ещё послужи». Его направили в город… у меня есть папин военный билет, там название города, где он прослужил в комендатуре до ноября или октября. Его не увольняли ― армия, он был в Германии.

Момент, когда папа вернулся, вы помните?

Как я могу помнить, если это был 1945 год!

Сохранилось ли это воспоминание в семье?

Не знаю… У меня есть фотография: мы сидим на крыльце барака, у меня на груди медаль «За отвагу», папа мне дал, это год 1952-й, мне года два-три было, я у него на коленях сижу, рядом мама сидит, сёстры стоят.

 

Плен у моджахедов и японские шпионы

Какая была атмосфера в семье на момент, когда вы были маленьким? Спокойная была обстановка или напряжения были?

Напряжений не помню. Даже когда папа позволял себе выпивать, мама спокойно воспринимала, понимала, что работа у него с людьми, непростая. Всё хозяйство было на маме. Нас было сначала трое, потом четверо, в 1954 году у меня родился брат Коля. Он военным стал по жизни, у него орден Красной Звезды, орден Мужества, он служил во внутренней разведке. Ему орден дали, когда они были в Таджикистане: их захватили моджахеды, увезли к себе в Афган, а он ночью развязался сам, развязал своего командира, они ночью выбрались и побежали в сторону границы. Командира сильно избили, а он его как мог тащил, он здоровый, здоровее меня. Он дотащил его до своих, за это ему дали орден. Орден ещё один ему дали, когда он был на патрулировании дороги из Владимира (он во Владимире жил). Им по рации передали: «В вашу сторону едет машина с японскими резидентами. Захватить!» Это 1970-е или 1980-е, не знаю. Он со своим начальником, подполковником, друг его был, Аркадий, были на этом дежурстве, стали перехватывать. У тех иномарка, в то время у нас иномарок не было, они были на «Волге». Они стали их преследовать до дороги, до трассы хорошей оставалось не очень далеко. Один из них выпрыгнул из машины и побежал по полю. Аркадий говорит: «Догоняй!» ― Колька за ним. Аркадий на своей 24-й «Волге» перерезал им дорогу, машина с этими (двое, трое их там было) в него врезалась. Аркадий долго потом лежал в госпитале, но выкарабкался и вернулся в строй. Ему дали потом Героя Советского Союза.

 

Немцы в танках на переплавку

Давайте вернёмся в 1950-60-е. Что вы помните о городе, где гуляли ребёнком?

Когда жили в бараках ― у меня очень много фотографий бараков наших, где мы жили, наших ребят. В бараке напротив нас жили крёстные моего младшего брата, бабушка с дедушкой. Они как-то с мамой дружили. Я к ним ходил на Пасху христосоваться. Это в 1950-е, я ещё не учился, лет шесть было. Они меня брагой угощали (все ставили брагу в то время во всех комнатах). У них было два сына, Коля и Федя. Коля окончил Ленинградский политехнический институт, а Пеня окончил московский какой-то институт, то ли Бауманку… Они оба работали на КБМ у нас, на «почтовом ящике». Они оба занимались фотографией, фотографировали нас всех, ребят, всё интересное фотографировали, проявляли и дарили. У меня несколько фотографий, где стоит наша дворовая ребятня, человек 20–25, отдельно был довоенный и послевоенный возраст. Помню, наши довоенные, любили ходить на свалку. Свалка у нас около станции Коломна, там стояли две такие вышки. В этих вышках поднимали тросами огромный столб, такие металлические чушки, метров на 20–30 поднимали, а вниз ставили железо. Там я один раз видел танкетку, это такая фигня, которая возила к кому-то была приписана ― к связистам, разведчикам, ― это как маленький танк. До этого, в 1940-е годы, туда привозили всё, что с фронта возили, там станция рядышком. Они этой штукой разбивали, чтобы потом отправить в печь на переплавку. Говорят, что даже там иногда взрывалось, потому что снаряды не вытащили оттуда. Ребята говорили, что там даже и немцев видели, в танках этих. Не знаю, насколько это правда. Ракетницы были, это я видел, ребята приносили со свалки. Это вторчермет.

Вы видели, что притаскивали?

Танкетку. Пол Коломны приходили смотреть, что там есть. Один раз мы видели там ящик с револьверами. Они лежали в ящике без барабанов и были газосваркой разрезаны ― они не восстанавливались. Это я один раз видел. Ракетницы ребята приносили, но я ни разу не видел ракетницы, где они их брали, не знаю.

Сами вы туда тоже бегали?

Да. Мне лет 7–8 уже было, мне интересно было, тем более, они наговорят, что там можно найти: «Там можно ракетницу найти! Там и пистолет можно найти! А ребята видели в танках немцев мёртвых!»

Сами приспосабливали в игровое оружие?

Нет. Ракетницы были у старших ребята, которые года рождения 1930-х, было годов 15–18.

У вас мальчишеская компания была?

Смешанная, у нас и девчонки были хорошие такие, компанейские. Одного товарища звали Игорь Мыриков, он нам всё время сказки рассказывал, анекдоты. Мы его любили. Его взрослые ребята не уважали, он как-то… как девочка был, мягкий парень, таких особо не любят, любят, чтобы жёсткие были. А мы вокруг него сядем, он начинает что-то рассказывать нам. «Игорёк, ещё чего-нибудь расскажи нам!» Такой был от природы воспитатель, хороший был парень.

В сторону кремля бегали?

Я не бегал. Кремль от нас далеко был.

В соседние дворы?

Там частный сектор, по Красногвардейской и Льва Толстого. Куда там забежишь?

 

Щурята в ямах и мазут на голову

По Льва Толстого ходили купаться, к чугунному мосту, это наше излюбленное было место. Ходили на Москву-реку, как мы называли «за линьку». Переходили линию Москва―Рязань, мы называли это «за линьку». Когда Москва-река разливалась, она доходила почти до Чермета. Когда вода схлынет, там было очень много ям, в этих ямах оставалась вода, вместе с рыбками. Рыбки ― это, как правило, щурята. И вот мы там по пояс, воду намутим, намутим ― они раз! ― всплывают. Мы майку завяжем и как сачком ― опа! Они были маленькие, конечно, их есть нельзя, нам было просто интересно. Одно было глубокое, мы там ещё и купались, чтобы до речки не ходить.

По речке, помню, ходили «двухэтажки» (пассажирские двухэтажные корабли – ред.), баржи возили, песок, гравий. По Москве-реке. На каждой барже висели баллоны от машин, они до самой земли, чтобы швартоваться, чтобы не ударяться сильно, они как амортизаторы работали. Мы за эти баллоны цеплялись, подтягивались, взбирались на эту баржу и ныряли. Там нырять было интересно! Все цеплялись ― так интересно было! Которые повзрослее, они цеплялись за двухэтажки, но они ходили раза два в день. Если за двухэтажку зацепиться, то можно было нырнуть с самого верха. Но там гоняли здорово, и не только гоняли, но ещё и мазутом обливали. Служащие держали всегда ведро мазута наготове и как только увидят, что кто-то зацепился ― его на голову! Потом женщины на берегу оттирали. Если кто-то на мотоцикле приезжал, просили бензин и бензином оттирали.

Жестоко!

Жестоко. Но если парень утонет… Как-то надо как-то отваживать, другого ничего не придумали.

 

Откуда Коломенка вытекает

Был ещё интересный случай. У меня есть друг Серёжа Кузнецов. Мы однажды решили узнать, откуда Коломенка вытекает. Взяли по куску хлеба. Сюда вот вышли, к мосту, и пошли вверх по течению. Шли-шли, шли-шли… А там один берег крутой, другой пологий. С крутого берега, он глинистый, ребята раскатали, по нему съезжали на заднице в воду прямо. Нам стало интересно, мы остановились, тоже сняли маечки, покатались. Пошли дальше. Шли-шли… Смотрим, мужики рыбу ловят. У них корзинка ― не соврать, как этот стол, прямоугольная. Один заводит, другой по кустам шебуршит, если рыба там есть, то она в эту корзинку залетает. Нам интересно, мы стояли, смотрели. Потом пошли дальше. Дольше мы с ним до Андреевки. Чувствую, что времени уже прилично. Андреевка ― это дорога рязанская, около автоколонны она разветвляется и идёт на Богдановку. Если на Богдановку ехать, там километров 7–8, может, 10. По речке мы вышли к ней, но уже снизу. «Ну что? Дальше не пойдём? Уже и устали и есть хочется…» Пошли, спросили, где автобусная остановка. Нам сказали. Пришли на автобусную остановку, у нас с ним было копеек 50, а дорога стоит 15 копеек. Взяли билеты, доехали до Коломны. Здесь был ресторан на втором этаже, а на первом этаже была столовая. Мы зашли в эту столовую, подходим, а там женщины уже собирают, котлы вычищают. А у нас осталось 20 копеек. Мы: «Тёть, можете дать на 20 копеек что-нибудь поесть?» Хлеб в то время был бесплатным, на столе стояли тарелки с хлебом. Она наложила нам по тарелке картошки с подливой. Мы сели, как эту картошку навернули! Идём по Красногвардейской, обнялись с ним, идём поём. В то время фильм вышел: «Город на Каме, где ― не знаем сами! Не дойти ногами, не достать руками» («…город на Каме, матушке-реке» ― песня из фильма 1938 г. М. Донского «Детство Горького», снятого по первой части трилогии писателя ― ред.). Идём поём. Я так вспоминаю.

Целое путешествие! Сколько вам было лет?

Лет 8 или 9. Подходим к бараку, а там наши мамы уже стоят, его и моя: «Что же вы такие-сякие, куда вы пропали?!» Уже беспокоились.

Вам досталось?

Не помню. Мама меня любила. Она меня как-то выделяла из всех детей, хотя она всех детей любила. Она со мной в больнице лежала на Комсомольской. Ей говорили, что я уже был не жилец (это мне потом папа рассказывал). Она говорит, что поднесла меня к окошку ― весь чёрный, мне кололи уколы…

Что случилось?

Не знаю, что у меня было. Воспаление лёгких, что-то… Мне кололи пенициллин или что-то ещё. Они взяли меня домой, сказали, что если уж суждено умереть, то пусть он дома умрёт. Мама под расписку взяла меня домой. Вот. Выжил. Такая история.

Как чудо, наверное, в семье воспринималось?

Да, мама у меня была верующая женщина.

Даже в советское время религия была в семье?

Не скажу, что в семье, потому что папа был коммунист не то что ярый, но в бога он не верил. Мама верила, она меня в церковь с собой брала всегда, мы с ней на кладбище ходили. Я помню, год 1954–1955, служба была уже не каждый раз в нашей Петропавловской церкви, по праздникам была. В какой-то праздник мы с ней ходили, я помню, что в середине церкви был проём, провал такой большой, его обходили. Отчего он образовался, я не знаю, но батюшку службу там проводил.

Многолюдно было в храме?

Много людей было, конечно. Рядом была ещё Богоявленская церковь, она в советское время никогда не закрывалась.

Там был свой приход, наверное.

Да. Рядом с Петропавловской церковью очень много народу жило, это рабочий посёлок.

Посёлок Левшина который, 1929 года, красно-кирпичный?

Рабочий посёлок считался, который напротив, дома двухэтажные, эти дома считались рабочим посёлком. Это первые дома, которые строились по Октябрьской Революции, когда завод начал набирать рабочих, стали строить эти дома и заселять рабочими.

 

Война на кладбище

В рабочий посёлок вы ходили маленьким?

Мы с ними встречались на Петропавловском кладбище. Потому что часть моего детства прошла на кладбище. Там был сторож дядя Федя, без ноги. А наше любимое занятие было бегать по ограде кирпичной ― вот по этой ограде с кокошниками, мы через них перепрыгивали. Он ходил и это дело не разрешал. У него было ружьё, в нас он ни разу не стрелял, но ребята взрослые говорили, что он стрелял, в кого-то солью попал. Так что ребята его особо не сердили. Потом его убрали в году 1953–1954, когда нам было лет 7–8 лет, мы лазили на это кладбище играть в войну, потому что там была очень высокая трава, если встанешь между могилами, то и не видно тебя, она была выше детского роста. Туда ходили влюблённые парочки ― там природа хорошая. Я там, помню, очень много было надгробий: купец первой гильдии, купец второй гильдии… стояла такая плита, на ней стоял гранитный саркофаг, сбоку были надписи, таких было много. Очень много было литых крестов, из чугуна, наверное. Всё потом подобрали, всё убрали. Ребята с рабочего посёлка раскапывали могилы, думая, что там что-то необыкновенное есть. Я пару раз видел норы, куда они лазили, не боялись (могло засыпать только так).

Это взрослыми осуждалось, если становилось известным?

Это гонялось, конечно. Там особо взрослые не ходили, там родственников, наверное, никого особо не осталось, кого хоронили (хоронили в 19 веке). Оно использовалось до 1936 года. В 1936-м мы Колю похоронили там, и то не знаю, как разрешили. Но там уже не хоронили никого. Потом открыли наше Протопоповское кладбище (с. Протопопово на берегу Оки, затем посёлок им. Кирова, сейчас в черте города – ред.). Хотя это кладбище, говорят, открыли в 1942-м, когда стали  поступть с фронта раненые, тут умирали ― кладбище и открыли. На этом кладбище мои родители похоронены, на Протопоповском: папа в 1963 году умер, а мама в 1973 году, через десять лет. У них разница в возрасте десять лет ― и вот так вот умерли. 56 лет прожили.

Вы к тому времени, к моменту смерти папы, успели переехать из барака?

Да, мы переехали из барака в 1959 году, 5 декабря. Это был праздник, День конституции.

Как случилось? Вам дали комнату?

Квартиру двухкомнатную. Нас было шесть человек: четверо детей, папа с мамой. Папа работал старшим мастером на мебельной фабрике, фронтовик, на это тоже смотрели.

 

«Самый чудной дом в Коломне»

Куда вы переехали?

Полянская, 19а. Это сейчас самый чудной дом в Коломне, потому что полдома ― четыре этажа, а полдома ― два этаже, паровозик такой. По улице Левшина едете, заворачиваете к станции Коломна, прямо от поворота, пересекаем трамвайные пути, идём к станции, перед многоэтажкой справа, и наш дом: два ― четыре. Наш дом был построен в 1959 году. Это первый дом, который мебельная фабрика построила. Почему он такой чудной стал, дело в ом, что он был признан аварийным, потому что лопнул, посередине была сильная трещина, и в 1972 или 1973 году решили его снести, а на его месте построить большой четырёхэтажный дом. Поскольку выселять людей было некуда, они решили сначала построить одну половину ― четыре этажа, потом снести этот и построить вторую половину. Вот построили первую половину в четыре этажа, нас всех с двухэтажного выселили в эти четыре этажа. А потом подумали-подумали: что мы его сносить будем? Опять его заселили, и там до сих пор люди живут. Я хотел отказаться переезжать, потому что там площадь, куда нас переселили, была меньше. Вроде так не положено. Директор у нас был хороший мужик, Шундев Вениамин Андреевич: «Саш, не положено, я понимаю, но это ваш выбор, хотите переезжайте, хотите нет, можете остаться». Потом решили всё-таки переехать.

Как у вас новоселье прошло, как устроились на новом месте?

Хорошо. Четвёртый этаж, правда, я никогда не думал, что буду старым! Великолепно! Окна откроешь ночью, воздух свежей. А сейчас на четвёртый этаж мне тяжело забираться. Уже скоро 50 лет, в 2024 году будет, как мы в этом доме живём. Кстати, этот дом тоже лопнул пополам. У нас был такой прораб (не хочу о нём говорить, бог ему судья), он поставил стену, которая должна была быть общей между следующим построенным домом и нашим, на старый дом. Я в то время учился ещё на втором курсе на строительном факультете, поэтому я ещё не знал, что дом даёт осадку. Но онто уже мужик с опытом, столько лет работал в отделе строительства на ЗТС (завод тяжёлых станков – ред.), он же должен знать, что дом даёт осадку! Дом дал осадку, у нас прошла трещина с первого этажа по наш четвёртый, по самому слабому ― по окну. Та стена осталась на старом здании, а эта часть осела. У меня рука заходила в трещину! Потом её замазали, вроде всё обошлось. Стена капитальная, он её сделал в кирпич, это тоже делать нельзя. Как межкомнатная, она нормальная, а как уличная не может быть. Я ставил руку, когда ветер в нашу сторону, я чувствовал ветер в руку. Пришлось делать вторую стену. Я купил бруски на 50, пенопласт, гипсокартон, сделал вторую стену ― дуть не стало. А то дети то и дело болели. Оказывается, что просто температура низкая в комнате.

Что о соседях вспомните в этом доме?

У меня интересный сосед был, дядя Ваня. Вся зелень у нас о дворе ― благодаря ему. Он уже был на пенсии, я помню, и он всё время ходил с лопатой и подсаживал деревья. От него была черёмуха, она достигла четвёртого этажа. Ураган у нас был, она рухнула прямо на дом. Она достала до первого этажа, благо на первом этаже были приличные решётки, только поэтому стёкла не выбили, а ветки достали до второго этажа. До четвёртого этажа ― это метров 10 в ней было. Зато когда она цвела, аромат шёл по всему двору.

У вас территория перед домом?

Нет, сзади. А перед домом палисадничек. Люди трудолюбивые там рассадили всё, что можно. Нетрудолюбивые засадили крапивой.

Был общий двор, все ухаживали за ним по очереди?

Нет, только желающие.

Грядки уже не разводили?

Грядки у нас есть. Кто в двухэтажном доме живёт, они там посадили. Я тут шёл ― сердце радуется: и лучок у них, и кабачки растут. Молодцы! Там три женщины, молодцы, они трудятся, всё перекопали, цветочки, лучок, огурчики даже, по-моему. Если руки приложить…

Ваш дом стоял в окружении частного сектора? Весь угол до станции Коломна был весь в домиках?

Да. И со двора примыкало. Здесь, сзади нас, мебельная фабрика была. Вся территория мебельной фабрики, где сейчас дом, девятиэтажку, построили. Хорошо, хоть там сараи построили, а то в доме ни кладовочек, ничего нету, а сараи сделали ― мы ими пользуемся до сих пор. Их эта девятиэтажка хотела снести, но мы отстояли: ходили в администрацию, наши дома в план занесены, поэтому их трогать нельзя. Сарай нужен, как без сарая, тем более во дворе! Всегда есть что из дома выбросить, но не на помойку, а в сарай, до помойки рука не поднимается!

 

Тяжёлое пальто с Урала

Кстати, там сейчас пальто висит, в сарае. Я привёз, куда его, в дом его не поднимешь, оно тяжёлое. Наш родственник во время войны работал на Урале в лагерях, в то время называлось ОГПУ. То ли ему выдали это пальто. Он был шеф-поваром, у него инвалидность была. У него правая рука ― первая кость была над второй, перелом. Поэтому его на фронт не взяли. Он работал в лагерях. То ли ему выдали, то ли он выменял, поскольку был шеф-поваром. Он ходил в этом пальто, когда я ещё с женой познакомился. После Урала они почему-то переехали в деревню с женой, тётей Мотей, а это Иван Викторович Заморёнов. Пальто у него висело. Я как-то к нему приехал, а он ко мне хорошо относился: «Саш, давай я тебе пальто подарю!» Я: «Дядь Вань, жалко, пальто-то какое!» Когда он мне его дарил, я ещё в нём в институт ходил. На него всё время косились гардеробщицы ― оно очень тяжёлое! Они старались повесить его поближе, чтобы никуда не носить. Я в нём года два или три ходил, в институт ходил, пока не бросил, даже на работу в нём ездил, это были 1970-е годы. Потом стал зарабатывать, что-то поприличней себе купил, а пальто повесил ― выбросить рука не поднялась, всё-таки дяди Ванин подарок… И потом ― пальто 30-х годов! Так оно и осталось, сначала в в сарае висело, потом в гараж перенёс.

Вы в школу в то время уже в 26-ю ходили?

Да.

Окончили вы сколько классов?

Восемь, в то время восьмилетка была. Пошёл в техникум машиностроительный, потому что там стипендия была. Мы жили ― уже папы не было― на мамину пенсию, пенсия была 43 рубля. Там потом добавили за папу пенсию 37 рублей, и в итоге на 80 рублей мы жили втроём: брат младший, я и мама. А надо было ещё платить за квартиру. Обе сестры к тому времени вышли замуж, от них помощи не было, у них своя молодая семья, дети пошли.

Это было тяжёлое время?

Да. Я помню, как мне было очень нехорошо, когда мне подарили ботики в школе… Там родительские комитеты же были везде…

Это от школы?

От родительского комитета. Ботинки 7 рублей стояли. Вы представляете, что такое на 80 рублей жить втроём?! Я помню, я ходил на наш рынок коломенский, там палаточка была около ворот на Левшина, там продавали копчёные кости, я за ними ходил. Мама их варила, тушила, готовила из них. Так вот крутились. Поэтому когда я пошёл в техникум, 20 рублей стипендию я отдавал маме.

На какое отделение пошли?

Инструментальное производство. У нас девчоночное было отделение: у нас в группе было восемь ребят и 16 девчонок. Но группа была боевая! С этой группой мы ездили на Малую землю, с этой группой мы заняли первое место по художественной самодеятельности в техникуме.

 

«Воробушки» на концерте Ободзинского

После первого курса мы ездили в Ленинград, нам дали такую путёвку. Потом списались с директором винсовхоза «Малая земля», она нас пригласила на уборку винограда, и мы в 1967 году ездили на уборку винограда, только 10 девчонок и двое ребят. Мы как раз с Геной Чистяковым, это председатель фотоклуба «Лад», ездили на уборку винограда. Была такая незабываемая поездка! Сшили себе форму с эмблемой КМТ ― Коломенский машиностроительный техникум, синяя рубашка, чёрные брюки, у девчонок чёрные юбки. У меня фотография: мы стоим на станции Голутвин, ждём поезд Новороссийск ― Москва. Нас сфотографировали, всю нашу команду. Туда приехали, нас разместили прямо на территории виноградников, там рабочие домики, один домик этот нам дали, нам дали раскладушки, мы между девчонками и нами занавесочку повесили, их десять и нас двое. Нам 15 дней дали убирать виноград, а 15 дней просто жить. Мы с Генкой заработали по 7,5 рублей, а девчонки по 15 рублей каждая. Я помню, мы попали на концерт Ободзинского, там он давал концерт в это время. Дождь пошёл, от Малой земли до Новороссийска километров 10–15, мы пока приехали, дождь был, мы запоздали на концерт. Все промокшие забегаем. Он так смотрит на нас и говорит: «О!» Как-то он нас назвал типа «воробушки» ― видит, что все ребятки молодые, да ещё все в униформе. Хороший концерт был, никогда его не забуду! Я вообще люблю Ободзинского, очень лирический певец.

Сколько вы учились в техникуме?

В техникуме 3,5 года.

Вы хорошо учились?

Да. У меня только полгода стипендии не было ― я завалил какой-то экзамен. Я ещё работал.

Вы думали, чем заниматься в будущем?

Честно говоря, не представлял себе. Во время каникул ещё на мебельной фабрике работал, устраивался на месяц. Они выпускали столы обеденные, раскладные полированные столы. Их надо было собрать, посмотреть, потом разобрать. Когда я их разбирал, я их переворачивал, ножки вынимал, укладывал внутрь, а женщины упаковывали. Вот за эту работу мне платили.

Вас ещё помнили по отцу?

Да! Так там половина бараковских работало! Папу все хорошо знали, меня хорошо знали. Сейчас в нашем доме мало остались народу, поумирали уже. Сейчас напротив нас Лида живёт, за которой мы сейчас ухаживаем с женой, она одна, ей уже 80 было, надо в аптеку идти, магазин, а она уже не ходит, не спускается ― ей подняться трудно. У неё сын живёт в Москве, с Москвы не накатаешься…

Как вы встретились с супругой?

Это было интересно! Я сейчас жизнь вспоминаю ― у меня сильный ангел-хранитель, он меня столько раз вытаскивал из таких передряг!..

 

«Про Ванино нам говорили: здесь половина полицаев живёт»

Я служил в армии с товарищем, он живёт в Песках, он у меня в отделении был комсоргом, мы с ним подружились. Мы учились в школе младших авиаспециалистов, порт Ванино. Про него есть тюремная песня: «Я помню тот Ванинский порт И вид пароходов угрюмый, Как шли мы по трапу на борт В холодные мрачные трюмы». Очень известная песня! Мы отучились в этой школе шесть месяцев, и нас по всему Дальнему Востоку распределяли. У нас был выбор, а я очень плохо переношу холод. Можно было ехать на Чукотку, на Камчатку, на Курилы, на Сахалин. Я говорю: «Вовк, поехали в Находку». Она на широте Украины находится, там не может быть такой… сильно холодный климат. Он говорит: «Ну, поехали». Мы с ним получили направление в посёлок Унаши.

А про Ванино, кстати, нам говорили: «Ребята, будете в увольнении, ни с кем не заговаривайте, здесь половина полицаев живёт, которых сослали, которых не расстреляли, тех сослали на Дальний Восток и где-то расселили. Они относятся очень плохо к военным». Ну, нас бог миловал, мы там один раз сфотографировались, и больше нас туда не пускали.

Приехали мы в эти Унаши, в полк ПВО истребительный. В полку я был командиром отделения, я был ответственный за спорт. Со спортом я ездил во Владивосток на соревнования по плаванию. Потом мне дали самолёт-спарку ― это учебно-тренировочный самолёт, куда садятся лётчики после отпуска, там сзади инструктор, впереди лётчик. На него надо было учиться. Нас отправляли с Вовкой в Комсомольск-на-Амуре, потому что эти самолёты там выпускались. Мы с ним целый месяц там прожили, смотрели документацию на этом заводе. Жили при полку, там 41-й истребительный полк стоял, там наши ребята тоже служили, мы встретились с ними. В зимнее время, под Новый год туда попали, там морозы под 40, а мы в юфтевых сапогах! Как вспомню!.. Хорошо, что на Север распределение не взяли.

В Спасск-Дальний возил ребят с плохим зрением, им там очки выписывали. Так я Дальний Восток посмотрел хорошо. В Унашах виноград рос, там речушка была Сучан, мы на неё купаться ходили.

Мы хотели вспомнить про супругу.

Мы с Вовкой дружили, потом после армии он ко мне приезжал несколько раз, мы с ним на танцы ходили. Он говорит: «Когда ко мне приедешь?» Я говорю: «Вовк, что в твоей деревне делать-то?» пески и есть деревня! А у него 31 июля день рождения. Я к нему приехал на день рождения, там были девочки, с кем он переписывался в армии. В армию ему прислали фотографию, на ней стоят три девчонки, это с кем он учился в школе: «Угадай, где моя?» Я не угадал. «Вот моя, Надя Лексакова». У неё папа был директор песковской школы. И вот они пришли на день рождения, там мы и познакомились. Потом я её проводил. Она уже работала, у неё мамы не было, она рано пошла работать, после 10 класса, мама умерла рано. Так мы познакомились. Видать, приглянулся чем-то! Стал к ней приезжать в Пески, потом она меня познакомилась со своими родственниками в Звенигороде, с папой. Папа жил уже от неё отдельно, на берегу Москвы-реки, с женщиной одной.

Мне в Звенигороде устроили допрос с пристрастием: «Ты так или серьёзно?» Я говорю: «Серьёзно, я её люблю!»

Какой это был год?

Это был 1970 год. Поскольку мы жили ― брат ещё был, мама не работала, пенсию получала слабенькую, я пришёл сам ― гол сокол. Мама говорит: «Саш, ты погода со свадьбой, год отработай, накопи на свадьбу». На год мы свадьбу отложили, но встречались очень часто. Через год, в июле месяце… в этом году будет у нас 51 год, как мы живём. В прошлом году отметили золотую свадьбу.

 

«Все прибегали смотреть, как москвичи живут»

Где вы жили?

В этой квартире. Мама через год умерла, она всю жизнь болела. Я себя помню всё время бегающим в нашу больницу, ЦРБ, к ней приду, на окошко встану, она посмотрит на меня… Это когда я ещё в школе учился. Через год мама умирает, брат пошёл в армию, он окончил школу прапорщиков в Ташкенте. Его направили сначала в Суздаль, потом во Владимир, там была школа диверсантов. Школа с забором, там дом построили, квартиру дали: в дырку пролез ― и на службе.

Ваши братья, сёстры сами выбирали себе профессию, место учёбы или кто-то на кого-то влиял?

Влияния особого не было. Сестра Валя отработала какое-то время на Текстильмаше, кем, не знаю, она там недолго работала, потом она ушла в воинскую часть, в «парашютку» ― наш барак с ней забором был разделён (по Красногвардейской улице, если она дальше продолжается). Там складирование парашютов, туда приходят парашюты с фабрики, а оттуда расходятся по частям, типа распределителя. Там был свой взвод обслуживания, они как вольнонаёмные ― смотрели за порядком, чтобы укладывали парашюты, чтобы потом их удобно было брать, как кладовщицы. Она там отработала.

Вы где работали?

Где я только не работал! Мою трудовую кто брал: что это такое?! Она у меня из двух трудовых состоит. Но я везде работал честно, мне ниоткуда не выгоняли. Начинал я работать с Коломзавода.

После армии вы вернулись?..

Да. Там открыли цех М-10, я там проработал. Через год поступил в институт, в наш Политех на строительный факультет. Я почему-то хотел строить гидроэлектростанции и речные сооружения. Такая романтика была в голове. Работая на Коломзаводе, я перешёл на третий курс, подумал: что же я учусь на строителя, а работаю на машиностроительном заводе? Пошёл на фабрику в мебельную стройгруппу, там я получил специальность каменщика.

Здесь переплетается с моей жизнью. Ещё кода я работал на фабрике, мои друзья учились в Московском станко-инструментальном институте. Из этого института они ездили в стройотряд в Казахстан. Друг мой, Валера Федяшин, хороший парень, говорит: «Саш, ты уже в стройке работаешь, уже что-то умеешь?» Я говорю: «Кладке я научился». ― «Поехали в стройотряд!» А у меня как раз учебный отпуск подходил. С третьего курса было 40 суток отпуска (первый и второй курсы ― 30 суток). Я сдаю последние экзамены пораньше, подхожу к преподавателю ― у нас в этом плане хорошее отношение было ― и в 1973 году я в первый раз поехал.

Вы уже женаты были?

Да!

Жена отпускала?

Отпускала ― деньги-то нужны! Я же в отпуск ездил. И потом, это далеко не прогулка, там работали ребята здорово. Два года подряд ездил в Казахстан со станко-инструментальным институтом. Многие ребята были одни и те же, Валера ездил, который там непосредственно учился, рекомендовал нас туда.

Как добирались туда?

Самолётом до Ташкента. Многие тогда студенты самолётами летали, потому что оплачивала контора, которая приглашает на работу. Вот мы два года ездили в Казахстан. Я подумал, работая на мебельной фабрике, что надо на какую-то большую стройку переходить. К тому времени я со своим прорабом на фабрике поссорился, потому что он мне обещал место мастера (мне надо было мастера, чтобы учиться было проще), а он взял своего знакомого. Мне потом сказали, что он боялся, что я его подсижу: у него не было высшего образования, а я институт окончу, с директором в хороших отношениях. И он меня начал притеснять. Я не стал ссориться, ушёл. А тут ребята, с кем я ездил, говорят: «Поехали в Сибирь, в какой-нибудь леспромхоз, строить». Это я опережаю события… Компания, где Юра Шилов был, ещё ребята знакомые, они ездили в Пермь в леспромхоз на строительство брусовых домов. Говорят: «Саш, мы тебе даём двух ребят, найди ещё двоих, езжайте впятером ― это оптимальная бригада для строительства брусовых домов». Мы с моим другом, с кем я родился в разницей в месяц, с кем жил в бараке, Женя Цунаев, хороший был парень, он от ковида умер год назад… Мы подобрали бригаду пять человек и поехали в 1979 году. Списались с леспромхозом, директор нас пригласил строить животноводческий комплекс. Я с фабрикой рассчитался и поехал. Мы там проработали четыре месяца, с мая по август. Построили им котельную, свинарник, конюшню ― три здания построили.

Вы по чертежам строили, которые вам предоставляли?

Конечно!

Вы единственный из пяти профессиональный строитель?

Юра Шилов сначала был корреспондентом, а потом стал главным редактором «Коломенской правды». Я потом с ним попал на Ямал. У них была своя компания, а у нас своя. Из строителей там один только строитель был. Женька такой технарь, мы его на пилу сразу поставили, там много запиловки, брус надо пилить, выпиливать. Так что каждый своё место нашёл. Все люди с высшим образованием, кроме меня!

Ваша жизнь там проходила за работой?

Мы начинали в 8 и кончали в 9 вечера. На развлечения, тем более девчонок, у нас времени не было. У них там один клуб был и один магазин. Мы отоваривались у них на складе: директор подписывал выдачу консервов, мы приходили на склад, нам выдавали как москвичам приехавшим. Одна женщина, бывшая ссыльная, но очень хорошая женщина, мы её наняли готовить, прибираться. И в дождь работали, сапоги грязные… Все прибегали смотреть, как москвичи живут. То, что нам дали, называлось гостиницей, но это была просто одна комната большая и маленькая кухонька. Мы когда приехали, там был кошмар! Мы там всё убрали. Там жили молдаване, тоже строители, они тоже строили. Местные говорили, что они приходят в резиновых сапогах ― бах на одеяло сверху и лежат. И когда приехали аккуратные, вежливые ― Володя из Радужного, инженер, вообще эстет, все были люди воспитанные, себе такого не позволяли, кушали аккуратно, всё было очень аккуратно. Они никогда кровать не заправляли, а мы встанем, кровать заправим, всё разгладим ― и на работу. Поэтому к нам приходили смотреть, кто такие.

Поработали хорошо. Мы заработали за неполный месяц по 1200. По тем временам это были бешеные деньги! Машину купить было нельзя, «Жигули» уже стоили 3–5 тысяч. Но мы зато купили цветной телевизор!

В семью?

Да, мы когда уже приехали. Я жене купил кольцо золотое с янтарём большим ― память осталась от первой поездки. Потом на следующий год поехали, на следующий… четыре года подряд я ездил.

Было хорошее подспорье для семьи?

Родителей-то не было ни у неё, ни у меня. Что на работе зарабатывал, я работал наладчиком станков в то время на Коломзаводе…

Вернулись?

Да. Я на этом заводе отработал 15 лет. Мне дали столько акций, когда его акционировали, я удивился. Я уже не работал, мне прислали письмо: приходите во дворец Куйбышева, там раздавали акции.

 

«Повесили на доску почёта ― стал получать в два раза меньше

Как я опять попал на Коломзавод? Я когда приехал из Казахстана, я устроился в ПМК-533 (передвижная механизированная колонна, работала по Коломенскому району – ред.), у нас была передовая бригада, наш бригадир висел на центральной площади у «белого дома» (там фотографии висели такие большие, помните?). Я там тоже потом, в 1981 году, висел: меня бригадиром поставили (я вышел из передовой бригады), мне собрали всех тех, кого хотели по 33-й выгонять: «Саш, ты же коммунист, организуй народ!» Раньше тех, кого хотели выгонять по 33-й, на исполком, на комиссию отправляли. Когда привезли на комиссию наших с ПМК, им говорят: «Ребята, мы с Коломзавода отправляем к вам на стройку перевоспитывать, а этих-то куда? Их уже не возьмут».

Что за 33-я статья?

33-я статья ― это статья за прогулы, за нарушение трудовой дисциплины. За это полагалось увольнение, и потом с такой статьёй никуда не брали на работу. Куда хочешь, туда и иди. Родители вам скажут, что такое 33-я статья!

Таких было много?

Достаточно, если им комиссию устраивали каждый месяц в «белом доме» (народное название администрации города – ред.). Их туда привозили со всех предприятий: «Почему прогуливаете? Почему не работаете? Почему пьянствуете в рабочее время? Вы работали станочником, мы вас переводим на стройку разнорабочим. Если не будете работать…» В Москве за 101-й километр выселяли, а у нас не знаю, куда, у нас 101-й километр ― за Рязань. Такие были условия.

Я отработал пять лет на стройке в ПМК. Потом, когда бригадку собрали, повесили меня на городскую доску почёта. У меня до сих портрет в гараже стоит. Я стал получать в два раза меньше, хотя работал бригадиром, там бригадирские доплачивали. Но поскольку бригада была такая, что один упал с четвёртого этажа на груду кирпича, еле остался живым… Я думаю: с ними в тюрьму меня посадят.

Несчастный случай?

Пьяный упал, можно сказать, что несчастный случай. Мы строили в Сергиевском тепличный комбинат, мы там строили кирпичное здание котельной, и вот он с лесов этого здания… Там щебёнка падала вниз, там внизу целые кучи кирпича. Он не удержался и на эту груду кирпича упал. Отлежался, поехал домой, на работу вышел на следующий день.

Вы после этого призадумались?

Не после этого, я и так хотел: зарплату здесь домой ношу, жена спрашивает, почему стал так мало получать. А вот потому, что на доску повесили, бригадиром стал! Там у меня были два-три парня хороших, не знаю, как их потом судьба сложилась…

Мы опять списались с леспромхозом под Томском.

Как вы находили эти контакты?

У меня ребята преподавали в Воскресенском строительном техникуме. Им по ходу профессии надо было ездить в министерство лесного хозяйства, а там такие талмуды лежали, в них все леспромхозы, все адреса хозяйств были записаны. Они их выписывали.

То есть это были не заявки, а вы их обзванивали?

Да, потому что надо было, чтобы они прислали письмо, что было гарантией, что они оплатят нам дорогу ― самолёт до Томска прилично стоил.

Не находилось у них своих работников?

Там нет народу, там или лесорубы или пьяницы. Пьяницы работать не могут, а у лесорубов своя работа.

Они справки и про вас наводили, характеристики?

Нет. Дать пендель оттуда всегда можно.

Но деньги-то на вас уже потрачены…

Никаких денег: мы ехали за свой счёт, они уже там оплачивали в конце, когда мы отработаем. Если мы запьём или что-то, они могут не оплатить: нарушили договор. Там договор был, всё нормально.

Директор нас хорошо встретил, разместил рядом с девчонками, как назло. Девчонки после техникума приехали из Томска, бухгалтеры были все, они нас немножко отвлекали. Но у вас все серьёзные мужики были. Вся беда моя была в том, что каждый раз бригада была увеличена. В первый раз мы поехали впятером, потом под Пермь ― вдесятером, а уже в Сибирь мы поехали 15 человек. Тут уже трудно ребятами управлять, людей особо не знал.

Там были московские и коломенские?

Все коломенские, ребята с Радужного… Плохо управлять, когда много народу. Были ребята выпивающие, с ними тоже очень трудно: надо работать, а когда выпивают, возникает конфликт, его надо улаживать. Меня ребята уважали что ли: когда я подходил, всё это дело умолкало. Тем не менее, со мной поехали 15 человек, но пять человек через месяц уехали. Остальные со мной работали ещё месяц, через месяц ещё пять человек уехали. Мы доделывали работу уже впятером.

Они уезжали спланированно?

Первые спланированно, они работали на производстве, брали отпуск. Один из них был мой друг, который со мной всё время ездил, Женя Цунаев, он работал начальником отдела на ЗТС. Это отдел, который распределял, делал нормативы на производство, определял расход материалов в процессе производства: они же делали большие станки, у них большой расход материала. Он ездил всё время в главк на утверждение планов расхода и был такой уважаемый человек. Настолько уважаемый, что смог мне, когда я поехал с сыном в Питер (он поехал поступать в мореходку, а я его сопровождал), он гостиницу нам сделал свою ведомственную, я там ждал, пока сын Сашка сдавал экзамены. Экзамены завалил, решил обратно не ехать, устроиться на подготовительные курсы, на следующий год опять поступать, а пока будет работать на верфи, ему уже 17 лет. Жил он там целый год, передумал в мореходку поступать, из Питера его взяли в армию, я ездил провожать его из Ленинграда. Взяли из Ленинграда, а прислали под Москву, в десантный полк, который охраняет Москву, рядом с Кубинкой. «Пап, я хотел куда-то подальше, а меня опять под Москву!» Потом его зафигачили в Таджикистан, когда там волнения начались. Я сразу туда, приезжаем мы в полк, мне говорит его командир, старший лейтенант: «Сан Саныч, понимаете, мало того, что он сам захотел, так ещё ребят подговорил с собой самых лучших, на которых я надеялся! А этих раздолбаев тут оставили». Они в Таджикистан улетели, там ему в оцеплении выбили зуб, до сих пор не вставил. Оттуда его направили в Сибирь. Когда выводили из Молдавии генерала Лебедя, они готовили им казармы: тоже десантники же, сами для себя должны готовить. Оттуда он и демобилизовался в милицию нашу. Пришёл в милицию, его направили в Москву, в юридический. Два курса окончил, после третьего курса его направили, 3–4 курс доучивался, а здесь уже работал в розыске. В 1990-е годы зарплату в милиции не платят, а тут ещё женился, как на грех, ― он отсюда перевёлся опять в Москву, жена москвичка.

 

«Копал фундамент под пристрой, нашёл… гранату!»

Про сам город можете что-то рассказать? Как город менялся? Вы его видели, или всё в работе?..

Я на танцы-то ходил, до женитьбы! Я не очень любил ходить, дамы отказывались танцевать со мной, наверное, страшный был. Ребята ходили, мои друзья, я с ними заодно. Я очень любил музыку слушать, у нас играл оркестр из артучилища, такой хороший оркестр. После оркестр сменили ВИА ― вокально-инструментальные ансамбли, у нас здесь уже начали играть. Я любил слушать, встану в уголок и слушаю музыку.

Дома был проигрыватель?

Проигрыватель я купил, когда уже женатым был. Купил «Урал», такой на ножках, он у меня до сих пор в гараже.

Он катушечный?

Приёмник с пластинками.

Дальше вы покупали пластинки?

Да. У меня столько пластинок!

Как вы их доставали?

Я покупал. У меня не было знакомства, к сожалению. У меня есть первые пластинки «Песняров». Когда показывали первые пластинки недавно по телевизору ― вот у меня такая: они на жёлтом фоне сидят, там ещё не все, которые потом уже присоединились. Это у меня уже четвёртый диск, расширенный состав «Песняров». Я все пластинки уже не помню. У меня ещё жена привезла из Песков старые пластинки, пластмассовые, под патефон, жалко, что у меня патефона не было. У Мишки Абакумова (народный художник России – ред.) был патефон…

Расскажите, как с художниками начали дружить.

Фотографию вам покажу… В 1989 году ко мне приходит мой друг Гена Чистяков, наш председатель фотоклуба. Говорит: «Не хочешь подработать? Моему знакомому, Абакумову Михаилу, дали дом на улице Островского. Это старый заброшенный дом, бывшее предприятие по изготовлению извести, ― вот фотография: мы стоим у его мастерской. ―  Надо из этого здания сделать ему мастерскую». Со двора на Островского мы стоим. Мы пришли, встретились с Мишей, привёл он нас к этому зданию, говорит: «Саш, первым делом надо сделать крышу, чтобы дом не разрушался». А у него по той стороне трещина пошла. Я собрал ребят из своих знакомых. Этот дом был двухэтажный, этот второй этаж ― как бы чердачный этаж. Он говорит: «Мне перекрытие между ними не нужно, его надо снести, чтобы мастерская была объёмная». Снести ― не строить, запросто, и мы это межэтажное перекрытие снесли. Он был уже тогда уважаемый. У нас был не Союз художников, а проектно-художественная мастерская, он была как бы государственная. Столько мусора было, вывозили, это ужас, когда снесли!

Здание уже не использовалось к тому моменту?

Нет. Там было в середине большое помещение, посередине стояли два больших чана, в эти чаны загружали известь, её заливали водой,и  она там гасилась, потом её по мешкам, по ёмкостям ― и развозили по стройкам, кто давал заявки. Чаны метра два были в диаметре, глубиной на метр минимум, были прямо в землю утоплены (пола там не было). Это был 1987 год, когда ему дали это здание. Наташа, дочка Мишина, мы с ней общаемся.

Это усадьба бывшая, 19 век?

Я не знаю. Судя по кладке, это старое здание, из кирпича. Мише его администрация продала за ненадобностью, он был уже заслуженный. Начали мы эту мастерскую делать: осенью 1987 года сделали крышу, в 1988 году начали делать изнутри пол, стены, окна, в 1989 году стали делать пристройку под отопление (не отапливалось здание).

Кстати, когда я копал фундамент под пристрой, нашёл… гранату! Правда, ручка у неё была отдельно, сама фигня отдельно, между ними был тросик. Миша сказал, что сходит в военкомат, хоть и старая, а взорвётся ещё. Но никто не пришёл, и мы закопали её, не помню даже, где, чтобы никто не откопал. Это был уже 1989 год.

Вы два года занимались зданием?

Три года. Потом внутри антресоль сделал ему: у него большое окно, чтобы он мог писать с антресоли Богоявленскую церковь, она тут находится.

 

«Засыпаешь ― хлеб 10 рублей, просыпаешься ― уже 20»

Я в то время работал на Коломзаводе, это всё делал в свободное от работы время. Работал на машинной сборке, лудильное отделение ― это профессия первой категории: это высшая категория, когда на пенсию уходят с 50 лет. Я там отработал к тому времени семь лет. Это наступил 1990 год. Тут как всё закрутилось!.. Я с 1 апреля подаю на расчёт, потому что у нас зарплата упала, но она у всех упала. Начинается инфляция. А почему подаю на расчёт ― мне Миша сказал: «Ну, сколько ты будешь в этом дерьме копаться?» Если бы вы видели меня в то время ― у меня был такой суконный фартук, суконные рукавицы, потому что мы работали с расплавленным свинцом и расплавленным оловом, с серной кислотой. У нас были такие ванны ― кто к нам в отделение заходил, два шага сделает и сразу нос зажимает и бегом из цеха на улицу! Мы уже привыкли. Из восьми человек, кто работал в нашей бригаде, четверых схоронили в довольно молодом возрасте: выйдет на пенсию ― и на кладбище, выйдет на пенсию ― и на кладбище…

Вы это объясняете чем?

Вредностью. Свинец расплавленный! У нас была ванна, мы в неё окунали детали, которые нам приносили. Сначала их травили в кислоте, потом приносили в ванную, потом обдували их сильным напором воздуха и отправляли в производство.

Вот Миша и говорит: «Хватит в этой грязи кувыркаться, приходи к нам в союз снабженцем. У тебя образование среднее специальное». А зарплата, которую он мне обещал, не отличалась от той, какая была на завод. Я советовался с женой, как мне. Она: «Саш, конечно! Одного схоронили, другого… Что ждать-то? Я тебя не хочу терять». И я перешёл в отделение Союза художников Коломны (или ещё это была ещё художественно-производственная мастерская, не помню).

Здание была на Посадской, где сейчас музей пастилы?

Нет, это Дом пионеров, до сих пор он там.

На Посадской тоже был, перед храмом Николы-на—Посадях, где сейчас музей пастилы.

Угловое здание? Не было там Союза художников. У нас художники разбросаны по всему городу. В Доме воеводы художники наши были, мастерские, отец с сыном там были (Иван и Алексей Букакины – ред.), кто-то ещё был из художников, я там ни разу так и не был. Но их оттуда убрал Аркаша (здание было передано администрацией города краеведческому музею, который на тот момент возглавлял Аркадий Арзуманов – ред.).

В этой квартире были художники? Музей же основан в 2011 году, коммуникаций не было к тому времени. В этих холодных помещениях были художники. Это же муниципальное хозяйство.

Я не слышал, спросить я могу. Из старых Паша Зеленецкий, Сергея Тимофеевича уже не спросишь (Циркин, заслуженный художник России, умер в 2018 г. – ред.), Геннадия Павловича Сорогина тоже (заслуженный художник России, умер в 2002 г. – ред.), Червякова можно спросить. Червякову я сделал мастерскую в Москворецком переулке, тоже моя работа. Меня там чуть бревном не убило! Мы с ним выжимали балки второго этажа, домкратили. Чуть перекосишь ― они выпрыгивают, дай бог, если не на себя, а в сторону! С Толей (Червяковым – ред.) мы керамику начинали делать. Но попали на 1990-е годы. Тут был магазинчик на углу комиссионный (сначала там был военторг), мы туда керамику сдавали, но не покупали керамику. А мне надо было семью кормить. Толя очень талантливый человек.

Что именно сдавали?

Сервизы кофейные, чайные. Он ещё вазочки делал.

Про мастерскую. Я, значит, перешёл в Союз снабженцем работать. Моя работа заключалась в чём: я должен был раз в неделю присутствовать на совете и раз в месяц съездить в Подольск на художественный комбинат, привезти им материалы ― багет, рамки, подрамники, холсты, краски. Вот вся моя работа. Мы относились к областному Союзу художников, поэтому именно в Подольск я ездил. Поскольку началась зверская инфляция, засыпаешь ― хлеб 10 рублей, просыпаешься ― уже 20 рублей. Я это помню, это ужас был! Миша как мог меня поддерживал: «Саша, давай ты у меня в мастерской поставишь станочек». Станок № 1, на нём делали распиловку и строжку (ЗТС начал выпускать его под номером один). Миша его купил. Мы его установили во второй части: здание разделено капиталкой на две части, в той части я делал туалет, ещё что-то, типа кладовочки, там же поставили станок. Я там пилил, строгал. Кому надо было сделать что-то ― подрамники, рамки, ― они мне заказывали, я там у Миши делал. Для поддержки штанов было. Миша мне сам заказывал, я ему помогал в процессе. Очень много работ он писал при мне, иногда говорил: «Сань, подойди, тебе нравится?»

Вам действительно нравилось?

Я не тонкий знаток живописи, но мне нравилось. У него если вдалеке стоит что-то, то видно, что это вдалеке. Всё в пропорциях, всё соответствовало… Потом сядем, чай попьём, у него самовар стоял. У меня есть фотография, где мы сидим за столом. У меня есть фильм, один его товарищ снимал, как мы песни поём у него в мастерской.

Про Валеру Королёва (писатель, 1945—1995 гг. – ред.). Мы познакомились с ним у Миши, потом сошлись с ним близко. Я ему рассказывал про свои поездки в Пермь, в Казахстан, на Урал, в Томск. Он говорит: «Сань, у тебя столько информации, начни писать!» Он мне три книги, которые выпустил, подарил. У него четыре книжки вышло, четвёртую мне Оля подарила, его жена.

Вы как относились к его рекомендации?

Я попробовал. С этим надо, наверное, родиться.

 

Стройка в вечной мерзлоте

Я помню, мы уезжали на Ямал, поехали в Быково, оттуда мы улетали. Комары задолбали, и билетов нет! Как же нам лететь-то? Чтобы лететь до Салехарда, до Ямала нет прямого рейса. Долетаешь до Салехарда, а там на катере в посёлок Новый порт надо было добираться. Юрий Шилов, молодец, энергичный мужик, со своим удостоверением «пресса» в окошко: «Нам надо срочно лететь в Салехард!». Там девушка сидит: «Да нет билетов…» Потом машет нам: есть два билета. Юрка полетел и ещё один друг, деловой, бригадир. Мы полетели только на следующий день, ночевали в аэропорту. Мы люди привычные — на лавочке, так на лавочке. Прилетели туда, они нас там встречают: «Ребята, не ходит ничего в Новый порт». Там теплоходики такие маленькие… Не знаем, как добираться. Мы были там в середине июня, а до 15 июля ничего туда не пойдёт. А у нас отпуск на месяц! Сказали сходить к вертолётчикам, они оттуда рыбу возят (Новый порт рыбхоз же), может, вас захватят туда. Они сетями возили: там сеть с рыбой под брюхо загружают, везут сюда, здесь выгружают, опять под брюхо цепляют и везут туда. Мы подходим: «Не можете нас захватить? Мы вам заплатим». Они говорят: «Вы откуда?» — «Мы из-под Москвы, из Коломны». — «А мы из Егорьевска!»

Вот они нас взяли, и до Нового порта долетели мы, как земляков, никакие деньги не брали. Там нам рады были. Мы прилетели, а там директора сняли, который с нами договаривался. На его место назначили главного инженера, он молодой парень, где-то нашего возраста. Говорит: «Мужики, надо им сделать пристрой к котельной». А там вечная мерзлота, мы никогда в ней не строили. Там так: делают маленькую лодочку, потом ставят иглу (игла ― двухметровая труба, на конце трубы как у чайника носик, там маленькие отверстия), к трубе подключается пар. Этот пар идёт через трубу, вставляешь в дырочку, этот пар размывает дырочку, и ты половником эту жижу оттуда вынимаешь и выбрасываешь. Дырочку надо сделать такого диаметра, чтобы туда бревно вошло, такой подтоварник (круглый лес, который применяется для строительства и т. п. без дополнительной обработки – ред.) диаметром 16–18 см. Он являлся основой для будущего фундамента, на него сажался фундамент. Мы за это дело взялись. Поскольку мы время утеряли, времени было мало. Мы делали опалубочку, метали бетон, поставили все 16–20 столбов по периметру, их на 50–60 сантиметров над землёй по шнурочку выровняли, пилой срезали, поставили с двух сторон опалубочку и заливали бетоном. Эти столбы на бетон опираются, дальше не идут, потому что там вечная мерзлота, некуда им проваливаться. Поскольку время было утеряно, мы сделали только до перемычки, под проём под окно ставили, забетонировали, время наше подошло. Надо домой. Главный инженер сказал, что нормально, доделают. Нормально там заплатили, дорогу оплатили. Мы полетели обратно. А тогда приехал замминистра рыбного хозяйства с проверкой на вертолёте. К нему подошли: «Заберёшь ребят, москвичей?» — «Заберу, конечно, земляки!» Он забрал на вертолёте до Салехарда, а там уже взяли билеты.

Случай был с нашим бригадиром. Он хотел купить жене что-нибудь из меха. В столовой с одним мужиком познакомился, тот предложил прийти в дом, купить что-то. Олег говорит: «Я пойду, посмотрю». Мы ему: «Что за люди? Мало ли…» А он крепкий парень, пошёл туда. Пришёл через какое-то время без мехов. Олег говорит: «Не знаю, как я оттуда вырвался! Захожу в дом. Сидят четыре мужика, такие вот морды, все в наколках. У них на стене висят воротники, шапки. Сидит этот мужик…» А он его видел одетым, а тут он раздетый, весь в «не забуду мать родную»! Олег с собой бутылку водки взял — за знакомство, как положено. «Водку принёс — молодец, хорошо!» — «Ну, что у вас есть?» — «На стене видишь». — «А сколько стоит шапка?» — «Стольник». — «А воротник?» — «Стольник». На что ни показал — всё стольник. Сто рублей ― в то время не такие большие деньги (это 1986–1987 год), как сейчас тысяча. Они или воровали, или… Что они охотники — это точно нет! Они что-то делали незаконное. Потом мы их встретили в Салехарде, они несли два баула, лёгкие, видно, что внутри мех.

Почему он не стал покупать?

Он говорит: «Сейчас деньги вытащишь — дадут по башке. Сказал, что в другой раз приду. Но я больше не пойду, мне жизнь дорога. И после спиртного что у них с головой будет…»

 

Золото из туалета

Давайте в Коломну вернёмся, к художникам.

Почему я с ними был в хороших отношениях был. Я помог Сорогину Геннадию Павловичу, это наш заслуженный художник, очень известный, он работал в областном Союзе художников. У него сын с дочерью тоже художники, Сорогины, Таня и… (Алексей – ред.).

Чем помогали?

У него была будочка — вход на его территорию: у него свой дом, где молокозавод. Я ему что-то там делал. В мастерскую меня завёл» «Как мастерская?» Я ему: «Хорошо, Геннадий Павлович». — «Вот тебе, Сань, за твои труды картинку в подарок». До сих пор у меня картинка его, не многие могут похвастаться, что у них картина Геннадия Павловича. Мне многие дарили картины, у меня коллекция приличная.

Где вы её храните, у себя дома?

На стене и в углу. На антресоли ещё есть.

Червякову помогали?..

Мастерскую ему сделали целиком. У Червякова я нашёл золотые часы: тоже делали пристрой под газовое оборудование. Лестницы обшивали, чтобы была закрытой. У него там, оказывается, раньше жил батюшка, у него внизу была аптечка, и там мы нашли столько пузырьков аптечных! Причём пузырьки старинные, ещё царские, литые, на них всякие надписи, орлы.

Я помню эту историю, она как-то разнеслась по посаду, про эти бутылочки. У меня даже один образец есть!

А часы нашёл, когда копали пристрой под газовое оборудование, оно проходило через туалет (туалет тоже старинный стоял у них во дворе). Я взял эту работу на себя, там со мной двое ребят работали — это амбре им почему-то не понравилось. Работал, работал, говорю: «Золото нашёл!» — и поднимаю кусок, извините, дерьма. Они сначала: ха-ха-ха. А потом так лопатой ― смотрю: золотой пятак, поднимаю, а это часы. Мой племянник там работал, ещё кто-то, я им: «Золото нашёл!» Они: «Да достал ты со своим золотом!» А потом они подошли я им показал. Часы все прогнили, мы стекло сняли, стали изнутри всё выбрасывать. Мне потом только сказали: «Что же вы сделали! У них же внутри стояли настоящие рубины!» На обороте написано: «Филадельфия, 1878 год». На оси внутри раньше ставили настоящие рубины. Если бы рубины нашли, любому часовщику могли бы продать. Ну, если мозгов нет, то куда деваться!.. Они у меня до сих пор лежат, могу показать.

Вы же их и нашли, вам же они и достались?

Да. Толя на них и не претендовал, честный мужик, это осталась память о его мастерской.

 

«Телеграмма 1896 года: и в то время были авралы!»

Ещё кому делали мастерские?

Ещё Паше Зеленецкому на Лажечникова. Там было здание — постоялый двор или что-то такое, там меняли коней, на переправе. Там здание почты, а во дворе лошадей привязывали, наверное, конюхи в этом помещении пережидали. Мы пошли это здание посмотреть. Паша говорит: «Надо крышу сделать, а внутри я сам». Я ребят собрал, мы эту крышу старую сняли, она была трухлявая, а новую крышу хорошую сделали. Когда крышу сняли, нашли скелет… кошки, прямо около самой стенки, как в музее показывают — весь чистый. Рядом пачка бумаг лежала: телеграммы. Я взял: телеграмма 1896 года, адресована на наш коломенский завод, в ней были слова: просим ускорить отгрузку парового двигателя куда-то (а откуда телеграмма — это уже истлело). Я их выбросил, теперь думаю: что ж такое, без башки-то! Ведь она интересная сама по себе! 1896 год!

Это переписка, наверное, с заводом Струве.

Конечно! «Просим ускорить» — значит, и в то время были авралы!

Получается, вы и со старыми зданиями работали.

Да. В 1990-е годы дали многим, кто хотел: Жене Ходину (коломенский художник, 1958—2014 гг. – ред.) дали на улице… если идти через Пятницкие ворота, дойти до монастыря, прямо в начале стоят частные дома, по этой улице если идти, то по левой стороне, ему дали один из этих домиков. Женя Ходин был талантливый художник, спиртное сгубило, жизнь укоротило.

Как вам сообщество художественное? Оно же отличалось от заводского.

Оно очень отличалось! Каждый из художников чувствует себя талантом или мнит талантом, поэтому между ними были не очень хорошие отношения. Сообщества не было.

Каждый сам по себе?

Конечно. Я ещё застал то время, когда их работы отбирали, чтобы возить в Москву, в художественный салон. Это был совет, на совете отбирали работы. Каждый имел право отправить три работы в салон. Это деньги, ребята на это жили. Всегда приносили не по три работы, а по несколько, чтобы отобрали самые хорошие. Сергей Тимофеевич, Геннадий Павлович, Миша входили в совет (Циркин, Сорогин, Абакумов – ред.), ещё кто-то.

Сами коломенские отбирали?

Да. Там уже просто принимали. Я несколько раз возил, на метро «Октябрьская» был художественный салон, мы с его директором ездили и сдавали.

Как происходил отбор?

Они сидели и говорили: это можно отправить, или давай ту, более художественно выдержанно. Это в присутствии автора. Один художник, входящий в наш Союз, жил в Воскресенске, у него был свой автобус, ПАЗик, он один раз привёз порядка 20 работ. У него была специфика, он делал натюрморты, сирень. Он хорошо писал, но 20 работ не могут взять. Конфликты были… «Почему у всех по три, а у тебя 20 взять?!» Я потом, когда работал в Виноградове, его выставку встретил в здании администрации Воскресенска. Смотрю, там в газете он стоит рядом с американским президентом, не помню, с каким именно. В Виноградове я работал с 1993 по 2000 годы.

 

«Физически-то я работал, а душой отдыхал»

В Коломне были выставочные залы, где выставлялись художники?

Нет. Первый выставочный зал ― Дом Озерова. Миша много приложил своих сил, чтобы этот зал отдали.

Михаил Абакумов хотел, чтобы в городе появился свой зал?

Конечно. Художников уже много было, и художники хорошие. Три заслуженных: Миша, Циркин Сергей Тимофеевич, Геннадий Павлович.

С какого года начали организовывать выставки?

Не знаю. Это надо у Галины Владимировны (Дроздова, нынешний директор Культурного центра «Дом Озерова» – ред.) спросить.

Вы ходили на выставки?

Конечно! После выставки был фуршет всегда.

Это там же происходило?

Да, девчонки накрывали, работницы зала.

Чаще стали художники встречаться?

Они и так встречались, потому что на совет должны были все приходить.

Они проходили в Доме пионеров?

Да. В зале. В этом Доме пионеров я спектакль показывал. Так судьба переплелась, что учитель рисования у меня и Миши Абакумова был один и тот же. Миша тоже в 22-й школе учился, и Никаныч — Николай Иванович Бодрягин — вёл там рисование. Миша учился на класс старше. Он окончил в 1963 году, а я в 1964 году, мы оба пошли в техникум. Мы так шли, но не пересекались. Он в 1964 году ушёл и поступил в Московское художественное училище 1905 года.

Вы к Бодрягину тоже ходили в студию?

Нет. У меня «тройка» была одна в аттестате ― по рисованию. И одна «пятёрка» была в альбоме — за новогоднюю ёлку, которую мне нарисовал мой друг Женька Цунаев.

Про Дом пионеров хотели рассказать.

Николай Иванович вёл ещё кукольный кружок. Он говорит: «Кто хочет в кукольном спектакле поучаствовать?» Я такой активный был: «Давайте я». Ещё девчонки были у нас. Мы ставили спектакль про Петрушку. Ребятки пришли с детского сада. Мы репетицию делали сначала, конечно, Николай Иванович ствил пластинку, там шёл текст, мы под этот текст разыгрывали действие. Николай Иванович привёл ребят из детского сада, полный зал был — они нам так аплодировали! Я учился в 8 классе.

Вернулись уже в другом качестве много лет спустя.

Попал в наш Союз, так у меня душа там отдыхала. Физически-то я работал: то одному помогу, то другому, — а душой отдыхал. Коллектив был хороший. Мы ездили в Манеж на выставки.

Вы помогали с монтажом, транспортом?

Если требовалось. Запомнилась мне Мишина выставка в Академии художеств. У Миши юбилей был, была очень солидная выставка. Сама Академия художеств смотрится — как будто заходишь во дворец. Нас туда на автобусе, автобус город выделил, возили. От городской администрации кто-то ездил, но не Валерий Иванович Шувалов.

Я стою в администрации, Валерий Иванович спускается, смотрит на меня, подходит: «Здравствуйте». Я ответил, а сам думаю: он меня помнит что ли? Даже как-то неудобно было. Когда ко мне подходил Денис Лебедев (на описываемый момент — глава города – ред.) ― это сын моего друга Юры Лебедева, наши дети бегали ещё в детстве, в Конев Бор ездили, как раньше на прогулки ездили. С Юрой Лебедевым мы крепко дружили. Нас было четверо друзей: Юра Лебедев, Боря Юрчак, Серёжа Быстров и я. Юрчак умер, Юрка уехал на Украину и там помер, он с женой развёлся. У Дениса тоже судьба какая…

Вы были у Шиловых здесь, в коммуналке?

Да, в комнатке их был, заходил.

Можете что-то вспомнить?

Ничего не помню. Гурий Алексеевич с родителями, мама у него хорошая, добрая. Комнатёнка и есть комнатёнка. Может, у них были две комнатёнки?.. Гурий Алексеевич был дизайнером, художником. Он работал в мастерской: если вы стоите перед входом в женский монастырь, с правой стороны угловая башенка — в этой башенке они творили, можно сказать. Башня небольшая, где там особо… Гурий Алексеевич там работал, макеты какие-то делал.

Он в качестве дизайнера на ЗТС работал…

А мастерская была здесь.

Вы ходили в его мастерскую?

Гурия? Не ходил. Мы туда подходили, но я подниматься не стал, с кем-то мы шли, он сказал, что тут Гурий работал. Его Червяков тоже знал.

Спасибо, много интересного нам поведали!

Рассказчик: Нисон Семёнович Ватник.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 19 октября 2023 года.

Коммуналка, коммуналка,
ах, была ты приживалка,
возле сталинок, хрущёвок так принижена, бедна.
Нас жалела коммуналка ―
то скромница, то нахалка,
то тихоня-недотрога, то гулёна дотемна.
Коммуналка, коммуналка,
ах, была ты выручалка,
много лучше чем подвалы и барака жёсткий быт.
Ностальгия, коммуналка,
нам тебя немного жалко.
Мы ― в квартирах, ты ― в легендах, но твой облик не забыт.
Подарок коммуналке. Оно написано было давно, в 2015 году.

И только сейчас случай, чтобы подарить это стихотворение Арткоммуналке!

Я поясню. Оно было сочинено к посвящению в студенты. Дело в том, что каждый год, в ноябре, проходило и проходит посвящение в студенты факультетское. И я практически каждый год на сцене посвящаю через специальную церемонию – с помощью ребра мамонта… там целое действо! Одновременно, выходя на сцену, а я завершаю эту двухчасовую, полуторачасовую программу (она очень интересная, её готовят с выдумкой студенты). Я как хранитель традиций, меня так и представляют на факультете, меня так назвали, так оно и тянется. Я выхожу, их поздравляю, и практически каждый раз я придумываю какое-то небольшое стихотворение. Тема, с которой они выступали… Это не просто концерт, это обязательно настоящий спектакль, имеющий хорошую, продуманную тему, и она адаптирована ― литературная, бытовая, политическая ― к факультету. Кульминация ― это в итоге церемония их посвящения в студенты. Это исторический факультет.

В 2015 году была тема «Советская коммуналка», к ней я придумал это. Правда, половина была придумана раньше, когда я был здесь на одном из мероприятий, будучи в составе уважаемой публики, приглашённой, кстати, Викторович (В.А. Викторович, профессор КГПИ, достоевсковед – ред.) был в том числе. Я на ходу набросал первые четыре строчки.

Арткоммуналка вдохновила?

Конечно! Я сочинил его. Я сидел, слушал и писал. Когда мы здесь после завершения сего очень интересного мероприятия занимались тем, чем занимаются на коммунальной кухне, то есть пили чай, даже там ещё блины были очень вкусные, я эти несколько строчек прочитал. Реакция была такая же, какая сейчас вами была воспроизведена. И на том это дело было забыто. Когда же пришла «Советская коммуналка» уже на сцене, я, зная, что будет коммуналка, остальное дописал. Распечатал, отдаю.

 

Мама расписалась на Рейхстаге

Начнём наш разговор с того, когда и где вы родились. Расскажите о вашей семье на момент вашего рождения.

Родился я 22 июля 1948 года в городе Кишинёве, Молдавская ССР. На момент рождения я был первым ребёнком, и родители мои в сравнении с сегодняшними нашими, так сказать, относительно рано родящими мамами и папами родили поздно. Причина — Великая Отечественная война. То есть я послевоенный ребёнок. Соответственно, маме было 33 года, когда я родился, папе было 34 года.

Взрослые родители уже, осознанные.

Более того. Причём я появился через 8 лет после заключения ими брака, потому что они расписались 29 августа 1940 года в селе Кремяное Смоленской области. Почему там? Потому что мама туда получила распределение для работы в больнице после окончания Смоленского медицинского института. И она туда поехала врачом. Её сходу сделали ― как молодую, энергичную ― заведующей этой больницей.

Специализация какая у неё была?

Видимо, лечебное дело общее. Она там проработала около года, даже меньше года. Успела сделать очень много полезного, хорошего, включая своими руками с персоналом ремонт больницы, наведение порядка, оказание помощи всех и вся с любыми диагнозами, потому что понятно, что такое сельская больница ― включая роды, вполне понятно, простейшие хирургические вмешательства. Затем она была в мае командирована в Ленинград в Военно-медицинскую академию по специальности военно-полевая хирургия.

Это было ещё до начала войны?

Да, это 1940–1941 год. Когда началась война, она была 16 июля призвана в армию. Только после демобилизации конца 1945 года она вернулась уже к мирной жизни. Она, кстати, в армию могла не идти: у неё был с детства очень неприятный, постоянно напоминающий о себе отит ― воспаление внутреннего уха, причём с гнойными выделениями и так далее. Она скрыла по понятным причинам. Когда же война закончилась, ей предложили остаться в армии, она сказала: «Я не могу, у меня такая болезнь». На неё наорали: что же вы молчали! Она себя лечила там по мере возможности. Таким образом она в армию пришла, и таким образом она из армии ушла. Между этим была служба, ранение было под Сталинградом, участие в военных действиях. На Рейхстаге расписалась, закончила под Берлином военные действия, ХППГ 767 (хирургический полевой подвижный госпиталь – ред.).

Вы знаете полностью её биографию? Уже в наше время восстанавливали?

Да.

Она мало рассказывала?

Она рассказывала очень много! Папа к этому времени окончил Новгородский учительский институт, это 1940 год. Они друг друга знали, потому что оба жили и учились в маленьком городе Рыбнице на берегу Днестра, это до революции Подольская губерния была и, соответственно, уже в советское время это была Молдавская АССР в составе Украинской ССР. Они в одном классе учились, окончили в 1935 году школу. Папа остался в школе работать как пионервожатый, он человек очень энергичный был в этом смысле и в педагогическом весьма успешный. Он поступил ― у него не было никакого образования, кроме школьного, ― в 1938 году в Новгородский учительский институт.

Почему так далеко?

Я так и не выяснил. Но, скорее всего, речь идёт о каких-то направлениях. Исходя из опыта изучения истории Коломенского учительского института и других учительских институтов, я увидел, что у них были проблемы с набором, это первое. Во-вторых, такие провинциальные, периферийные вузы привлекали к решению кадровых вопросов фактически по всему Советскому Союзу, и скорее всего, он получил туда направление. Учитель русского языка, литературы ― он получил это после окончания, в 1940 году, и поехал из Новгорода Великого, к своей невесте в Смоленскую область. Там они заключили брак, разъехались, и до 1946 года.

 

Папа строил сахарный завод в Киргизии

Это счастливая история всё-таки по тем временам.

Да! Они прожили вместе до кончины, то есть, 60 лет были вместе, с 1940 по 2000-й, такой у них стаж был. Папа вернулся после окончания Новгородского учительского института и после заключения брака в Рыбницу, обратно, по направлению, там проработал уже учителем русского языка и литературы меньше года. Началась война. Он же молодой, 25 лет ― их привлекли к охране моста через Днестр. Там шла эвакуация, потому что немецкие и румынские войска выдавливали советские с территории правобережья Днестра (советская Молдавия, Бессарабия, как ещё называли по-старому). Ну, они там контролировали этот переход.

Когда уж совсем близко воинские части подошли, немецкие, когда прошли наши, их командование ― части, которая занималась этой охраной, ― вызвало, им сказали: «Сдайте оружие и идите вглубь страны». То есть это не эвакуация. А куда идти? «Военкомат ближайший, и там сообщите о вас, мы вам документы дадим, что вы к призыву». Ну, они пошли, человек 10–15, в один военкомат в городе, там им: «Да вы что, какое там!.. Идите дальше». В общем, где шли, где ехали на подводах с беженцами, через реки переходили, через мосты, там пропускали, не пропускали. Ночевали они в стогах, никто их в дома не пускал, боялись, ко всему прочему, перебивались с едой, где могли. В общем, они шли больше двух месяцев вот таким образом, и он в конце пути (это уже было где-то недалеко от Ростова-на-Дону, через всю страну, они прошли) заболел, тяжело заболел, пневмонию получил. Как её лечили в то время, вы понимаете. Соответственно, она переросла в туберкулёз, таким образом он оказался уже по-настоящему в больнице. Затем его подлечили, сняли форму эту ― намечалась открытая форма, ― перевели в закрытую форму. И его отправили уже по-настоящему в тыл ― в Киргизию. Он там на строительстве сахарного завода в городе Беловодске. Нахождение там его спасло по здоровью: климат сухой, кумыс ― молоко известное лечебное, он долгое время работал на свежем воздухе, потому что его не рекомендовали для работы в помещении с людьми, по причине этой болезни. Причём получилось так, что, когда приехали, их опрашивали, кто что умеет. А он учитель. «Кто с лошадьми заниматься умеет?» Он говорит: «Я!» Дело в том, что у них до коллективизации была земля: когда раздача земли была, его семья взяла землю. А земля ― значит, лошади и всё прочее. Он за ними ухаживал, землю обрабатывали, пахали, сеяли, собирали. И вот он был возчиком, возил стройматериалы и всё, что нужно, для этого комбината. Потом в Орск его перевели, в рабочее снабжение.

Он всю войну проработал там, медаль честно заработал «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». В 1946 году он вернулся обратно, в Рыбницу, а там уже ничего нет: домик был занят, родители погибли, ничего нет, ноль, сёстры разъехались, в эвакуации они были. Мама туда тоже приехала ― тоже ничего, родители погибли.

Дальше они переехали в Кишинёв, потому что там была одна из сестёр маминых, которая со своим мужем вернулась из эвакуации. Они там уже как-то обжились, он работал. Он очень талантливый человек ― всё что угодно мог сделать руками, начиная от мебели и кончая сложнейшими телевизорами. Он работал в радиокомитете, занимался монтажом всей радиоаппаратуры, ему дали квартиру. Они приехали в Кишинёв, и там остались. Мама занималась врачебной деятельностью, она начала работать в консультации взрослой, в больнице, у неё была хирургия, потому что она всю войну прошла как хирург, и у неё была специализация ранения головы и шеи. Но делали всё, лечили всех. Отмечали, что она такая хваткая, умелая, решительная. Нерешительных хирургов не бывает! И характер соответствующий.

Дальше ей предложили в ординатуру, чтобы она шла по хирургии. Тут я родился ― и всё кончилось, не получилось у неё ординатуру получить. Больше того, она не возвращалась больше ни к ординатуре, ни к хирургии. И уже после рождения моего (соответственно, в то время она не работала), место это было занято уже. Она пошла на детскую отоларингологию ― ухо, горло, нос. Она в этом качестве проработала до конца. Так что у нас был свой доктор под руками, нос, горло, ухо лечил! Весь набор был её инструментов, он до сих пор у меня сохранился, полный набор инструментов, в том числе зеркало знаменитое, которое на лбу. И набор военно-полевых инструментов, который у неё был с войны, он у меня остался.

Как реликвия такая?

Да!

 

«Он будет учиться и научится!»

О каких-то ваших кишинёвских воспоминаниях, каких-то небольших историях примечательных, особенных? До какого времени вы там прожили?

Я прожил до 1966 года, до окончания школы.

Вы пошли в детский сад там?

Конечно. Одно из самых первых воспоминаний ― это то, как я в ужасе был от того, что меня привели в ясли и оставили! Я запомнил эту травму, ужасная травма. Второе воспоминание из таких, бьющих по уму и чувствам, ― это инвалиды послевоенные. Это, конечно, ужасное было зрелище. Они были везде. Их называли «самоварами», возили на таких платформах, платформы были на подшипниках. Обычно женщины или дети их везли как санки везут, на мостовой, на асфальтированных тротуарах, дорогах. Они, естественно, гремели, трещали, звенели. Они просили милостыню. В трамваях они проезжали, отталкиваясь такими колотушка. С орденами все были. И просто инвалиды на костылях, с палочками и так далее. Многие пьяные были… Ужасно!.. Я понимал, мне родители объясняли, отчего и почему.

До какого года они были в Кишинёве?

До середины 1950-х годов примерно, потом начали постепенно то ли из жизни уходить, то ли их начали пристраивать в какие-то лечебные или, как сейчас говорим, социальные учреждения. Я сейчас не скажу, но, скорее всего, так оно и было. Они начали постепенно сходить на нет, на нет, на нет…

Из ярких ещё воспоминаний ― когда собирались у моих родителей выпускники этой рыбницкой школы. Все они участники войны. Приезжали к нам, встречались, сидели, вспоминали, шутили, смеялись, пели, выпивали. Я чуть позднее, когда уже научился играть на аккордеоне, меня учили играть на аккордеоне…

Музыкальную окончили?

Нет. Дело в том, что в музыкальных школах мест не было! Очень тяжело было поступить туда, во-первых. Во-вторых, очень далеко от дома было, одна школа была на весь город. И мне наняли учителя. Я потом выяснял: это, оказывается, было повсеместно ― нанимали учителей.

Они, видимо, были доступны?

Я полагаю, да. Инициатором папа был. У папы практически абсолютный слух был. Он играл на домре, играл на мандолине.

Это всё дома были эти инструменты?

Да. Правда, редко играл, но тем не менее. Он сказал, что нужно, чтобы я научился. Меня отвели на прослушивание к учителю будущему. Тот меня прослушал. Обычно нажимают на ноту и прочее, но на ноту, то есть на клавишу, не нажимали, не пианино, а аккордеон был. Я там что-то показал, у меня очень хороший слух. Дальше я учился ― это было в пятом классе. Особенно я учиться не хотел, это обязанность была. Я исполнял так быстро-быстро. Когда же надо было отчитаться перед учителем, тут я многое забывал. Хотя несколько минут перед его приходом я что-то судорожно вспоминал, но всё равно это никоим образом проблемы не снимало. В общем, на меня жаловались. Мама сказала: «Хватит мучить». А у меня или чтение в качестве интереса, или на улице футбол, или какие-то детские игры другие. Папа сказал: «Он будет учиться и научится!»

Но понимание того, что это интересно, пришло в шестом классе, через год примерно, когда уже вслед за гаммами, арпеджио и простейшими пьесами пошли уже серьёзные вещи, там уже был и Моцарт, и Бах…

Классическая программа музыкальной школы?

Да. Единственное, не было сольфеджио ― это было вполне понятно, да и не надо. И истории музыки не было. Всё остальное практически было, по программе я шёл.

 

«Я шёл в сопровождении двух пажей»

В седьмом классе я получил общественное признание. Дело в том, что не было в школе, где я учился, учителя музыки. Занятия проводила наша классная руководительница. В чём состояли эти музыкальные занятия или просто музыка: я должен был притащить аккордеон, благо метров 400–500 от дома школа находилась, меня сажали перед классом, перед первой партой, вместе со мной «приходил» маленький пюпитр, чтобы держать ноты (в связи с тем, что парты были под углом, по этой причине он стоять не мог ровненько, его держали ― это престижно было для тех, кто держал: один держал, другой переворачивал ноты), я сидел и играл.

Вы были «звездой»?

«Звезда», не «звезда», но я играл. Пели, как положено в то время: «Катюшу», песню о Щорсе «Шёл отряд по берегу, шёл издалека, шёл под красным знаменем командир полка». Эти песни пели, заранее тексты они им начитывали, тексты записывали, я проигрывал мелодию, потом они соединяли мелодию с текстом, и в итоге хорошо получалось. Как раз на одно занятие хватало! Звёздный час не только в этом состоял. Когда я первый раз притащил этот аккордеон, он большой на 80 басов! У меня первый аккордеончик был маленький, фирмы итальянской Soberano (папа купил его на базаре), он как скрипочка пел ― тоненько-тоненько, нежно-нежно. Второй был Weltmeister (тоже на базаре, естественно, купленный), он уже был тяжёлый, с футляром. Когда я его приволок в первый раз ― всё-таки шестой-седьмой класс, не так много сил: это большой футляр, большой аккордеон, ― видя мой потрёпанный, взмыленный вид, сказала учительница, чтобы мне этот аккордеон помогали доставлять. И двое человек приходили и несли его, причём несли его, не давая мне в руки: «Руки береги, ты у нас музыкант!» И, соответственно, дальше я таким образом шёл в сопровождении двух пажей. Когда концерты школьные ― я играл, всякие шефские концерты, выходили в другие школы, плюс воинские части. Это был уже седьмой класс. Дальше я начал делать то, что мне запрещал Михаил Борисович, мой учитель музыки, ― я начал подбирать. Он мне запрещал, чтобы я себе не портил слух, вообще ничего не портил. Я честно не подбирал. К тому времени уже занятия прекратились по музыке, мы переехали в другой район города, дали новую квартиру, то была однокомнатная, а это двухкомнатная, папе на работе дали, это оказалось далеко от места, где был мой учитель. На том всё закончилось. Но я же подбирал! А если я подбирал, то это означает, что все современные, модные в то время песни я подбирал и играл.

Припомните, что?

Практически весь репертуар Островского. «А у нас во дворе есть девчонка одна» ― это полностью шло. Песня из югославского кинофильма, бешено популярная, «Не вой, камала, песни Новограда». Кстати, японская интерпретация этой песни потом была. В общем, я всё играл, в том числе репертуар Магомаева, он тогда восходящей звездой был, репертуар Лещенко тоже, только-только они начинали, кобзоновский репертуар. И на наших всех вечерах я там, естественно… Это потом продолжилось в институте, когда я учился.

До какого времени вы держали инструмент так активно?

Да и сейчас, конечно, он у меня в руках! Мой аккордеон Weltmeister, он позднее служил моему внуку ― он на нём играл 7 лет в музыкальной школе здесь, в Коломне, он, конечно, его добил хорошо. К тому же он, старенький: это ещё ведь трофейный аккордеон! Ему 60–70 лет, по меньшей мере! Уже на нём было тяжело играть, тем более что меха рассохлись, дело кончилось тем, что я начал себе искать аккордеон новый. Я знал, что такое хороший аккордеон, потому что, будучи в институте, я в лице Виктора Михайловича Андреева, нашего декана, встретил человека, который сам играл на баяне, музыку любил. Был набор инструментов на факультете полный, струнных, был баян и аккордеон.

Это означало, что была постоянно действующая музыкальная группа?

Она была раньше, до меня. Когда мы, так сказать, возобновили чуть-чуть. Аккордеон, который купили незадолго до моего поступления, это был аккордеон невероятный по своей по своему качеству. Это Royal Standart, немецкий аккордеон, концертный, 120 басов, 12 регистров правая рука, четыре регистра левая рука! Это аккордеон, с которым выступать на сцене надо было! В 1967 году мне его дали в руки в общежитии, и там он у меня был полностью востребован, потому что общежитие ― это не только место ночлега и учёбы, но и студенческих пирушек ко всему прочему. Я играл. У него голосина, у этого аккордеона, он уши забивал, глушил! В условиях маленькой комнаты его нельзя было развернуть и свернуть безнаказанно, он по ушам бил. Отсюда я узнал, что такое хороший инструмент.

Через многие годы я себе подобный инструмент купил здесь, в Коломне, с рук, хотя я смотрел, выбирал в интернете, из Москвы хотел купить, но здесь было объявление, я купил его. И вы можете представить моё счастье. В деталях это таким образом всё выглядело. Мы с зятем поехали за аккордеоном. Соответственно, я его опробовал. Аккордеон оказался очень-очень мало используемый, его для девочки купили, аккордеон ГДР, в конце 1980-х годов его собрали на заводе, и он был вывезен оттуда, видимо, во время ухода наших воинских частей как раз в начале 1990-х годов. Девочка не играла на аккордеоне, мало был использован, его продали не очень дорого. Мы его после моего опробования взяли с зятем и поехали. Я его в футляр не уложил, я его на заднем сиденье, и сам сел на заднее сиденье. На нашей даче меня ждали. Мы приехали, открывается дверь, я уже с аккордеоном, надевши его на себя, я вышел с музыкой из этой автомашины ― настолько я был рад, что он есть!

До сих пор он работает, играю на нём с удовольствием, с великим, и на сцене играю, потому что мы на сцене пели, и я пел перед студентами. Ни в коем случае не волнуюсь и так далее…

Музыка в вашей жизни спутница и поддержка.

Абсолютная поддержка! Релакс психологический абсолютный, и к тому же это просто хорошо для меня.

 

«Я был ужасно травмирован: я плохо нарисовал человека!»

В 1966 году вы оканчиваете школу?..

Одиннадцатилетку ― уже тогда перешли на неё. Я окончил с двумя аттестатами: первый об окончании, о среднем образовании, второй о присвоении квалификации чертёжник-деталировщик. Это было время, когда проводилось производственное обучение, оно было серьёзно поставлено, с девятого класса. Выбор там был, и я выбрал чертёжник-деталировщик. Выбрал намеренно ― я хотел научиться хоть чуть-чуть рисованию. Дело в том, что один из предметов, который у меня очень плохо шёл, ― это рисование, а с ним и черчение. Так получалось. К тому же родители говорили: «Ты если будешь инженером, тебе нужно уметь чертить, нужно готовить себя к будущей специальности». Я тогда историей ещё в полной мере не был поражён.

Семья ожидала, что вы пойдёте по технической специальности?

Да. Правда, папа говорил, что лучше идти во врачи, привёл пример мамы ― врачи везде нужны, в семье нужны, людям нужны, работа всегда есть, как он говорил, кусок хлеба всегда заработаешь. Так что отсюда этот момент выбора для него был решён ― врачом. Я иначе сделал. В этом смысле переход на рельсы инженерные намечался родителями. Когда я от этого отошёл, заниматься начал историей. Но ведь специальность есть, и нужно этим всё-таки овладеть. А я по рисованию «тройку» имел, для меня это вообще было чрезвычайно неприятно, потому что на мои старания я получил в шестом классе «двойку» по рисованию: я плохо нарисовал человека, не получился человек. Я был ужасно травмирован этим! Я же старался! Надо было этим овладеть, и я потихонечку овладел, овладел через «не хочу» и «не могу».

У меня в девятом классе нелады были с этим черчением, я «четыре» получил в итоге за девятый класс, эта оценка шла в аттестат, и я из-за неё не получил медаль. Это была третья «четвёрка», остальные «пятёрки». Но надо было экзамен сдать и прилично сдать. Я начал этим заниматься серьёзно. Мне времени просто не хватало, я другим занимался. Я упросил родителей, но они не сопротивлялись, они понимали, что это надо мне, ― купили доску. Я её дома закреплял, дальше ватман на кнопках, дальше карандашом, все инструменты были. Работал рейсфедером, с тушью, как положено. Почему это сделали родители? Дело в том, что я начал безобразничать. Конечно, то, что я сделал, было полнейшее безобразие. Занятия по производственному обучению, т. е. по производственному черчению, проходили не в школьном здании ― рядом небольшое старое деревянное здание было. Но дело в другом. Я там просто не успевал делать, другие быстрее справлялись, а у меня то ли навыка такого не было, то ли желания особенного не было. В общем, я начинал опаздывать с точки зрения исполнения работ. Причём теоретически я хорошо сдавал, а у нас были все предметы, которые необходимы будущему инженеру, в том числе, элементы сопромата. Поэтому все эти формулы на изгиб, скручивание и всё прочее, растяжение, я все помнил, сдавал задачи, всё решал. Но руками ― отставание. Кстати, то, что сопромат у меня был, очень пошло в пользу, потому что я когда строил домик в саду, считал его, слава богу, стоит, и строил своими руками, кстати.

С черчением надо было как-то довести до конца, и я начал заниматься там в воскресенье, ходить дополнительно. Мне втихую дали ключ, я открывал, там кульман стоял, всё есть ― я там занимался. Я уходил на воскресенье. Родители в итоге сказали: «Вот тебе доска, с этой доской занимайся дома». В итоге в 11 классе я сдал на чертёжника-деталировщика, получил «пятёрку». Там очень сложная была конструкция, проекции сложные были ― всё это я сделал, причём сделал в туши, аккуратность у меня этот предмет 100% воспитал, такую въедливость в лучшем понимании этого слова привил, точность абсолютную, потому что рука должна быть твёрдой, не дрожать, потому что ведёшь ты рейсфедером, а он с тушью, она же ляпается хорошо, не дай бог её потом снимать, счищать. Так что я получил два диплома. До сих пор оба лежат. Я горжусь, что у меня есть вторая специальность.

Такое преодоление?

Да, преодоление получилось, такое самовоспитание. История меня потом увлекла, это уже было третье моё увлечение. Первое было паровозы, железная дорога и всё прочее, это в начальной школе. Второе ― астрономия, удивляться не надо, это пятый-шестой класс, полёты в космос, спутники летали, звёзды, что называется, рядом, о полёте Гагарина я слышал.

 

«Ура, человек в космосе!»

Вы помните этот момент?

Этот момент очень точно помню. Я в шестом классе учился, весна, апрель, яркий солнечный день, вторая смена. Я сижу, делаю уроки, радио включил, чтобы скучно не было. И вдруг сообщение ТАСС ― одно, а через какое-то время второе, что сел. Я бешеный от этого, никого дома нет. Я выскочил на улицу, во двор, бегаю, ору: «Ура, человек в космосе!» Соседи: что случилось? Ребёнок не своим голосом орёт. Мне было меньше, чем 13 лет, 1961 год.

Вы осознавали важность?

Конечно!

Вы оказались единственными во дворе?

Конечно! Все люди, как люди, а я уроки делал и случайно это всё услышал. Соответственно, отсюда увлечение астрономией. Я читал очень много по астрономии, невероятно много читал. Я когда сейчас уже осмысливаю и говорю с теми, кто немного понимает в этом, ― я на уровне первого курса уже смотрел по истории космоса, всё до сих пор помню.

Откуда вы черпали источники информации, в библиотеки ходили?

Конечно. Я был записан в три библиотеки, потому что мне в одной давали с большим временным, как говорят сейчас, лагом: я книжку взял и через неделю должен был принести, если я принесу раньше, я книжки не получу в обмен, потому что мало времени прошло. Поэтому я в три записался, «съел» книгу за 2–3 дня, лежит она, во второй взял, потом в третьей ― таким образом, у меня книги были постоянно, и я был совершенно книгами обеспечен.

Это ваша система была или кто-то подсказал?

Нет, для себя.

Собственного изобретения.

Да. Соответственно, уже в трёх библиотеках я литературу эту получал. Тем более, когда увидели библиотечные работники, они мне начали давать книги за пределы моего возраста, то есть шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый классы. Отсюда и книги по астрономии я читал, очень много книг по астрономии. Правда, это дело постепенно прошло, поскольку за общей информацией начали следовать математические формулы, причём довольно сложные. Они мне начали отбивать руки, эти формулы, уже не столь интересно это всё остановилось. Тем более, что пришла учительница история очень талантливая, интересная, и я на историю переключился, и пошло.

Но ничто не бывает бесследно! Это означает, что когда в институте, уже будучи преподавателем, я должен был вести вспомогательно-исторические дисциплины. Это такой набор дисциплин, которые носят источниковедческий характер, изучаются вкупе на первом курсе, без этого невозможно быть историком, считающим себя профессионалом. Для учитель это тоже имеет значение. Дисциплин несколько: палеография ― изучение письма и чтения древних письмен; хронология ― изучение календарей; метрология ― изучение мер в историческом их развитии; нумизматика ― без комментариев, её все знают; генеалогия ― всем понятно; геральдика; топонимика как дисциплина. Это только часть. И хронология, которая была связана с историей календарей, она же опиралась на явления звёздного неба ― и вот тут-то мне все эти знания астрономические 100% пригодились! Я этим не овладевал, они мне были в голову уже забиты тогда, в нежном возрасте, я с ними очень легко расправлялся, и с задачами по хронологии легко расправлялся, вообще до сего дня это один из моих любимых предметов, хотя я не веду уже его.

Я к чему говорю: ничто не проходит так, всё это в копилочку собирается и потом рано или поздно даст выход. По крайней мере, не было ещё такого, чтобы оно не состоялось.

Соответственно, история пришла ― и всё! Я говорю студентам: я глубоко «испорченный» историей человек. Второе ― глубоко «испорченный» трудом преподавательским, учительским.

 

«Начал для себя открывать немецкий язык»

Как Коломна возникла у вас в биографии?

В 1965 году, за год до окончания, как это обычно бывает, в школу начали приходить те, кто занимался профориентацией в своих вузах. Пришли, в том числе, преподаватели Кишинёвского университета. Они все были историки и рассказывали о самом предмете, о науке. Произвели самое благоприятное впечатление, они просто меня утвердили в том, что надо. «Есть ли вопросы?» И я тоже вопрос задал по ходу дела и получил ответ. Когда завершилась эта встреча, то ведущий, профессор Кишинёвского университета, сказал: «Кто желает ещё что-то спросить, пусть подходит». У меня желание спросить не было, я просто подошёл среди других, которые подошли спрашивать. Меня он увидел, выдернул из этих задних рядов, их всего два ряда и было, и спросил: «У вас очень хороший вопрос был. Вы хотите заниматься историей?» Говорю: «Да. Хотел поступать в Кишинёвский университет на исторический факультет». Он говорит: «Вы не уходите, я вам кое-что скажу, когда всё закончится». Всё закончилось, я к нему подошёл, он говорит: «Не поступайте вы к нам». Я: «Почему?» Он говорит: «У нас два языка преподавания ― молдавский язык и русский язык. В русских группах очень большой конкурс, невероятно большой конкурс! Вы хотите быть учителем истории?» Я говорю: «Нет!» ― «А как?» ― «Я в музей, может быть, заниматься работой научной». Он говорит: «Тем более! Вы не поступите. А если поступите, то вам никакую аспирантуру никто не даст, потому что аспирантские места уходят обычно в молдавские группы. И вы просто поедете работать учителем в школе, не более того. Езжайте в Ленинград или в Москву. Есть два хороших места: Историко-архивный институт или Московский университет, исторический факультет». Всё понятно. Я начал готовиться на исторический факультет Московского университета. Историю читал сам. Родители сказали, нужно готовиться по-настоящему.

Родители поддержали вас?

Сначала нет, сомневались очень. Мама моя даже ходила к учителю математики, спрашивая, могу ли я учиться в техническом вузе? Он говорит: «Само собой, разумеется, у вас какие-то сомнения могут быть? Как уж хочет… а так вполне». В этом смысле я пошёл в историю не из-за плохих успехов в математике, хотя экзамен выпускной сдал на «пятёрки», но по математике у меня «четыре» была, потому что по совокупности с десятого класса считали, там у меня где «четыре», где «пять».

Вы всё равно были в числе крепких учеников по математике?

Это бесспорно! Ещё потом помогал внуку, дочке…

Поступать надо, готовиться надо, соответственно, будешь готовиться: по истории, само собой, и по двум предметам ― по русскому и по немецкому языкам. Я сказал, что по немецкому не надо. Мне сказали: «Всё равно найдём учителя, ты будешь готовиться». Почему не надо по немецкому? Дело в том, что я с пятого класса учил немецкий язык, мне он очень не нравился и не получалось, не знаю, в чём причина ― может, учитель был не тот, но не хочу кидать камни в учителей. Я в шестом классе получил по немецкому языку «тройку» за первое полугодие. Почему для меня было очень тяжело? Я получил за первое полугодие сразу шесть «троек», за что получил серьёзный разговор с родителями. Ну, читал и на улице бегал ― всё!

Начал мозги менять свои в конце концов. Здесь роль сыграло следующее. У маминой сестры в соседях была очень хорошая учительница немецкого языка Эстрелла Марковна. Она сама из прибалтийских евреев происходила, знавших немецкий язык, потому что там немецкий язык ― это был язык преподавания до революции, в Прибалтике был Дерптский университет, там на немецком языке было преподавание, там городские жители ― это немцы по преимуществу. Литовское, латышское население обычно сельское было. Соответственно, все там жившие русские, евреи, немцы прекрасно знали немецкий язык. Начал я заниматься с ней, я начал для себя открывать немецкий язык. Оказалось, что в немецком языке есть артикли, о которых я не имел представления! У неё книжки были детские, она со мной детские песенки разучивала. Книжки ещё тех времён, дореволюционных, на немецком языке.

Яркие, богато иллюстрированные…

Не то слово! Прекрасно сделанные книги, маленькие, небольшие брошюрки. Я их брал к себе домой, с ними дома занимался, и я в язык немецкий влюбился. Кончилось тем, что я в седьмом классе занял первое место на олимпиаде городской по немецкому языку, с грамотой, всё честь по чести. Поэтому я считал, что я немецкий хорошо знаю. Я сказал, что не буду и деньги жалко. Родители настояли, и я действительно занимался немецким языком с школьной учительнице, и она меня хорошо подготовила. Потому что там о грамматике шла речь. Немецкая грамматика, как известно, сложнее, чем английская грамматика.

С литературой ― учителя нашли, преподавателя из Кишинёвского университета, она работала там, тоже знакомая оказалось моих родственников. Я на собеседовании ей понравился, особенно впечатлило её, когда она начала проверять на общую культуру, что я читал работы Энгельса «Роль труда», читал философские работы Маркса и Энгельса, простейшие. В общем, она была крайне удивлена, в итоге я был взят, естественно, не философией, а литературой занимался.

Ну, а историей уже сам.

 

«Тему на сочинении дали убийственную!»

Приехал я с папой в Московский университет, под Москвой жила и живёт семья папиной сестры, в городе Наро-Фоминске, от Москвы 70 км ― мы у них остановились. Я получил общежитие как абитуриент и на курсы там походил.

У вас были подготовительные курсы?

В Москве двухнедельные курсы были, бесплатные, прекрасно читали их преподаватели, я благодарен им. Там был такой расклад: семь человек на место. Это считалось мало, потому что там ещё набор на специальность история искусств ― там 10 человек на место, в историко-архивном ― 15–20 человек на место. Дальше начал сдавать экзамены. Получилось 753 заявления на 100 человек набора ― 7,5 даже. Пошли экзамены. Первый экзамен ― сочинение, на предмет отсева всех и вся. Тему дали убийственную! Я такие темы никогда не писал: «Образы рабочих в романе Горького “Мать”». Это на убийство тема! Только на это она была рассчитана. Я писал сочинение очень хорошо, без хвастовства, мои сочинения зачитывали в других классах как такие творческие сочинения. Но они по другой совершенно тематике были, по другим писателям! Хотя Горький достойный, я был готов про Клима Самгина писать, но не про образы рабочих! Даже про «Мать» был готов писать, но не про образы рабочих!

Короче говоря, я получил «тройку» по сочинению. Взял, посмотрел ― там одна или две ошибки были орфографические, всё остальное ― что-то там не раскрыто. Слава богу, «тройку», потому что было получено за этот первый экзамен больше 200 «двоек»!

Ребята, наверное, всё-таки не глупые туда шли!

Да. Дальше пошли другие устные экзамены. Я по русскому языку получил «четвёрку», полагаю, несправедливо. На немецком языке вообще был большой завал, элементарно: зашли шесть человек, из них пятеро вышли с «двойками». Я вышел с «четвёркой». Причём я на все вопросы отвечал, всё ответил. Я экзамен сдаю, слева, справа сидят два учителя. Я отвечаю и разговорный, и конструкции грамматические. Она говорит: «Вы так хорошо знаете, а вот это вы знаете?» Вытаскивает мне ещё что-то. Я по своей глупости: «Знаю, сейчас отвечаю». Она: «Для вас это очень легко». Убирает этот листочек, который я уже фактически пошёл отвечать, вытаскивает другой, на котором я получил «четвёрку». Шестеро зашло, пятеро получили «двойки». Я выхожу, что называется, с опрокинутым лицом. Из нашей шестёрки там сидят: «Слушай, тебя заваливали по-чёрному!»

По истории получил «пять». Даже не до конца слушали! До сего дня помню: Февральская революция и монгольское нашествие ― в деталях всё отвечал. Баллов не хватило.

Как описать ваше состояние?

Состояние растерянности абсолютное! Главное ― воплощение несправедливости того, что произошло. Гадать, почему это было, я даже не хочу. В итоге, я где-то и благодарен, потому что и без них всё состоялось: я занимался и занимаюсь тем, что хотел и что нравится. Но осадочек остался. Есть такое выражение, очень хорошее, очень точное! Я до сего дня в разговоре об этом откровенно говорю.

Родня моя наро-фоминская говорит: «Слушай, у тебя же сдано всё-таки. Попробуй подать документы в один из подмосковных вузов, в частности, в Коломне. Может, там недобор». Поехал.

Не теряя года?

Абсолютно. Через три-четыре дня я уже был в Коломне. Это был конец августа, тогда экзамены сдавали с 1 августа. Время сдачи экзаменов было определено с 1 августа по 20 августа, зачисление до 25, это практически по всем вузам страны, кроме нескольких вузов, которые были в Москве и в Ленинграде ― это сверхпопулярные вузы: МФТИ, МИФИ ― они были с 1 июля, пораньше. Для того чтобы те, кто не прошёл там, могли с 1 августа поступать туда, куда они хотели.

Вам пришлось заново пересдавать всё?

Нет. Я приехал, мне справку дали, соответственно, показал приёмной комиссии, меня направили к Петру Михайловичу Андрееву, что он скажет. Андреев сказал: «У нас набор завершён, но у нас сейчас есть категория абитуриентов, которые не набрали баллы, но баллы в общем-то хорошие, и оценки хорошие и так далее». Показал свой аттестат, у меня там три «четвёрки» только. Эта категория ― кандидаты, которые принимались с правом посещения лекций, семинарских занятий и сдачи экзаменов, но без стипендий, без общежития, в общем, на птичьих правах. Но я в списке, меня спрашивают и так далее, и так далее.

Соответственно, после первой сессии, что с нами делать, понятно: или оставлять или выбрасывать. Если учесть, что в то время достаточно жёстко подходили к первому курсу, и отчисления на первом курсе были на раз-два-три, то это освобождались места для этих самых кандидатов. Это была практика экспериментальная, она год или два всего-навсего применялась по стране, и в Коломне в том числе, потом её отменили. Я, сдав первую сессию на все «пятёрки», был зачислен.

Сколько таких кандидатов было на вашем курсе?

Человека три-четыре.

Эти полгода вам как-то приходилось же решать бытовые вопросы, жилищные?..

Да. Папа уехал, его функция была исчерпана. Я сейчас вернусь к вступительным экзаменам, точнее, перед вступительным экзаменом. Папа как чувствовал, он говорил: «Я в тебе уверен, но с немецким языком надо ещё позаниматься». Я с этим юношеским гонором: «Да зачем? Я и так, меня же готовили!» «Нет, ― говорит, ― надо!» Он посмотрел висящие объявления, а там немецкого нет, только английский. Папа ― человек уже взрослый, опытный, он позвонил репетитору по английскому языку: «Вы не можете по немецкому репетитора порекомендовать?» Тот говорит: «Конечно». Назвал адрес, назвал имя и отчество человека. Это уже в Москве было, когда мы приехали в Москву, остановились у родственников в Наро-Фоминске. Папа туда-сюда ездил всё время, приезжал ко мне, когда я в общежитие находился, он с этим немецким ко мне и пристал. Я поехал к этому учителю, оказался очень-очень возрастной профессор, это дома на Старом Арбате ― я зашёл в академическую квартиру, с этими книгами, которые уходили под потолок, со стеллажами, сзапахом книг, который я до сего дня помню, с этим обращением ко мне на «вы» ― видимо, это та старая профессура, он так ко мне обращался. Он меня по языку чуть-чуть поэкзаменовал (я пришёл с папой в первый раз, конечно), он говорит: «Неплохо, но нужно шлифовать». И я у него занимался практически каждый день, где-то через день, до момента экзамена. Но не помогло.

Но в чём-то другом наверняка помогло!

100 %! Потому что он меня в язык не просто влюбил, он прелесть этого языка показал. Он мне говорил: «Все считают немецкий язык грубым языком, языком жёстким, языком команды, который скорее для плаца подходит, чем для общения. Тем не менее, когда начинаешь читать по-настоящему Гейне или Гёте, это совершенно другой язык! Он у фельдфебеля лающий язык, потому что он фельдфебель. Это другой язык». Он мне читал стихи Гейне и Гёте, и действительно я услышал по-настоящему. Вопрос возникает: почему я раньше не слышал? Не читалось в школе, а учительница немецкого языка больше грамматикой со мной занималась, темами разговорными, которые на экзамене бывают ― то есть, прагматическая цель решалась. Единственное, на что было похоже занятие с этим учителем, московским преподавателем, это то, что с Эстеллой Марковной я детские песенки пел и стихи читал. Так что всё здесь оказалось своеобразно.

Когда уже я в Коломну приехал, я оказался очень хорошо знающим немецкий язык. Мне потом говорили, что я единственный мог разговаривать с нашей учительницей по немецкому языку свободно: она нам что-то говорит, я отвечаю, остальные слушают. Это дали предыдущие занятия.

 

«Я получил место в коридорчике»

Какой состав вашей группы был? Это в основном ребята приезжие или местные?

Местные ― Коломна плюс округа: коломенские, озёрские, зарайские, серебрянопрудские были, московские были в том числе, егорьевские. Были одногодки мои ― после школы, были несколько человек после службы в армии. Нас всех удивил студент, который уже имел двух детей. Это был Заидов Алаверды Кулиевич. Он работал в Егорьевске, точнее, под Егорьевском, в детском доме, и у него не было высшего образования. Мы его все уважали. Он инвалид был, у него нога была повреждена, он ходил прихрамывая, в специальной обуви, очень хороший человек, товарищ очень хороший, душевный абсолютно, понимающий нас, относящийся к нам строго. Он старше нас был на 7-8 лет, если не больше, дед, что называется. Но мы с ним на «ты», он с нами на «ты». Он закончил вместе с нами прекрасно, уехал потом работать. Больше я его не встречал. Дальнейшую его судьбу пытался через интернет выяснить ― нигде он не проявлялся. Но у меня осталось очень хорошее о нём впечатление.

Да, бытовые вопросы. Приехала мама уже.

Папа уехал, нужно было маме устроить вас!

Да, она нашла квартиру ― и очень быстро, и недалеко. Она, как человек решительный, зашла в первый дом по улице Дзержинского, из этих старых домов, которые вдоль линии электропередач идут, где-то на середине. Спросила, где здесь дают квартиры студентам. И она получила сразу же адрес. То, что для меня было бы, конечно, неподъёмно, довольно быстро было решено: на улице Спартаковской, в старом деревянном доме, обычном доме я был пристроен. Кроме меня там было ещё пятеро таких жильцов. Комнаты я не получил ― они все в комнате жили. Я получил место в коридорчике. Там был топчан, туда принесли маленький столик, стульчик, этот тупиковый коридорчик отгородили занавесочкой, туда лампу настольную провели ― таким образом, я был с лампой. Понятно, вся постель у меня была. Всё, живи!

А я абсолютно спокойно к этому относился. Кроме меня там ещё два студента жили и трое рабочих с Коломенского завода. Двое были из Озёр, один коломенский, он почему-то решил не жить с родителями, трое работяг, двое этих студентов, я шестой. Отношения были очень хорошие между нами. Народ попивал, я к этому не пристрастился, хотя и не отказывался, вместе с ними за столом сидел. Кстати, с того времени я полностью этот ассортимент, от «Зубровки» с ценами в голове держу! Хотя любителем не стал, и слава богу, конечно! Кстати, когда уже стало ясно, что здесь я остаюсь, папа сказал: «Ты будешь жить среди молодёжи, а молодёжь пьёт. Тебе тоже придётся». Хотя у нас дома ― Молдавия, вы же понимаете! ― и вина стояли, коньяк стоял, папа чуть-чуть в рот брал. В подвале обычно стояла пара десятилитровых бутылей вина. Но это не привело к пьянству абсолютно никакому! На праздники ― пожалуйста. Мама чаще, но здесь была причина: она когда операции делала, в больнице работала, у неё операции были детские ― она после того, как операция сделана, домой возвращалась и выпивала или немножко водки, если водки не было, то вина (коньяк нет). Ложилась спать больным ухом вверх, чтобы не слышно было. Если честно, операции у неё были практически каждую неделю, операционный день у неё был, она таким образом «злоупотребляла», снимала стресс таким образом. Она сама посмеивались над этим и говорила: «Я на фронте не спилась, здесь что ли спиться?!» Она на фронте отдавала свои фронтовые 100 грамм мужчинам.

Вас папа-то остерегал таким образом?

Да, он сказал: «Тебе тоже придётся пить. Пей. Но главное, чтобы ты носил, а не тебя носили!» Так оно действительно и было.

Это было ваше погружение в среду?

Да, в другую совершенно среду, потому что среда, в которой я был в Кишинёве, это среда другая, такого рода среду я просто не знал. Я как-то в неё погрузился, адаптировался, не считал, что я столичная штучка и всё прочее, ни в коей мере. Я себя совершенно спокойно вёл, и с этими ребятами у меня были прекрасные отношения. Тем более, что я рассказывать любил. «Чему тебя там учат, расскажи». У меня был опыт таких рассказов со времён ещё ученичества, когда я в школе был школьным политинформатором. В своё время было то, что сейчас начали у нас вводить ― раз в неделю разговор о важном, о главном. Это придумки сегодняшнего дня, неплохие, кстати, здесь нужно похвалить. А в своё время в каждом классе был политинформатор, на уроках истории обычно или классный час, по-разному (раз в неделю был классный час) выступал и рассказывал, что происходит в стране, в мире. Я ни в коем случае не хотел повторять то, что говорили по телевизору или писали в газетах. Родители мои выписывали всякие журналы и газеты. Я не обременял их, я покупал каждую неделю два издания. Одно ― «За рубежом», такая была газета. В нашем понимании сегодня ― дайджест тех публикаций, которые были в мире о текущих событиях, еженедельник. Там преимущественно были публикации из газет стран социализма, но в том числе и капитализма, и нейтральных стран. Это была совершенно другая трактовка, многие события, которые у нас проскакивали мимо, или рассматривались крайне ограниченно, там более полно звучали. Второе издание ― журнал «Новое время», он выходил в Москве на нескольких языках: на английском, на немецком языке, на итальянском, на французском и на русском. Его готовило Агентство печати «Новости». Там были аналитические прекрасные статьи по международной политике, по событиям в мире и так далее. Это означало, что я то выдавал, что ни в телевизионном экране, ни на радио не присутствовало, ни тем более в газетах. И неплохо у меня получалось. Когда у нас были семинары учителей или директоров, то меня выпихивали ― политинформацию образцовую показать учителям, как такое бывает. Это не ради хвастовства ― я просто говорю, откуда это желание говорить и умение говорить взялось. И я этим ребятам рассказывал, им интересно было и мне тоже приятно. Больше там по древней истории было, но всё равно интересно! Так что такое погружение.

Полгода вы там прожили в таких условиях?

Год я прожил.

Даже после того, как вы сдали зимнюю сессию, вам сразу не дали общежитие?

Нет, уже всё было распределено. Но я получил аккордеон! Я его принёс на квартиру, и мы там песни пели, даже выплясывали соответственно. В связи с тем, что это же аккордеон, он же орёт, его слышно было далеко за пределами комнаты, где мы устраивали эти песни иногда и пляски (песни шли под стакан, в первую очередь), хозяйка говорит: «Что ты здесь только играешь? Соседи мне говорят: “Что он играет в доме? Пусть выйдет на улицу!”» Это же улица Спартаковская, тип деревенской улицы, с обеих сторон обычные деревянные дома с палисадниками. Она сказала: «Выходи и поиграй!» Нельзя не уважить!

Было место, где это можно сделать, скамеечка?

Да. Перед палисадником, перед заборчиком дом, там скамеечка, чтобы бабушкам выйти посидеть. Я выходил туда, садился, публика возле меня располагалась, я играл публике на аккордеоне, народ ещё подтанцовывал. Я делал это с удовольствием! Народ пел, я тоже вместе с ними подпевал.

Собиралась улица?

Не улица, конечно, но ближайшие дома собирались, и те, кто постарше, потом те, кто помоложе. Любой должен был быть репертуар представлен: и песни, и танго, и русского, вполне понятно, ― что хотите!

 

«Аккордеон меня и подкармливал иногда»

Это 1966—1967?

Да. Потом я получил общежитие, уже жил в общежитии, там нас было пять человек в комнате, шестой спал «на вертолёте» ― это раскладушка.

Как определяли, кто на раскладушке будет спать?

Он последний пришёл! Нужно приходить вовремя!

Это его уже постоянно место было?

Совершенно верно. Когда зашли: там моё место будет, возле окна ― там возле окна я и находился, в отдалении от двери. Это первое общежитие, потому что в перевозе из старого здания в новое здание мы участвовали ― мы книги перевозили, часть мебели из старого здания, стулья и прочее, с Зайцева. Общежитие раньше сдали. Но ведь каждый раз заново заселялись. Оттуда ушли четверокурсники, пришли новые. Я там жил с аккордеоном.

В этом смысле аккордеон меня и подкармливал иногда: я на свадьбах студенческих играл, но не за деньги, а за еду. Правда, там потом звучало: «Гармонисту стакан!» Я не отказывался, пригублю чуть-чуть, так смочу губы ― и дальше играю. Неплохо было в смысле еды, тем более что ещё с собой давали. То же самое было, когда меня однокурсник попросил поехать к нему в Конобеево на свадьбу. Я сам нёс аккордеон, я уже был взрослый, физически крепкий, я качал себя. Там то же самое: денег никаких я не взял, зато наелся, ещё с собой дали.

Вопрос в том, чтобы наесться, всё-таки был? Стипендии особо не хватало?

Стипендия была 28 рублей. Конечно, мало было. Родители мне присылали в месяц по 30 рублей, плюс посылки были. Естественно, я не жрал эту посылку сам под кроватью, ели все. Присылали то, что предполагало условно долгое хранение: сало с прожилками, хорошее сало, сухая колбаса, орехи были, они питательные, и время от времени мама какой-нибудь туда пирог закладывала или конфеты забрасывала.

Как это всё способно было храниться долго?

Колбаса хранится долго. Неделю мы это ели. Каждый приносил своё: то картошку привозил, то сало привозил, то самогон привозил… Я его не любил, запах у него свекольный, ужасный, а я «испорчен» был хорошим вином. Это не гонор мой. Кстати, все знали, не приставал никто в этом смысле, всё спокойно было.

Так что в смысле бытовом общежитие было. В общежитии как все жил. Благо, оно находилось рядом с институтом ― добежал, даже не надевали пальто зимой, свитерок…

 

«Коломенские ворота ― их руками прямо трогал!»

За пределы кампуса институтского выходили? Когда состоялась ваша первая встреча со Старой Коломной?

Это я пошёл сам смотреть город. Вообще Старый город ― это место, где находился пединститут, поэтому туда приехал ― и уже в Старом городе. Я пошёл смотреть кремль. Не считая московского, я нигде не видел кремлей так близко, что можно было куда угодно зайти, залезть и всё прочее. Тем более, что можно было спокойно подниматься на колокольню в то время. Поразительно!

На вас это произвело впечатление?

Не то слово! Огромное сооружение! Но с другой стороны, на меня произвела впечатление степень заброшенности. Успенский собор был закрыт, я глазел внутри, неухоженно было, где-то побито, грязь и пыль. Разбитый кремль меня просто угнетал. К тому же ещё не началось расселение из монастыря Ново-Голутвина, там полно всякого люда было. Я ходил, смотрел. На меня так: «Что ты здесь ходишь?» Понятно, общежитие же было, там люди жили. Отсюда парадокс величественности сооружения и степени его сохранности. Какая-то горечь была. Всё-таки памятник истории, мы учили, там написано: охраняется государством. Только что танками не разрушили, а всё остальное вполне естественно…

Плюс в Старом городе особняки мне очень понравились, коломенские ворота ― их руками прямо трогал! Потому что они особое какое-то сооружение, ворот специально где-то я не видел, а ту всё это… Меня удивила компактность города и сочетание, как мы сейчас говорим, и я теперь уже знаю, застройки регулярные, но квадратные застройки, с элементами хаоса в старой части города и того, что в самом кремле было. Виды очень красивые открывались с Блюдечка, на Москву-реку, очень красиво, особенно вечером. Как-то я попал туда вечером, просто был летний вечер, туда пошёл, прогулялся ― картина уникальнейшая! Я таким же образом погрузился в древнюю историю, когда был в 1990 году в Николаеве на конференции большой всесоюзной по краеведению историческому, и нас повезли на территорию античного города. Тоже вечер был поздний, потому что туда поздно автобус добрался, там несколько других точек было. Уже плохо видно, но уходящее солнце, стоящие эти колонны античные, настоящие, с канелюрами (с желобками), честь по чести, тишина и собак нет, никто не лает. Я сразу вспомнил Блюдечко, этот взгляд на Москву-реку с этими поворотами, излучинами ― тоже тишина, тоже народу нет, тоже я один… Такое погружение в историю действует. С этой стороны город показался.

С другой стороны, когда я ехал первый раз, я название не знал станции. Мне сказали ехать до Голутвина, а я понял «до Голубкина». Когда спросил в кассе, там сказали: «Голубкина нет, есть Голутвин. Скорее всего, просто ошиблись». Потом увидел настоящее название. Трамвай есть ― я удивился.

Что вы ожидали?

Ничего, потому что я не видел таких городов. Я был в небольших городах в Молдавии, но они другие.

Вы знали, что вы в маленький город едете?

Конечно. Оживлённый город, раз. Во-вторых, трамвай ― удивление было абсолютное. Такое сочетание внутри старого города и старого и нового для меня было удивительно. Что я имею в виду: эта средневековая часть, условно связанная с кремлём, прилегающий посад, там, чуть в отдалении, бывшая гостиница Фролова ― бывший горком партии, напротив, памятника Ленину, площадь такая красивая, обрамление красивое ― клумбы красивые, сквер такой идёт, двухзальный кинотеатр рядом прекрасный… Сочетается и то, и другое!

Скорее благожелательное впечатление у вас было от города?

Да. Хотя контраст был с городом, где я родился и жил, огромнейший с точки зрения ухоженности города, с точки зрения тротуаров, дорог ― разбиты были, отремонтированности домов городских… Большое было количество улиц, вообще не имеющих никакого, условно говоря, твёрдого покрытия, булыжника даже. Особенно в районе Зелёной, где я жил, на Спартаковской, там деревенская улица с просёлочной дорогой и не более того. Я был просто поражён, как такое может быть.

 

Революция в торговле

Ещё такой контраст магазинов, интерьеров, внутреннего устройства магазина, которые были для меня весьма понятны ― это XIX век. И одновременно лавки, которые были на первом этаже домов бывших купеческих, которые были маленькие, тёмные и так далее, и так далее. Я сейчас поясню, чтобы было понятно. Если вы знаете, был такой Морозовский магазин хлебный на Октябрьской Революции, на углу, здесь недалеко от нас. Там кафельный пол, там красивые витрины старые, деревянные со стеклом, там большие окна, всё залито светом. Всё это были магазины образца второй половины XIX века. Это сейчас я это знаю, потому что я изучал историю предпринимательства, изучал архитектуру, теперь я могу говорить. Такие магазины и сегодня нас радуют на отрезке улиц Октябрьской Революции, между площадью, условно говоря, аптекой (кстати, аптека тоже из такого рода) и улицей Грунта. Там прямо от угла идёт небольшой магазинчик, там книжный магазин был, с большими окнами, огромными витринами. И книжный магазин такой же, по Октябрьской Революции. Это другие совершенно интерьеры! Напротив ещё магазин был канцелярских товаров, в таком полуподвале находится ― тоже.

Сейчас, конечно, не сохранились, эти интерьеры.

Нет, конечно. Тогда и окна эти сохранялись, дающие свет. Ведь смысл этой революции своеобразной в торговле, когда пошёл отказ от торговли лавочной в пользу торговли магазинной. Переход состоялся в крупных городах ― Москва, губернские центры (я говорю о второй половине XIX века), потом по системе трансляций он добрался до уездных городов. Как раз тогда эти уездные города обзавелись такими новыми магазинами, совершенно иной конфигурации, с возможным там выставлением всяких рекламных элементов. Эти самые «Три поросёнка» ― откуда они? Оттуда шли. Нынешний магазин, может быть, это бывший магазин ювелирных изделий, напротив, за углом, ― он же такой же, из этих магазинов!

Я такие магазины видел в крупных городах, и в Одессе в том числе. И в том же самом городе, чуть-чуть подальше отойти, там дальше находятся магазины, которые располагались в старых купеческих лавках. Они небольшие были, я понимаю, что они свою функцию исполняли в то время. В этом отношении построенный магазин, бывший Ханзель, нам хорошо известный, это был из тех же магазинов нового типа, его строили с панорамными окнами, с тяжёлыми дверьми. Всё это оттуда шло.

В Ханзель заходили? Как там всё было устроено?

Конечно. Но мне надо отделить впечатления более поздние от более ранних.

Если более раннее, прямо к моменту вашего появления в городе.

Это был универсальный магазин. Это означает, что там было всё. Если я не ошибаюсь, то с правой стороны от входа была одежда (там же два зала больших было), а с левой стороны было всё то, что связано было с промышленными товарами, в нашем понимании. Из всего, что там было, я запомнил очень хорошо музыкальный отдел!

Это был единственный музыкальный?

Да, насколько я помню. Там трубы лежали, это я точно помню, духовые там лежали, там были аккордеоны. Несколько раз было следующим образом: семья покупала аккордеон, и продавец говорил: «Видите, как? ― меха разводили, нажимали, его подводили. ― Как тебе эти ремни подтянуть… нажми». Он нажимал ― звук есть как будто. Я ещё в студентах был, подходил: «Давайте, попробую как он работает». ― «Умеешь?» ― «Умею». Дальше я его надевал, все ноты туда, все обратно правой руки, потом все басы левой пробегал. «Ну, сыграй что-нибудь хотя бы!» Я чуть-чуть поиграю ― «Берите, хороший аккордеон». Сразу скажу: все аккордеоны были наши, советские. У них звук был, конечно, другой, чем у Royal Standart или Weltmeister, но я об этом ничего не говорил, потому что они с точки зрения своего состояния рабочего были, конечно, в идеальном состоянии. В этом смысле всё хорошо.

Струнные там были, гитары, мандолины. Домры не помню, балалаек не запомнил. Домр, скорее всего, нет, потому что она как-то здесь не очень работает.

Что касается одежды, она была с правой стороны, но я там ничего не покупал по причине отсутствия денег.

Хотя книги я покупал. Книги покупал я в Голутвине ― один магазин «Книжный мир» на Окском, второй магазин в центре города, здесь, у нас за углом. Потом уже, когда позднее открыли магазин на улице Зелёной, которая упирается в Добролюбова, в этой точке, это уже было много позднее. В своё время покупал именно в этих двух местах.

Вас устраивал состав книг в книжных магазинах?

Конечно. Тем более там много книг было продаваемых за очень маленькую цену. Их не брали, они были никому не нужны. Например, Манфред «История Французской революции» за 10 копеек. Книги были, например, Августа Бебеля. Я эти книги брал, покупал. Они у меня реально были, читал книги.

Это относили в общежитие, в комнатку?

Не комнат, я их под кровать или на шкаф забрасывал, и они там себе спокойно жили.

Ваши однокурсники у вас просили книги?

Так они тоже покупали! К сожалению, отсутствие денег не дало возможность купить то, что было предложено кафедрой по подписке в 1960-е годы. Это Ключевский, Соловьёв и Карамзин, это были первые издания 1960-х. Но их купил наш уважаемый институт, библиотека, и они в этом смысле были: пользуйся, пожалуйста. Себе такие книги я просто не покупал. Зато я в Москве ходил в букинистические магазины постоянно, когда туда приезжал, на Арбат особенно любил ходить в букинистический книжный и в антиквариат ― туда я ходил просто поглазеть, откровенно говорю, на красивое. Это в студенческие годы.

 

«Музей до обеда, потом свободный человек»

Как часто в Москву ездили?

Во-первых, я ездил к родственникам в Наро-Фоминск через Москву. И ездил примерно раз в две-три недели. Я выезжал обычно днём в субботу, если там какая-то не очень важная пара, то я её пропускал. На первую я ходил, потом на электричку и в Москву.

Тогда уже электрички ходили?

1.45 рублей стоил билет, не меняясь долгие годы.

Вы покупали билет?

Как студент, за половину, 73 копейки.

Не жалели, не бегали?

Редко. Несколько раз я пробегал со своими вместе, не один же я ездил. Потом я раз поскользнулся и после этого перестал.

Туда я уезжал в субботу, там весь день, до Наро-Фоминска 1:10-1:20 ехать. Там меня кормили.

На следующие две недели!

Это точно! Уезжал в 4-5 часов оттуда обычно, чтобы приехать. Моя тётя, меня очень любившая, после того, как я поел уже (завтракал, потом обедал) и где-то часа в 4-5 собирался уезжать, она мне ещё давала на дорогу полную глубокую тарелку гречневой каше. Я, как мог, отбивался. «Ты что, гречневой каши тебе до утра хватит!» Плюс давали ещё с собой несколько бутербродов, чтобы я вечером в рот взял. Так что такие туда-сюда проезды были. К тому же я выезжал так просто в Москву один.

У вас свой маршрут был какой-то?

Да. Плюс мы выезжали с нашей преподавательницей любимой, Натальей Александровной Рощиной, в музее. Но музей до обеда, потом свободный человек. Поэтому можно было или в театр пойти или в магазин пойти. Одна из покупок у меня до сих пор лежит, и я очень рад. Покупка была сделана совершенно случайно, перед магазином букинистическим на Арбате. Я когда к этому магазину подошёл, меня остановил старичок, спросил: «Газетами не интересуетесь?» ― «Какими газетами?» «А старыми». Дальше открывается этот самый «сундучок» ― у него портфель был старый кожаный, он его раскрыл и вытащил. Я смотрю ― это газета за май 1941 года. Он говорит: «Интересно?» ― «Интересно». Он вынимает ещё газету ― за 9 мая 1945 года. Ещё две газеты ― смерть Сталина и похороны Сталина. Я, когда всё это увидел, спросил: «Сколько?» Он говорит: «Рубль». Я ему рубль отдал сразу, потому что такого рода раритет!.. У меня до сих пор из этих газет три сохранились. 1941 год я отдал в надёжные руки собирателю газет, который делал выставку у нас в институте, потом и в Парфентьевской школе, где я работал. Он выставку делал газет, которые коллекционировал. Я не жалею, что отдал газету за май 1941 года ― она пошла в дело.

 

«Сердобольные поварихи нам подливали чуть-чуть побольше»

Что касается денег, их с трудом хватало, но в общем-то можно было в эти деньги уложиться. Но когда я получил после первой сессии 35 рублей, это уже много ― плюс 7 рублей. Если учесть, что стоило общежитие рубль…

За общежитие тоже из стипендии вы платили?

Конечно! Всего рубль платил из этого. Получалось на каждый день по рублю, плюс ещё родители присылали, это уже было, так сказать, неплохо. Это повышенная стипендия ― 35 рублей. В технических вузах 35 рублей была стипендия обычная, а повышенная ― ещё 20%. Педвузы меньше оплачивались, если это слово к стипендии применительно. Нам хватало. Нам обед стоил копейки.

Где обедали?

Можно было обедать в двух местах. Первое место ― это в нашем институте. Туда набегала толпища! Ты стоишь возле этих запахов невероятных, эта очередь медленно идёт ― это, конечно, пытка, испытание то ещё. В итоге мы нашей комнатой нашли местечко, где можно было прекрасно поесть, и больше того, даже могли подлить добавки. Идёт речь о том, что на улице, за улицей Калинина следующей (по направлению от нашего института к улице Осипенко) была домовая кухня. Эта домовая кухня было изобретение того времени, по городу они были раскиданы. Там готовили не очень много, не для контингента студенческого, чтобы сотни кормились: там кормились, но не так. Туда служащие ходили, туда приходили с судочками. Там они готовили сами на месте. Там обед стоил в пределах 35 копеек. Он в себя вмещал: первое ― хорошие щи, обычно, борщ, суп; второе ― это была картошка, макароны, там ещё другое мясо было, но мы брали иное ― без всяких костей, без жил ― это коровье вымя, субпродукт (какая разница, это же мясо!) ― с картошкой, самое дешёвое; запивали компотом или чаем. Приходили студенты ― сердобольные поварихи нас уже хорошо знали, они нам подливали чуть-чуть побольше первого, и мы за эти самые 35 или 40 копеек, даже бывало и меньше, благополучно наемшись (после занятий мы срывались, после третьей пары, летели сразу же голодные в эту домовую кухню), дальше в общежитие ― и там спали! Полное пузо ― как не спать! Но недолго! Потому что дальше был подъём ― и в библиотеку. Библиотека раньше до 9 часов работала. Мы там сидели, или у нашей заведующей кабинетом Валентины Матвеевны Макаровой, где были книги, журналы. На факультете мы занимались до окончания её рабочего времени, а потом она нам ключи оставляла ― старые времена!.. До 8 мы там точно сидели, потому что уже к тому времени в общежитии нас ожидал ужин. Ужин ― обычно привезённая картошка, её варили (ребята привозили картошку из дому, её эту картошку чистили на кухне).

У вас дежурство было такое?

Нет, кто хотел, тот привозил. У кого время было, тот и готовил. Ужин в себя включал обычно картошку или макароны, но с ними возиться… проще было картошку сварить. Дальше банка шла с мясными консервами, с ними эту картошку перемешали, съели. Второй вариант ― вообще без условно второго: покупалась банка щей или борща, с водой разводили и ели ещё раз на ночь благополучно. Покупали стеклянную банку в магазине, всю её съедали, как раз на пятерых вполне хватало. Кухня была, там газ был, всё это делали.

Молочное минимально ели ― хранить же… По этой причине, принесли ― утром съели. Я не запомнил холодильник, наверное, были, но как-то я лично практически не пользовался. С утречка если брать, то чай, бутерброд с колбасой. Колбасу покупали так: днём купили, вечером она была частично съедена, утром её оприходовали, конец. И одно из любимых видов ― это было сгущённое молоко на хлеб. Моя жена потом смеялась надо мной, что я приходил в институт, у меня на свитере пятнышки от сгущёнки! Поэтому никаких проблем с едой, в общем-то, практически не было, нам вполне хватало. Привозили из дому ещё. Ребята ездили раз в неделю домой, к себе в Луховицы, в Зарайск, в Озёры, они привозили оттуда домашнюю еду, её доедали. Посылки были. Поэтому ни о ком голодании речи не было, но кушать хотелось! Если вкусное, то почему не оприходовать?!

 

«Помощь людям была стопроцентной»

Завершим бытовую студенческую тему: бани, постирочные ― эти вопросы как решались?

Всё по тем временам было предусмотрено. Постель нам меняли в общежитии кастелянши. Когда я жил в квартире, то я свою постель собирал и относил в приёмный пункт стирки белья. Получал обратно глаженое и чистое.

Эти пункты ― Дома быта?

В районе улицы Калинина и подальше, по направлению к Осипенко, кажется, улица Красина. Там был такой приёмный пункт. Я туда относил, живя на частной квартире. Потом, будучи в студентах, тоже туда относил для постирки. Постельное бельё. Получал обратно глаженое, чистое. Номерок только пришит. Полотенца туда же шли, майки шли. Остальное сам стирал. Рубашки туда отправлял. Где-то раз в неделю примерно это всё происходило. Когда уже я в общежитии жил, там выдавали постельное бельё и полотенце. Но рубашки всё равно иди стирай. К тому же я хотел иметь своё полотенце, его тоже относил и майку свою туда тоже относил.

Эти пункты так и назывались?

Да, пункты приёма белья.

Кто этим пользовался? Горожане?

Тоже пользовались. Я получал обратно перевязанный или в бумагу завёрнутый пакет с бельём, с номерами своими. Там всегда были заполнены стеллажи. Один из таких пунктов находился в домах по улице Кирова, где сейчас находится библиотека Королёва, там было внутри. Улица ― парадная часть, там, со двора, в полуподвальчике… Я туда носил, даже когда семья у меня была.

Машинками они стирали?

Насколько я понял, за нашей большой баней на площади нынешней Шевлягинской был большой комбинат банно-прачечный, там были большие стиральные машины, там всё это стиралось.

То есть это сеть такая была?

Да. Приёмные пункты ― только пункты, а всё уходило туда, на этот комбинат. Аналогично с химчисткой. В этом смысле помощь таким, как я, и не только я ― многие люди этим пользовались, была стопроцентной! Никаких проблем я не испытывал. Это недорого было, я в студентах это делал.

Что касается бани, туда, где коломзаводская, было далеко, я ходил в баню ЗТС. Даже когда в общежитии уже можно было мыться в душе, я всё равно в баню ЗТС ходил, потому что привычней была баня с детства.

Никакой трагедии здесь не было и быть не могло. В этом смысле для меня самообслуживание ― совершенно нормальная, естественная вещь, и она не вызывала у меня никакой стрессовой реакции, что я что-то не умею. Я всё умел. К самообслуживанию до сего дня полностью готов! И в этом смысле проживание в общежитии, да и жизнь в Кишинёве, меня ко всему приучила. Потому что мама работала очень много, у неё полторы ставки было. И когда она не успевала приготовить, она мне давала денег: иди в студенческую столовую. Недалеко находился городок студенческий Кишинёвского университета, я туда шёл благополучно, там ел всё подряд, рыбу не любил, рыбный суп не брал, всё остальное ел. Если учесть, что в то время, это начало 1960-х годов, на столах был хлеб общей доступности…

Ещё хрущёвская инициатива…

Да-да-да! И белый, и чёрный хлеб. Можно было сколько хочешь этого хлеба есть. Правда, не поощрялось с собой уносить, и никто не уносил. Кусочек кто-то возьмёт, спрячет, но чтобы буханки таскать ― этого не было.

Эта общественная еда для меня была совершенно естественной вещью. Кушать где-то ― это не трагедия. Единственное, что мне мама говорила: «Ты должен обязательно есть каждый день первое. Чтобы не заработать язву желудка. Поэтому обязательно ешь, не голодай!» Но я не голодал.

 

«Я был внесён в институт и поднят на третий этаж!»

Про неформальную студенческую жизнь. Складывается ощущение, что у вас аудитория, библиотека, ну, и на каких-то праздниках студенческих… А в город были вылазки на какие-то танцы?..

Я не любитель был танцев, ещё со времён своего школьного детства, потому что один раз был там ― такое количество пьяных… Там постоянно возникали драки.

В Кишинёве?

Да. Плюс я стеснялся одновременно. Внутренне такое было, юноша совсем. Там пригласить… Со своими одноклассниками ― это понятно, но куда-то ходить… ты не знаешь, тебя не знают. Тем более это всё сопровождалось неприятной атмосферой назревающих драк. Один раз я в Коломне, пошёл ― здесь то же самое. Не то чтоб что драки были, нет, конечно, но тоже такая немножко напряжённая, для меня, по крайней мере, атмосфера. Жена моя ходила на танцы, но не особенно любила тоже. Так что на общественные танцы ― нет. А у себя в общежитии собирались студенты, отмечали те или иные праздники, в комнате, собирались, песни пели и всё прочее. Я уже об этом говорил, танцевать не танцевали. В моде была гитара, вполне понятно, отсюда песня Высоцкого, репертуар до сих пор в голове сидит. Естественно, что в этой ситуации как-то аккордеон не очень котировался, больше гитара работала, аккордеон немножко для другого был. Но всё это было в дело.

Вы гитару не хотели освоить?

Я пытался, как-то не получалось, я начал пальцы сбивать. Если пальцы сбить, то как играть на аккордеоне? На том дело закончилось. Хотя очень хотелось, и я некоторые мелодии до сих пор могу на одной струне подобрать, но не более того. Остающиеся от струн следы…

Устраивали групповые праздники ― 8 Марта, 23 Февраля ― на этаже у себя. Украшали аудиторию картинками всякими, покупали элементарные пирожные, какие-то пирожки для интереса. Там аккордеон был уже востребован, потому что под него танцевали. Были, конечно, и проигрыватели.

Один раз был случай, когда я вспомнил своё школьное детство с доставкой аккордеона. К 8 Марта мы готовились, я поскользнулся и ногу подвернул, простейший элементарный вывих ― не пойдёшь, но всё было запланировано. Дальше было самое весёлое: аккордеон несли впереди меня. Я, сидя на руках у двоих однокурсников, которые руки вот так сложили, обняв их за плечи, был внесён в институт и поднят на третий этаж! Правда, последний пролёт я уже шёл сам, прихрамывая, потому что до второго донести тяжеловато, дальше я сам уже поднимался, на третий этаж. Поиграл ― и таким же образом вернули меня. Как вещь положили на место! Это реально было!

Что ценно, что с лучшей стороны характеризует наших преподавателей, в частности, Наталью Александровну Рощину: она нашу группу пригласила к себе на дачу в Пески, и мы к ней поехали. Это было на 9 Мая. Поехали утром рано к ней. Я с аккордеоном, вполне понятно, на электричке до Песков, дальше через лесок, через посёлок, через лесок, дальше дачный посёлок наших преподавателей. Она нам там устроила соответствующий стол с минимальным питьём, хоть там водки не было, так, чуть-чуть, и мы сами понимали, что это такое. Мы там пели, танцевали, потом в лес ушли, в лесу ещё костёр сделали. Куда без знаменитой сгущёнки, которая стала коричневой по причине её вываривания в кастрюле на огне, она стала шоколадным маслом! Мы на костре это делали.

День провели прекрасно. Обратно решили на электричку не ходить, на автобусе решили поехать. Наталью Александровну мы как могли благодарили, сели в автобус. Я для того, чтобы не таскать футляр аккордеона, я взял его за спину, чтобы спину не оттягивать, он большой, за спиной рюкзак любой носит, чтобы спину не оттягивать. Сели мы все в автобус в Коломну. Народ едет с 9 Мая, увидели меня с аккордеоном: «И что ты сидишь так впустую? Играть умеешь ― давай!» До Коломны пели военные песни. Всем автобусом! Это был 1967 год.

 

«Колонна была костюмированная ― матросы с кобурами, солдаты…»

Уже тогда активно праздновали 9 Мая?

Его активно праздновали с 1965 года. Каждый год праздновали мои родители с одноклассниками, все приходили с орденами. 9 мая 1965 года была демонстрация на центральной площади, по центральной улице в Кишинёве. Я сам ходил с этой демонстрацией. К этому рассказывали о своих родителях и выступали в школе. Я мамины ордена вытащил: у неё Красная Звезда, медали «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «За оборону Кавказа» и ещё медали… Всё это я притащил, показывал фотографии военные.

Родители как относились к этому празднику?

Особым образом, конечно, всегда так было, и до сего дня мы так к нему относимся. Здесь без каких-то изъятий. Оскорбительны были попытки нововведений в начале 1990-х годов, когда убрали с Красной площади военный парад, переместили в другое место, вообще эти демонстрации запретили фактически по Красной площади… Спасибо ветеранам.

Демонстрации в Коломне чем-то запомнились? В то время вы выходили?

Да! Флаг таскал! Факультетский флаг мне доверили нести! Это были большие демонстрации, которые начинались так: место сбора ― наш институт, когда я был студентом, уже получали готовые и несли впереди эмблему института, факультетский флаг, потом портреты членов политбюро, всякие плакаты, лозунги на растяжке, транспаранты. Настроение весёлое, хорошее.

Как к этому относились?

Очень хорошо! Пообщаться, походить, погулять! Тем более что Виктор Михайлович Андреев, декан наш, всегда болел за факультет. Он невероятный в этом смысле патриот факультета, декан наш. Всегда с деканом физмата находился в такой соревновательной части, всегда два факультета соревновались ― самые большие, самые старые в конце концов. И он всегда стремился из общей колонны нашего института выделить истфак. Это шло, по крайней мере, с того как я помнил, с самых первых демонстраций 7 Ноября и потом 1 Мая, это 1966-1967 год. Приём, который он использовал, был до безобразие прост. Когда вся колонна институтская вступала на площадь ― сначала это была та площадь, где памятник Ленину, потом это была площадь уже перед «белым домом», сегодняшняя площадь Советская, ― Виктор Михайлович, который шёл вслед за нашей эмблемой (он шёл, шли преподаватели, потом студенты), давал команду идущим впереди с эмблемой: короче шаг. Это означало, что мы должны были немножко отстать от идущего впереди факультета. Так формировался своеобразный прогал, пустота. И получалось, что все факультеты шли кучей, а эти вступали почти отдельно. Это не сепаратизм, это его желание показать факультет! Как следствие, мы получали с трибуны: «Привет преподавателям исторического факультета!» Мы орали соответствующими голосами «ура» и махали, чем можно было махать ― руками, цветами и так далее ― и шли дальше. И это было всегда!

В какой момент этот прогал начался?

Мы подходили на площадь все вместе. Когда уже ближе к трибуне, этот момент наступал ― там всего нужно 10 секунд, ведь скорость движения человеческих ног довольно велика, ― и сразу формируется расстояние 5-10 метров, чтобы мы были заметны, выделены и так далее. Так было всегда. Когда уже я, уже будучи преподавателем, сам отвечал за эту колонну, за демонстрацию, мы из этого особое представление делали. Виктор Михайлович себе не изменил, он, когда мы вступали на площадь колонной, колонна была костюмированная ― шли матросы с кобурами, шли солдаты…

Прямо из числа студентов?

Конечно, одеты в шинели! Я из воинской части привёз шинели, от моряков нынешних привёз флотскую форму соответствующую. И девочки с красными платочками шли, плюс отдельно транспаранты, на шестах, сделанных из проволоки, были цветы искусственные. Нечто невероятное было! Особенно когда мы ещё потащили «Аврору» ― это вообще было за пределами разумного! Семиметровый макет! Мы его готовили несколько дней. Он сделан из дерева и картона. Это была моя инициатива. Это уже был 1977 год, я уже был преподавателем. Чтобы такое всё придумать, я консультировался у дизайнеров, которые украшали на Коломзаводе и на ЗТС свои колонны, и они мне эту идею подсказали. Виктор Михайлович мне идею согласовал, всё было устроено. У Андреева было очень всё просто, он меня вызвал, я только начал работать: «Ты отвечаешь за демонстрацию, за нашу колонну. И она должна быть лучше, чем физмат!»

Вот это часть наших торжеств, которые были. Когда всё это завершалось, я благополучно на электричку ― и к своим родственникам в Наро-Фоминск.

 

«Культурная часть была материально обеспечена»

Ездили в театры. Будучи на экскурсиях в Москве, мы с преподавателями ездили в музей имени Пушкина, где древности и всё прочее, в Третьяковку, в Музей революции на Тверской, бывший английский клуб там располагался исторически. Ездили в Исторический музей, в музей Советской Армии ездили. Каждый раз выезд обычно предполагал для меня, что потом будет продолжение ― театр. Я тогда уже ухаживал за своей нынешней супругой, и мы с ней вечером в театр шли.

Отделялись от своих и шли вдвоём?

Да. Билеты покупали самые дешёвые, покупали в этот же день. Это не были сверхмодные спектакли, но хороший текущий репертуар. Для нас это было прелесть. Кстати, в этой связи просмотрели Островского, ещё «Маскарад» в Малом театре. Возвращались поздно на электричке. Я её до дома провожал, потом сам шёл в общежитие. В общежитии я предупреждал, что я поздно приду. Холодно было зимой, это ужас, конечно! Пешком шёл. Она жила в районе пушки, там дома 1925 года (пушка, которая стреляет, у Музея боевой славы). Я провожал её и дальше сам, мороз не мороз…

Вы шли от Голутвина?

От Коломны (станция железной дороги – ред.), там выходили, рядом потому что, поздно ночью, полвторого даже. Но это неизбежная плата за… Мы там в кафе ходили, в Москве, «Лира» и «Арфа», это два кафе за Кузнецком мостом. Я к тому времени, уже это был третий курс, был богатым человеком, поскольку я летом уже поработал в стройотряде, раз. Во-вторых, я подрабатывал, и у меня была подработка очень хорошая: я работал музыкальным руководителем в школе № 3, где я практику проходил, меня попросили там остаться, хору аккомпанировать. Я получал свои полставки 30 рублей, плюс стипендия повышенная 35, плюс родители ― 30 рублей. Это у меня получалось под 100 рублей! Я мог в кафе водить, книги мог покупать, театры мог оплачивать. Ухаживать, разумеется! Цветы не дарил. Но это всё можно было делать, я себя с деньгами, конечно, свободно чувствовал. 90 рублей получать по тем временам… Минимум зарплаты был 60.

Культурная часть была материально обеспечена. Скучно не было. Как следствие, учёба плюс то, что связано было со свободным времяпрепровождением, плюс поездки в Москву, плюс библиотеки ― это всё делало жизнь насыщенной. Читал я очень много в то время, выходило за пределы.

Институтской библиотекой в основном пользовались?

Да, в основном институтской библиотекой.

Библиотекой Лажечникова?

На первом курсе ею очень много пользовался. Я там очень много времени проводил, благо она была в нынешнем кафе, которое там сейчас располагается, шахматный клуб был позднее. Там же было деревянное здание, бывшее глухих, ещё называли его, оно сгорело, к несчастью. Оно тогда было прекрасное! Ещё нынешний магазин на улице Лажечникова, с правой стороны, где сувениры, ― там была часть библиотеки, большой читальный зал. Я там занимался, очень много, у них литература была хорошая, особенно по истории КПСС, по истории СССР. По этой причине очень интересно было там именно заниматься. И не только мне.

Свободного времени практически мало было. Учёба была просто для меня счастьем.

 

«Нас преподаватели мыслить учили, это бесценное»

Вы хорошо себя чувствовали в качестве студента? Как вы сейчас оцениваете уровень вашего образования?

Скажу слова Алексея Борисовича Мазурова, который произнёс это, отвечая на такой же вопрос, он давал интервью. Он сказал так: образование, которое он получил здесь (он про себя говорил, в бытность, когда я уже был преподавателем, но я его совершенно спокойно транслирую назад, такая реконструкция), на историческом факультете, было для него вполне достаточно, чтобы себя чувствовать уверенно и в Московском университете, и в аспирантуре, и в Институте истории Академии наук. Оно было достойным образованием!

Конечно, в силу того, что это была всё-таки не университетская, а педагогическая программа, там курсы были сокращены. Это неизбежно, это не какой-то камень в огород преподавателя. Но они очень много компенсировали из того, что говорили за пределами учебников, исходя из того, что учили нас думать, мыслить, читать, и мы сами ковырялись, нас подталкивали к этой творческой мыслительной работе. Главное было не отрапортовать, что называется, а при работе с источниками поразмышлять. Это делали все, на всех предметах, я имею в виду, и на предметах нашего специального цикла: история древнего мира, средневековья, позднее история СССР, история КПСС, кстати, один из самых любимых предметов был. Но и по предметам иного: идёт философия ― с текстами работать философскими…

Философия ― это первый курс?

Нет, это второй. На первом курсе у нас была история КПСС из общественных предметов. На втором курсе была философия, на третьем ― политэкономия, на четвёртом ― теория научного коммунизма.

Нас мыслить стимулировали, и мы сами выросли в хрущёвскую эпоху, когда нас наши преподаватели тоже в школе мыслить учили, и мы пришли с этим запалом думать. Это бесценное, что я вынес с тех времён.

Кстати, по истории партии у нас был Василий Максимович Шилохвостов, сильнейший преподаватель. Мы всё, что угодно, могли нести ― любую, с позиции того времени, ересь, в том числе обсуждали темы, которые сегодня кажутся совершенно естественными, но по тем временам это было на полном серьёзе. Культ личности ― это только советский признак? Или это вообще характерно для коммунистического движения, революционного движения? Вот в Китае тоже культ личности ― Мау Цзэдуна, в Албании ― Энвера Ходжа, там очень похоже, Чаушеску в Румынии… Как это всё осмысливать? Или темы обсуждаемые: были ли закономерными Февральская и Октябрьская революции? Как соотношение революции, революционности и революционаризма ― оттеночки рассматривались. Почему НЭП закончили? Это уже 1967 год. Как нам с Хрущёвым быть и с культом личности Сталина? Что это такое? Что это за явление? Мы думали, говорили, спорили взахлёб! И неслучайно, когда мы закончили первый курс, на втором курсе мы сфотографировались все вместе с Василием Максимовичем Шилохвостовым, который нам давал возможность говорить, как с одним из любимых преподавателей. Поэтому когда я слышу про историю КПСС, которые наши деятели культуры не любили, понятно, почему не любили ― у них другая совершенно стезя была. История вообще и история партии, ко всему прочему, эти съезды заучивать!.. Им это претило, они неслучайно это всё с минусом абсолютным говорят. Мы иначе совершенно всё это воспринимали. Поэтому всё то, что потом пошло в перестройку, мы уже практически большинство знали.

Наверное, всё-таки были какие-то границы дозволенного?

Мы антисоветчину прямую не говорили. И не потому, что мы чего-то боялись, а потому что мы это не считали столь важным. Часть мы не знали просто, т. е. репрессии нам были известны очень хорошо, а вот что после войны было, это было менее известно. Известна борьба с космополитизмом, дело врачей ― об этом знали, но как-то на это внимания особо не обращали. Вопрос по XX съезду, выносу Сталина ― об этом речь шла в рамках истории партии, но плюсы советского времени, советской власти, реальные изменения, которые были в быте народа, в судьбе каждой семьи, практически, даже если были репрессированные, настолько были впечатляющими, что мы на критику власти как таковой не то что не осмеливались, даже не переходили, не имели такого позыва на это перейти. Хотя довольно критически относились к Хрущёву в этой связи, прекрасно понимали, что глупость с кукурузой. Она на юге прекрасно растёт! Я любитель был этой самой варёной кукурузы, «папушойка» по-молдавски. Но расти в нашей зоне, кроме как кормовой, нельзя, на севере вообще она не нужна. В этом отношении, когда мы говорим о наших воззрениях, они были как раз в той части. Был ещё за пределы выходящий кружок политической карты мира. Его Митрофан Егорович Сучков вёл. Там все проблемы мировой политики обсуждались, все абсолютно, и благоприятные и неблагоприятные, и ввод войск в Чехословакию тоже обсуждался, и отношения с Югославией, которые были, и отношения с Китаем, которые были. Всё-всё-всё это говорилось. Но на выраженную борьбу с властью и всё прочее ― мы к этому и не подходили в своём сознании, именно на этой дистанции: что было и что стало.

 

«Мы должны ноги целовать советской власти»

Тем более, что в моей семье примерно то же самое было. И хотя к Сталину отношение было в моей семье разное, я сейчас такую деталь просто введу. Когда Сталин умер, я очень хорошо это помню, я ходил в детский садик, март месяц, и мне на левую руку на мою кофточку, в которой я ходил (до сих пор запомнил, синяя кофточка), ― чёрную повязку, красная окантовка. Я с ней ходил несколько дней, не понимая! Ходил до похорон, остальные дети тоже ходили с таким траурным элементом. Папа мой сказал, когда умер Сталин, два слова, после которых мама с ним не разговаривала. Это потом мне они рассказали. Два слова были такие: «Поздно умер». Мама вступила в партию в 1945 году на фронте. И она с ним была не согласна. Они потом помирились. Пришёл 1956 год, XX съезд, все партийные организации получили письмо соответствующее, которое зачитывали в партийных организациях. Мама приходит, что называется, с белым лицом, рассказывает: так и так. На что папа сказал торжествующе: «Я же тебе говорил!»

Она приняла это как данность?

Она переживала, конечно. Говорила, что войну выиграли с его именем, и всё. Это если в той части, которая связана с этой персоной. Бабушка со стороны мужа моей тёти говорила, что мы должны ноги целовать все советской власти. Вот так, на контрасте. Потому что выходцы из этих маленьких городов. Из их семьи мама моя стала единственной, которая получила высшее образование. Брат её был трактористом, потом рабочим, слесарем, моложе её на несколько лет. Сестра окончила финансовый техникум, и она всю жизнь проработала бухгалтером. Она единственная имела высшее образование.

Папа мой тоже имел высшее образование единственный в их семье, потому что одна сестра вообще никакого не имела образования. Она была хорошим работником, она хорошо полола, прекрасно полола. Другая удачно вышла замуж, и она за мужем была. И отсюда отношение к советской власти.

Они были благодарны системе?

Абсолютно! Разница в быте, в отношении к людям. Про репрессии все знали. Дело в том, что мама моя была из семьи лишенцев. За что? Дело в том, что в городе Рыбница народ жил мелкой торговлей, ремеслом и так далее. Но там же были месторождения, залежи известняка, шла добыча известняка, на другой стороне Днестра. Часть людей работала на этих работах. Дедушка был в том числе, со стороны мамы, на этих работах, именем его меня назвали, он до войны умер. В 1918-1919 годах, когда шла Гражданская война, всякие бродили, зелёные, белые, красные, коричневые… Была такая борьба за власть, и всякие банды ходили, был организован отряд самообороны в городе Рыбница. Он был вооружён, мой дедушка был командиром этого отряда. Коль он командир отряда, где-то он раздобыл кожанку. Все ходили с винтовками, он ходил в кожанке и ещё с маузером. По крайней мере, так говорили, что он с ним ходил. Город патрулями такими закрывали. Он шёл по берегу Днестра вместе со своим отрядом, а на той стороне уже была Румыния, которая оккупировала Бессарабию в январе 1918 года. Оттуда пограничник, который не очень любил живущих на советском берегу, выстрелил. В кого он стрелял? Конечно, в командира. Командир был ранен. Я понял, что какое-то не тяжёлое ранение было, лёгкое. Но рана была, по тем временам это шум. Там уже к тому времени была пограничная служба, заявили протест. Всё честь по чести, как положено в таких случаях. Никто не обнаружил румына, кто стрелял, может, это и не солдат румынский. Дедушка сразу стал героем, пострадавшим. Он получил медаль красного партизана с соответствующим статусом в самом городе.

Кончилась Гражданская война. Начался НЭП. Дедушке моему нужно было кормить семью, в которой были четыре девочки и один мальчик и ещё жена, больная диабетом. Нужно их кормить. Он уже раненый был, и он решил у себя открыть ― это же НЭП наступил! ― лавку. Смысл этой лавки был следующий: крестьяне из окрестных сёл привозили ему кукурузу в початках, вся семья садилась, эти початки обдирала, получали кукурузу уже россыпью, зерно. Это зерно он в своей лавке продавал. Или он это зерно вёз на мельницу, там его превращали в муку, кукурузная мука тоже продавалась. Вот такой был «большой» бизнес. И то, и другое пользовалось спросом, потому что из кукурузы делали мамалыгу ― ту самую кашу знаменитую молдавскую, которая заменяла чаще всего хлеб. Кстати, не очень сытная, но вкусная.

Он этим кормил до тех пор, пока НЭП не кончился. Дело было всё это выгодное, потому что початки шли в печку, и таким образом они ещё получали дрова! НЭП кончался, нужно было платить налоги. Семья большая, прибыль в такой «большой» коммерции невелика, и он стал должником. Это уже плохо, но главное было другое: если он стал нэпманом, у него забрали медаль красного партизана, книжку, потому что он стал теперь маленький, но буржуй. А если он нэпман, то дальше последовали все наказания: он был лишён избирательных прав и вся семья его тоже была лишена избирательных прав. Отсюда название «лишенец». Их, детей лишенцев и самих лишенцев, в армию не брали, чтобы не давать в руки оружие. Налоги платить надо ― пришли из финотдела фининспекторы его, что называется, раскулачить. Ничего не нашли. Забрали две вещи: крупорушку, где они зерно мололи, когда небольшие были объёмы, и забрали его выходной костюм, в котором он ходил молился. Всё. Больше брать было нечего!

Дочь лишенца ― по этой причине она, которая хорошо училась, не была принята в Одесский университет (она на химический факультет хотела поступить). И дальше она оказалась поэтому в Смоленске. Но она всё равно была из семьи лишенцев, поэтому стипендию не получала. Родители посылали, что могли ― деньги, посылки посылали. Плюс время от времени подкармливали её смоленские девочки, с кем она вместе училась. Так что она в этом смысле пострадавшая. Но никакой ненависти к власти она не испытывала.

У папы такого не было, он был из совершенно другой семьи, тружеников. Потому что его папа взял землю, они землю эту обрабатывали, выращивали всё, что положено, сдавали государству, себе оставляли. У них была лошадь, папа сам занимался вспашкой. В то время он ребёнком был, потом подрос. Потом пошла коллективизация, они в колхоз вступили и отказались от всего, на том дело закончилось. Они землю имели, потом они вступили сельскохозяйственную артель «Красная звезда», потом эта артель влилась в колхоз, и они отдали свою землю колхозу, отдали всё, что у них было, колхозу ― весь инвентарь, лошадь туда ушла.

Понятно же, что это под давлением!

Никакой ненависти к власти ни они, ни родители тоже не испытывали! Они благодарны были: дети учились, потом получали образование. Папа учился в институте, мама то же самое. Потом оба говорили: «Если бы родители видели, как мы живём (это уже 1950―1960 годы), ― мы же буржуи настоящие!» Вот их отношение было. И отношение было в массе такое. Хотя отчасти пострадавшими себя… Было, за что обижаться на эту власть вполне, но были и те, кто не хотел не хотел обижаться. Хотя из той же самой школы, где учились родители, был арестован, репрессирован директор школы за просто так, что называется. Папа мой избежал с трудом такого рода репрессалий. Это 1937 год. Дело в том, что один из учеников, играя, бросаясь, кинул тряпку и попал в портрет Сталина. Тягали папу в НКВД: что это такое?! никто не подговорил? это не специально? как вообще воспитываете?! Он был старший пионервожатый в своей школе. В этом смысле не то что притеснение, это, с точки зрения пострадавших по-настоящему, ерунда, комариный укус. Но отношение в принципе такое.

 

«Исторической памяти в нашем понимании тогда не существовало!»

Об истории семьи, про бабушку и про дедушку вы узнали, уже будучи взрослым?

Я уже занимался этим, когда был уже совсем-совсем взрослым. Больше того, когда появились возможности интернета, и там я эту линию всю восстановил.

До этого вы не знали таких подробностей?

В самом общем виде.

Не принято было это обсуждать?

Не было повода. Родня приезжала из разных мест, как таковая она присутствовала, и к ней уважение абсолютное. Но туда, в дебри, далеко-далеко просто никто не забирался. Учтите, это такое было мировосприятие в целом у всего населения. У нас очень часто путают систему мировосприятия, исторической памяти, идущую от людей образованных, дворянства, образованного купечества, даже мещанства образованного и тех, кто к ним не принадлежал. Мы невольно транслируем на ту эпоху наше сегодняшнее представление. А людей, живших тогда, в крестьянской среде или среди бедных мещан, то, что было 100 лет назад, 50 лет назад, мало интересовало, никак не интересовало. Жили и жили, были такие и были. Фамильные драгоценности не оставались и не могли остаться, это исключалось напрочь. Известно было минимально.

Я вытащил по линии папы примерно до начала XIX века, но только имена, чем они занимались, мне абсолютно непонятно. Хотя принципе я себе представляю ― есть подсказка, в том числе фамилия, которую я нашёл. Идёт речь о том, что система ценностей того времени была абсолютно иной в сравнении с нами. Это было массовое явление, ещё раз напомню, оно касалось не только семейной истории, но касалось и большой истории, в том числе. Я приведу пример, который вас удивит. Я наткнулся, будучи преподавателем, читая документы Белинского (он из Пензенской губернии), его дневники, и в том числе, как он проезжал через город Коломну. Это нормальный путь, и сейчас автобусы через Коломну идут на Пензу, Тамбов (раньше, по крайней мере, ходили). Так вот, проезжая через наш город, он оставил следующую запись: в городе имеется крепость, скорее всего, её разрушил Наполеон. И как?! Это образованный человек! Более того, коломенская дума обратилась с предложением о разборе крепости нашей, кремля. Мазуров это описал, и я это сам читал.

Исторической памяти в нашем понимании тогда не существовало! Она только формировалась, и в этом ничего удивительного нет. Говорить о каком-то тупом народе и так далее ― это оскорбительно, потому что не берётся в расчёт миропонимания людей, живших 150―200 лет тому назад. Так что здесь я делаю такую трансляцию от семейного до общего. Ценностна была башня Свиблова, которую уничтожили? Конечно. Уничтожили благополучно, под крики «ура» её обрушили. Почему? Да всё потому.

 

«Практика меня примирила с учительством»

О практике.

Практика, которая была, изменила вообще всё в моей жизни. Я говорю всё, поскольку она меня примирила с учительством и развернула в пользу школы и преподавания в целом. Потому что до этого я учителем быть не хотел. Когда я участвовал в конкурсе «Золотые имена Высшей школы» в номинации «За преданность профессии, нужно было эссе написать. Я написал, что учителем быть не хотел, из принципиальных соображений. Я потом те соображения скажу. И изменили эти соображения фактически обстоятельства, связанные с практиками ― в пионерском лагере и в школе. Без неё говорить о моей преподавательской деятельности в Коломне, о влияния Коломны на меня не получится.

Дело в том, что меня пригласили в 2022 году на пятидесятилетие выпуска Парфентьевской школы, где я работал с 1971 года. 51 год. 50 лет было в 2021 году ― это был год ковида, поэтому не собирались. Это были первые мои выпускники, начал я работать в 1970 году. Через 50 лет меня пригласили для встречи. Там я о себе очень много узнал. Я к их юбилею и к моему, к моей встрече (мы встретились на их площадке, в доме одного из выпускников, там ещё одна была учительница), я им написал. Название ― «Выпускникам Парфентьевский средней школы 1971 года к пятидесятилетию окончания». Там упоминается одна фамилия, это фамилия завуча, очень жёсткой женщины.

Ах, какое было время!
Я в нём молод, а вы юны,
и годов не давит бремя,
и в душе аккордом струны.
Сеет школа знаний поле,
я ж с уроками в полночи,
ну а племя молодое
рвётся знати, превозмочи.
Центр встреч в библиотеке,
книжек чтение в почёте,
и бурлят дискуссий реки
на собраньях, на зачёте.
Память держит то, что ярко:
галстук, хор, уборка в классе.
На экзамене так жарко,
был разбор на классном часе.
В год по два, по три похода,
плюс концерты к разным датам.
Голос Мухиной у входа:
«Что же ты такой патлатый?!»
Волейбол, три дня на свёкле,
диафильмовы картинки…
В школу шли, совсем промокли.
Танцевали под пластинки.
Как наполнено вы жили!
Жили, не существовали.
Бытием же в сельской школе
вовсе не комплексовали.
Воздадим годам минувшим
благодарность и признанье.
Ведь для нас всё было лучшим.
Это внукам в назиданье.
Вы жизнелюбы. В чём секрет?
Источник ― радость школьных лет!
Переориентир полностью состоялся.

Прекрасно! Спасибо, Нисон Семёнович, и доброго здоровья вам, спасибо за ваше время.

Спасибо. Мне очень было приятно с вами это всё вспоминать!

«Хрущёвка проходная мне снится каждую ночь, милей её нет»

Рассказчик: Павел Юрьевич Уваров.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 28 июня 2023 года.

 

Я родился в Коломне 4 июля 1970 года.

Давайте начнём с ваших родителей, с самых ранних воспоминаний.

Мой отец родился, как и я, в Коломне. Дед его был родом из Воронежа и приехал в Коломну служить в армии. Здесь он познакомился с моей бабушкой, матерью моего отца, они поженились, у них родился мой отец, который здесь родился и вырос. Дед был при Коломзаводе КГБ-шником, он остался здесь после армии служить, во время начала войны его вместе с заводом и семьёй эвакуировали в Ленинабад. Там он в 1942 году отказался от брони, у него бронь была, и ушёл на фронт, сразу в Сталинград. Через две недели пришла похоронка ― его сразу убили. Времени было доехать до линии фронта ― и похоронка вернулась обратно.

После войны, не сразу, бабушка с сыном ― моим отцом ― вернулись в Коломну, купили часть дома в Митяеве, на Ямках, там он вырос, в армию ушёл. Продолжал жить в городе до самой смерти, умер он в 2020 году.

Назовите имя отца.

Его фамилия была Паршиков Юрий Иванович, 1934 года рождения. Мама родилась в Белгороде, потом её семья переехала в Курск, когда ей было 9 лет, во второй класс она пошла. Там она окончила школу, вот её школьные фотографии: это в седьмом классе, а это уже выпускница, она стоит в выпускном платье. После школы она хотела поступать в медицинский институт в Курске, не поступила и, как тогда было положено честным комсомольцам, пришла в горком комсомола и попросила комсомольскую путёвку на стройки коммунизма. Её направили на обувную фабрику, вот её фотография с фабрики. Там она работала честно два года, после этого уехала в Москву поступать и учиться на инженера-строителя, поступила в Московский инженерно-строительный институт. Его она кончила. В 1957 году она школу окончила, в 1959-м поступила в институт или в 1957-м, в 1961-м она его окончила. По распределению её отправили сюда, в Коломну. Здесь она познакомилась с моим отцом, и здесь они поженились. Всю жизнь она здесь проработала в ТПМ-7 (территориальная проектная мастерская № 7 Мосгражданпроекта – ред.), которая изначально называлась по-другому, построила тут полгорода. Она была инженером вертикальной планировки. Вся новая часть города, начиная от старой заставы, от улицы Пионерской в сторону Колычёва, и Щурово, и Радужный ― все новые районы города она знает, во всём она принимала участие. Это на она третьем курсе, на четвёртом (здесь и далее рассматривают фотографии – ред.), в общежитии на первом курсе, вот она на практике ставит знаменитую ракету на ВДНХ. Она была на строительной практике в институте ― эта ракета тогда строилась (ракета в таком положении ― очень редкий кадр). Это 1965 год. Ей дали комнату в общежитии, здесь они сидят. Здесь они поженились с отцом. Здесь родились дети: сначала Инна моя сестра, потом я маленький тут сижу с гармошкой. Отец был фрезеровщиком 8-го разряда, работал на всех заводах, которые есть в городе: Коломзавод, ЗТС, ВНИКТИ, КБМ, канатная фабрика. Это сидит бабушка Надя ― мама моей мамы из Курска, её фамилия была Уварова.

 

«Родина моя снится мне постоянно…»

Где вы родились? В каком роддоме?

Был один роддом, его сейчас нет, он выходил фасадом на улицу Гагарина. Там я родился, моя сестра там же родилась.

До этого был на Комсомольской роддом?

Самый старый роддом ― это трамвайная остановка «Сад дворца», где улица Калинина упирается в улицу Октябрьской Революции, вот там стоит самый старый роддом. И сейчас стоит это модерновое здание на перекрёстке трамвайных путей. Где был второй, не помню.

Вспомните ваши первые воспоминания, где вы жили в то время?

В этом общежитии, где фотографии показывал, там моя сестра родилась. Это улица Кирова, дом 12А, он стоит перпендикулярно улице Кирова, напротив трамвайного управления. Тогда это было общежитие, у них была комната с балконом, трёхкомнатная квартира. До моего рождения они получали двухкомнатную квартиру, сейчас это улица Макеева, дом 6. Всё мой детства ― это была улица Дзержинского, дом 104, квартира 30. Там воспоминания моего раннего детства, там я учился до второго класса в 8-й школе. Рядом детский сад «Ладушки», Кирова дом 24 или 26.

На Макеева дом 6 и Дзержинского дом 104 стоял во дворе деревянный магазин, который сгорел в моём детстве. На его месте была мусорка, остался только тарный склад, где принимали пустую посуду с деревянными ящиками, из которых мы каждую неделю разводили костры, и каждую неделю приезжала пожарная машина тушить! Я помню отчётливо своё детство с двухлетнего возраста. Меня надо привести в детский сад, в группу, я скажу, где стоял шкаф, какая погода была на улице, какой мальчишка рядом стоял, это был Саша Рябов, какой самосвальчик мы разглядывали, что было надето на мне и что было надето на нём. Я всё помню!

Вы ходили в ясельную группу?

Ясли были на улице Кирова ― перекрёсток улиц Ленина и Шилова, там на первом этаже были ясли, я туда ходил.

Кто вас водил?

По-разному. Чаще мама, потому что папа уходил на работу рано, к 8 утра, ему на Коломзавод надо было в трамвай протиснуться, а маме было проще. Было разделение: мама водила меня, а папа мою сестру, потому что были два разных детских сада, надо было разорваться. Забирала чаще мама. Папа тоже забирал. Он работал до четырёх, а она до пяти, или наоборот. Кто-то одного ребёнка забирал, а кто-то другого.

Вам нравилось в садик ходить?

В садик никому не нравится ходить. Красоты садика понимают, когда начинают ходить в школу. Я как детям своим говорил, когда они не хотели ходить в садик: будешь вспоминать садик как сладкий сон, когда пойдёшь в первый класс. Так и получилось: через два месяца он осознал всю тяжесть своей неправоты. Сразу стал понимать, что тихий час ― это хорошо, а не плохо, а в школе надо уроки делать, хоть пораньше идёшь домой. Моя сестра любила школу.

Как лето раннее проводили? Садик работал летом?

У нас садик был практически шестидневным. В субботу ходили в детский сад, но был короткий день, до двух-трёх часов дня. Родители часто работали по субботам в 1970-е годы. Даже когда я работать начал в 1980-е, «чёрные» субботы, рабочие, каждый месяц были. Когда садика не было, мама нас часто брала на работу в субботу, поэтому ТПМ-7 ― я вырос среди этих макетов, которые по стенам видят. Когда я болел, мама брала на работу. Отец всё время по заводам, туда детей не возьмёшь, а мама брала. Помню, между кульманов ходил, рейсшины двигал. Может, поэтому это отразилось на выборе моей профессии в дальнейшем. Воспоминания в детстве, картинки меня преследуют. Родина моя снится мне постоянно…

Потом нам дали трёхкомнатную квартиру на Калинина, 10, меня перевели во 2-ю школу. А моя сестра старшая пошла в 9-ю школу, для меня в 9-й школе места не нашлось.

 

«Я подумал, что судьба моя предрешена: буду пожизненным двоечником»

Вы сами ходили в школу?

Сам, с первого класса. Я помню, страшно зол был на родителей за то, что они меня законопатили в пионерский лагерь между детским садом и первым классом. Меня в семилетнем возрасте отправили в детский лагерь имени Павлика Морозова, от Текстильмаша он был. Он был Берхино, за Осетром, когда Осётр переехать, от него руины сейчас остались, одни фундаменты стоят и каменная столовая, остов от неё остался. Маленький был, четыре отряда всего.

Почему злоба? Что-то пошло не так?

Я хотел быть дома, а меня куда-то от родителей оторвали!

Это был первый опыт лагерной жизни?

Да. И он не удался. Я же был маленький, стеснялся попроситься в туалет, например, в тихий час, до утра мог терпеть. Хотя нам вожатые, помню, просто ведро ставили, чтобы туда дети ходили. Туалеты же были как клозеты, на улице, ничего же не было… А потом уже каждое лето одну-две смены я был в лагере.

Это тоже было мучительно?

Да. Я вообще домосед. Моя сестра и лагеря и школу любила, была передовая очень, всё время лезла во всё.

Если оставались дома, то чем занимались?

Ничем! Отдыхал. Пластинки слушали. Телевизор был чёрно-белый.

У вас был проигрыватель?

Да, «Кантата-203», был с самого детства.

Что из пластинок помните?

«Бременские музыканты» были, он же мюзикл, мультик такой, его показывали очень редко, а слушать его можно было. Где-то сохранились у меня пластинки…

Что читали?

Ну что мы там читали! «Мойдодыр» да «Чиполлино» мы читали. Читать я не любил. Я был троечником в школе. У меня первая оценка была «двойка», я даже помню, за что: я слово «трава» перенёс ― поставил чёрточку, перенёс букву «а» на следующую строчку, за это мне «двойку» влепили. В первом классе. Я подумал, что судьба моя предрешена, я буду пожизненным двоечником, но оказался неправ ― был троечником!

Сестра училась с «четвёрки» на «пятёрку», чуть-чуть до отличницы не дотягивала.

Как родители относились к вашей успеваемости?

Заставляли делать уроки, которые я делал из-под палки, мне было лениво и неинтересно. На самом деле, от преподавателя очень многое зависит, потому что когда я впоследствии поступил учиться в техникум в Москву…

В какой?

После школы я уехал покорять в Москву ― в институт, по маминым стопам, в инженерно-строительный я не поступил в первый год, я поступил во второй на вечернее отделение. Учиться я там не смог, полгода проучился и просто завалил сессию. Очень тяжело было учиться в вечернюю сессию в масштабах Москвы: рабочий день с 8 до 5, а учёба начинается в 6. Если у меня объект в подмосковных Ватутинках, я должен был успеть на Ярославское шоссе. Я физически не успевал доехать туда. Большие очень расстояния. Сидеть носом клевать, жить в общежитии, где никто не покормит, общежитие рабочее, а не студенческое, там поспать могут не дать. Было очень тяжело, я ушёл оттуда. Потом я поступил в техникум, без экзаменов меня взяли, у меня был красный диплом профессионально-технического училища, я там даром времени не терял, когда в институт не поступил. Тогда было положение такое: в институт брали без экзаменов тех, кто окончил школу с золотой медалью, либо тех, кто окончил ПТУ с красным дипломом. Я сделал ход конём, взял красный диплом.

Вы прошли всю программу, экстерном сдали?

Нет, какой экстерн?! Тогда было дневное отделение. Вот техникум я экстерном сдавал, мне надо было проучиться три года. Я с первого семестра второго курса перевёлся на второй семестр сразу четвёртого. Я всё посдавал, мне надоело сидеть фигнёй страдать. Учительница по сопромату была просто очень хорошей женщиной, она объяснила хорошо, смогла заинтересовать предметом. Но, правда, она заинтересовала только меня изо всей группы, все остальные почему-то обращались ко мне, чтобы я им щёлкал как орехи эпюры моментов, рассчитывал фермы, я мог это за положенное время сделать не одно задание, а 6-7 сразу всем окружающим. В школе то же самое: Лидия Ивановна, моя первая учительница в 8-й школе, она была почему-то лучший учитель города, она была с деревенским образованием, всё время была в зелёной юбке и белых валенках, зимой. Она очень грозная, суровая была. На весь класс стучала громко пальцем, когда шалил кто-нибудь. Я сидел на первой парте ― и весь грохот был на меня, я боялся дышать просто!

В школу вы пошли в 1977 году?

Да. В 1977 году. Вот 8 школа, сейчас она иначе выглядит, её застроили. Подписано: 8 школа, 1977 год, учитель Лидия Ивановна Мухина.

Воспоминания у вас жутковатые из вашей школьной жизни?

Школа дала мне меньше любви, чем родители, наверное. Поэтому это контрастировало. Хотя моя сестра любила школу, она обожала и ждала, когда 1 сентября наступит. Но она странный человек ― она, например, любила, когда ей зубы сверлили, мне это было непонятно. Сейчас ей непонятно, когда мои дети не хотят идти в школу.

Сколько у вас с сестрой разница?

Три года. Когда она пошла в четвёртый класс, я пошёл в первый класс.

 

«Как показали фильм про Будулая, все начали кнутами хлестать»

Дворовая компания у вас была одна?

Разные. На Дзержинского, 104 они нас считали малышнёй. Она играла в хоккей, футбол, делала самострелы, рогатки, она была всегда в первых рядах. Все новости двора я узнавал от её. Сейчас в моде самострелы ― мы начинали делать самострелы, стрелять пульками, камнями. Потом рогатки пошли. Когда показали по телевизору фильм про Будулая, все начали кнутами хлестать ― из палки и верёвки, из чего попало делали, развлечься же нечем было. Когда были постарше, жили на Калинина, ходили на Вторчермет, мы пилили железки ножовкой по металлу, этот магний (до сих пор не могу понять, как мы магний отличали от немагния), опилки смешиваешь один к двум с марганцовкой, получалась страшная взрывуха. Бабахало! Если привязать в подъезде этот пакетик к звонку, зажечь, позвонить и уйти, то будет весело. Наверное. Потому что мы убегали. Что только не делали! Поджигали почтовые ящики, лазили на стройки, катались на крышах, залезали на башенные краны… Куда мы только не лазили! В отличие от сегодняшних детей, они только в интернете сидят, никуда больше не залезают. Никуда не заставишь, на велосипедах кататься не умеют, плавать только Ивана научил, сейчас бы Анфиса заплыла… на велосипеде он так и не хочет кататься…

До Коломенки, Москвы-реки купаться доходили?

Мы доходили. На велосипедах доезжали. Все водоёмы измеряли. Я плавать-то не умел, я учился плавать сам, когда мне было лет 18.

В Мезенке был дачный участок, там я сам научился плавать. Отец меня не научил. Училась сестра в пионерском лагере «Юный ленинец», который сейчас в руинах. Все лагеря сейчас в руинах, прямо жалко, весь правый берег Оки, все базы отдыха, там только «Чайка» действует и пионерлагерь «Сокол» или турбаза «Сокол» закрылась сейчас тоже на ремонт. Всё это погибло, было жалко. Турбаза «Белый лес», которую проектировала моя мама, вот её проект неосуществлённый, не весь, не так осуществлённый, как в проекте. Это макет. Название турбазе мама придумала: ехали, думали, как назвать, а вокруг белые берёзы, она предложила «Белый лес» ― красиво.

Что припомните в целом про Коломну, про город из своих ранних воспоминаний, чуть позже? Как менялся город?

Менялся, конечно, на моих глазах менялся. Строились девятиэтажки, в одной из которых нам дали потом трёхкомнатную квартиру. Было двое детей, две комнаты было тесновато. Хрущёвка проходная наискосок, которая мне снится каждую ночь и милей которой, мне кажется, нет. Оргалитовая дверь давала защиту от всего мира, от всех невзгод, защищала просто железно, на третьем этаже. Далее на Калинина, 10 на восьмом уже этаже, дом коломзаводской был. Те дома строил трест ― Мособлстрой-3, а там были коломзаводские рабочие, служащие (на Калинина, 10).

Там была своя атмосфера, компания?

Кто выходил во двор гулять. Моя одноклассница была: я жил в пятом подъезде, а она жила в третьем. Я об этом узнал буквально три года назад, что она со мной в одном доме жила! Она просто была домашней, никуда не выходила, сидела дома всё время, такая тихая, скромная девочка. Сейчас уже у неё муж моряк, курит, ругается скверно.

Вы почувствовали, что в многоэтажке другая жизнь пошла?

Я же родился в пятиэтажке, я в частном доме не жил. Бабушка, мать моего отца, Варвара Николаевна, она жила в частном доме, на Ямках. Мы к ней приходили. Я обожал топить печку, сидеть смотреть на огонь. На Ямках ― это поворот через тоннель в сторону Митяевского моста, здесь ПТУ-6, а здесь район называется улица Ямки (чуть проехали дальше ― там Митяево), потому что там раньше была Ямская слобода, жили ямщики. Там бабушка после эвакуации приехала, купила одну треть дома. Дом маленький, в три окошка ― вот одно окошко было их, с печкой. Печку я эту помню, с тех пор я обожаю печку топить. Этой зимой даже у себя построил своими руками печь, о чём мечтал всю жизнь, ― красивая получилась, изразцы 19 века нашёл, применил. Этой зимой буду топить, сейчас она сохнет. Она для красоты, там отопление есть, конечно.

Тогда вам тоже доверяли печь топить?

Подкидывать поленья. Была открыта дверца, и я мог подкидывать поленья, мог смотреть на огонь бесконечно. Специфика жизни в своём доме: свой двор, можно побегать… дворик был маленький, полторы сотки всего. Но всё равно это лучше, чем многоэтажный жилой дом ― девятиэтажка, 36 квартир, в каждой по три-четыре человека, все в одну дверь входят, у кого-то собаки, у нас пианино было, за что нас весь подъезд ненавидел, что мы бренчали…

Кто играл на пианино?

Инна. Я не стал учиться, в музыкальную школу походил и перестал. Я просто очень стеснительным был. Я и сейчас, в принципе, такой социофобный интроверт, я не люблю быть в центре внимания, выступать, если мены засунуть на трибуну, я там ничего не промямлю, хотя будет что сказать. Я не любил это. А она очень любила быть в центре внимания, в хоровой студии занималась: она на сцене поёт, на неё все смотрят. Она честно отучилась семь лет в музыкальной школе, возможно, это дало ей какой-то толчок в будущем, в актёрском образовании. Она получила актёрское образование. Она тоже училась в МИСИ, бросила на четвёртом курсе, пошла в театральный институт.

Как к этому семья отнеслась?

Отрицательно, конечно! Она была на четвёртом курсе, а я заканчивал школу. Я тоже учиться не хотел, меня из школы выпихнули ― наконец-то это кончилось, каторга, я просто ждал, как срок тянул, когда это школа кончится! А тут опять надо идти в институт ― меня пихают, а я не хочу, не могу! Я вообще не знаю, чего хочу. Мне посидеть бы дома, я бы лучше на завод пошёл работать, чем туда. Но родители пихали, и правильно делали, мама меня выпихивала в Москву. Вся жизнь такая была: в Москве всё образование, у нас образование можно было получить на уровне педагогического. Был ещё политехнический институт, но это было не моё. Я строить любил. Я рос когда, под окнами на Калинина, 10 строился 12-этажный дом, он на глазах у меня рос всё детство, мне нравилось смотреть, наблюдать, как это строилось. Строить я люблю, и сейчас это делаю.

Потом моя сестра одумалась. Театральный она окончила, два года преподавала в ГИТИСе. У неё на курсе училась дочка Пугачёвой Орбакайте, сын Семёна Фарады, Деревянко актёр ― это всё это бывшие студенты. К тем порам я уже окончил академию, в должности архитектора бегал зарабатывал, она увидела, что в нулевых годах строители стали зарабатывать, она вспомнила, что у неё есть незаконченный институт МИСИ, пришла туда, окончила заочно за полтора года, получила диплом, у неё два диплома. Проработала в Минатоме где-то, и грянул кризис банковский, строительный бизнес стал опять не в фаворе. Сейчас она работает в театре. Но инженером она проработала во МХАТе много лет, инженером по отделу реконструкции. Сейчас работает в театре имени Пушкина начальником отдела снабжения. Она и строитель, и, получается, театрал. Но не актёрской деятельностью занимается. Тем не менее, она снималась в некоторых фильмах, в «Следе» сериале, но она театральный актёр, театральные актёры от киношных немного отличаются.

 

«В школьном пиджаке уехал покорять Москву»

После института ваша работа была связана с Москвой или с Коломной?

Я как закончил школу ― в школьном пиджаке уехал покорять Москву. Прямо после выпускного бала, не выспавшись, на котором все танцевали, плясали, а я просто спал на стульях, не знаю, зачем. Надо было домой идти спать! Наутро я не выспавшись уехал в Москву. В школьном пиджаке, фиолетовый четвертак с Лениным в кармане. Пошёл в институт, общежитие. По общежитиям я таскался года два ― в ПТУ-шном, учебном, и в рабочем. Потом трёхкмонатную квартиру на Калинина, 10 мама разменяла на однокомнатную квартиру в Коломне и комнату в коммуналке в Москве, в Лефортове. Я перестал жить в общежитии, стал жить в этой комнате. Там я поступил в техникум (понял всё-таки, что надо учиться, а не дурака валять), который я окончил экстерном. После него я сращу пошёл поступать в МАРХИ, хотя я не рисовал. Я в детстве умел рисовать, любил, но для меня в художественной школе места не нашлось. А в МАРХИ я взял карандаш в руки и стал учиться рисовать по академическому рисунку.

Поступили на общих основаниях, по конкурсу?

Я поступил на подготовительное отделение, на дневное ― год там учат и платят стипендию как студентам. Выпускные экзамены на подготовительном отделении засчитываются в качестве вступительных. Я их всё равно завалил ― не нарисовал, не помню, что, что-то не начертил. Я тогда поступил в Академию живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова. В ней я проучился шесть лет, её окончил. Это наши студенческие пьянки, вот я со студентами на третьем курсе (здесь и дальше ― на фото – ред.).

Как вы там себя ощущали?

Я был в стадии превращения из обезьяны в человека. Вот наши скульпторы, мы у них в мастерской всё время зависали.

Расскажите об атмосфере.

Хорошая атмосфера. Она и сейчас, наверное, хорошая. С 2020 года я оттуда ушёл, после пандемии. Я уже не преподаю, потому что умер наш ректор Илья Сергеевич, умерла декан, завкафедрой, другие люди пришли, грянула пандемия. Обмерная практика, которую я вёл в Коломне, стала невыездной, а я уже совсем переселился жить в Коломну. И если честно, дело неблагодарное ― преподавание.

Вы остались преподавать после окончания?

Они меня после диплома попросили остаться преподавать.

Что вы преподавали?

Профилирующий предмет ― архитектурное проектирование. Это я с работами на пятом курсе. Вот мой диплом: церковь Троицы в Новых Черёмушках ― её там построили, кстати. Вот Глазунов, я защищаюсь, он на меня смотрит. Он всех ругал всё время, он был такой человек: всё плохо было ему. Система оценки была просмотровая по профилирующим предметам ― архитектурное проектирование, рисунок и живопись. Остальные предметы выставляют путём зачёта (зачёт или оценки). А это просмотр: вывешиваются работы, приходит комиссия и смотрит. Сначала преподавательский просмотр, потом ректорский. Приезжает Глазунов ― и всех разносит: кому поставили «пять» ― тому «три», кому «четыре» ― тому «кол», кому «два» ― тому «пять» могут поставить… Непредсказуемо. Он всех ругал, все тряслись. Обещал приехать к 10 часам утра ― придёт в 10 вечерам, все ходят голодные, ждут, когда приедет. С людьми не считался особо. У нас единственное заведение оставалось, которое работало вручную. В МАРХИ давно чертили на компьютере, а нас заставляли чертить вручную. И я заставлял. Люди должны уметь, потому что на компьютере любой дурак может начертить: три месяца курс ― и он любую программу освоит, если есть голова на плечах. А вот вручную поди научись! Нас заставляли.

Мою основную картину с диплома оставили в метфонде. В каком-то году устроили конкурс среди всех вузов ― архитектурных факультетов, меня даже не спрашивали ― мою работу взяли из метфонда и на этот конкурс отправили. Методический фонд есть в любом учебном заведении, оттуда отбирают. Например, я возил сына в Питер, в Академию художеств зашёл, там музей, там висят студенческие работы Маковского, всех наших мэтров живописи, которые теперь в Третьяковке висят, их студенческие работы. Это и 19 век, и 18-й ― она же в 1747 году была основана, её Екатерина основала. И вот оказывается, я выиграл, моя работа заняла первое место, мне позвонили, сказали: заберите приз. Она была лучшей среди всех вузов, имеющих архитектурный факультет. Там были МАРХИ, Строгановка, Суриковский институт и наш.

Во время защиты вы такую отличную оценку не смогли получить, при Глазунове?

Мне «пять» поставили. Но он всех ругал: «Почему зелёные фасады?! Что за непонятная архитектура?! Это что за ерунда такая?! Всем “пять”, всем “пять” однозначно!» Приходит человек, чертит фасад, отмоет бледненько, чтобы воздушно всё было, он придёт: «Что же у вас всё бледненько? Может, болеете? нет? Хорошо себя чувствуете?» На следующий семестр человек отмоет, ярко, как конфету сделает. Он придёт: «Хорошо. А почему такой красный свет? Вы не губной помадой случайно красили?» То есть невозможно угодить на него.  Непонятно. Все старались, лезли как могли. Но он всё время такой вопрос задаст!..

Я возил студентов на выездные практики, наш вуз единственным был, который возил на выездные практики ― в 1990-х годах, когда страна почти в руинах, образование никому не нужно… МАРХИ, Строгановка половину зданий своих посдавали в аренду, студенты скидывались натурщику, чтобы он сидел и не уходил, чтобы можно было рисовать… А у нас были натурщики, мы ездили на выездные практики, нам выдавали даже спецодежду, нам кирзовые сапоги выдавали, нам выдавали краски, ватман, бумагу, этюдники. Но с нас требовали! Он возил нас бесплатно в Питер на месяц, оплачивали нам гостиницу, кормили нас два раза в неделю, выдавали суточные, и ещё он нас возил за свой счёт в Псков, чтобы мы посмотрели Псков, Псково-Печерский монастырь. Всех студентов! Потом я в 2000 году окончил академию, меня попросили остаться преподавать, и меня тут же направили на эту практику, я уже повёз студентов на следующий год в Питер и из него в Псков. Возили весь курс, наверное, человек 80 ― первый курс факультета архитектуры с тремя кафедрами ― реставрация, архитектура и охрана культурного наследия. Факультет живописи с тремя мастерскими ― портретная, пейзажная и историческая живопись. Факультет скульптуры и факультет искусствоведения. Вот всех возили на каждом курсе. У нас было на архитектуре человек 30, на живописи человек 40, скульпторов 10, искусствоведов 10. Всей толпой возил. Но он требовал! Он собирал всех в академии художеств и начинал экзамены устраивать: кто где был, кто что видел. Вызывает любого: «Что можешь рассказать про Павловск?» ― «Строил архитектор такой-то, стоит памятник…» ― «А кто скульптор?» Не знает. Вызовет искусствоведа: «С чего начинал Петербург?» ― «Приехал архитектор Доменико Трезини, Пётр призвал…» ― «А откуда приехал?» Кто же его знает! Парень знал: из Лугано. Искусствоведов он не любил, он от них пострадал, Илья Сергеевич, поэтому на экзамене любил гонять страшно, в основном девчонки там были. Он считал, что девочки идут в Академию художеств ради удачного брака, нечего им тут делать. На живописи вообще девочек не было, за пять лет одна только была. В основном на реставрации девочки были, на архитектуре девочек было побольше почему-то. Когда я начал возить студентов, у меня один курс были вообще одни девочки, 20 девчонок и ни одного парня. Архитектор, я считаю, профессия мужская, потому что надо разговаривать с прорабами, найти подход к рабочим, чтобы они тебя уважали, тебя слушали. Девочки архитекторами реже и работают, они больше уходят в дизайн, выходят замуж, разбредаются кто куда. Следишь, как их жизнь складывается: меньше половины работают в архитектуре.

 

«Это был чистый альтруизм»

Расскажите, как студентов в Коломну возили.

В художественном вузе любом три семестра. Первые два ― теория, там есть практический курс: рисунок, живопись и архитектурное проектирование, третий семестр ― практика: либо это пленэр, живописцы всё время рисуют, либо у нас была выездная ознакомительная практика, мы должны были ездить, смотреть памятники архитектуры. В первые годы основания нашей академии Илья Сергеевич возил в Италию людей! Тогда и студентов было мало: на первом курсе два человека, на втором один, на третьем четыре, на каждом факультете. Он основал её в 1987 году, про неё никто ничего не знал. Я о ней узнал случайно от своей однокурсницы, с которой мы вместе учились в МАРХИ. Мы с ней встретились на улице. «Где учишься?» ― «А вот тут». ― «А как про неё узнала?» ― «Шла по улице, табличку увидела, заглянула». Тогда же интернета не было, никто ничего не знал. Когда я поступал в 1994 году, нас поступало 12 человек на архитектуру, а брали 10. Кто нарисовал на «кол» по десятибалльной системе, того отмели. Я нарисовал на «два» ― меня взяли! То есть учился рисовать я фактически в академии. Подготовки практически не было, поэтому я и в МАРХИ не поступил.

Вы довольны образованием в академии?

Да. Это серьёзный пласт моей жизни. Я там шесть лет учился и потом ещё 20 лет преподавал. 26 лет ― это серьёзный жизненный пласт. Я после академии работал: я преподавал два дня в неделю, не считал нужным уходить,чисто из альтруистических побуждений. Меня попросили остаться, я мог бы отказаться, потому что меня не одного просили, с каждого года выпускников просили. Они работали год и уходили, потому что зарплата была минимальной. Стипендия в 2000 году, когда я уходил из академии, была у нас 700 рублей, а зарплату мне стали платить 1040 рублей! Это едва хватало на проездной ― до места работы доехать. То есть это был чистый альтруизм. Платить стали только в 2012 году: уже вместо 12 тысяч заплатили 20 тысяч. Ставка голая 2 000. Все, кто преподаёт, у них сейчас зарплаты там тысяч 40. Не так уж много.

За счёт этого текучесть была?

Старые преподаватели работали, пенсионеры потому что, всё равно дома делать нечего. Для меня это было напряжно. Нулевые годы, Рублёвка цвела, всюду деньги рекой были, можно зарабатывать, а я два дня в неделю ходил вместо того, чтобы работать. Я вёл одновременно четыре объекта, три из них в Вологодской области были. Один аж в Хабаровском крае был. В Подмосковье, в Москве ни одного не было. Надо было прямым подрядом, не просто приходить и следить, чтобы делали, я набирал рабочих, завозил материал, смотрел, довезут ли. На фоне этого руки чесались зарабатывать деньги. Но я заработал. Я за год работы купил квартиру в Москве. Не преподавал бы ― купил бы две, кто знает. Поэтому надо понимать, что с моей стороны это было хорошее такое пожертвование. Шесть лет прошли: шесть лет я учился, шесть лет я учил ― могу уходить с чистой совестью; но я остался и преподавал вплоть до 2020 года. С 2016 года я остался только на обмерную практику, которую проводил в Коломне, чем, считаю, сделал для города большое дело: мы померили эти обмеры, часть я привёз, могу показать.

Расскажите с точки зрения концепции практики.

Студенты-архитекторы должны уметь мерить. Обмеры везде нужны, даже если новое здание строится: надо вставить окна ― бери рулетку и иди обмеряй, потому что как они там построили, бог его знает, могут с проектом не совпадать, т. е. нельзя, глядя в проект, заказать окна, они не подойдут, надо обмерить. Про памятники архитектуры, которые с какого-то века косые, кривые, перекошенные стоят, вообще речи нет, они строили без уровней, в лучшем случае ― ватерпас, и ещё 300 лет это простояло, всё покосилось, провалилось, бывает здание в руинированном состоянии… Там в альбомах есть церковь, которую восстановили в Вологодской области: после пожара простояла 20 лет, была в руинированном состоянии, мы её воссоздали, за четыре года подняли из руин буквально. Мы эти обмеры обмерили ― это надо уметь сделать быстро, профессионально, точно, потому что на основании этих обмеров потом составляется дефектная ведомость: то, что утрачено, выявляется и то, что должно быть, делается проект реставрации, разница между вторым и первым ― дефектная ведомость составляется, смета работ.

На практике вы занимались только обмерами?

Да. Я должен был студентов научить мерить. Сначала практика была три месяца, потом три недели, потом две ― мало средств выделялось. Я за две недели должен был людей научить обмерять. Причём это единственная работа в коллективе, с которой студенты сталкивались. Любое задание дают ― каждый делает своё: на первом курсе какой-то парковой павильон, на втором делают жилой дом-коттедж, на третьем театр, общественное задние, на четвёртом храм. Каждый делает своё ― фасады, планы, всё придумывают. В коллективе они работали именно на обмерной практике, когда один мерит, другой кричит размер, вместе сидят вычерчивают кроки… Им в перспективе надо уметь работать в коллективе: когда три человека, а один заболел, они не могут сказать: извините, мы не сделали, потому что он заболел. Такого не бывает ― надо брать и делать вместо него. Это им в голову надо было вбить: все в одной лодке, если кто-то весло бросил, двое гребут вместо него, иначе всех вынесет в океан.

Удавалось эту мысль донести?

Нет. Им это удавалось с трудом большим. Они плакали, на просмотрах им выставляли «двойки». Был просмотр на обмерной практике. Даже если есть обмеры, то я настаивал, чтобы поставить «тройку» или «двойку», потому что я их не видел некоторых вообще: один день побудет и уедет. Причём обидно: мы им всё оплачиваем ― гостиницу, суточные, а ему это не надо! Я понимаю Илью Сергеевича Глазунова, который возил нас в Псков ― он по списку проверял, кого нет, и шутил: всех в газовую камеру, кого нет. Он 1,5 тысячи долларов отдал ― тогда же доллары были, в 90-е, ― чтобы людей вывезти, чтобы они посмотрели памятники архитектуры! А они не приходят! Спит, ему лень! Здесь то же самое: мы их размещаем, с ними возимся, я вместо своих дел за три копейки хожу, им что-то вещаю, а они просто не идут. Дети же, они ленивые, это первый курс, 18-19 лет. Кто постарше, те понимают. Остальные, такие девочки, сидят сейчас в телефонах, им это ничего не надо.

На практику возили первый курс?

Между первым и вторым курсом. Мы спешили вывезти, пока деньги есть. Люди поступили, деньги есть ― быстрее вывезти, потому что в любой момент это могло прекратиться. Финансирование ― это было исключительно усердие Ильи Сергеевича, он просто шёл к президенту, к Путину или Медведеву, и выбивал, объяснял, что это нужно, что это будущее нашей страны, нужно деньги давать на это. Ему давали. Что не давали, он давал из личных, он был не бедный человек, за свой счёт оплачивал. Книги часто покупал в библиотеку. И того же требовал от других, от нас, преподавателей: вы должны быть такими людьми, это понятно, что времена такие, времена сякие, 1990-е годы, есть нечего, продукты по талонам, ходить не в чем, бумаги нет элементарно. Он закупал гипсы из Америки, холсты привозил за свой счёт. Того же требовал от всех остальных.

Академия в моей жизни ― это серьёзный пласт. Её выпускники у нас работают. Моя супруга ―тоже выпускница академии. И тут в Коломне моя бывшая выпускница работает, прекрасно себя чувствует архитектором. Устраиваются в жизни, когда хотят. Но не всем удаётся, конечно. У всех жизнь по-разному складывается. Но общая направленность такая.

 

«Здесь не порезвились коммунисты»

Расскажите об объёмах этих обмеров.

Приезжает 20 человек, мы их размещали. Сначала город шёл навстречу, бесплатно селил в общежитии Текстильмаша на Яна Грунта, дом 3. Потом они перестали это делать. Года три они нас селили, потом мы стали сами платить, арендовать хостелы: 10 человек здесь, 10 там. Я между ними бегал. Я их выставлял на объекты по два человека на каждый объект. Если объект крупный, например, Шанинская богадельня в Запрудах, которую того гляди снесут, она памятником не была, поэтому её хотели снесли, но благодаря тому, что собственник сел в тюрьму, её не снесли. Туда я ставил четыре человека. А так в среднем по два человека на объект. За восемь приблизительно лет обмерной практики мы где-то 80 объектов обмерили, мы не повторились ни разу, и есть ещё улицы, на которые мы ни разу не заходили, потому что город наш уникален. Я сам был удивлён: когда окончил академию, начал заниматься изыскательской работой, я пришёл в музей архитектуры Щусева, в фототеку, и стал искать объекты Коломны. Там у них сейчас, наверное, всё оцифровано, а тогда было в бумажном виде ― на карточках. Стоят стеллажи с ящиками, их выдвигаешь, на каждом стеллаже написано название города. Я ищу в стеллаже, Коломну не нахожу, меня это удивляет. Я спрашиваю: «А где Коломна?» Мне говорят: «Вот Коломна». Я поворачиваюсь ― стоит целый стеллаж «Коломна», в нём уже ящики по улицам. Понимаете, насколько у нас в городе много гражданской архитектуры? Это результат того, что здесь не порезвились коммунисты, как резвились в других городах! В других городах не считались, просто всё сносили.

Снимки откуда?

Это делали архитекторы. Люди интеллигентные, которые понимали, зачем это надо, все титаны реставрации, начиная с Барановского, Давида… много кого было …мой учитель Медович, его церковь очень любит, потому что он много сделал для церкви, восстановил фактически Троице-Сергиеву лавру. Отпевали его на Бауманке в соборе, он был кафедральный, до Храма Христа Спасителя, отпевал его лично патриарх. Он был моим учителем по реставрации, он меня учил реставрации. У нас в городе был Орловский, архитектор, он просто ходил и всё фотографировал. Я тоже свою лепту внёс ― я пошёл мерить эти памятники, насколько возможно. Много обмеров они тоже делали. Это всё хранится в архивах. Некоторые объекты нельзя было померить. Например, Тихвинская церковь в Вологодской области: мне на обмеры дали один день. Дали машину с шофёром, бывший военный оказался, хороший парень, мы с ним вдвоём по пояс в мартовских сугробах за один день обмерили всю церковь. Он сначала подошёл, кротко так спросил: «Может, помочь чем?» Я говорю: «Давай, бери палку, беги туда». В конце дня он стоял уже в изнеможении, я загонял его. Я за неделю вычертил, составил дефектную ведомость. Заказчик сказал: «Да, буду восстанавливать церковь». Частное лицо. Восстановил, на этом не остановился, в соседнем селе восстановил алтарь, я там тоже строил купол, из кирпича заставил его выложить на известковом растворе. Есть приёмы реставрации: если надо восстановить купол, они ставят опалубку и просто в бетоне его отливают. Я заставил выложить в кирпиче на известковом растворе! Нашёл систему перевязки ― в Лавре, в библиотеке, нашёл специальные книги 19 века, в которых есть система перевязки сводов. Научил рабочих, которые ничего не умеют, а работали белорусы: один ― учитель физкультуры, другой ― токарь с завода… Они ни разу этого не делали, и обучить их, заставить выложить ― это тоже дорогого стоит. Дом причта построили из архангельского леса, в общем, жизнь там идёт, всё хорошо.

С коломенскими объектами удавалось так?

Здесь был Орловский, он никого сюда не пускал. Сейчас он умер уже. Как сейчас идёт реставрация, я не знаю, как-то идёт. Финансирования мало на это, государственная реставрация почти не идёт, восстанавливается многое благодаря частным музеям нашим новым ― музею пастилы, музею «Калачная», Арткоммуналка. Радует, что люди понимают, почему это нужно, что это культурное наследие есть, несмотря на то, что вроде обычные столы, стулья, рамы, которые на помойку выкидывают,― тем не менее, это культурный пласт нашей страны, нашего города, который я бесконечно люблю. Когда я пожил в Москве, вернулся в родной город, потому что начал строить дом для себя (где его строить, как не здесь!), и сам сейчас живу в Старом городе, наслаждаюсь пейзажами его.

 

«Зачем лезть в Старый город!»

Профессионально как-то связаны?

Частная практика, если заказывают, если это кому-то надо. Сейчас кризис глубокий, строят мало, сильная конкуренция: в интернете эти проекты есть, их просто можно взять, не платя архитектору, отдать рабочим. Люди же многие не понимают, что можно красиво, а можно подешевле, как попало, и будет стоять коробка. Да и пусть себе строят, ради бога, пусть строят в Подлипках, но зачем лезть в Старый город! Перекрёсток улицы Пушкина и Посадской ― снёс историческое здание, половину дома отпилил. Предыдущий собственник сделал крышу мансардную, изуродовал, вторую половину спасало то, что жили просто алкаши, а когда их убрали, человек ничего умнее не придумал ― отпилил полдома, вывез на мусор, стоит пустой участок. Зачем он это сделал? Что он вместо этого хочет построить? Был хороший крепкий сруб, можно было просто привести в порядок. Но у людей понимания нет совершенно никакого.

А вот эти обмеры где хранятся?

В академии, в фонде. Периодически его выкидывают, через пять-десять лет обновляют постоянно.

Вам не жалко этих трудов?

Жалко. Поэтому все эти обмеры я множил. Нам большое содействие оказывала Ольга Милославская, она делала нам протекцию в администрации, убеждала администрацию, что нужно студентов разместить, что большое дело делаем. Мы заплатить не могли, делали обмеры. Мы за это ей давали возможность эти работы откопировать. В копировальном центре множили, оригиналы я сдавал в академию, а копии отдавал Милославской, часть оставлял себе. У неё с каждого года. Они остались Администрации это не нужно, они про это забыли, им вообще непонятно, зачем это нужно, перестали нас селить. Они нам оказывали содействие ― в лучшем случае давали лестницу. Потом и это перестали делать, лестницу нам давала Милославская, я свою купил. Мы с ней вдвоём продолжали это делать на автопилоте. В общем, у неё обмеры сохранились, что мы обмерили. Почти то же самое есть у меня. Оцифровать ― там очень мелко всё, очень тонкие линии студенты делали, очень много размеров ― на экране монитора это невозможно увидеть, это надо воочию увидеть. Некоторые здания сгорели, их нет, а мы их померили, у меня есть обмеры, если кто-то захочет восстановить ― пожалуйста. Низ каменный, верх деревянный, например, он был не памятник, но были хорошие двери. Две двери я, кстати, со студентами спас, они у меня хранятся, двери в гостиную (это улица Пионерская, дом 1, он нежилой сейчас, и тогда-то там один человек жил, бомжи отирались, они всё и сожгли).

Польза от этого есть, я считаю. Например, благодаря обмеру Барановского, был такой архитектор-реставратор, он сделал обмеры в 1920-е годы, когда была революция, эти церкви жгли, на дрова пилили, с бесовщиной боролись. Он просто один ездил и обмерял, он Русский Север весь обмерил, благодаря чему есть возможность восстанавливать. Церковь до сих пор помнит. Сгорела церковь в Кондопоге в 2010 году, мирового значения памятник подожгли какие-то сатанисты. В музее в Коломенском, в Москве, под открытым небом стоит башня Кирилло-Белозерского монастыря деревянная. Мало кто знает, что он лично за свой счёт её оттуда вывез один, лично сам грузил на подводы и здесь собирал, он это музеефицировал. Благодаря ему восстановлена Казанская церковь на Красной площади, в которой был общественный туалет, потом её взорвали. Иверская часовня… он просто всё обмерил, хотя хотели снести. Сухаревой башни нет, а обмеры есть, он обмерил, если понадобится воссоздать, её можно воссоздать.

Это дело нужное. Хотя времена прошли, когда всё сносили. В Успенском соборе был овощной склад, то же самое было в собор Брусенского монастыря, в Коломне была одна действующая церковь ― Рождества Богородицы у станции Коломна. Всё остальное было в запустении, но слава богу, не взрывали. Разбирали колокольни: Николы-на-Посаде церковь, там колокольни нет, её разобрали просто на кирпич. Или церковь не трогали, а выпиливали связи металлические, когда металла не хватало на войну, подрезали эти связи, а то, что колокольня могла рухнуть, это никого не касалось. В Ярославле много взрывали, даже не на кирпич, а просто на щебень, зачем ― мне не понятно. Просто стоит колокольня ― давай взорвём, комсомольцы-атеисты это делали. Храм Христа Спасителя несколько раз пытались взорвать, никак не могли. Чудов монастырь снесли. Тогда тенденция была при Сталине: они понимали, что это памятник, и вот есть 17-й век ― давай от 17 века один-два памятника оставим, а остальные снесём. Будет, на что посмотреть, как выглядел наш 17 век, с вас достаточно, а остальное снесём. Сейчас никто не будет по Старому городу рубить ― как Калининский проспект в Москве прорубили, всё посносили. Хорошо, что церковь не задели, в которой Суворов венчался, только это остановило.

Поэтому я дело сделал, насколько мог, нужное. Обмеры сделать было невозможно особенно ― людям же платить надо. А силами студентов я это сделал. Что сделано, то сделано, пригодится ― хорошо. Нет ― буду жить с чистой совестью, что всё, что смог, я сделал со своей стороны для своего любимого города.

Надо это сохранить. Найти способ это опубличить, чтобы это было в общем доступе ― это цифра.

У меня всё хранится. Тут надо осторожно к этому подходить, потому что во многом это собственность академии. То, что я себе оставлял, они на это закрывали глаза и не знали особо.

Если они это хранят ограниченное время… склад же тоже не бесконечный…

Да, метфонд лопнет просто, ещё тогда говорили, что надо что-то отсеивать. Причём отдавать авторам не приветствуется, это особенность академии. Один студент пришёл забрать работу свою ― вызывали милицию, как будто пришёл воровать. Студент сделал, как он привык: всё равно же валяется в коридорах ― дай заберу. Его поймали.

 

«Туристам эти тротуары не нужны!»

Какими ещё воспоминаниями вы можете поделиться?

Хотелось бы про город сказать, пользуясь случаем. Очень обидно было, когда делалось… Я понимаю, что администрация приводила город в порядок, хотела сделать лучше для поддержания туристической отрасли в городе: мостили тротуары, сделали улицы, пять лет назад. Но делалось всё таким варварским способом! Часть проектов делалось в ПК «Проект», у них ни одного вертикальщика в штате не было: они подняли уровень тротуаров и дорог выше, чем уровень зданий окружающих. Так быть не должно! Здание при этом начинает погибать. То, к чему мы приводим туристов, чем мы гордимся в нашем городе, начинает исчезать благодаря тротуарам, по которым ведут туристов. На самом деле туристам эти тротуары не нужны, потому что этих тротуаров мощёных они в Москве насмотрелись. Они сюда едут посмотреть провинциальную жизнь провинциального города. Траву косить перед собой косой дедовской начинаешь когда ― просто визжат: «Дайте попробовать! Дайте покосить» Если они увидят козу, они кидаются сразу. Если бы они шли по обычной улице с обочинами, травкой засеенными, с лопухами растущими, это бы их привлекало больше, чем тротуары с красивыми фонарями, лавочки на каждом шагу, когда должны были завалинки. Я сам такой же! Мы ездили, провинциальные города смотрели: Мышкин, Гороховец великолепный… Дух провинции, по которому душа истосковалась у человека, живущего в каменных джунглях, зажатого индустрией. Люди хотят именно это увидеть. Сделали тротуары, может быть, и стало красивее, взгляд к ним уже привык. Зелень повырубали, или она стала погибать… Самое обидное, что стали погибать памятники, потому что дорога высокая, дождевая вода, которая должна из дворов вытекать на эти улицы по всем законам, наоборот с дорог втекает в эти дворы, в бутовые фундаменты, которые подмокают, здания начинают трещать, рушатся. До администрации города почему-то это никак не доходило. Они это сделали лишь бы, видимо, освоить деньги, выделенные из федерального, регионального бюджета, сделать эти тротуары. На самом деле это уничтожает город, его архитектурно-историческую среду, потому что, извините, при царе Горохе этих мощёных силикатными камнями тротуаров не было! Была булыга в лучшем случае или дощатые помосты на случай слякоти или распутицы. В остальное время жили куры вместе с людьми. Наш кремль коломенский уникален тем, что он единственный из российских и европейских кремлей сохранил свою изначальную функцию ― жилую: у нас в кремле до сих пор живут. Нигде не живут ― ни в Москве, ни в Зарайске, ни в Нижнем Новгороде! А у нас живут, простые люди, как жили тогда, в обычных домах. Даже верблюд живёт в монастыре, ослы там кричат, козы, курят ходят. Я сплю ― меня будят петухи, собаки лают, хорьки всю ночь спать не дают, лиса бегает, ёжики. Где ещё такое можно видеть?! В Московском кремле даже президент не живёт, все уже посбегали, хотя вплоть до 1930-х годов там жили люди, были многоэтажные жилые дома. Поэтому это надо сохранять, этим надо гордиться просто и знать, как правильно это использовать.

Радует, что музеи открываются с уклоном на историзм, а не музей ЛЕГО! В Калуге будет приемлем музей космонавтки, а у нас ― лавки: калачная, пастила… в историзм уклон имеющие музеи. Плохо, что они частные, почему государство этим не занимается, не понимаю, почему оно не видит культурное наследие собственной страны и не поддерживает. В лучшем случае администрация занимается тем, что просто не мешает тому, кто хочет это сделать. Хотя иногда бывает. Вот когда мы были студентами, восстановили усадьбу в Захарове, в которой родился Пушкин, жил там. Это уже после нас, но мы были там студентами, копали, участвовали в раскопках. Я был ещё на Валааме, будучи студентом, там восстанавливали церковь.

 

«Кто-то пошёл и стуканул участковому милиционеру…»

Это они сидят во дворе у себя. Это она школьница, выпускной. Из-за того, что сами шили это платье, на её маму возбудили уголовное дело, потому что нашли лоскуты в сарае ― значит, кто-то пошёл и стуканул участковому милиционеру, что они шьют и продают. Надо было доказывать, что шили не на продажу, а просто соседке, потому что она выпускница.

После школы она поработала на обувной фабрике, потом поступила в МИСИ. Это на обувной фабрике. Это она студентка третьего курса, 1958 или 1959 год. Потом она приехал в Коломну, ей даже комнату в общежитии, на Кирова, 12А, кажется. Здесь она вышла замуж за моего отца, вот они на свадьбе. Это ракета, которую она, делала, будучи студенткой, на практике. Это они тоже студенты в общежитии, на Электрозаводской было общежитие. Это появились дети, мы ― сначала сестра, потом я. Это вот отец, это мама с нами тоже.

Это в вашей квартире?

Это сейчас Макеева, дом 6, там я уже родился в двухкомнатной квартире.  Сестра Инна родилась в этой общаге. Потом им дали квартиру, в 1969 году, в 1970-м я родился, в этой квартире мы жили двумя детьми. Это мы с бабушкой Надей ― маминой мамой. Это я в детском саду. Отец, сестра и я.

Что это за дворик?

Это была лавочка, за спиной ул. Октябрьской Революции, Дома торговли тогда не было, а это забор старого кладбища, где сейчас Мемориальный парк. Там была стела, её снесли, с лавкой.

Это ограда?

Кирпичная ограда, на углу часовня стоит, справа пойдёшь ― будет пушка, гаубица. Это вид на Соборной площади.

Это какой год?

Это я ходил, будучи пионером, в кружок, снимал (нас гоняли в город). Это я в первый сад пошёл. Это уже 1982 год.

Ещё не приводили в порядок?

Нет. Это 1982 год, Олимпиада только прошла, ещё такая тихая уютная провинция, монастырь ещё монастырю не отдали, там были жилые квартиры. У нас же 101-й километр, сюда высылали неблагонадёжных личностей из Москвы, их селили в эти монастыри, потому что там не было туалета, ванны ― с них и так хватит. У меня одна одноклассница была, она родилась в этом монастыре, потом им дали квартиру, она со мной в одну школу ходила. Это я в первом классе, это уже в третьем классе во 2-й школе. Это первый класс с учительницей в 8-й школе.

Это моя мама в ТПМ-7 со своими сотрудницами. Вот она руководитель бригады в ТПМ-7. Это вся наша семья, это я во втором классе, Инна в пятом.

Это вы в студию ходили?

Да. Чаще всего мы ходили на улицу Ленина, там фотостудия «Юпитер», рядом был магазин. Раз в год, раз в два года ходили ― наряжались и ходили фотографировались. Эти фотографии ― это наш отец звал своего знакомого фотографа, он у нас дома снимал, очень хорошие по композиции снимки. Кто там снимал, я не знаю, но мужик был молодец. Он очень хорошо сажал в кадр, подбирал моменты. Фотография же была плёночная. Это сейчас на цифру нащёлкать 15 раз, а потом лучший кадр выбрал. А тогда же надо было поймать, чтобы все смотрели в кадр, чтобы ребёнок не заплакал: я страшно боялся, когда видел камеру, начинал реветь ― надо было момент подловить. Тут меня поймали, а к маме я пересел ― уже начинаю хныкать. Тут я отвлёкся на солдатика, поднял глаз, он меня успел поймать, молодец был дядька, хорошо своё дело делал.

Это я уже школу закончил. Инна учится в МИСИ, причёска ― «взрыв на макаронной фабрике»! А я только окончил школу, это где-то 1988-1989 год. Это мы с отцом сходили, где-то 1988 год, он меня взял на фотостудию «Юпитер». А буквально через год, в 1990-м, она перестала существовать.

Это мама проектирует, это она в 1970-х в ТПМ-7, кульманы стоят. Это мы в пионерском лагере с моей сестрой, какие-то подписи она там делает. Описывает только себя: Паршикова Инесса, слева от вас, 12 лет, рост метр 55, цвет глаз серый, тёмный. Всё! Кто стоит рядом, её не интересовало, что это брат, младший, любимый, в каком отряде ― себя любимую описала и всё.

Это я в пятом классе, пионер, 1980-1981 год, прошла Олимпиада, умер Высоцкий.

Это наш вид из окна на площадь, где автобусы разворачивались, тут ещё нет никакой застройки, домиков 1990-х годов, вид на эту башню.

 

«Я два года жил в монастыре на Валааме»

Это уже в Москве. Это интересный снимок: когда я уже оканчивал академию, 1999 год, мы в Можайске на обретении мощей преподобного Ферапонта, там был он погребён под спудом, и в конце 1990-х эти мощи церковь решила обрести. Мы туда поехали, наша преподавательница повезла двоих лучших студентов ― меня и моего приятеля Олега Климова. Местное духовенство, владыка, местный журналист, глава района с мордой вот такой, наша преподавательница… А вот эта маленькая личность ― самая ключевая фигура во всей затее, это главный археолог Московского кремля, благодаря ей мы нашли эти мощи. Местный мэр пригнал экскаватор, узнав, что там идут раскопки, обретают мощи, и начал ковшом искать мощи. Она единственная закричала: «Стойте!» ― она увидела длинную чёрную полосочку. Я вообще не понял, что это, она по своему опыту узнала, что это остатки древнего гробовища, хоронили в колоду в гробах, мы нашли эти мощи, они сейчас находятся в можайском монастыре. Это было археологическое обретение мощей. Через неделю было официальное обретение мощей, приехал патриарх, накрыли там поляну и сделали сцены необходимые. Местное духовенство, монахи приехали, это игумен отец Борис этого можайского монастыря. Это исторический кадр. Он даже написал икону, мы там даже присутствовали на этой иконе ― «Обретение мощей преподобного Ферапонта». Это святой 16 века, глубоко чтимый, Можайский женский монастырь, там фрески Дионисия сохранились. Наши преподаватели помогали сделать так, чтобы вода не стояла в соборе, открывали фундамент, вода ушла (фрески Дионисия, а вода по колено стояла ― конечно, надо что-то делать!).

Это в академии, я заканчиваю диплом. Это на пятом курсе я черчу работы. Всё вручную, они тоже в конкурсах принимали участие, я завоёвывал первые места. Это мы на первом курсе с гитарами. Это на четвёртом курсе, уже взгляд осознанный появился: сразу понятно, что интеллект у человека нарастает по сравнению с этой фотографией, где я обалдуй, взгляд пустой, неосмысленный совершенно!

Это мы на третьем курсе. Это восстановленный благодаря нашей обмерной практике археологической дом: этот дом сгорел, мы его восстанавливали. Потом наша преподавательница, она была реставраторам, она восстановила эту усадьбу, какая она была при Пушкине.

Илья Сергеевич на моём дипломе. Я защищаю диплом. Это, будучи на третьем на курсе, я поехал на Валаам. Я два года жил в монастыре на Валааме, мы там восстанавливали скит Александра Свирского, церковь восстановили. До сих пор там стоит корпус, который по моему студенческому проекту восстановлен ― трапезная братского корпуса (братский корпус не смогли восстановить, а трапезную восстановили). А церковь сгорела потом, она пережила финнов, пережила коммунистов, а в монастыре она сгорела, какие-то алкаши сожгли.

Это я уже со своими студентами, уже я преподаватель. Это я в Коломне в 1998 году, наслаждаюсь видами, ещё будучи студентом. Это я тогда же вместе с отцом стою, на Ямках он жил. Это уже после академии, мы связь поддерживали, всё время ездили и смотрели памятники архитектуры по областям. Начинаются каникулы новогодние, с 1 по 10 января мы так просто не сидим, мы собираемся и едем в Ярославль, Ферапонтово… мороз ― не мороз… был мороз 47 ― мы ехали и смотрели памятники архитектуры.

Это мы в Звенигороде. Архитектор должен видеть вокруг себя среду и постоянно в ней крутиться. Он должен постоянно ей питаться, иначе просто ты перестанешь поддерживать свой профессиональный уровень.

Это тоже Валаам. Остров Валаам, вокруг него архипелаг, некоторые скиты расположены на этих островах, куда даже паломников не пускали, это был закрытый скит, мы там находились только в целях реставрации церкви. Надо было воссоздать его. Был замкнутый круг людей, дьякон один, он каждое лето проводил ― там и принял постриг, там остался. Это игумен, дети какие-то вместе с нами приехали, я там стою в рабочей спецовке, восстанавливаю. Это всё восстановительные работы.

Это после академии, молодые, но ещё не женатые: за окном уже ночь, мы сидим чертим, нас за уши не оттащишь! Это я уже будучи преподавателем на ректорском совете, где-то тут Глазунов, где-то наш декан, мы сидим в академии нашей, в хорошем интерьере, обсуждаем, как будем жить дальше, как учебный план составлять. Это мы по памятникам архитектуры в Тверской области, надгробие 16 века. Это я уже с сыном нахожусь в нашей академии, среди скульптур в фойе академии ходим. Это ему два года, смотрит на скульптуры. Это всё наши студенты делали. Это Аполлон. Это дипломные проекты наших скульпторов. Это диплом архитектурный двумя курсами младше меня учился парень, у нас в академии висит в метфонде. Я с Ваней на фоне его проектов, это мы с Ваней в Коломне ходим, целая же эпопея, когда родились дети, это следующий целый пласт жизни пошёл. Это я в церкви Симеона Столпника за Яузой, мы там проект реставрации колокольни делали, это я ещё студентом тогда был. Это бабушка Валентина Михайловна, приходила к вам сюда, Иван, Анфиса, Анфисе три года, Ивану семь лет. Это мы с Иваном ездили на ёлку, сын работал в театре МХАТ, мы на ёлку ездили туда. Это актёры с детьми, это Трухин, по-моему, который в «Улицах разбитых фонарей» играет. Это мы с Иваном, ему два годика. Такая жизнь.

 

«Для меня это вся жизнь»

Про вашу семью сейчас что-то добавите, про Ваню и Анфису?

Это отдельная песня. Ивану 13 лет наступило. Для меня это просто ужас! Он ходит, с меня требует: «Ты должен меня обеспечивать. Ты почему не проводишь интернет?» Интернет мобильный гикнулся, нужен безлимит, ему нужен постоянно. Я говорю: «Тебе же нужно, мне не нужно особенно, давай дом помогай строить!» Пытаюсь его к труду приучить. Он говорит: «Мне это неинтересно». Я говорю: «А мне неинтересно интернет проводить». ― «Ты мой родитель, ты обязан обеспечить всем необходимым. Интернет, телефон ― это необходимое». Какое это необходимое?! Унитаз ― это необходимое! А интернет этот… Такие споры постоянно у нас с ним ― переходный возраст. Суворов, говрят, за 10 дней Альпы перешёл, когда он перейдёт, не знаю. Анфиса подрастает, ей 9 лет, то же самое будет. У Ивана возраст этот закончится, а у Анфисы начнётся.

Мои альбомы. Тогда же не было цифровых фотоаппаратов, мы снимали на плёнку. Церковь в псковском стиле ― я на четвёртом курсе делал, всё вручную, тоже первое место на каком-то конкурсе заняла. Интерьер внутри с иконостасом…

Это часовня, которую я делал вне программы. Мне академической программы было мало. Нам давали задание на три месяца, я эту церковь делал за месяц, а остальные два месяца я не знал, что мне делать, проектировал часовни, потом пытался продать, никто их не покупал.

Дипломный проект ― вот такая красота. Мои студенты смотрели и спрашивали: «Как вы это делали?». Это всё вручную сделано, не на компьютере. Иконостас, к нему делал ещё дом причта, размещал функции: приходская школа, трапезная, книжный магазин, свечной ящик, даже пихал сюда подземные гаражи, будку сторожа. Прихожане приедут ― они же должны машины поставить куда-то. Картину рисовал зимой.

Оригинальные рисунки сохранились?

Да. Это у меня есть. С этим я, кстати, судился, потому что председатель приходского совета эту работу взял у меня, 400 долларов несчастному студенту не заплатил, опубликовал в газете, издал рекламный буклет и собрал большие деньги. Мне стало обидно, я подал на них в суд по авторскому праву. Все юристы и адвокаты удивляются, спрашивают, судились или нет. Я отвечаю, что судился. Спрашивают, с чем связано, ― отвечаю: с авторским правом. «Без адвоката?» ― «Да». ― «Это же очень тяжело!» Я говорю: «Мне это не стоило труда: авторская подпись есть на работе». Я на уши всех поставил: управу района Калужского Москвы, газету эту несчастную, присудили 1000 рублей газете, которая опубликовал эту картинку. Я просто не пошёл брать исполнительный лист, потому что считал, что газета не виновата: он принёс мою картинку и попросил напечатать…

Эту церковь построили в Хабаровском крае, я делал эскизный проект, они её сделали. Немного в другом виде, но она стоит в Хабаровском крае, был заказчик такой, лесопромышленник, он добывал лес, он просил сделать проект. Вот её освещали. Из лиственницы она построена, лемех сделан, деревянная крыша. Хотели золотые крыши сделать, я сказал, что не надо, давайте деревянные, как положено. Вот её основу кладут. На болотине её поставили ― там сплошь одни болота.

Это то, что я строил в Вологодской области: алтарь пристроил к церкви 19 века снесённой. Когда строили, нашли скелеты людей. Часто находишь скелеты людей, расстрелянных, в черепе дырки, ставили к стенке и расстреливали. Всё на извести, кирпич, белый камень, опалубку ставили, на неё выкладывали свод. Так это в конечном счёте получалась церковь с таким иконостасом. Всё это никому не доверишь. Ворота кладут, арки… Подряды сам брал ― не было так, чтобы продать проект и кто-то другой делает. Вот она с руин поднимается, церковь, постепенно. Была в таком состоянии. И то это мы уже крышу делали. Дырка была, такие были руины. Она в этом виде простояла 20-30 лет. Была школа, школа сгорела. Мы её воссоздали и восстановили. Для меня это вся жизнь. Может, лучшие годы моей жизни ― нулевые годы, когда было финансирование, были добрые люди: ведь это же восстанавливало церковь просто частное лицо, просто давал деньги. Зачем, непонятно. Было обидно видеть, когда местные, которые живут в деревне, не понимали, зачем это. Раньше были коммунисты, строили клубы. Сейчас пришли попы, строят церкви. Зачем это им надо?.. Пришёл КамАЗ с цементом, их зовёшь разгрузить, они просят деньги. Я говорю: вы живёте в квартире, я, чужой посторонний человек, звоню вам в дверь, и говорю: я вам плитку кафельную купил, от вас требуется помочь разгрузить ей. А вы мне скажете: а сколько ты мне заплатишь за то, что я затащу плитку в свою квартиру и бесплатно получу? То есть они не понимали, что для них бесплатно кто-то строит, свою лепту, хотя бы в виде разгрузки, они не могли внести. Когда такой же КамАЗ приходил в клуб и председатель колхоза просил их разгрузить, они разгружали. Им не заплатили деньги, но они всё лето будут бесплатно танцевать. Я говорю: вам строят церковь, вы будете ходить бесплатно всю жизнь! Нет, они не понимают… Это мы ставим крест на эту церковь. Со школы всех детей с уроков сняли привели ― знаковое событие.

А это я был штатным архитектором в Первой градской больнице, там церковь Царевича Димитрия, там был тогда настоятель Аркадий Шатов, сейчас он отец Пантелеимон, епископ Наро-Фоминский. В его церкви был миссионерский отряд, они ездили по деревням крестить людей. Меня просили сделать походную палатку, храм походный. Я её соорудил. Синженерил сам, придумал, изготовили: боковые стенки поднимаются, больше людей влезает, здесь алтарь с крестом. Собирался он за два часа. Если четверых людей толковых дать, то собирался он за час, разбирался за полчаса. Он мог в навес превратиться ― в случае непогоды закрыться. До сих пор он там и есть, до сих пор куда-то с ним ездят. Служба там идёт. Походная палатка так ставилась. Это с местными мужиками мы ставим. Сколько прихожан вмещалось. Цель была ― приехать, всю деревню окрестить, один раз в реке даже крестили ― макали, как в иордань. Раз было человек по 400. Столько людей туда влезало. С детьми работали. Приезжал недели на две-три священник, миссионерский отряд, с которым мне приходилось ездить. Оплатил всё спонсор, он же купил автобус, сделали багажник ― храм лежал наверху в сложенном виде. Садились в этот ПАЗик и ехали. Ехали километра за 2-3 тысячи, в северные районы, Архангельскую область, где церкви не было вообще никогда. По пути останавливались, застревали, нас КамАЗом вытаскивали. Я построил палатку, и мне приходилось с ней ездить, потому что её никто собрать не мог кроме меня.

Тут стоит одноэтажный дом частный на два хозяина. Я взял только совсем малую долю. У меня папок много.

Это формат А1?

Это да. Ноль. Они чертят их на планшетах, потом срезают, уши убираются.

Где они висели у вас?

На просмотр вешаем. Ставим оценки, потом снимаем. 2014 год. Писал, кто выполнил, для чего. Козлова Марина, Вахрушева Анна, преподаватель Уваров, ул. Савельича, дом 24. Это он же, но с дворовой части. Такой же буквой Г стоит.

Это Луковкиных усадьба. Тоже в жутком состоянии, оттуда сверху съехал художник, мастерская была. Это я носил оригиналы, сфотографировал, оригиналы в академии остался. Так они отмеряют методом триангуляции, потому треугольник ― жёсткая фигура, три размера дадут вам точку. Прямоугольник запросто может превратится в ромб, а треугольник никогда. Этим методам моя задача была их обучить, что им в жизни пригодилось, в работе. Деревянное здание на Октябрьской Революции, 56 стоит, красивое с наличниками. Так это приблизительно выглядело. Заставляли адрес писать, кто что, курс. Кроки все подписываются, передаются в архив. Если что-то в чертеже непонятно, они потом ищут размер в кроке, ищут того, кто чертил, могут разыскать и спросить, что ты наваял 15 лет назад, объясни нам. Вот они наличники мерят: если что-то сгорит, то можно взять и восстановить, было бы желание. Пока у всех желание только рушить.

Переулок Москворецкий, 4. Это 18 век, дом, где стенка сейчас отходит?

Да. Который в аварийном состоянии. Пока он не рухнул, я одним из первых загнал туда людей и померил: вдруг кто будет ломать.

Это объект культурного наследия.

Да. Надо восстанавливать, а не ждать, пока сам рухнет. Они ждут, пока рухнет, ничего не делают. Они входили вовнутрь, там окна позаколочены, в темноте мерили, фонарями светили. Это он же. Ул. Савельича, дом 40. Он же, другой фасад. Ул. Левшина, 16.

Как вы определяли, какое здание надо померить?

Профессиональным чутьём. Я вижу: памятник, отличаю 17, 18 век…

Вы шли от самых ранних образцов, которые сейчас под угрозой исчезновения?

В первую очередь мерили то, что в руинированном состоянии, что могут уничтожить, например. По-разному… Люди там живут, возьмёт, окно растешет, ему плевать, что это 18 век, ему света мало ― и всё.

Спасибо за ваш рассказ.

«Истории как из сказки…А так оно и было, никуда не денешься...»

Рассказчица: Римма Алексеевна Обухова.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 27 июня 2023 года.
Дата публикации: 18 мая 2025 года.

Я Обухова Римма Алексеевна, в девичестве Блокова. Родилась 29 ноября 1939 года. Коломчанка коренная, во втором поколении. Родилась здесь, в Коломне, училась в Коломне, думаю, закончу свой век тоже здесь.

Мы стараемся начать разговор с самых ранних воспоминаний. Где вы родились? Обстоятельства семейные и городские, которые вам рассказывала ваша семья в то время, когда вы родились?

Наверное, надо не с меня начинать, а с родителей. Родители приехали в Коломну где-то в 1930-е годы. До этого они жили в деревне Фоминка, это Ступинский район. Поженились они, когда маме было неполных 15 лет, а отцу полных 15 лет. Причина была одна ― они были оба сироты. У него умер отец, потом мать. Получилось, что старший сын ушёл из семьи, покинул их, а у него, 15-летнего мальчишки, было ещё пять или шесть сестёр, причём старшей сестре было 18 лет, она старше него была, но ещё не замужем. У мамы такая же история была: бабушка осталась вдовой в 32 года, шесть человек детей. Бабушка была вынуждена как-то устраивать дочек, чтобы жить. Одну отдала горничной, старшую, тётю Лену, а маму мою отдала замуж в 15 лет. Она мне рассказывала: «Сижу я на свадьбе, старшую Машу отдают замуж, беременная уже, а мне самой 16 лет, сижу на месте матери». Потом девочек всех выдали замуж, а с младшими приехали в Коломну в 1920-е годы. Причём сначала переехал отец, перевёз семью собственную – маму с детьми, потом перевёз сестёр, потом бабушку, и все стали в Коломне. Жили они на Ивановской дом 6. Дом до сих пор сохранился, но он уже не наш. Из этого дома потом отпочковывались все.

Когда мы получили квартиру на Водовозном переулке, я не знаю, но что в годы войны мы уже были там, это точно. Полагаю, получили её до войны. Отец работал в коммунальном хозяйстве, в то время, наверное, и дали квартиру.

Это была отдельная квартира?

Это была коммуналка. Это была привилегированная коммуналка: там были только три семьи. Причём одна семья не пользовалась нашей кухней, подсобками, у неё был отдельный вход, но она была на этом же этаже. У нас фактически были две семьи. Та семья Кирилловы, он был полковник, приехал из Германии, привёз необыкновенные вещи, которые мы ходили смотрели. Его жена, тётя Груня, говорила вымыть руки, разуться и – тогда разрешала пройти в квартиру. В первый раз мы увидели, что такое ковры, необыкновенные зеркала, часы в пол величиной. Самое удивительное ― это немецкая кукла, сантиметров 70, красивейшее платье, всё с кружевами, волосы необыкновенные. Эта кукла сидела у них в уголке как икона. Почему он привёз эту куклу, я не знаю: у него своих были три сына, ни одной девчонки не было. У сыновей в свою очередь родились сыновья. Девочка родилась уже в третьем поколении у них. Но тем не менее этой красотой она пленила. Она разрешала детям (а двор был совсем закрытый): мы мыли руки, разувались, смотрели эту куклу. Причём она всегда говорила: «Руки за спину, чтобы не браться, стойте и смотрите, посмотрели ― уходите!»

 

«Мам, а зачем? Бомбёжка, а ты надеваешь всё новое?»

У нас в семье было пятеро детей. Я пятая. Причём первого мальчика мама родила, ей 16 лет было, второго – ей было где-то 18 лет, эти дети умерли во младенчестве. Отец и мать оба были 1900-го года. Я думаю, от болезней эти дети умерли, период такой бы: война, Гражданская война – мальчики умерли один за другим. Потом в 1921 году родился старший, они его называли «Ваня старший», это был любимец мамы, потому что он был её копией, она была очень красивая женщина. А я на отца похожа. Он окончил школу, поступил в танковое училище. В 1940 году женился и вместе с женой уехал в Белосток. Как раз 21 июня 1941 года он отправил жену – она забеременела – с подружкой сюда, в Коломну, рожать, а сам остался там. Потом мы уже узнали, что там Белостокский котёл был: скорее всего, он погиб в самые первые дни войны. Но мы ничего об этом не знали. Мама это рассказывала со слов подруги, когда я уже была довольно взрослым человеком. Она рассказывала: когда они ехали на поезде, поезд немцы стали бомбить, отбомбили, поезд тронулся – и Соня выглянула в окошко, зачем – не знаю. И пулемётчик прямо прошил её в глаза, и всё, насмерть. На остановке Орша всех сняли и похоронили в братской могиле. Мы не знаем, где и как. Эти старшие пропали в полном смысле этого слова.

Второй брат, Валентин, родился в 1925 году, его я уже помню хорошо. В 16 лет, когда началась война, битва под Москвой, он сбежал на фронт, взрослый, здоровый мальчишка, сказал, что ему 18 лет. Из Подмосковья их потом перебросили сначала под Харьков, а потом в Сталинград. Там они обслуживали «Катюши», это был уже 1943 год, когда Сталинградская битва подходила к концу. В какой-то момент, как сейчас говорят, прилетел ответ, и их машину вместе со всеми людьми завалило, его чудом спасла девочка-санитарка: когда она тащила раненых, видимо, он застонал или что-то, она его вытащила, смогла дотащить до госпиталя. Их всех, раненых, уже переправили в госпиталь в Сибирь, Омск или Томск, не помню. Там он почти год восстанавливался, потому что контузия была очень сильная. Потом он вернулся, закончил наш пединститут, тогда уже был создан факультет физкультуры, и стал преподавателем физкультуры. Работал здесь, в Коломне, здесь у него была первая семья. Потом у него в семье не сложилось, он уехал в Орехово-Зуево, там до конца жизни работал преподавателем физкультуры в техникуме для тех, кто обслуживает торфяники: там готовили механизаторов, которые эти торфяники должны были обрабатывать. Вот такая семья, мальчишки.

Я родилась через 15 лет после того, как родился Валентин. Естественно, всё внимание было мне. Я росла балованным домашним ребёнком. Из детских воспоминаний, самых маленьких (я могла из бесед с мамой это восстановить) у меня остались две вещи. Первая – склады взрывались в Коломне. Я точные даты не помню. За Коломной были пороховые склады, и по какой-то причине они взорвались. Это год, наверное, 1942 или 1943-й. У нас квартира была в каком-то купеческом доме, номер 3. Рядом 5-й дом ― там простая система была: коридор и в стороны комнаты как маленькие ульи. У нас были внизу две квартиры – соседи и наши, причём у каждого было по две комнаты, комнаты большие, по 25 метров, а кухня была общая. Перед кухней были огромные сени, они закрыты со всех сторон, окон там не было, а стены огромные – там подоконники были, на них я играла: у меня был детский сад на подоконнике и всё прочее. Когда начали бомбить, склады взорвались, они спрятались в сенях, где окон не было. Мама говорит: «Я надела тебе всё новое». Я спросила: «Мам, а зачем? Бомбёжка, а ты надеваешь всё новое?» Она говорит: «У меня была мысль: вдруг я погибну, а ты останешься жива. Девочка чистенькая, одетая хорошо, тебя возьмут в хорошую семью». Представляете, какие мысли были у матери!..

Я без слёз об этом говорить не могу…

А второе воспоминание – она очень долго искала старшего брата. Всё время приходило, что без вести пропал. И вот однажды, это был уже 1945 год (это уже помню я, мне уже 6 лет, уже человечек), она входит в комнату, у неё сумочка – тогда говорили «редикюль» – она расстёгнута, там торчат белые листочки. Она идёт, как будто не видит, что я впереди, она вот так вошла, сразу упала, и всё… Когда женщины прибежали соседки, её подняли, её посадили. Я такое в жизни не видела, в первый раз… у неё через всю голову пошла белая полоса… поседела. У неё были необыкновенно красивые волосы, пучок такой, как голова почти, соседки говорили, она как с короной ходила, красивая женщина была. А тут такая полоска через всю голову… Эти воспоминания остались на всю жизнь из маленького детства. Это были известия, что всё, пропал он. Папа пришёл, она уже была в нормальном состоянии. Но представляете, что с ней было.

 

«Строгое воспитание ― это нормально»

Был 1954 год, я ещё в школе училась, мне было 14 лет, у неё случился инсульт. У неё речевой аппарат был не повреждён абсолютно, у неё нормально действовали руки, но у неё совсем отнялись ноги. Она не могла ходить, она по стеночке с трудом до туалета, если её кто-то доведёт, то это хорошо. Она сидела, говорила нормально, только медленно. Она меня ко всему приучила, хозяйство всё стало на мне. У нас был водопровод, канализация, но ванны не было: во-первых, это коммунальная квартира, во-вторых, просто места не было для ванны, да и тогда не принято было что ли, не могу сказать. Мы ходили стирать бельё на Москву-реку летом, это априори, а зимой здесь, но ходили полоскать всё равно на речку. Когда выпадал снег, было попроще: на санки поставили корзинки и повезли. А когда такая погода (лето – ред.), то на коромыслах. Папа мне сделал… купил, наверное, две корзиночки поменьше объёмом, чтобы не очень большие. Женщины-то большие корзинки носили, а я-то совсем ещё молоденькая, мне 14–15 лет.

Потом у папы нашёлся его старший брат, совершенно случайно. Отец поехал, ему дали путёвку, в Кисловодск. Вдруг оказалось, что директор санатория, куда он приехал, ― его собственный родной брат. Фотография даже была ― лицо одно и то же: оба высокие, красивые, волнистые волосы, красивые мужики были. Он рассказал про маму, что она сидит, сестра одна в Коломне, приходит помогает, другая из ы приезжает помогает. Он говорит: «Привозите её сюда, у нас поднимают». А её младшая сестра, тётя Настя, пошла на пенсию по «горячей» сетке, с 45 лет — она на каком-то вредном производстве работала в Москве. Дети у неё уже взрослые, уже поженились, муж к этому времени у неё умер. Она приезжает сюда, к нам. Отец берёт билеты до Кисловодска, и она вместе с мамой туда приезжает. У меня до сих пор осталась картин такая: туда мы её поднимали на носилках, а обратно её встречали, она вроде меня – с палочкой ходила сама, конечно, она ходила плоховато, как я сейчас, но она уже могла ходить, выходила на улицу, могла посидеть.

Но все домашние дела уже были на мне. Она была очень строгий человек, очень строгий! Хочется погулять-то, а моя очередь мыть сени, они метров 20, пол некрашеный, нужно было песком посыпать, голиком оттереть и всё это смыть, чтобы он был белоснежный. Я поторопилась, вроде как помыла, всё хорошо. Она приходит, посмотрела – молча ведро толкнула и сказала одно слово: «Перемыть». Вот так! Она была очень строгим человеком. Но, может, это и хорошо.

Вам как сейчас кажется?

Я всегда считала и считаю, что строгое воспитание должно быть в меру, но строгое воспитание ― это лучше, чем безалаберность и либеральность, потому что заласканные дети, которые ничего не умеют, они в жизни мучаются, потому что им кажется: как это так? всё было для них, и вдруг нужно делать самим что-то. Поэтому строгое воспитание ― это нормально.

Кухня тоже входила в ваши обязанности?

Само собой. Но там было проще. Полы – это была моя прерогатива, потому что мама говорила: «Невестку я мыть не могу заставить». Валентин женился к этому времени, они года два жили с нами. И кухню убирали Руфа ― первая жена брата и соседка тётя Груша, Аграфена Максимовна. Порядок был идеальный! Сейчас я полагаю, что командиром была мама, она спуску никому не давала. Если плохо помыли плиту, то она тут же как мне: «Перемыть, переделать!» И самое главное – все слушались.

То есть она пользовалась авторитетом и у соседей и в семье.

Да. Тогда меня это не коробило, не интересовало. А уже будучи взрослым человеком, я заметила какую вещь: всех женщин такого же возраста, как она, называли Оля, Таня, Маня, а она всю жизнь была только Марь Иванна. Всю жизнь если надо было за советом прийти, шли только к Марь Иванне.

Какая профессия была у мамы и образование?

Интересно, что у неё никакой профессии не было. Она как в 15 лет вышла замуж, так в семье и была. То надо было девочек растить, то своих детей. А потом, в 1930-е годы домохозяйки не работали в основном. Отец работал, семью обеспечивал.

В советское время не было с этим проблем?

Нет. Она не работала никогда, была просто домохозяйка, но хозяйка она была идеальная. Я 10-ю школу окончала, это были годы, когда разделили: отдельно женские школы и мужские. Потом в 1957 году я окончила 10-летку, а это за три года, 1954 год, когда опять соединили мальчиков и девочек, и из 26-й школы нас перевели в 10-ю, у нас этот класс появился. Я училась нормально, не отличница, но нормально, «троек» никогда не было – «четвёрки», «пятёрки», гуманитарные предметы ― это моё, остальное трудновато. Отец говорил: «Но попой можешь высидеть и это». Я там высиживала – математику, физику, химию, а остальное давалось нормально.

Родители хвалили вас?

Нет. Мама вообще никогда меня не хвалила. Она всегда говорила: «Я не должна тебя хвалить». Я говорила: «Почему?» – «Пусть тебя похвалят чужие люди. И мне будет приятно, и тебе. Ты должна делать так нормально, чтобы я сказала: правильно, всё. И на этом конец».

У вас был такой запрос, вы маму спросили, почему она вас не хвалит?

Я даже не знаю. Спросила у неё… Не могу сказать, почему так, но так она ответила. Получилось так, что своих внуков я хвалю, а детей тоже редко хвалила.

 

«Премия на башмаки» для партизанской сироты

Поступила в институт я сразу.

На какое отделение?

В наш пединститут. Тогда второй год работал факультет историко-филологический.

Это какой год?

1957 год. Я благодарю бога, что я окончила этот факультет! Это великое дело, когда человек знает и литературу и историю и может наложить историю на литературное произведение, и работать было легче в этом отношении. Там всё благополучно было более-менее.

Расскажите подробнее про институтское время.

У меня институтская жизнь была в какой-то степени ограничена чем? Институт был ― это школа номер 7, я жила в Овражном переулке – ровно три минуты дойти до института. Это первое. Второе: я поздний ребёнок, мама родила меня в 40 лет. Представляете, как она тряслась надо мной? Поэтому меня никуда не отпускали, я некуда не ходила, только на мероприятия, где она точно знала, что будет всё нормально и с кем я шла. Третье – да меня и не тянуло, я всё в книжках сидела. Погулять, конечно, хотелось, но ограниченность была определённая. Девчонки, которые жили в общежитии, – другое дело.

Общежитие было рядом, вы с ними общались?

Да, мы ходили в это общежития. Вот у меня фотография поздняя – мы встретились через 40 лет. Вот Аня Воробьёва, она была старше всех нас на шесть лет, она была разведённая женщина с ребёнком. Когда она приехала с ребёнком, то встал вопрос, куда деть ребёнка.

Она не из Коломны?

Она из Крыма. Надо отдать должное Шпееру, нашему декану: он помог великолепно! В общей комнате, в общежитии в комнате было 16 или 17 коек, огромная комната, почему-то маленькие не делали…

Сколько таких комнат было?

Три большие комнаты на верхнем этаже.

Койки стояли по стене?

Торец к стене, а койки в ряд стояли. Посередине стояли два стола и стулья, чтобы можно было готовиться. И где-то в уголке, за занавеской, – для вещей, типа гардеробной.

Мебели другой не было?

Ничего не было.

Это была женская комната и такая же мужская?

Это все женские. Где мужские были, я даже сейчас уже не помню, не знаю. Я не задумывалась.

Мы занимаемся биографией Венедикта Васильевича Ерофеева. Нам рассказывал Анатолий Иванович Кузовкин, краевед, что у них были мужские комнаты в том же здании.

Значит, там же были, наверное, на первом этаже. Я не задумывалась, приходила к девчонкам и всё. Для этой Анечки отгородили уголок, поставили кровать для этой девочки. А потом Шпеер определил эту девочку на пятидневку в садик, брали её только на субботу–воскресенье, и мы уже заранее организовывали, куда с ней пойти.

Вторая у нас была, Зина, забыла фамилию. Она приехала из Минска, их Белоруссии. Родила её мать прямо в лесу, как она рассказывала. Когда немцы начали сжигать деревню, она беременная убежала в лес и там её в лесу родила. Потом она каким-то образом связалась с партизанами и три года была в партизанском отряде, и мать и это девчушечка. Потом, в 1944 году, я думаю, во время наступления, операции «Багратион», погибла мать. Не знаю, отец был или нет, про отца она ничего не говорила. Детей (видимо, она не одна в отряде была) всех собрали и отвезли в детский дом. Потом этот детский дом перевели сюда, в Россию, по-моему, она говорила, в Брянск. Она уже там заканчивала десятилетку. Поскольку она дочь партизанки погибшей, сирота, она без экзаменов была принята в институт. Она жила в этом же общежитии, в этой же комнате. Но что такое 25 рублей стипендия? Одно дело для меня стипендия – это практически мне подарок, я в семье живу. Другое дело она! Шпеер для неё сделал великое дело: общежитие бесплатное, чтобы она ни копейки не платила, обед каждый день бесплатно, иногда давали, как он говорил, «премию на башмаки», как называли, наверное, через местком. Мы, студенты, которые жили рядом, у кого нормальные семьи, что делали? Мы по очереди… Она получает стипендию, в первый день она живёт нормально, потом этих денег нет. Мы начинаем: «Зин, пойдём к нам?» А у меня мама пироги пекла чудесные!

Расскажите про пироги. С какой начинкой? У вас печь была?

Да, была печь. Пироги должен был замешивать либо Валентин, брат, когда он был с нами, либо я сама вместе с папой. Она же сидела, не могла замешивать, тяжело. А лепить пироги лепила запросто! Пироги и с картошкой, и с луком, и с грибами, единственное, с мясом не было, с ягодами было. Я же говорю, она хозяйкой была великолепная! У нас перед домом было несколько грядочек. У каждого жильца было две–три грядочки. У неё была грядка с громаднейшими помидорами! Это чудо! Вторая грядка была поделена: лук, морковка, свёколка; рядом грядка с огурцами. Женщины вечно: «Ой, Марь Иванна, опять у вас помидоры хорошие!» Я сижу молчу: «Да, хорошие, а сколько раз она меня заставит прорыхлить или что-то сделать!» Но молчу! Мама напечёт пирогов, и мы эту Зину приглашаем в гости, она наестся. Она как всегда говорила: «Ой, как бы заворот кишок не был! Обожралась…» И с собой ей мама даст. А у нас Волковых было две. Елена Волкова, она потом Лозовская стала, – Зина к ним пойдёт, у них то же самое (а там семья зажиточная – и мясо, и рыбка, и всё остальное), там два-три дня побудет. Потом ещё к одним… и мы её доводили до следующей стипендии! Всё нормально было.

 

«Землянки превратили в погреба»

Каждый сентябрь… на четвёртом и пятом курсах уже не ездили, а в первый, второй и третий курс мы всё время ездили на уборку урожая. Первый курс на наши поля, на втором мы в совхозе «Сергиевский» строили свинарник. Ну, какие мы строители? Строили, конечно, строители, а мы как подсобные рабочие: кирпичи подать, мальчишки раствор месили, фотографии у меня даже есть. На третьем курсе нас послали на лён! Это был стык Псковской и Московской областей, северные районы. В первый раз в жизни мы увидели, как цветёт лён, когда поле снежно-голубое – такое красивое, это необыкновенно! Мы этот лён собирали. Это не очень просто: вырывать надо было вверх до середины, а низ нельзя, брак идёт. Руками собирали, нам показали, как: небольшого размера столбики, их вокруг клали – в середину один и вокруг кладётся. Они сушились несколько дней, потом из забирали, увозили. Нас по избам расселили в деревне, она в годы войны была захвачена немцами. Когда немцы уходили (почему они так сделали, не знаю), одну сторону полностью сожгли, а вторая сторона осталась. Или ветер что ли… Сторона, которую сожгли, там люди очень долго жили в землянках. Это 1960 год! Но бабушка, у которой мы жили, у неё был хлипенький, но домик, на стороне, которую не сожгли. Она говорила: «В основном из землянок все переселились, остались только лодыри». Потому что там колхоз сам не строил, но он разрешал купить строительный материал. Видимо, так: где мужики, там отстроили быстро, а если там одна женщина с малыми детьми, она так в землянке и жила. Землянки довольно большие, мы ходили смотрели. Выглядело так: когда подходишь, ступеньки, дверь, сверху всё закрыто дёрном (земля пластами снимается, внизу палки и глина, а сверху дёрн), а внутри не доски, конечно, а сучья, палки – из чего можно было стеночки сделали. Опять, там, где были мужчины, более-менее сделано досками. Там с одной стороны типа кухоньки, чтобы приготовить что-то, а с другой стороны нары – дети все наверху, взрослые пониже. Сзади куть, как они говорили, в ней зимой держали скотину. Мы были осенью, сентябрь был, поэтому скотина ещё на воле была.

Как же они отапливались?

Как-то отапливались, как-то делали.

Было подобие печи?

Да-да. Потом многие сказали, что эти землянки превратили в погреба, очень хорошие погреба получились. Опять же – где были мужчины, а так ведь не сделаешь, не превратишь…

Вы жили в избах?

Да. Мы у бабулечки жили – матерщинница была необыкновенная! А я в жизни мата не слышала, папа у меня никогда не ругался, про маму и говорить нечего. Меня ж приучили, что взрослым нельзя говорить, они же старшие, но потом я как-то не выдержала, говорю: «Бабулечка, что же вы так ругаетесь?» – «Ничего подобного, я не ругаюсь, это для связки слов в предложения». Никогда не забуду!

 

«Я говорю: “Есть!” – и пошла служить на благо родины!»

Потом, после третьего курса, я уже вышла замуж. Поскольку муж всю жизнь до смерти работал на КБМ (всю жизнь работал, до смерти), меня никуда не послали. Наши девчонки разъехались. Нас ведь готовили как особый курс, мы должны были ехать в Болгарию. Почему именно в Болгарию, я не знаю. Мы должны были преподавать русский язык и историю в Болгарии, а для этого мы должны были изучить болгарский язык. Я сейчас думаю, как же мы учились: латынь, древнерусский, русский язык, болгарский, немецкий. Пять языков мы учили! Пять!

Кто болгарский вам преподавал?

Болгарский преподавала настоящая болгарка. Мы очень долгое время не могли к ней приспособиться – она очень быстро говорила. У неё какое-то интересно имя, на «о» кончается. Болгарский был только на последнем курсе, и мы должны были ехать в Болгарию. Нас уже определили, как и что, но я в это число не входила, потому что я замужем, а муж на КБМ – всё закрыто, я невыездная.

Вы и не стремились и не жалели?

Я же знала, что так получится. А наши девчонки были расстроены.

Не хотелось в Болгарию?

Наоборот, очень хотели! Но пришло какое-то постановление, что в Болгарию никто не едет. И вместо этого отправили в Якутию, на Алтай, в Приморье, в Псковскую область, Лотошинский район… Все, кого отправили, отработали три года. У нас со свободным дипломом оказались человек шесть, вроде меня: выскочили замуж и уехали с мужьями, у нас было военное училище, они все вышли за курсантов и уехали с мужьями. Остальные – тогда разговора не было, как это так не поехать?! – все поехали. Интересно, что вернулись не все, многие остались там, понравилось. В Якутии один наш товарищ (так и умер там, в Якутии) попал сначала в малюсенький городок, потом приехал в столицу Якутии, окончил аспирантуру и стал преподавателем в якутском университете, всё благополучно у него сложилось.

Когда мы собирались, как раз вспоминали, кто где жил, как сложилось. Аня поехала в Крым, потом она вернулась. Это был период, когда татарам в Крыму свободу дали. И её в школу направили, там половина детишек – татары, а они русского языка не знают, дома говорят только по-татарски и чуть что: мы не понимаем, ты плохо нам преподаёшь. Она рассказывала, что очень трудно было работать. Потом она перевелась в другую школу, русскую, там было полегче.

Вы как выпускники могли русский, литературу и историю преподавать? А она преподавала?..

Она литературу взяла. А мне дали свободный диплом, тогда зав. Гороно был Муругов Константин Васильевич, я пошла к нему на приём с дипломом и с приложением к нему. Он посмотрел: «5… 5… 5… а это что такое?» А там по физкультуре стоит «тройка»! Я говорю: «Не смогла нормы сдать». – «Ничего себе, такая спортивная, а не смогла нормы сдать!» Я говорю: «Да с преподавателем не поладила!» А у нас преподаватель мужчина, ко мне приставать начал… «тройку» поставил – отказала. Ничего страшного. Поставил меня Муругов на учёт, сказал так: «Сейчас пока ничего не могу сказать, в школе все места заняты, но посмотрю, – посмотрел ещё раз диплом, приложение, – где-нибудь найду местечко». Проходит, наверное, месяц, он звонит отцу на работу, чтобы я пришла. Он говорит: «Нашёл вам место ― научный сотрудник нашего краеведческого музея. Извольте служить на благо родины!» Я говорю: «Есть!» – и пошла служить на благо родины! В музее я проработала неполных три года, потому что Алёшка родился, сын, как раз в это время. Работая в музее, я стала преподавать в вечерней школе историю.

Где в то время находился музей?

В церкви Михаила Архангела. Там у нас коллектив был очень маленький. Алевтина Матвеевна ― она хранитель, зав. фондами, наш старшой, командир. Мы ― два научных сотрудника: Нина Скряга и я.

Вы одна выпускница, остальные были уже с опытом, со стажем?

Я думаю, что опыт был только у Алевтины Матвеевны, потому что она работала пять лет до меня. У Нины, я думаю, опыта не было, потому что она только перевелась из сельской школы, она закончила иняз, то есть к истории совсем боком, никакого отношения не имела. Получилось, что она в основном водила экскурсии по музеям, а меня вечно отправляли на экскурсии по территории кремля и на встречу со всеми делегациями. В то время к нам без конца приезжали то поляки, то чехи, то немцы. В программу всегда вставляли краеведческий музей и лично меня пихали. Я понимаю: человек считается с историческим образованием, обязан держать марку! Но мне самой очень нравилось – с ними было очень интересно разговаривать. Потом, они говорили такие вещи, которых мы не знали, хотя бы то, что они говорили: «Почему у вас так скудно в магазинах?» Нам казалось, у нас всё нормально, а у нас скудно… «Почему ваши люди так бедно одеты, однообразно?» Мне казалось, все нормально одеты! «Почему ваши люди живут в коммуналках?»

На каком языке общались?

На ломаном русском.

Это делегации, которые приезжали по делам в КБМ, на Коломзавод?

Да.

Это инженеры-специалисты?

Да, все абсолютно.

Это в каком году?

1962 год я кончила. Это 1962–1963 годы ― самое массовое, потом уже меньше стало. Иногда одни и те же приезжали.

Где они останавливались, в каких гостиницах?

Не знаю.

Какой был маршрут, как вы их вели по городу?

Первый всегда музей, потом шли на Блюдечко через улицу Лажечникова, потом на Соборную площадь, потом через Пятницкие ворота, потом шли уже сюда, к рядам (торговым – ред.), которых нет, по Зайцева, потом ехали просто на автобусе по Коломне, я показывала новый микрорайон. Новый микрорайон был тогда улица Ленина, она только застраивалась.

Пятиэтажки.

Да. Они хорошенькие были, новенькие, свеженькие, но и улица приличная была. Впервые промежутки между улицей и тротуаром, газончики сделали, у нас их долгое время не было, и когда их сделали, мы хвастались этим. Больше всех поражал наш трамвай, почему, не знаю.

В приятном смысле?

Да-да-да! Очень часто ходит, три копейки стоит – очень дёшево, люди ведут себя спокойно, благожелательно. Заставляли меня с ними в трамвае ездить – мало ли вопросы зададут.

Вы сопровождали их в поездках?

Конечно.

В кремле историю рассказывали?

Да. Так стыдно было: захламлённость была невозможная! Так стыдно было показывать – ужасно просто! Я забивала буквально историческими фактами, что было в XV, XVI веках, при Иване Грозном, какой был великолепный, чудесный город!

Мимо Успенского собора, он был в заброшенным состоянии…

Конечно! Это было очень сложно… Самое интересное, когда тебе задают вопросы, а ты не знаешь, как ответить. Вернее, я знаю, как ответить, а вдруг это нельзя сказать? Это очень сложно…

У них эти вопросы возникали, почему в таком состоянии?

Естественно. У нас Ганна Михайловна была, глава нашего партийного правительства – это же вообще фурия, другого слова нет! Прежде чем вести экскурсию, вызовет к себе, накачивает: «Знаете ли вы постановления партии и правительства? решения последнего съезда? кто у нас первый секретарь?..» Это было ужасно! Ей надо было кивать головой и молчать, ничего не говорить. Ужасно!

Это перед каждой экскурсией?

Не перед каждой, когда я только начинала, а потом, видимо, дали отзыв (они обязаны были писать отзыв о работе, как их встречают и провожают). Самое интересное: в первые экскурсии они мне ничего не привозили, потом экскурсии были – они привозили презентики маленькие (открытки, проспекты, духи, конфеты оформленные). Я так думаю, сейчас если объективно рассудить: молоденькая девочка, вроде ничего, смотрится, говорит вроде нормально, можно слушать, не уснёшь, и всё! Не думаю, что особо заслуги мои были. Готовилась я к этому, конечно, что говорить.

 

«Я всё забыла! Никого не отметила – такая армия пришла!»

Вторая сторона. Работая в музее, я начала работать в школе рабочей молодёжи. Это было для меня открытие в полном смысле слова! Это была такая школа, которая научила меня на всю жизнь! Во-первых, мои ученики в большинстве своём старше меня были. Это же рабочие люди! Таких мальчишек, которым было 15–16 лет ― наверное, одна треть класса. Первый свой приход в школу я не забуду никогда! Мне дали 10 «А» и «Б». Предполагалось, что «А» будет приходить утром, а «Б» вечером. По списку 40 человек: 20 должны прийти утром и 20 вечером. Прихожу утром ― в классе 10 человек. Мне говорят: «Не волнуйтесь, вечером придут». Вечером, когда я вошла в класс, я встала и стою как столб! На каждой парте (а там стояли обыкновенные парты) сидят по трое. На всех подоконниках сидят. Двое – я понимаю, что ради хохмы! – взяли, ножки скрестили, сели на пол – им место не досталось. Представляете? Это был первый мой рабочий день! Это ужас! Меня как учили: придёте, перекликнете, чтобы отметить, что они пришли… Да какое здесь отмечаться? Я всё забыла! Никого не отметила – такая армия пришла! Я пришла – у меня щёки красные, как помидор! Потом, на следующей неделе, они начали меня тестировать. Приносят записочки: кто такой Ататюрк или кто такой этот?.. Мне одна учительница говорит: «Ты записочки не бери: они специально берут у кого-то. Ты попроси вслух произнести, что они хотят спросить. Они не произнесут!»

Предполагалось, что они записочки передают во время урока?

Нет, они после урока делали умный вид, что приходят с дополнительными заданиями, спросить у меня. Школа небольшая, 8-х классов два было, 9-х четыре, а 10-х пять. У меня все пять 10-х. Я выхожу из одного класса, а из того бегут спрашивают: «Ну как?» Парень сидит, говорит: «Ничего, горластая, всё понятно».

Где находилась эта школа?

Бывшее здание 7-й школы, а до этого это гимназия, улица Пушкина. За общежитием, дальше, вот это здание.

Давно оно было как вечерняя школа?

Вечерняя школа у нас была создана в 1942 году. Вообще по всей стране, в том числе у нас. Вначале там были начиная с пятого класса, потому что очень много беспризорников было. Потом уже таких не было, в основном, седьмой (один был), восьмой, девятый, десятый. Там практика чисто человеческих отношений. Знаний они не могли мне дать, они даже интересных вопросов задать не могли, потому что они сами не знали ничего, здесь только с моей стороны нужно было делать. Директор у нас был Вагин Виктор Павлович ― огромный мужик, двухметрового роста, широченный: «Если я сказал, то всё!» Хороший мужик, сейчас я понимаю, что таким директор и должен быть. Самое интересное: ко мне нормально относились. А когда я забеременела, то поняла, что не просто нормально, а очень хорошо относились ко мне. Дело в том, что у меня был дикий токсикоз. Я выдержать урок полностью не могла, мне надо было выбежать, дело своё сделать… А у меня среди учеников были отец и сын с фамилией… Сталин! Он работал в Радужном механизатором и пришёл учиться ради сына, потому что сын балбес, прогуливает, не хочет учиться, он пришёл учиться вместе с сыном.

Фильм «Большая перемена».

Да. И вот такая история. Я однажды полетела. Классы все на втором этаже мои, а туалет внизу. Я полетела, вывернуло меня, поднимаюсь по лестнице и слышу – отец Сталин стоит у стола учительского: «Вы не понимаете что ли? Бабёшка должна выносить ребёнка! Здорового ребёнка! А вы ей нервы мотаете. Уткнулись в книжки – и параграф выучить! И чтоб тишина была!» Я вхожу ― идеальная тишина, все сидят, уткнулись в книжки. Потом девчонки на практику пришли, говорят: «Мы не поймём: вроде бы мы хорошие студенты, у нас хорошие отношения, но всегда на уроке кто-то разговаривает. Вы же вышли ― шу-шу-шу, пришли ― опять тишина». Я говорю: «Я ничего не делаю специально, просто так сложилось». Ребята чувствуют искренность, искренние отношения.

Никогда не забуду. Была такая Галя Гордеева, ей уже было 33 года, она работала на канатной фабрике, и ей хотели присвоить звание мастера. А у неё нет никакого образования. Ей говорят: «Ты хоть закончи вечернюю школу, тогда будет совсем другое дело: у тебя аттестат, мы тебя поставим». А она как назло влюбилась в женатого человека и забеременела от него. Жила она только с бабушкой. Бабушка, естественно, ей говорит: «Сделай аборт и немедленно». Она приходит ко мне: «Как чего? Что делать?». Я говорю: «Галя, тебе сколько лет? 33. Ты подумай: 33 года, ты родишь в 34. А ты потом родишь когда-нибудь? Нет, конечно. Мы тебе поможем, давай рожать». И она родила девочку. Что делали ребята: на уроки она привозит коляску. Допустим, первый ― русский. У кого русский хорошо, тот идёт гулять с девочкой, Галя садится на это место. На перемене она покормила. Наступает математика ― у кого хорошо с математикой, идёт гулять с этой девочкой, Галя сидит на уроке. Вот так мы её вытянули. Иногда она пропускала, конечно: ребёнок заболел и всё… Но мы её вытянули, и учителя все помогли, мы ей аттестат сделали. Она потом ко мне пришла: «Римма Алексеевна, вы мне сделали подарок ― аттестат подарили». Я говорю: «Это не я, это твой класс, это они сделали». Я её тут встречаю, она идёт, девочка уже замужем сама, взрослая женщина. Она говорит: «Римма Алексеевна, вот крестница-то ваша, вот какая уже!»

Ой, там такие истории необыкновенные! Потрясающие! А сколько таких тоже историй: мальчишка с девчонкой поладили, тут же она забеременела, а родители не пускают. Я иду к родителям, договариваюсь: ну, что же вы, они же молодые, что же они в сарае живут-то у вас? Ведь октябрь месяц, они же застудятся!» – «Нет, нет, не приму! Даже не говорите, не приму!» Что делать? Мальчишка совсем бросает школу. Мне ведь тоже плохо, что он бросает школу… Потом поехали вместе с мужем и взяли с собой сынишку, ему уже годика три, очаровательный – все дети очаровательные в три года, а он такой кудрявенький, пухленький. Пришли, я говорю: «Посмотрите, вот такой же у вас будет внук, а вы этого внука не принимаете, ну как так?..» – «Ладно… пусть живут». Вот такие истории были… Там можно столько рассказать!..

В вечерней школе я проработала семь лет. Это такая школа – школа жизни! Они в чём-то меня учили – ну что я девчонка пришла, в 23 года, молоденькая совсем! Поэтому я очень благодарна! И учителям в вечерней школе, и ребятам.

 

«Я и директор, и завуч, и учитель, и у меня ещё две котельных»

Как вам удавалось совмещать музей и школу?

Я договорилась, что утром не работаю, а работаю только вечером в школе. Я пришла сначала не на постоянную работу, а там Татьяна Башкина ушла в декрет (это жена директора колледжа медицинского), а меня на время декрета взяли – они на любые условия шли, лишь бы заткнуть. Когда я проработала за неё год, они мне сами предложили перейти на работу совсем. Я перешла и семь лет там отработала.

Потом меня вызвала Нина Александровна, наш инспектор из Гороно, и предложила работать завучем в третью школу. И я пошла. Ощущение было: здесь огромные мужики, я рядом с ними девчушка, а тут вхож – на ковре бегают маленькие, как бы не раздавить! Потом получилась история нехорошая: сняли директора и завуча, назначили нас новым директором и новым завучем. Работы было вот так! Там неприятность, и финансы, я подробности не знала, не вникала. Мне досталось в каком отношении: Клавдия Фёдоровна Кокорина, директор школа, весь год болела, у неё сердце больное, и получилось, что я работала одна. Я же не бельмеса не знала как администратор! Мало того, что я никакой завуч, я не знала ничего абсолютно, я никакой и директор! А получилось, что я и директор, и завуч, и учитель, и у меня ещё две котельных. Где сейчас школа 3-я ― это основное здание, а где сейчас музей краеведческий ― это было здание для начальной школы, оно принадлежало нам же, и котельные были отдельные ― там и здесь. Без конца: котельщики запили, не пришли на работу… У меня муж с отцом сами ходили топить эти котельные, детей же я не могу оставить. Тяжело было очень! Я пришла в Гороно и говорю: «Что хотите делайте, я не могу так больше работать. Переведите меня. Я согласна учителем, мне не надо завучем, директором, ничего». Меня Галанцева (секретарь райкома партии – ред.) стала допекать: «Идите директором». А я в партию не вступала. Она: «Вступайте в партию». Я: «Нет». – «Почему?» – «Я считаю, что я не достойна ещё». Надо было что-то отвечать…

А на самом деле? Сейчас-то уже можно сказать.

Я искренне так считала. Я в какой-то степени идеализировала своего отца, для меня он был идеалом в полном смысле, я считала, что надо быть коммунистом таким, как мой отец. А я не такая, я ещё до него не доросла. Я искренне в это верила. Рано и всё! Я договорилась, чтобы меня перевели учителем в 12-ю школу. Я пошла в 1975 году учителем, год проработала и опять меня поставили завучем. Там Зинаида Прокофьевна уезжала за границу, в Таиланд, меня на её место поставили. Инна Александровна ушла из инспекторов и начала там же работать завучем, она старшим завучем, я младшим. А через полгода умирает сама Инна Александровна, причём умирает за полсуток: вечером была совершенно здоровая женщина, к утру умерла.

Инсульт? Инфаркт?

Скорее всего. Получилось, что автоматически я становлюсь старшим завучем, там я проработала только завучем 25 лет, а всего 29 лет проработала в 12-й школе.

Вы уже не преподавали?

Я была и учителем и завучем.

Что преподавали?

Историю. Я литературу практически не вела. Единственное, когда была замена литературы в вечерней школе, заболел учитель, надо заменить, а так я литературу не преподавала, я всё время историком работала. До пенсии проработала там, практически весь жизненный путь.

 

«Один на весь округ – Четвертинка! И держал ребят в кулаке»

В студенческое время вернёмся. Мы сейчас готовим книжку, которая посвящена отчасти нашему герою Ерофееву. Он учился в коломенском педагогическом тоже на историко-филологическом факультете, уже после того, как вы закончили, в 1962–1963 годах. Мы не можем найти документы про жизнь в общежитии. Может быть, припомните про жизнь в общежитии, как там был устроен быт?

Здесь я вам плохой помощник. Я не жила там. К тому же мама предпочитала, чтобы приходили к нам домой, чтобы она видела всех, лишь бы я из дома не уходила. Она, видимо, очень боялась за меня. Поэтому я ничего не могу сказать. Единственное, что интересно – как развлекались студенты. Мало того, что у нас раз в месяц обязательно был студенческий вечер, часто тематический, со сценками, с музыкой, с танцами.

Это именно факультетские?

Да. Это одно. Когда ездили на картошку, там понятно. Здесь, в городе, какое главное развлечение ― кинотеатр, раз в неделю новый фильм. Ходили в «Юность». «Востока» тогда не было, он позже, наверное, в 1964 году, а это уже не студенческие годы.

Второе развлечение, весной и до осени, до 1 октября ― это городской сад с танцами, там духовой оркестр играл, там кинотеатр маленький был. Мне на всю жизнь запомнилось, там эстрада, сцена, играет оркестр, и у всех чётко определённое место. Около самой сцены ― это ребятишки-хулиганы (кто-то задерживался, кто-то из тюрьмы пришёл, не самые благополучные).

Взрослые ребятишки?

Разумеется! И девушки, как бы сейчас сказали, с социально низкой ответственностью. Один был круг, никто их не трогал, и они никого не трогали.

Второй круг ― круг рабочей молодёжи, с заводских рабочих общежитий.

Третий круг ― это студенческий круг, студенты: мы, медицинский техникум и курсанты, когда их отпускали. Самое интересное вот в чём. Здесь был участковый, которого я не знала ни фамилии, ни имени, ни отчества, его звали Четвертинка, потому что он ростом с меня или ещё меньше, маленького роста, но в плечах широченный. Самое интересное, что он держал ребят в кулаке, ребята боялись при нём курить. Ребят 14–15 лет держал в кулаке, они боялись при нём курить. Если идёт не взрослый, а маленький, с папироской: «Четвертинка! Скорей!..» Он к ним подходит. «Нет! Я не виноват!» Или: «Простите, пожалуйста, я больше так не буду!» Ведь один на весь округ – Четвертинка! И там в саду был ещё один милиционер – знаете, как они следили?! Рабочие и этот круг они просто наблюдали, а из нашего круга когда девчонки стали уходить, они все смотрят: идут парами или одна. Если одна, то сразу: «Ты с кем пришла?» – «С подружкой». – «А где подружка?» – «Там, с парнем». Подзывает их: «Её сначала проводите, а потом пойдёте гулять».

Они как участковые заботились?

Настоящие участковые! Это изумительно просто было!

Круги никак не пересекались?

Никогда. Редко-редко. Если дрались, то только первый круг, там драки происходили. А так все стояли в стороне, туда не совался никто.

 

«Учителей спрашивали: вы не возражаете, чтобы такому-то дать премию, квартиру?..»

Расскажите о заводской жизни города. Вы в вечерней школе преподавали для ребят, на каких предприятиях они работали?

У нас в основном были с завода Текстильмаш. Ещё были с мебельной фабрики и с «канатки».

Мебельная на Льва Толстого?

Да. Коломзаводские были в школе номер 1, где пединститут, где политехник, только с торца. Наша школа номер 2, а там 1. Связь была самая настоящая и прямая. Во-первых, на заводе существовал отдел, где принимают рацредложения и прочее, в его состав входил инженер, который отвечал за повышение квалификации и образования своих рабочих. Он имел связь со школой. Система была такая: каждый понедельник кто-то из школы – или завуч, кого это касалось, или как я классный руководитель – приходил на заседание этого совета и докладывал. Ходила я не каждый понедельник – в зависимости от того, как вызывали, а там совещание было каждый понедельник: сегодня меня вызывали, завтра другого классного руководителя, потом третьего, у кого появились консультации. Приходили туда, докладывали обо всех учениках: кто как посещает, кто как занимается, кого рекомендуют на повышение, кому премию дать с нашего согласия. Представляете? И раз в месяц с завода приходили к нам на педсовет. Сейчас педсовет четыре раза в год, когда четверть кончается (сейчас вообще триместры стали…), а тогда каждый месяц были рабочие педсоветы. Они подводили итоги: сколько у нас выбыло, сколько новых прибыло, как успевают… Чисто рабочее. Представитель завода сидел, слушал, записывал, на кого обратить особое внимание. Вплоть до того, кому общежитие давали, кому квартиру давали – всё согласовывалось с нами.

Стимулировалось по совокупности заслуг.

Да. Это была заслуга. Нас вызывали и спрашивали: вы не возражаете, чтобы такому-то дать премию, квартиру, чем-то помочь? Всегда был вопрос материального обеспечения для школы: книги, карты…

Завод как шеф?..

Да-да-да. Все химикаты для хим. кабинета… Карт они нам закупили столько, что когда я перешла в 3-ю школу, то оформила акт передачи, потому что карты были для 5–6 классов, они в вечерней школе не нужны, а когда я пришла в 3-ю школу – там не карты, а одна рванина! А здесь все новенькие,завод купил! Эти карты я актом перетащила сюда. Многие хают социализм, а я считаю, что взаимоотношения людей – дай бог каждому, поддержка. И зависть была и то, и сё, но главное – поддержка была во всём. Внимание не только у нас, на нашем предприятии, Текстильмаше, такое же было на Коломзаводе, на КБМ. Я даже завучем пришла в 12-ю школу работать, это дневная школа, а всё равно связи, шефства остались, потому что закрепляли каждую школуза каким-то предприятием. А сейчас ничего нет.

12-я к какому была предприятию прикреплена?

КБМ.

Там тоже была система поддержки и обеспечения?

Да, да, да.

 

«Все знали, что она немка, но её никто не трогал, её оберегали»

Какой период кажется вам самым счастливым в вашей жизни?

Конечно, самый счастливый – когда ты молодой, тогда всё в розовом свете!

Студенчество, юность, детство?

Когда начинается период взросления, осознания и, допустим, до 40 лет. Потом начинаешь анализировать по-другому многие вещи. А это период розовых очков, здесь всё хорошо. Мы с Женей часто говорили, он часто ко мне приходил. Я говорю: с точки зрения материальной мы стали жить лучше – у всех полно тряпок, машин… по городу проехать негде – одни машины. С точки зрения материальной мы стали жить лучше намного. Но мы потеряли самое главное – добрососедские хорошие отношения. Мы на улице жили, в Водовозном переулке, как в деревне: мы всех знали, кто в каком доме, у кого что случится – женщины тут же объединяются и помогают.

Я всегда вспоминаю: в нашем доме жила необыкновенная пара ― она немка, он еврей. Когда они появились в нашем доме, я не знаю, но жили они всю войну, поэтому я их и помню. Детей у них своих не было. Они жили в комнатушечке, большую часть этой комнаты занимало пианино великолепное, немецкое.

Они его привезли с собой?

Да. Когда я уже повзрослела, мама рассказала, что она коренная немка, Екатерина Васильевна, а Ефим Борисович (или как?.. не помню, я с ним не общалась) был управляющим в их поместье, в Германии. И в 1918 году, когда там начались события (точно так же, как у нас, громили поместья), была угроза жизни, и они решили бежать. Она, чтобы спастись, вышла замуж за этого Ефима, управляющего, они переехали оттуда в Ригу. В Риге они жили до 1939 года, потом стали перебираться сюда ближе, но всегда выбирали маленькие городки. А потом оказались здесь, в Коломне. Он великолепно играл на скрипке, а она играла на фортепиано. Мы их просили, она открывала окна, она играет, мы сидим внизу и слушаем. Мы не понимаем, что они играют, мы не знали ни одного произведения. Но мы с таким наслаждением слушали! Скрипка эта, наверное, была необыкновенная, дорогая. У нас же в Коломне были немцы, военнопленные, они строили на ЗТС дома. Однажды они разгружали здесь баржи, по нашему переулку ходили. Они услышали эту музыку и стали приходить и слушать, вместе с конвоиром стоят и слушают. Потом конвоир говорит, что они просят продать эту скрипку. Они отказались, не продали. Вот что делала Екатерина Васильевна? Сейчас я думаю, что она этим спасала не только детей, но и себя. У нас рядом соседний дом, там было очень много детей, дом барачного типа. У Аришкиных пять или шесть человек, одна только девочка, остальные мальчишки. Обуви у них не было вообще летом, босиком все ходили, есть было практически нечего. Это военное и послевоенное время. Некоторые дети шли и просто падали. Екатерина Васильевна подбирала этого ребёнка, приводила к себе, отмывала, кормила, держала у себя неделю, пока он поднимался, и выпускала.мама говорила: «Екатерина Васильевна во двор Толечку выпустила, значит, всё нормально». Она ещё медицинскими знаниями обладала, может, она медиком была, не знаю. Он-то на пивзаводе работал бухгалтером. Таким образом в течение войны она детей всё время поддерживала. Представляете к ней отношение? Все же знали, что она немка. Её никто не трогал, её оберегали. Более того: грядочки, которые были перед домом, она была не в состояния обрабатывать (может, не умела, может, не хотела) – за неё женщины сажали грядочку, чтобы зеленушка у неё какая-то была. После войны они исчезли. Переехали они куда-то или перевели их – не знаю. Время сложное было, может, забрали куда-то… Они уехали.

Эти концерты по выходным они давали?

Каждый вечер. Он приходил с работы, она ему давала ужин. У нас-то обыкновенная рабоче-крестьянская семья. Она почему-то с мамой моей общалась больше всего. Я как-то пришла, там ужин, белые салфетки, мало того, что скатерть на столе, в кольце салфетка лежит, серебряные приборы, ножи и вилки, здесь ещё какие-то финтифлюшечки. В первый раз я увидела это у неё. У нас обыкновенная семья: что у всех, то и у нас.

Ещё расскажите о соседях? У реки что за дома?

У самой реки была усадьба. Там жил священник, как его звали, понятия не имею.

Храм был в каком состоянии?

Полностью разрушенный, там был какой-то склад.

Говорили, то ли ручки от чемоданов там хранили…

Я не знаю. Мы уехали в 1975 году с Водовозного переулка.

До этого в этом районе жили, знали?

Да. Там жил священник. Нас поражало: у нас перед домом двор, грядки, а у них как усадьба!

Чем они жили в советское время?

Я думаю, это была дворянская семья.

Как-то сохранилась?

Да. Напротив них был двухэтажный дом. Там жили люди, как я поняла позднее, которые тогда переехали из Питера и Москвы, но связаны были с этим священником, каким образом, родственные отношения или нет, я не знаю. В тот период в основном общаешься с детьми ведь. В нашем доме из девчонок я была одна, у Кирилловых три парня (мальчишки от нас держались в стороне). Там семья Зайцевых, Героя Советского Союза, они тоже жили в Водовозном. Там старшая дочь, Эмма, была ровесница мне, а младшая, Нина, моложе на пять–шесть лет. Честно говоря, мама мне всегда говорила: «Лучше не общайся». Она хулиганистая девчонка была, материлась страшно. Нина поспокойнее. А это очень хулиганистая, девчонки обходили её стороной, не только я, и она больше с ребятам, и поэтому, может, себя так вела.

Напротив дом ― жили татары, чисто татарский дом. Причём семьи многодетные были. Одна из девочек, Абаева Лида, училась вместе в начальной школе, мы вместе 4-ю начальную школу кончали. Она единственная из семьи – а там было трое детей, – кому разрешили пойти учиться. Остальные почему-то в школу не ходили. Она не глупая девочка была, она закончила семь классов (тогда была семилетка), поступила в какой-то техникум, не в Коломне. А тут я встретила её два года назад, она уже работает экономистом. Те ребята умерли (братья – ред.). Причём они держались всегда очень обособленно, с нашими русскими женщинами они почти не общались. Почему-то мужчины у них появлялись только вечером, утром и днём их не было видно, видимо, настолько рано уходили, что мы их не видели. Появлялись вечером и начинали петь, на инструментах, на балалайках играть, какие-то ещё у них инструменты. Пьянство они не приветствовали. Садились, бренчали себе во дворе. Преимущество было, что у них у всех были закрытые дворы: стояли ворота, калитка, их можно на ночь закрывать.

Дети могли выходить?

Дети общались. Днём открывали. Детей разве удержишь, они везде могут пролезть!

 

Мама поменяла платье на куклу

Во двориках были грядки?

Нет, дворики ― это были дворики. Двор обычно квадратный, а вокруг этого квадрата, по периметру, с этой стороны дом, а три стороны периметра ― это были сараи. В каждом сарае был погреб, только у ленивых в погребе ничего не было. А так жили практически натуральным хозяйством. Я вспоминаю, у нас стояла бочка с капустой, бочка огурцов, бочка помидоров обязательно, бочка грибов, потому что ездили. Если повезёт, если в этот год вырастили кабанчика, то солонину клали. Жили натуральным хозяйством. И все так жили.

Во дворах кабанчиками свиней называли?

Да. Посередине двора обязательно стоял огромный котёл. Тогда, в войну, мыла-то не было – варили щёлок из золы. Золу сначала сжигали, потом из золы варили щёлок. Варили на весь дом сразу, не одному персонально. Каждый брал оттуда, наливал в бутыль, эту бутыль держали. Когда стирали, в нём замачивали бельё. Бельё беленькое было – прелесть! Только ополаскивать очень жёстко надо было. Если варится щёлок, то женщины стоят на страже, чтобы дети не подошли, чтоб ничего не было страшного. Сварили, закрыли, дети уже знают, что ничего трогать нельзя.

Запасы в бочках с грядок?

В основном с грядок. Урожай был – вот такие помидоры! Мама где-то прочитала (она очень много читала), что огурцы надо подвешивать на шпалерах, и она отца заставила сделать шпалеры, а меня – сделать веточки и повесить на шпалерах. Сначала все смеялись. А когда у нас пошли огурцы, и их много, и они очень хорошие (на земле же они могут загнить) – все стали делать точно так же. Так что обеспечены были полностью.

Всем, кто работал на заводах, давали участки под картошку. Это обычно было в Щурове, на той стороне реки. Там прямо картофельные поля, там участки выделялись, соток шесть, наверное, и засевали только картошкой. Мы с папой ездили, всё делали. Рядом соседи наши сажали и лук, и капусту, всё на этих сотках.

Из животных держали в основном свиней?

Конечно.

А молоко как?

Молоко приносили в дом. Из какой деревни, я не знаю. Женщина приходила, видимо, с мужем, приезжала на лошади, там стояли большие бидоны, и она: «Молоко приехало! Молоко приехало!» Все выходили, на лавочки поставили бидончики, она уже знала, кому сколько надо, наливала.

В выходные дни?

Это я не знаю, не помню. Я думаю, что не только в выходные, потому что холодильников-то не было, а семьи большие, это молоко поглощалось за два дня точно.

Творог делали, ещё что-то?

Конечно.

Остальные продукты были в магазинах, вы специально ходили?

В магазины я ходила.

В какие?

Сейчас этого магазина нет. Где сейчас где авторынок, на углу был Дом крестьянина, а ближе сюда стояли небольшие магазинчики и лавочки. Мы обычно покупали у них. Карточки только в 1947 году отменились, и я однажды пошла покупать хлеб, а около меня крутится какая-то девочка, я с ней разговорилась, дети ― есть дети. А она у меня карточки украла. Я подхожу, моя очередь, лезу в карман, а карточек нет. Я ревела не знаю как! Мама молодец в этом отношении. Я пришла, в слезах, соплях. Мама говорит: «Не волнуйся, осталось пять дней, проживём». Она меня даже не ругала.

Про этот рынок расскажите, вы не ходили туда?

Нет, мне мама не разрешала. Если ходили, то только с мамой, и то я очень редко ходила, она боялась. Там стояли ряды, лавки широкие, на этих лавках. Позднее, в 1950–1960-е годы стали весы, а тогда всё на безменчиках. Торговали всем абсолютно. Цены для того времени были приемлемые. Орешкины, семья шесть человек детей и она, семь человек, она говорила: «Я покупаю на рубль на всех полкило мяса, столько-то молока и буханку хлеба». На рубль!

Я помню на рынке только одно. Однажды мы с мамой пошли, а там кроме продовольственных больших лотков был уголочек, где торговали вещами, там продавали куклу, почти такую же как у Кирилловых была. Я остановилась как вкопанная, дух из меня вылетел! Это ж красота, но денег нет. Ушли. Я не помню, чтобы я ревела, но мама говорит, что я ревела, и она пошла и поменяла своё платье на эту куклу, отдала. Там с рук женщина торговала. Она предложила платье, она за это платье отдала куклу.

Как потом складывалась судьба этой куклы?

Она потом долго у меня была! Я уже замуж выходила… Уже у брата появились дети, они её покалечили, разобрали на части – интересно, как двигаются ноги и прочее. Я её берегла не знаю как! Подоконники такие же были, ещё больше, и один подоконник был мой, там куклы, все остальные игрушки. Порядок идеальный, потому что если порядка нет, то мама скажет: «Сейчас всё выкину!» Поэтому кукла у меня сидела как барыня.

 

«О, Риммочка, мама тебе красиво платье соорудила!»

Расскажите, как вы оказались в этом доме, в 205-м, как часто вы здесь были, как вы ходили к Китиным?

Я появилась, когда мы в восьмом классе с ней познакомилась. Я из 26-й школы пришла.

Как звали девочку?

Валентина. Я из одного класса, она из другого. Когда в 26-й школе были, мы не общались, знали друг друга, но не общались близко. В восьмой класс мы вместе попали, стали общаться. Во-первых, она очень своеобразная внешне девочка – красивая и очень взрослая. Я рядом с ней мышонок самый настоящий, худенький, тощенький, а она такая оформившиеся девушка. В восьмом классе 15 лет. Я замухрышка, а она уже оформившиеся девушка. Ребята, конечно, на неё сразу обращали внимание. А один парень – красивый был, Витька Шувалов, но хулиганистый невозможно – сразу заявил: «Эта будет моя!» Они действительно потом поженились. В восьмом классе мы ещё приглядывались друг к другу. А она однажды спросила такую вещь… дело в том, что папина сестра в Москве работала в кремлёвском ателье обыкновенной швеёй, но там за хорошую работу им разрешали брать остатки кусков материи – полметра, иногда метр и всё прочее. Что получше она оставляла себе и всегда была одета как куколка, а что ей не нужно, привозила нам. Мама шила, она обшивала меня полностью. И где-то меня Валя увидела. И говорит: «Слушай, у меня мама тоже шьёт. Можно я приду к вам посмотрю, как твоя мама шьёт?» Привела я её к себе домой познакомиться. Потом она сказала: «Теперь пойдём ко мне». С тех пор мы стали более-менее общаться. Когда уже подросли (в восьмом-то классе девчонки ещё совсем маленькие), в десятом классе, когда уже стали мальчики внимание оказывать, у них было очень удобно встречаться: с одной стороны – одна мама, с другой стороны – мама здесь, значит, всё под контролем, значит, ничего не случится. Поэтому сюда нас отпускали. Нас троица была, ещё Тоня Бочарникова, и мы здесь были вместе, и мальчишки приходили, из нашего класса, соседнего, но мы их знали.

Вы входили через парадную? Расскажите про эту лестницу.

Да. Высоченная лестница. Сразу поворот налево и их квартира. Была огромная комната, они её разделили пополам. Эта комната осталась как комната Вали, здесь мы и были.

Было что-то примечательное в обстановке?

Самое элементарное. У них обыкновенная железная кровать, малюсенький диванчик и стол, ничего больше не было. Мама занималась шитьём в той маленькой комнате, у неё стояла зингеровская машинка, она шила на ней. На стене вешалка большая, платья на плечиках висели.

Она этим жила?

Она этим шитьём жила.

Как звали маму?

По-моему, Анна, но не могу точно сказать, не помню.

Она и днём, и вечером была дома?

Постоянно была.

К вам спокойно относилась?

Сначала познакомилась, расспросила, какая семья, как что. Потом всё нормально было. Мама на выпускной сказала: «Папа нам дал денег, но их хватит либо на очень хорошие настоящие кожаные туфли (а до этого дермантиновые же были), босоножки хорошие, либо платье. Но я тебе говорю как женщина: платье мы можем сшить сами, а туфли мы сами не сошьём. Поэтому давай купим хорошие босоножки, а платье я тебе сошью сама». И сшила платье из белого атласа, который раньше ставили на подкладку. На матовую сторону сделали платье, а отделку, ворот, пояс с бантом, как у девиц в кинофильмах ― такое платье мне мама сшила. Когда я пришла к ним, тетя Аня и говорит: «О, Риммочка, мама тебе красиво платье соорудила! Очень красивое платье!»

Это для повседневной ходьбы?

На выпускной вечер. Белое, белоснежное! И белые босоножки. А Вале мама сшила платье по журналу. Еврей-то в последней комнате жил…

Пасманы.

Да. У них сын старше нас года на три был. Он чем-то занимался непонятным: типа валютчик, журналы какие-то доставал… стиляга мы его звали между собой. Вот о принёс журналы, и тётя Аня со своей дочерью сшили платье по журналу. Мы с мамой сами выдумывали, а она по журналу шила.

Журналы были заграничные?

Да. Пасман этим занимался.

Что-то ещё слышали или знаете про Пасманов?

Я видела только его и отца. Сам парень был высокий, худощавый, горбатенький, типично еврейской лицо. Отец ростом маленький, нос крючком и всегда говорил: «Ты у меня дождёшься! Опять набедокурил!»

У старшего была «Волга» голубая, он всё время стола во дворе?

Я не знаю. Он адвокатом был. Насчёт «Волги» не знаю.

Вы внутрь коммуналки не заходили?

Нет. Только к Китиным.

На кухне не были?

Нет. Мамин запрет был вбит в голову!

Когда здесь демонстрации организовывали, вы у Китиных бывали?

Мы и здесь бывали, и сами участие принимали. Мы пройдём — и потом бежим сюда. Система была: сначала шли колонны… я не очень хорошо помню, но помню, что мы были в середине. Сначала проходили орденоносцы, военные, потом мы шли, потом основное.

Школьники?

Каждая школа шла. Сзади шли институты, техникумы. Мы пройдём, успеваем сюда пробежать и в окошко смотреть.

После демонстраций было застолье?

Чай, да если мама печенье напечёт, и всё.

Застолье на 1 Мая, 9 Мая не было?

Нет. Мы даже когда собирались, у нас ничего не было.

Праздники как-то отмечали? Дни рождений?..

Дни рождений да. Но только с родителями, родители всё организовывали. Приглашаешь своих сокурсников или соклассников, но родители присутствуют, одни мы не были никогда.

Как это выглядело, все собирались за столом, какие угощения?

Что смогли, то и поставили, у кого что было: картошка, капуста, огурцы, помидоры. А уж если колбаска появится, это вообще хорошо. Понятия салата, как сейчас, не было. Сразу ставили определённую тарелку — и побольше! — всё съедали.

На сладкое доставалось?

Обычно чай, компот. Мама пекла печенье и пироги. Когда я уже стала в институте учиться, тётя Нина, отцова сестра, стала часто приезжать, она научила меня печь торты. Я стала печь торты, все: и «Медовик», и «Наполеон», и прочие. К каждому празднику я делал такой торт, которым похвастаться можно было. Сейчас уже нет. Когда я дочери передала всё, получилась такая же история как с мамой: она ушла только на пирожки, а я на торты. Потом торты ― дочь, а я только пирожки. А сейчас ничего, потому что я отбить тесто не могу, а его надо отбивать, иначе оно вкусное не будет.

 

«Хорошо, что у нас были турбазы»

Завершающий вопрос. Как вы видите, как развивается наш город, как вы ощущаете, в лучшую сторону, или что-то идёт не так?

Как во всех сферах жизни, плюсы и минусы есть. Трудно сказать, чего больше, чего меньше. Внешне, конечно, город подчистился. С другой стороны, даже в смысле оформительских вещей из цветов, какие были раньше, сейчас нет. Здесь на площади был знаменитый календарь. Сколько лет этот календарь был! Исчез… Около нашего дома вспышками проводится, а систематической работы нет.

Второе, я не понимаю, что за система с ливнёвкой происходит. Все города захлёстывает это. Из-за чего? Ремонтировали одновременно дома и ливнёвые состоянии. Сейчас её забыли, эту ливнёвку.

Вроде как хорошо: машин стало больше, люди сокращают потери времени, удобства, всё великолепно. Но ведь от машин-то мы задыхаемся. В одном районе поехали, сын говорит: «Давай я тебе город покажу», — я же никуда не выхожу, зимой вообще не выхожу, а летом всё время в саду, я уже ненормальный человек. Такое количество машин! Это же вредно!

Раньше где гуляли в основном, в 1960–1970-е и дальше?

В студенческие годы зимой были лыжи в Хорошове каждое воскресенье, а в субботу ходили на каток.

Куда? На ледовый, сюда?

Нет, его не было. Ходили на коломзаводской «Авангард». Причём великолепно.

И с детьми ходили?

И с детьми. У меня с двух лет дочка на лыжах каталась, с горки, всё великолепно. Я замуж вышла, муж у меня то же самое — и на лыжах, и с детьми. Здесь ничего не изменилось в этом отношении.

Летом, когда совсем были молодые, — или на речку (там же пляж был, великолепно было), или в лес ездили группами, на электричке, 10–15 человек, меньше не ездили: страшновато когда мало народу. Здесь или сад городской, или гуляния по «прешпекту» ― по улице Октябрьской, отсюда до теперешнего Мемориального парка хождения.

По Зайцева скверу тоже гуляли?

По Зайцева гуляли уже когда парочками. И кинотеатр «Юность». Особенно не выберешь. И то, что было в клубе. Летом ещё хорошо, что у нас были турбазы. Раз муж работал на КБМ, нам каждый год давали путёвки, льготные, он работник хороший был, давали всегда.

Куда именно ездили?

На Оку. Дети в лагерь «Ленинец», а мы на турбазу рядышком.

Как называлось? Не «Лесная сказка»?

Нет, «Лесная сказка» ближе городу, а это наоборот, к Притыке ближе. Мы поехали в первый раз на эту турбазу как только поженились, в 1961 году, мы тогда ещё жили в палатках, там даже домиков не было. Готовили так: там была Марья Ивановна, повар, видная женщин, но она не готовила, а руководила — сидела на табуретке со ступенечкой (говорила: «Чтоб мне видно было все чаны»), а мы по очереди все дежурили. Две палатки сегодня дежурят ― чистим картошку, режем, жарим, всё сами. Это в первые годы. Потом построили маленькие домики, потом уже побольше. Мы перестали ездить туда, когда дочь уже замуж вышла, это был 1990 год. Мы, наверное, в последний раз были в 1993 году на турбазе. Всегда было одно и то же время, мы договаривались с определёнными компаниями и брали последнюю неделю июля и две недели августа, там отдыхали. Самая хорошая погода, грибы, ягоды, всё уже есть. Замечательно отдыхали!

Досуг как был организован?

Там массовики-затейники были, они всё организовывали, мы только подпевали. Концерты, костры, соревнования всякие, на плавание — кто переплывёт Оку быстрее…

С детьми ездили или без детей?

И с детьми, и без детей.

 

«Нам направо, налево не для нас»

Про магазин «Огонёк» что-то скажете?

«Три поросёнка» который? Он продуктовый был, неинтересный магазин был: здесь было всё, что в других магазинах ― не очень густо, не очень пусто. Другой интересный магазин был — «Водники» на улице Зайцева. Там магазин запомнила на всю жизнь. Там вход, на расстоянии метра перегородка стоит, отдел направо и отдел налево. Направо ― молоко, хлеб, килька, в лучшем случае селёдка. Налево ― красная и чёрная икра, осетрина. Как только мы входили в магазин с мамой, она с палочкой еде доходила, она всегда говорила: «Нам направо, налево не для нас». Здесь такого не было, это потому что «Водники» — это для специалистов, им по талонам, сертификатам всё это продавалось.

Можно было купить, у кого деньги?

Конечно. Но нам направо! А этот магазин — там налево был кондитерский. Меня всегда возмущало, что рядом с кондитерским почему-то был рыбный отдел. Купить конфеты или печенье, а тут рыбный отдел вонючий! Это 1960-е уже. А поросята-то красивые стояли, розовые.

Не можем найти фотографию, никто с ними, видимо, не фотографировался.

На них не обращали внимания: стоят и стоят. Они розовенькие, а костюмчики у них были разные, у кого жёлтый, у кого зелёный, у кого бордовенький. Что держали, не помню, наверное, девочки больше запоминают одеяния, чем окорока! Сами мордочки розовые, пухленькие! Всегда говорили Орешкины: «Что ж ты такой тощий, хоть бы стал бы как поросёнок в “Трёх поросятах!”» Симпатичные были, хорошенькие.

Про Ерофеева удавалось что-то услышать?

Я про него вообще ничего не знала. Во-первых, это, наверное, закон: младшие тянутся к старшим, но старшие к младшим никогда не тянутся. А он же моложе нас был.

Он не моложе был, он после МГУ, на втором курсе оказался здесь взрослым.

Я про курсовой возраст, а не человеческий.

Он приехал в город в 1962 году, он поступил в октябре 1962-го.

В какое-то время он всплыл, а потом его почти запретили.

В самиздате только.

Тем более он очень своеобразный. Эти его «Петушки»…

Вы читали?

Читала, уже в 1990-х Женя принёс. Я не в восторге, это не для меня.

Расскажу бабушкину историю на закуску. У моей бабушку Катерины, маминой мамы, получилось так: в её семье – крестьянские семьи все многодетные – было восемь человек детей. В какой-то момент по какой-то причине неизвестной дом сгорел. Дедушки в это время не было дома. Когда он приехал, у него, видимо, сразу инсульт, он сразу умирает. Она осталась одна с восемью детьми. В селе старостой был мельник, у него собственная мельница. У этого мельника сын Иван, будущий дед, он был участник войны, его ранило, у него одна нога была короче другой, прихрамывал он, считался бракованным. Мельник пришёл к прабабушке и говорит: «Давай твою Катьку за моего Ивана, а я за это вам дом построю и ребятам помогать всем буду». Он у него сын один, единственный. Прабабушка сказала, что подумает. Почему Катька? Ему Катька понравилась, ей 15 лет. Маме 15 лет и бабушке 15 лет (к моменту замужества – ред.)! Это уже бабушка рассказывала, я сама помню: «Ой, в церковь ехать, одеяние принесли, красивое невозможно! А я как вспомню, что меня за старика отдают, я плачу! Мне баретки одевают, я их скидаю, мне баретки одевают, я их скидаю! У платья хвост ещё сделали, со шлейфом. Повели в церковь, батюшка говорит: “Согласна?” Я говорю: “Нет!” Мне бабушка как даст подзатыльник, и говорит: “Согласна, согласна!”». Вот так.

Это 19 век?

Да. А он, наверное, в Русско-турецкую войну попал. Так бабушка и стала. «Но он хороший мужик был, меня даже на плече носил», – говорит. Они все двухметровые мужики, здоровые были.

И у мамы такая же получилась история. У бабушки шесть детей, и у них тоже сгорает дом, а дед Иван, когда выскочил из этого дома (дело было, когда снег не сошёл полностью, весной), он как встал на снег, так до земли у него ноги онемели, он протаял весь этот снег, у него сразу отнялись ноги, и через некоторое время он умирает, остаётся бабушка с шестью детьми. И мельник-дед опять поднимите этих всех детей. То бабушкиных поднимал, а теперь невестки своей. Молодец дед, молодец! Он старостой был. Наступает какой-то праздник, он объявляет: «Марии столько-то яиц, муки, это скажите Петьке. Это Витьке, это тому-то» – то есть все должны помогать. За счёт этого и выживали. Какие истории, я всегда говорила бабушке, как из сказки истории. А она говорит: «А что из сказки? Так оно и было, никуда не денешься»…

«Самый счастливый момент – мне 85-й год идёт, а я ещё живу и делаю что-то нужное!»

Рассказчик: Анатолий Иванович Кузовкин.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 16 октября 2023 года.

 

Давайте начнём с самого раннего времени, которое вы помните, с каких-то ранних детских воспоминаний: что запечатлелось, что осталось в памяти? Где вы в то время жили? Где семья жила в то время?

Наверное, с такого времени скажу, о котором я не помню, но мне и родители рассказывали, и родственники. Родился я в Москве 18 августа 1939 года, так что ещё довоенного выпуска. Где я родился, там-то жили – знал по рассказам. Но однажды, уже мне лет, наверное, 17 было, у меня в Москве родственники жили, двоюродные братья, сёстры, тёти, дяди, я к ним постоянно наезжал. Однажды откуда-то возвращался я, и что-то в глаз попало. Прихожу к тёте Тоне, жила она с дядей Сашей, с мужем, на Варшавском шоссе. Она говорит: «Ты чего?» Я говорю: «Натёр, наверное». Она: «Ну-ка, посмотрю. Ух ты, нет, там что-то в глаз попало! Надо к врачу обратиться». Я говорю: «Я не знаю, где тут врачи, где больница?» Саша пришёл с работы, муж её. Жили они в большом корпусе, на четвёртом этаже, в коммуналке. Корпус рядом с фабрикой хлопчатобумажной имени Фрунзе. У них газета выходила, многотиражка «Фрунзовец», многие годы. Она говорит: «Саш, ты поужинал. Сходи с Толей в больницу, посмотри, глаз какой красный у него». И поднялись немножко по Варшавке, он говорит: «Вот это больница, а вот роддом, где ты появился на свет». Я не знал – ни отец, ни мама, не говорили об этом. Говорит: «Здесь мы тебя приняли. Уже потом нашли твои родители комнату или просто где-то угол в Расторгуева». Это по Павелецкой дороге минут 15 ехать, если сейчас на электричке. Через месяца два-три, наверное, мы уехали в Коломну, об этом-то я уже знал. В Коломне жил мой дед с бабушкой, отец – до того, как поехать в Москву работать, его старший брат Павел из Коломны в Москву перебрался. В Коломне с дедом и бабушкой жил младший брат.

В общем, мы переехали к ним в Коломну, на улицу Арбатская, дом 15. Нумерация дома осталась, но сейчас это новодел. Там стояло интересное здание, двухэтажное, на углу улицы Арбатской и Москворецкой. Буквально в субботу прошлую приезжали родственники известных наших земляков – генерал-майора Анатолия Ивановича Малофеева и писателя Ивана Сергеевича Соколова-Микитова. Они на меня вышли, говорят: долго искали, в Интернете прочитали ваш материал «Венчается раб Божий» о том, как венчание прошло в церкви Воскресения (второе название её Никола-на-Посаде), нашли потом с трудом телефон мой. Позвонили: «Можно ли встретиться? Вы знали генерала Малофеева, в хороших отношениях с ним, дружеских были». Я говорю: «Лет 25, если не больше». – «Нам бы хотелось поговорить с вами. Вы бы показали места, связанные с жизнью Анатолия Ивановича Малофеева, его сестры Лидии Ивановны, которая стала женой писателя Соколова-Микитова». Вот они приехали девять дней назад, в субботу. Дождь, как сегодня, был. С ними часов пять или шесть провёл, по многим местам прошли. В том числе мы приехали и на улицу Арбатскую, у этого дома остановились. Я показываю: напротив, наискосок, стоит дом, на котором укреплены две мемориальные доски: здесь жил известный музыкальный деятель Александр Васильевич Свешников. А Елена Соколова ― праправнучка Соколова-Микитова и внучка Соколова – это ректор консерватории, он когда-то министром культуры был, приезжал в Коломну на Дни славянской письменности. Посмотрели на дом Свешникова, я говорю: «А вот тут когда-то был пристрой и семья Малофеева одно время жила. Бассеечка напротив, у дома. Когда-то рядом здание стояло, ныне уже новодел двухэтажный кирпичный, порт для своих нужд построил, потому что то здание ветхим стало. Бассеечка осталась, правда, она уже другой формы. Как раз на эту бассеечку выходило окно, где я когда-то в раннем детстве жил. Потом многие годы ходил сюда к деду с бабушкой, дядя мой жил».

Мы в этом доме прожили, наверное, года два. Практически до 1941-го, даже, наверное, пораньше отцу выделили жилплощадь на той же улице Арбатской, в доме № 1.

Кто выделил, чем занимался отец? Они переехали в Коломну, нужно было как-то устраиваться…

К деду, приехал, дед приютил его там. Работал в организации, связанной с выделением жилья, какая-то контора жилищная – он там плотником устроился, потому что до отъезда в Москву он работал на Коломзаводе, как и дед мой всю жизнь до пенсии, даже больше, на Коломзаводе работал. В доме № 1 поселились. Дом деревянный, крепкий, на три семьи был. Кому он раньше, до революции, принадлежал, я как краевед так и не выяснил.

 

Дед должен был взорвать Коломзавод

Получается, дом выходил на площадь?

По нашему коломенскому телевидению показали, что идёт ремонт в доме № 1 по Арбатской улице, двухэтажном. А тут оказалось, что под № 1 ныне существует несколько домов. Этот дом № 1, в который мы заселились в 1941 году, он сейчас носит № 1Г. Если вниз спускаться, в сторону Москвы-реки, с правой стороны. Дом 1 ныне кирпичный, угловой практически, а дальше 1А, 1Б, 1В и 1Г деревянный, и на нём укреплена мемориальная доска: в этом доме жил известный лётчик-истребитель гвардии полковник, дважды Герой Советского Союза Василий Александрович Зайцев.

Там родилась моя сестра младшая (я 18 августа) 19 августа 1941 года. Через какое-то время отца призвали в армию, и мы втроём, наша семья осталась, и плюс ещё две семьи. Но отца в апреле 1942 года комиссовали по болезни. Он вернулся сюда. Через несколько месяцев, в конце 1942 года, это я уже по рассказам отца знаю, пришли какие-то чиновники, то ли из горкома партии, то ли из горисполкома, и сказали: «Мы вас расселяем, три семьи, потому что этот дом понадобился кому-то». Кому, я пытался выяснить, дом-то хороший, красивый, в своё время там жила дочь Василия Александровича, дважды Героя, она работала в библиотеке, я её знал, и как-то заходил, и мой товарищ по школе, её муж, Саша Архангельский жил в этом доме.

В общем, предложил этот товарищ вот что: «Мы вам как фронтовику три предложения можем высказать, куда вас переселить». И поехали они по адресам. Один дом (он и сейчас стоит) у больницы, с остановки с трамвайной если посмотреть, четырёхэтажный дом – он торцом выходит на улицу Октябрьской Революции, тянется туда чуть ли не до улицы Гагарина. Вот в этот дом зашли: коммунальная квартира, одна комната, а нас четверо. Отец говорит: надо посмотреть, что ещё где-то. Ещё подъехали куда-то они: полуподвал. Говорит: маленькие дети в полуподвале?! Ему сказали: стоит один домик небольшой, уже несколько месяцев, может, и больше, там никто не живёт, если его подлатать, там можно жить. И поехали туда, в кремль, на улицу Пролетарскую, дом 8. Отец, говорит, посмотрел – стоит он заколоченный уже. Уже холодно, декабрь был. Две комнаты в этом доме, печка – отапливать эти две комнаты и рядом кухня. Почти половину кухни занимает огромная русская печь, но она не использовалась давно. Дальше чулан, подсобка такая. Он посмотрел, посоветоваться со своим отцом решил. Дед сказал ему: «Чего ты будешь в коммуналке ютиться? Какие там соседи, сколько их… или где-то в полуподвале… Это всё-таки деревянное здание. Если нужно, поможем чем-то». А дед в эвакуацию не поехал, остался, на Коломзаводе работал.

Я сейчас перескакиваю: года два назад мне позвонил заведующий коломенским архивом (мы были знакомы много лет), он уже не работает года полтора, там другой начальник. Он говорит: «Анатолий Иванович, нам принесли списки награждённых коломзаводцев медалью “За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.”. Я читаю: Кузовкин Михаил Георгиевич. Вы не знаете, может, это родственник ваш? Я решил спросить у вас, поинтересоваться: список списком, а мы хотим для себя кое-что узнать об этих людях». Я говорю: это мой дед родной. Кое-что я ему рассказал.

Любопытный момент такой, когда Коломзавод в октябре 1941 года эвакуировался. Я-то не знал об этом, уже мой отец мне сказал уже, наверное, перед самой смертью. Деда оставили здесь с таким прицелом, что он на Коломзаводе остаётся, завод был заминирован, и если немцы придут сюда, то в том цехе, в котором он работает, он должен был подорвать то-то, то-то, то-то. Я ничего не знал о деде, до последних лет, года полтора-два только случайно выяснил. Внучатый племянник дважды Героя Зайцева собирает материалы о своём прославленном деде. Мы с ним стали встречаться, я кое-какие ему материалы передал. Мы даже фильм сделали для канала «Звезда» на телевидении, год назад, наверное, этот фильм проходил у них. И вот однажды я ему говорю: «Володь, у меня есть снимок деда: три офицера (офицеры ещё царской армии) в красивой форме стоят с шашками». Он говорит: »Можно посмотреть?» Я полез на антресоль, достал папку, снимок. Назвал фамилию, имя, отчество его, год рождения, год смерти. Он открывает компьютер, набрал что-то: «Так. Вот: участник Первой мировой войны, там-то был, был ранен тогда-то, лечился в лазарете таком-то, уже Рязанской губернии». Я впервые вижу! Вот так открывается дед мне со временем.

Из семьи никто не говорил, не рассказывал, это не обсуждалось?

Нет. Дед умер в 1964 году, на старом кладбище похоронен, бабушка – в 1954 году, мама моя тоже рано – 44 года ей было, я в армии служил – умерла. А с отцом о чём-то говорили, но вроде ладно, успеется ещё, тут рядом!.. Я какие-то поиски свои краеведческие вёл, посвящённые другим людям, а о себе… Так выяснил я. Любопытно, с этими домами что связано.

 

«9 мая 1945 года мы посадили четыре яблони»

Как туда переехали, мне было 3,5 года. Документ я не так давно обнаружил, копался в завалах папок (где-то что-то мне отец оставлял), нашёл коробочку – там бумажка небольшого размера, написано: «От 30 декабря 1942 года, что вам выделена жилплощадь по адресу: улица Пролетарская, дом № 8». С 1968 года это улица Казакова. Кстати, любопытно: до 1921 года улица называлась Дворянская, потом Пролетарская и с 1968-го – Казакова. Отец работал (он несколько месяцев, пока не мог устроиться, плохо себя чувствовал, то и дело в больницу попадал) в такой артели, как в народе говорили «Артель имени 5 декабря». 5 декабря у нас сталинскую Конституцию приняли в 1936 году – наверное, артели такое имя дали. Он говорит: «Я плохо себя чувствовал, вроде я как и плотницкую работу знал. Мы, в основном, гробы делали, потому что умирало много людей – и в госпиталях у нас, и так, жителей».

Это про военное время он говорил?

Да, приехал он сюда в мае 1942 года, в эти месяцы жил здесь. И запомнилось мне: он, наверное, в этой артели с лошадью договорился, чтобы какой-то скарб перевезти с улицы Арбатской. У нас всего ничего было: стол, два стула, шкафчик (он долго у нас был!), кровать, кое-что из посуды, из одежды, – но всё равно. Доехали мы: сестра, ей год только с небольшим был, я постарше, вроде, хотел идти – мол, я большой! Какой большой! Посадили меня, доехали мы до кремля, разгрузились. Помню, заходим – влево двери высокие такие – три комнаты смотрят на улицу, две комнаты во двор. Меня привлекло, что стены какие-то серебристые. Я ближе подошёл. У окна, правое окно почти у угла было, думаю, что это такое есть. То рукой, языком ― иней!

Весь промёрз дом. Вы въезжали в холодный, получается, не протопили его?

А что делать? Пока документов не было. Такие половички (где-то я и у вас видел местного производства – из разных тряпочек, каких-то полосочек) были у нас, и мама с отцом эти двери занавесили. Печку растопил отец. И ещё маленькая комнатка была, тёмная, без окна, и все вчетвером в этой комнате. Печка прогрелась, стало тепло. Так мы стали обживать этот дом. Потом потихоньку отец его ремонтировал. В этом доме я прожил до 1988 года. Кстати, уже в редакции работал, как-то пригласил по какому-то поводу (наверное, у меня какой-то юбилей был), и подивились люди. Алёна приготовила всё, мы сели за стол. Говорит редактор: «Что у вас, воды нет?» Я говорю: нет. «Как так?!» Я говорю: за водой ходим или по нашей улице – это метров 200 с лишним до Кремлёвской туда, или к Блюдечку, к 3-й школе, там бассейка стоит. «А туалет где?» Я говорю: 20 метров во дворе. «Газ-то есть?» Я говорю, отец провёл, я в армии был. «Надо что-то делать…» В общем, поставили на очередь. Это в 1979 году было, 40 лет, наверное, прошло. И очередь двигалась медленно, и только в 1988 году выделили квартиру на Огородной улице, с той поры я адрес сменил.

С какими чувствами уезжали из этого дома? Жалко вам было?

Конечно, жалко! Все детские годы и юность там прошли, и женился там, и сын появился там. У нас там маленький участочек был. С этим участком интересное что произошло. Это уже, наверное, летом 1943 года. Вышел во двор. Ворота, забор был небольшой, соседний дом, красивый дом под номером 8А стоял, и во дворе ещё стоял деревянный дом 8Б ― под одним номером три строения. Выхожу во двор, лето, идёт старичок какой-то с ведром помойным, подходит почти к нашему дому. А там яма была вырыта – выбросил нечистоты туда. Через некоторое время смотрю: отец приехал на какой-то подводе, один раз, два, три ― с кем уж он договаривался, не знаю. В общем, эту яму засыпали, и отец сам, как потом оказалось, с домуправом была договорённость, уже туда дальше, за эти строения, выкопал там выгребные ямы, и стали сбрасывать мусор туда.

На этом месте 9 мая 1945 года мы посадили четыре яблони, грушовки. Почему мне запомнилось: приехал из Москвы (я рассказывал, он в больницу меня водил с глазом) дядя Саша, он участник войны, ну, приехал он сюда, вроде бы, отдохнуть на свежий воздух, с гармошкой. И вот мы 9 мая посадили четыре саженца. Кстати, в этом году с Сашкой, сыном, ездили туда (ему сейчас дом этот принадлежит): смотри-ка, яблоки ещё наверху! Несколько яблочек…

В честь Победы вы посадили?

Дело к тому шло, мы с утра посадили эти яблоньки, а тут и сообщение – рядом громкоговоритель, на площади Двух Революций, 200 метров. Когда демонстрации проходили, ещё что-то – громко вещали! Нам всё слышно было хорошо. Мы знали, что объявлен сегодняшний день Днём Победы, праздник! И тут решили, отец говорит: «Надо, наверное, нам собраться, деда пригласить». Мы с ним отправились на Арбатскую улицу. К вечеру пришли дед Миша, бабушка Маша, младший брат отца Коля, он уже на Коломзаводе работал, лет 16-17 ему было. Недалеко, на Посадкой улице, мой крёстный жил с женой, их пригласили. Кто-то ещё пришёл… В соседнем доме старенькая учительница жила, она одинокая была, её пригласили. Снимок остался. У отца был знакомый, жил в Брусенском монастыре (тогда адрес был такой ― переулок Советский, сейчас все дома снесены практически, только три кирпичных осталось), недалеко от входа. Фамилия его Владимиров, Владимир Владимирович, это я уже позже узнал. Это известный по 1920–1930-м годам фотограф-краевед, и старые книги выходили ещё в 1920-е годы, хорошая книга «Коломна» называлась – там его фотографии в качестве иллюстрации использовались. Он сфотографировал: мы сидим все за столом. Мы так не раз на праздники у нас собирались, площадь позволяла – мы её называли большая комната, размещались все.

Фотография сохранилась?

Сохранилась, я не знаю, где. Я готовил к 75-летию музея Боевой славы, там творческий вечер мой был, посвящённый юбилею, и три выставки открывали там: выставку живописи, выставку книг моих и выставку фотографий мох. Тогда-то мы использовали там и эти снимки. Где-то наверняка есть, но не попадалось. Надо было мне недавно кое-что найти, у меня в одной комнате вообще до потолка всё завалено, а когда разбираться, не знаю. Снимок интересный. Главное, он чётко выполнен, профессионалом. Хотя позднее он приходил каждый раз по какому-то поводу, отец приглашал его: то родственники приедут то из Сибири, то из Москвы. Он фотографировал, но уже, наверное, возраст и глаза подводили его ― не такие чёткие снимки получались. Но любопытно было. Я так представляю, на столе, что стоит: вино, бутылка водки и закуска. Мама всегда готовила… и красный и светлый, смотря из каких фруктов готовила, типа желе, кусочками нарезано.

Это как десерт?

Шут его знает! Такое у нас столе было, когда детьми были, вкусно!

Из каких, не помните, фруктов, ягод?

Яблоки, само собой, яблок было много, наверное, крыжовник, может, смородина, потому что в памяти осталось что-то такое белесое, зеленоватое, такого красноватого цвета… Как мармелад что ли… Плотная структура, как мармелад кусочками нарезано было. Там, наверное, три тарелочки лежали.

Вы не подглядывали, как мама это делала?

Мне 5-6 лет было! Ещё там картошка, капуста…

Это был взрослый стол, а для детей отдельно делали?

Детей никого не было, мы с сестрой на снимке только, больше никого не было.

Когда семья собиралась, кроме вас двоих с сестрой, никого не было?

У деда с бабушкой только Николай был, младший. Кстати, бабушка не родная, потому что, когда Николаю было год-полтора года, мама его умерла (мама и моего отца, и дяди Паши), и дед женился второй раз, и Коля её считал за родную маму, так она его и воспитывала. У моего крёстного с женой детей тоже не было. Так что маленьких больше никого не было, одни мы.

Вы начали рассказывать о том, как стол выглядел: бутылка вина, бутылка водки. Это бутылками стояло или переливали в кувшины?

Бутылками. Я помню, одна бутылка как-то она так стояла… Тут сидел отец, мама, Тома сидела, моя сестра, у отца на коленях, и я тут рядышком. И эта бутылка на столе загораживала сестру, и когда куда-то (то ли для книжки…) я хотел использовать этот снимок, думаю: вроде можно убрать бутылку, оставить только семью… Но, по-моему, так это и оставили в какой-то книжке.

Вы помните это застолье сами или больше по фотографии?

Помню только, весело было! Дядя Саша из Москвы с гармошкой приехал, посидели, потом пошли на площадь. Тут народу было много! Трансляция шла, то ли нашего радиоузла, песни неслись, иногда из Москвы что-то передавали, иногда включал наш радиоцентр коломенский. Он размещался – вон здание на углу стоит, где сейчас почта, улица Ивановская.

По какому случаю ещё семья собиралась? На какие праздники в то время, в 1940-е, когда вы были маленькие?

Отмечали дни рождений родителей и наши. Мама пироги любила печь, я хорошо это помню, и в школьные годы и уже позже. Мы, кстати, начиная, наверное, с года 1947 приспособились пускать на зиму водников, мы их так называли ― это работники коломенской пристани. Иной раз зимой вставал быстро лёд, река замерзала, и некоторые корабли, пароходы, баржи, приписанные к Москве, к Нагатинскому затону, практически оставались здесь, потому что могли вмёрзнуть. Закрывали быстро шлюзы с Северского до Москвы, и судёнышки оставались здесь зимовать. И помню, два молодых человека – тогда они казались мощными такими парнями. Они в те годы все ходили в форме, не в морской, а в речной форме: у них летом были фуражки, тельняшки. Одного звали Юра, я это запомнил, а второго нет. Запомнилось, как они ходили за водой: санки были – ставили бачок, ведро и отправлялись или к 3-й школе или к Кремлёвской улице. Потом они привозили воду вечером и устраивали прогулки для нас:меня, Тамару сажали на санки и по этой улице катали нас. Но они один сезон зимний прожили и потом больше в Коломну не заявлялись. Мы их не видели.

Они снимали у вас угол в доме?

Они снимали тёмную комнату. Отец к этому времени уже подлатал венцы, где соединяются брёвнышки снизу (всё прогнило). В большой комнате два окна выходили во двор, одно окно он забил полностью, так что теплее даже от этого стало.

Были у нас очень хорошие отношения. Мы дружили много-много лет, практически до последних дней моих родителей и этих товарищей, муж и жена по фамилии Пронины. Иван Иванович Пронин ― его так и жена его называла, не Ваня, а Иван Иванович,из уважения. Он участник войны, в боях под Киевом участвовал, там в плен попал. И я запомнил 1949, наверное, год. У нас стали портиться отношения с Югославией. Я во втором классе учился или в третьем, мне как-то далеко было до Югославии… А Иван Иванович рассказывал о том, как в концлагере с ним вместе находились бойцы югославской народной армии, и он очень хорошо о них отзывался. Кстати, прошло много лет, наверно, в 1965 году учреждена была медаль за оборону Киева. В годы войны несколько медалей за оборону, за взятие городов было учреждено, а это только в 1965 году такая медаль. И помню, Иван Иванович как-то зашёл (им уже выделил квартиру на улице Ленина) с этой медалью, говорит: «Из военкомата иду, хочу показать». Мамы уже не было у меня, отцу похвастался, по этому поводу они присели, обмыли. Ему эту награду, вручили спустя много лет.

Вы сблизились с супругами на почве, что они у вас жили какое-то время?

Они зимы три-четыре жили.

Кем они были по профессии?

Иван Иванович был начальником пристани в Бочманове. Вначале они ходили на пароходе «Сигнальщик», и был ещё пароход «1 мая», в народе его звали «Маёк». Он ходил из Коломны, отсюда, по Москве-реке и вниз по Оке. А «Сигнальщик» вверх по Оке до Белых Колодезей. Это пассажирские пароходы были.

Маруся (жена Ивана Ивановича – ред.) ― матрос, она так числилась. Мы её звали Маруся в нашей семье, взрослые и дети. Иван Иванович – с уважением, он и войну прошёл, такой тяжёлый путь был у него. У них родилась дочка первая, Валя. Я, наверное, в третьем классе был, они третий год жили у нас. Валю до сего дня я знаюсь, живёт здесь у остановки трамвайной «Площадь Двух Революций» с мужем. Ни Маруси, ни Ивана Ивановича уже нет. Брат младший у неё в Воскресенске живёт.

 

«В одну ночь проснулся: окно большое – всё в красном цвете!»

Запомнился такой момент. В третьем классе я учился. В декабре Тома заболела скарлатиной, тогда поветрие такое шло, тяжёлая болезнь. Мы с мамой с утра сходили на рынок – сейчас авторынок, а тогда колхозный был. Она купила там молока, ещё что-то такое, чтобы приготовить и в больницу сходить к Томе. Я помню, возвращаемся, веточку увидел такую… 25 декабря было. Я подобрал эту веточку, но мама говорит: «Папа привезёт ёлочку ближе к празднику». Ну, я с собой захватил её. Маруся была дома с Валей, она только что родилась, месяца, может, три-четыре ей было. Иван Иванович на работе, мой отец на работе. Мама говорит: «Ты смотри, слушайся Марусю». Я говорю: «Буду слушаться, конечно». – «Далеко не ходи!» – «Да нет, я буду кататься на коньках». Я привязал коньки, «гаги» такие были (обрусевшее название коньков норвежской фирмы «L.h. Hagen & Co. Christiania» – ред.), на валенки, закрутил хорошо. Где Ямская башня, отсюда видна, сплошной стены не было, можно было с площади прямо пройти по этой улице (сейчас она Святителя Филарета называется, а тогда называлась переулок Мешкова, потом стала улицей Болотникова, такие переименования шли). Если отсюда идти, справа Ямская башня, и с правой стороны бугор большой, мы называли это горкой, и с этой горки можно было кататься, прямо выезжать на улицу – машин было мало – на санках и на коньках.

И вот на коньках разгонишься – и вниз, если ветерок, то чуть ли не до 3-й школы можно было доезжать! Если ледок, поверхность такая скользкая. Рядом дом № 1 стоял по улице, угловой тоже, и какие-то хозяева решили пристрой делать, привезли брёвна, уложили их. И вот я катался с ребятами, смотрю, у меня что-то развязался один конёк. Я присел на бревно на это, нагнулся, затянул как следует конёк и слышу: «Толька!» Глаза открыл – мчатся на меня сани, вот такого размера, человек пять на них сидят, ребята не наши, они с той стороны откуда-то приходили. Как металлической обводкой мне по ноге! Только – хрусть!.. Думаю: «Ой…» Но тут с нашего двора были ребята: Валера Сударев, он на санках был с двумя палками, и Мамулин Валерка. (Те ребята сразу санки схватили свои большие и в горку бежать, убежали.) У меня в глазах темно, ногу больно. Так они помогли – на санки меня, до дома довезли, постучали. Маруся вышла: «Чего такое? Ой… Сейчас Иван Иванович придёт на обед, подожди!» Минут через пять пришёл. Она говорит: «Давай в больницу – смотри, у Толи чего-то с ногой». Он хотел валенок снять. Я говорю: «Ой, больно-больно!» Он меня ухватил на закорки: «Сейчас в больницу поедем!» Тоже запомнилось, какие моменты. Идём, ближе подходим уже к Ямской башне, но я не знал, что она Ямская – башня и башня. Девчонки навстречу идут, мои одноклассницы, в монастыре жили, не в Брусенском, а где сейчас женский монастырь (Свято-Троицкий Ново-Голутвин монастырь – ред.), он был мужской (а Брусенский женский был). И смотрю: они так глянули на меня. Думаю: «Это теперь они завтра в школе расскажут – большой малый, а его на закорках носят». Не по себе стало.

До трамвая дошли. А трамваи ходили сцепом, два вагона, длинные-длинные, и в этих вагонах, как в метро, сиденья были друг против друга. Иван Иванович вошёл, народу много сидело, какой-то мужчина с женщиной встали, и он меня прям усадил вдоль сиденья, у кабины водителя. Я постанываю. Какой-то мужчина говорит: «Ты чего, герой, стонешь? Мы на фронте то-то!.. Держаться надо!» В общем, до больницы доехали, идём, и навстречу мама, она уже с дочерью увиделась, поговорила. Естественно плакать: «Что такое?!» Определили меня в больницу, мы звали её диспансер, там хирургический корпус был. Здесь, наверное, приняли меня, посмотрели – и сразу туда переправили, и там оперировали: открытый перелом. У меня и сейчас остались такие большие шрамы. Я лежал несколько дней, и как-то мне показалось, в одну ночь: проснулся, темно на улице, окно большое – всё в красном цвете! Наверное, температура была. Я понял, что температура была, когда определили, что я тоже подхватил скарлатину. И меня на носилки, в другой корпус, он двухэтажный, стоит до сего дня – если на трамвае ехать от площади Двух Революций и дальше туда, там овраг есть такой, и последнее двухэтажное здание (чуть подальше уже семиэтажка стоит) – там со скарлатиной лежали, инфекционные, туда определили меня, и там ещё 40 дней отлежал.

Отец на работу ходил, а мама каждый день ходила навещать меня. А цоколь высокий, не видно ничего. Отец сделал лесенку, и чтобы не очень тяжёлая была, но всё-таки там несколько ступенечек, и мама с этой лесенкой (может, она там оставляла где-то, потом подставляла) – хоть в окно помахать рукой, спросить, как чувствую себя… не слышно, уже декабрь-январь. То есть через окно общались, никакого такого открытого доступа не было.

Запомнилось, что три человека лежали ещё. Один из монастыря (мы так и называли – монастырь), Славка звать его, потом много лет я с ним общался. Когда расселяли монастыри, он уехал в Колычёво, много лет уже не вижу его. И ещё один лежал, повзрослее, лет 15 ему было. Ему принесли книгу «Приключения Гулливера». Такого формата большого, иллюстрации красивые! Я помню, эту книгу листал, читал уже в третьем классе. Я в школе три месяца не учился – январь, февраль, март, – каникулы закончились, и я только появился под последок третьего года обучения. Но выдали мне… тогда дневники были в последующий год такого формата, а это у нас самоделки – вырезали из тетради половиночку и сами писали дни, какие уроки… Но закончил третий класс.

 

Съёмкам помешали самолёт, пароход и поезд

В какой школе вы учились?

Где сейчас краеведческий музей, это была начальная школа № 8. Когда проходили съёмки фильма «Шведская спичка», Валька, который жил во дворе, где Райпотребсоюз, говорит: «Ты давай-ка пораньше приходи, мы там во дворе встанем и будем наблюдать». И вот я наблюдал оттуда: этот товарищ с шашкой выбегал, перебегал улицу, стучал в металлическую дверь, открывалась защёлка (такая металлическая пластина), что-то показывалось там: чего, мол, нужно? «Сообщите: убили того-то!» – по сценарию-то, по рассказу Чехова. Я уже потом, через годы, узнал, что специально для того, чтобы этот сюжетик снять, прорезь сделали в металлической двери, и на петельках открывалась заслонка эта, она многие-многие годы была на двери. Когда стали переезжать из краеведческого музея туда, ремонтировать здание, убрали эту металлическую дверь. Я директору Арзуманову Аркадию Сергеевичу говорю: «Куда дели?!» – «Да шут её знает! Новую поставили». Я говорю: «Аркадий, какой сюжет интересный для экскурсий! Рассказывали бы, как всё это происходило». – «Ох, я не знал…»

Когда я рассказывал, как на коньках мы катались, если как-нибудь посмотрите по телеку «Шведскую спичку», да можно и в интернете увидеть, там показано, как скачет этот гонец в город сообщить о происшествии. Вначале съёмки проходили у нынешней платформы 113 км, потом вдоль Москвы-реки, затем на берегу, у Блюдечка (монтаж был, в разное время эти эпизоды вставляли) и у Ямской башни. Такой эпизод хороший: мчит, грязь, весна, у этой Ямской башни навстречу какие-то женщины идут, они отпрянули от лошади. Две женщины, одна на коромысле несла два ведра, и вот эта горочка – по этой горке, по склону, были проложены две тропки. Помню, мы всегда по этим тропкам бегали, чтобы не по дороге идти. В том фильме очень хорошо посмотреть: ага, вот она, тропочка наша!

Ещё такой эпизод. В какой-то день мама говорит: «Предупредили вчера нас, чтобы мы завтра по такой день не выходили со двора на улицу – будут съёмки проходить здесь». Наш дом стоял, этот красивый дом (там пять или шесть семей жили, более 50 человек), деревянная изгородь и ворота красивые-красивые (я снимки отдал архитекторам, но они всё-таки близко к оригиналу не восстановили их). Высокие ворота, тяжёлые ― мы их редко отрывали. С двух сторон от ворот к нашему дому дверца… пошире дверь такая была, и с другой стороны дверь. С нашей стороны ей не пользовались, а с правой стороны, к другому дому под номером «А», мы выходили. Думаю, ладно. А посмотреть-то хочется! Как раз, наверное, выходной был в школе, воскресенье, по всей вероятности. Одно-то окно осталось у нас, во двор которое выходило – я к окну прилип. Вдруг дверь открывается, калитка, приходит женщина в интересном таком облачении и мальчишка с ней. И вот они стоят, стоят, стоят… Видно, сигнала ждали. Потом им кто-то сказал (помощник режиссёра или кто), они дверь открывают, и я увидел: выходят на улицу, вдруг из-за угла на полном галопе на бричке товарищ какой-то выскакивает по нашей улице, а грязи было много, во все стороны вода, грязь полетела на женщину с ребёнком, и дальше!.. Думаю: интересно, и наш дом вошёл в фильм.

Этот фильм вышел на экраны в конце лета 1954 года. Я с сестрой и с родителями приехал в Серпухов, там мамины две сестры жили. Уговорили тёток-то: кино идёт у вас, «Шведская спичка», там наш дом показывать будут, пойдёмте! Пошли. Сидим, смотрим, как проезжает этот гонец мимо Ямской башни, по этой улице сворачивает на нашу – и всё. Следующие уже кадры, как он бегает между нынешним Райпотребсоюзом и краеведческим музеем. Вырезали, как часто бывает, по каким-то причинам.

Как относились к этим съёмкам? Как к беспокойству лишнему, или это с интересом воспринималось?

Больше с интересом. Заранее нас предупредили, что не выходите тогда-то, потому что тут съёмки пойдут. На Блюдечке (название места недалеко от слияния Москвы-реки и Коломенки, сквер – ред.) любопытно тоже получилось. Там два моих школьных товарища жили – Коля Ларин и Володя Королёв. Дом, где жил Коля Ларин, снесён, а где Королёв – его называют в литературе краеведческой Дом соляного пристава – с высокой крышей, напротив краеведческого музея он стоит. Мы у них там во дворе притулились. А подготовка ведётся прямо на самом обрыве Блюдечка. Дальше асфальтированная полоска, её асфальтировали, благоустройство уже проводилось в 1953 году, больше ничего на Блюдечке не было, правда, деревья высокие росли – тополя и, в основном, вязы, и даже один серебристый тополь как-то выделялся. Мы смотрим: большая пожарная машина подъехала. Этот асфальтированный тротуар такой, для того чтобы ходили люди, любовались Москвой-рекой, далями… Асфальт был положен в прошлом году, а тут земли привезли накануне. Была клумба посередине примерно, и от этой клумбы вниз хорошая, красивая беломраморная лестница шла вниз, спускалась к реке, но она не до самой реки, просто на откосе оврага. На эту клумбу ещё земли поднасыпали. А пожарные зачем приехали? Они кран открыли и из шлангов стали поливать эту землю, клумбу – такую грязищу развели! Через некоторое время появляются две фигуры. Одна на коне, в обмундировании полицейского, второй какой-то товарищ, которого вели под конвоем (я уж не помню, как этих героев звали). Идёт, руки сзади у него, грязь, склизко, и на этот бугорок он вроде ступает, оскользнулся, чуть не упал!.. Его конвойный подгоняет. Вроде прошёл, кто-то кричит в рупор: «Отставить!» Потом съёмки повторяются. Думаю: в чём же дело? (А мы тут бегаем, слушаем.) Корабль вышел на реку! Подождали, пока этот корабль прошёл, там уже крутой поворот, Пьяная лука, потом туда к Бобреневу монастырю и дальше. Повтор. Опять эти идут, прошли… «Отставить!» В чём дело? Самолёт появился! Коробчеевский аэродром, По-2 летел. Третий момент, оказалось, дали видны – и длинная цепочка с цистернами… Товарный поезд шёл! В общем, три раза я видел, как прекращали съёмки. Но потом в фильме очень эффектно прохождение конвойного с арестованным было. Думаю: я участвовал! Ну, в школе-то нагорело, конечно, нам. Школа прямо на берегу этого сквера стояла.

 

«С подачи Марии Ивановны всю жизнь поиском героев занимаюсь»

Чем школьные годы запомнились?

8-я школа была смешанная, там и мальчики, и девочки учились. Мне запомнилось 1 сентября 1947 года. Во-первых, я поступил восьмилетним уже. Почему мама меня не отдала? Худенький, маленький… Тогда, после войны, если плохо себя чувствовал будущий ученик, то и с восьми лет можно было. Она в школе узнала, об этом: ничего, ещё год побудет дома.

На территории там ещё двухэтажное здание кирпичное стоит. Когда мы собрались первого числа на территории, представили нам учительницу, Марию Ивановну Уварову, и она сказала: «1 “В” класс, пойдёмте за мной». Привела во второе здание на второй этаж. Начала урок…это сейчас уроки мужества проводят, или по-другому называют – она такой урок с нами провела, сказала: «Вы, наверное, ребятки знаете, что только что окончилась Великая Отечественная война. Мои бывшие ученики многие участвовали в войне, некоторые, к сожалению, погибли. Я очень горжусь, что мой ученик Миша Катуков стал дважды Героем Советского Союза». Мы, ребята, как-то интересовались этим, слышали, что такое звание Героя Советского Союза, тем более сосед мой был Герой Советского Союза, в доме 6 жил. Она говорит, что он генералом стал, ещё что-то рассказала. Потом говорит: «Если хотите познакомиться с нашими коломенцами – Героями Советского Союза, сходите в краеведческий музей. Он находится там, где трамвай кольцо делает, последняя остановка трамвая».

Я, естественно, заинтересовался этим, и мы с родителями в выходной пошли в музей. Действительно, увидел щит небольшой, может, с этот стол, поменьше даже, как лист ватмана, и там портреты 10 или 12 Героев Советского Союза: Зайцев Василий Александрович, Катуков Михаил Ефимович и ещё некоторые. Прочитал (или родители прочитали), что там написано, меня это заинтересовало, и с подачи Марии Ивановны Уваровой я заинтересовался и всю жизнь поиском героев занимаюсь. Если в 1965 году было известно, что с Коломной и Коломенской землёй связано 18 Героев Советского Союза, то в позапрошлом году удалось мне выяснить, что ещё один, 57-й Герой Советского Союза имеет отношение к Коломенской земле. Я в «Угле зрения» о нём написал.

Недавно кто-то мне позвонил и сказал, что выложена в интернете какая-то статья о нём – то ли правнуки написали… и со ссылкой на мою публикацию. Думаю, как-то надо с кем-то договориться, в интернет зайти и посмотреть, что за статья любопытная.

И вот Марью Ивановна я запомнил. Жила она в монастыре мужском, сейчас это уже женский монастырь. Так наш двор, а так монастырь тянется от улицы Лазарева до нашей улицы, сейчас Казакова. Её окошко выходило прямо на наш второй этаж, на наш двор. Она иной раз говорила: «Толя, чего вы там хулиганили вчера? Почему на вас ругались взрослые?» Мы вроде не хулиганили… ребята кричали, может, бегали… Я много лет разыскивал её, она уехала вскоре из Коломны, сказали, что кто-то из родственников её увёз. Жила она до приезда в Коломну в селе Большое Уварово Коломенского уезда. Я лет уже 25 в Бояркино приехал, они хорошую экспозицию в своей школе бояркинской сделали, посвящённую Катукову, и школе присвоено имя Михаила Ефимовича Катукова. После этого не раз у них там был. На общественных началах музей действует, и директором тоже на общественных началах учитель географии. Я про Уварову у него интересовался, он говорит: «Только снимок общий с детьми, она ещё молодая была. И второй снимок мы отсюда пересняли, увеличили, он размытый такой…» Я говорю: «Можно мне хотя бы копию!» Больше нигде, ничего найти не можем.

Это тот человек, который повлиял на вас?

Да. Её рассказ повлиял, потом хождение в музей. Последующие учителя заинтересованные краеведением были, и в 3-й школе. В этой школе-то я четыре года отучился, через два года Марья Ивановна ушла, молоденькая учительница появилась в третьем классе у нас, я у неё учился до декабря. В четвёртом классе ещё смена – молоденькая учительница, звали её Лидия Анатольевна, вышла замуж, стала по фамилии Пастухова (на кладбище я знаю, где похоронена, захожу туда). В четвёртом классе ещё смена учителей произошла – по фамилии Громова стала.

Поступили мы, мальчишки, из этой школы учиться в школу № 3, базовая школа Коломенского учительского института. Мужская школа была, только одни мальчишки там. В 1951 году.

Прямо весь класс, только мужской состав, мальчиков, перевели в 3-ю школу?

Нет, не весь класс. Не только из моего класса в туда влились, в 5 «В», но некоторые учились там, в 3-й школе, в начальных классах, разбавили нас, из других школ: 6-я школа была на улице Савельича, оттуда некоторых ребят бросили нам.

 

«Попали мы в бурсу!..»

На первый урок в пятом классе пришёл высокий мужчина, красавец такой, мощный: «Звать меня Виктор Васильевич Вагин. Я у вас буду классным руководителем, я буду у вас преподавать русский язык, литературу и немецкий язык». Прохаживается по рядам и говорит: «Если кто будет плохо учиться, если кто будет нарушать дисциплину, я буду вас учить уму-разуму при помощи пальца». Показывает ручищу такую! Пальцы!.. А нас с пятого класса по седьмой включительно всех наголо стригли – указание такое было директора школы. И он пальцем одному как дал по лысине! И указку берёт за тонкий конец… Попали мы в бурсу!.. В той школе совсем другие были условия. Говорит: «Дневники у всех есть?» Кто сказал, что нету. «Чтобы завтра были! Иначе…» Погрозил. «Открывайте дневник. Сверху видите расписание? Будете вписывать так: русский язык, рядом – Вагин Виктор Васильевич, литература – Вагин Виктор Васильевич, немецкий язык – Вагин… Другие вписывать будете. Теперь сверху отсюда напишите, я буду диктовать каждому: моё рабочее место номер…» И идёт вдоль, начал он с того края стенки, где дверь, а я сидел на последней парте с Вовой Сёминым, у окна, и пока дошёл до меня: «Так, Кузовкин Анатолий, пиши: номер 55». 55 человек в классе было! С ума сойти!

Это какого размера классы должны были быть?

Класс стандартные.

Как же вас рассаживали?

Четыре ряда были в начале, потом, через некоторые дни, три ряда оставили. Но кое-где маленькие ребятки были – на первых партах по три человека сидели. Если взять три ряда, средний ряд, его стол, а вот эти ряды, первая парта аж за учителя заходила, почти к стене. Здесь проход был.

Все места свободные парты занимали.

Все. Но буквально через несколько недель у нас поредели ряды: некоторые выпущены в четвёртом классе, но знания такие, что их опять отправляли в четвёртый класс, а некоторых, из-за того, что очень хулиганистые были, отправляли в какие-то спецклассы, спецшколы…

По какому принципу попадали дети и оставались в 3-й школе? Почему не всех ваших одноклассников из начальной школы перевели сюда?

Нет, почему, всех! Я не так немножко сказал: в нашем классе были девочки и мальчики. Девочек в 7-ю школу отправили, а мальчиков-то осталось уже… если там нас было 36, допустим, то 18 мальчиков. Поэтому разбавили уже в 3-й школе мальчишками. Некоторые ходили из 6-й школы: Бобренево напротив, бобреневские ребята ходили пешочком учиться сюда, в 3-ю школу. С некоторыми я познакомился. Я упомянул дом соляного пристава, там Володя Королёв, на две семьи был дом. Вторая половина – Ланины жили. У Константина Ланина дочка красавица была, со временем она стала женой товарища, который жил в Бобреневе, учился в 3-й школе. Как же его фамилия?.. Выпало… Он заслуженный рационализатор России, заслуженный изобретатель СССР. Кстати, он и ещё один товарищ, он художником работал в депо трамвайном, мы лет 15 назад устроили выставку в «Доме Озерова». Валентин… Он акварелью увлёкся. Я, в основном, маслом. И тот товарищ, у него и графика была. Директор Дроздова спрашивает: «Как назовёте свою выставку?» Сидим, думаем, а я говорю: «Давайте “Трое непохожих”». Под этим названием в «Доме Озерова» прошла выставка. Это я сейчас опять вспомнил тот дом, где он жил.

Бобреневские отличались от коломенских?

Отличались, конечно. Да даже два монастыря – один монастырь мужской, а этот женский сейчас, Брусенский, они друг с другом враждовали, хотя и тут в одной школе, в 8-й, учились и в 3-й. Но я как-то поддерживал дружеские отношения и с этими ребятами, и с теми. Потому что в 3-й школе с удовольствием занимался спортом – в гимнастической секции был, лёгкой атлетикой занимался. С третьего класса рисованием увлёкся, в Дом пионеров ходил, там и отсюда ребята занимались, и из этого монастыря. Юра Курчевский жил, где пчеловодный завод был, сейчас он в Радужном находится, а он находился на улице Лажечникова, – Юра там, в этом здании, жил.

И потом, в армии когда служил, ребята разных характеров – они с уважением все относятся к тем, кто чем-то выделяется. Я рисовал везде, если надо что-то такое выполнить – делал, невзирая на то, что служба идёт. Или я фотографировал. И никто никогда, даже тут когда школьниками были, не обижал.

Если и возникали стычки, скажем, на районе, что могло стать причиной этих стычек?

В 8-й школе был мой хороший друг Лёва Иванов, я с ним в одном классе учился. Его мама работала уборщицей в 8-й школе, а жили они (если сейчас пойти, по-моему, сейчас окна заложены там) в полуподвале. Я жил здесь. Если квадрат наш взять (улица Лажечникова, улица Лазарева, сейчас святители Филарета и наша Пролетарская), я чаще всего так и делал – по диагонали тут 5 минут пройти до школы, быстрее. Однажды чего-то мы с Лёвой делали. По-моему, Лидия Анатольевна решила поставить сценочки из Пушкина: там 33 богатыря выходили… по сказкам Пушкина, но не полностью. Она предложила нам: «Ребята, можно из папье-маше сделать шлемы, мечи. Вы во внеурочное время, мечи строгайте, чтобы не просто палки были у вас в руках». И мы с Лёвой у него во дворе, практически в школьном дворе, или у меня тут строгали, все мечи сделали, потом раскрасили их серебряночкой. И чего-то повздорили с ребятами из этого монастыря. Практически одноклассники мы были. А уже зима, снега много было, и сначала снежками (но снежки уже слежавшиеся такие, даже не снежки, а комки льда) стали бросаться. Мы на них: «Вы что, с ума сошли?!» Перепалка, потом в рукопашную пошли. У меня с раннего возраста только заденешь по носу – кровь быстро шла. И меня кто-то с силой ударил, у меня кровь покапала, а тут снега много… Прекратили всё это. В нашем классе Роза Айзатулина была, в этом монастыре жила (сейчас Ново-Голутвинский), по Кремлёвской улице, где монашки расположены, их кельи. Мы его называли «татарский дом» – там много татар жило. Вот она из этого дома, снегом всё меня, говорит: «Ой-ой, давай до дома проводим». Я говорю: «Ладно, пройдёт!» Мы с Лёвой пошли. На следующий день никаких у нас неприязненных отношений с этими ребятами не было.

Что касается бобреневских, они как-то особняком держались. Потом уже, к седьмому классу, вроде, нормально. Иной раз задиристые попадались. Но никаких, по большому счёту, выпадов ни с их, с нашей стороны, городских, не было.

 

Сталинский зачёс

Ещё любопытный момент. Некоторые по два-три года за семилетку сидели в классах. Заканчивали они семилетку – уже и по 17 им лет, и 18 некоторым, огромного роста ребята были. Всех директор школы Василий Никитич Новиков обязывал под нулёвку стричься. Мы стали доказывать: «Мы на танцы уже ходим, там думают, что мы проштрафившиеся, бандиты лысые!» – «Нет, нет, нет!» Мы решили: пойдём после школы к учительскому институту (где сейчас 7-я школа, у Пятницких ворот), встретимся с директором института, Арсёновым.

Аксёнов, может быть?

Аксёнов после него был, в пединституте ректором. Учительский институт – это рангом ниже пединститута. Мы пришли все, встали на ту сторону, по улице Зайцева, и выбрали троих молодцов – крепких, высоких, красивых – на переговоры. Стоим, ждём. Человек 15 собралось. 5 минут, 10, 15, 20… Кто-то говорит: «Арестовали, наверное, уже, с заднего крыльца подъехали. Нет ребят наших». Так пошутили! Вдруг дверь открывается, выходят они, и ребята говорят: «Всё нормально, разрешили!» Разрешили пять сантиметров чубчики! Вот в седьмом классе мы уже с такими чубчиками. А резон был у директора какой? У него самого зачёс такой – мы называли «сталинский зачёс», как у Вождя. Он приходил, Конституцию у нас вёл в седьмом классе, Конституцию СССР, доставал расчёску, причёсывался: «Вы всё недовольны, что я вас заставляю постригаться. Я 20–30 лет наголо стригся, и в армии когда служил – видите, какие у меня теперь волосы!?» – «Да видим, видим…» Столетие отмечали 3-й школе, проходило всё в Ледовом дворце, в конференц-зале. Я там выступил, общие такие фразы, поздравил коллектив. Потом учителя говорят (я в редакции работал, ответственный секретарь, они знали): «Пойдёмте с нами в третью школу». И вот мы пошли – Валентин был из Бобренева, Коля Ларин, он на Блюдечке жил, ещё несколько человек. Николай Иванович Дашков, Герой Соцтруда, мы с ним рядом сели, он тоже выпускник третьей школы, я с ним знаком был. Всё хорошо. Тут уже немножко мы разогрелись, и я об этом эпизоде вспомнил, говорю: «Если бы был жив Василий Никифорович, он бы посмотрел на нас, какие у нас волосы стали!» Всех он до седьмого класса стриг!

Ещё, я помню, у моего друга, Анатолия Ивановича Рогачёва, с Виктором Васильевичем Вагиным интересно складывались отношения. В пятом классе, когда некоторых стали куда-то отправлять, вдруг новый ученик появляется. Виктор Васильевич его представил: «Приехал к нам из Бояркина (это тогда был Озёрский район). Фамилия его Рогачёв, звать Анатолий. Ну, Рогачёв, иди к доске. Чего вы там в Бояркине проходили-то по литературе?» – «Мы изучали “Метелицу”». – «Хорошо, но вы отстали, правда, мы уже “Метелицу” прошли. Ну, давай рассказывай “Метелицу”». Толе незнакомые все, и учитель незнакомый возвышается над ним, он начал, запнулся… «Ну, что дальше?» – «Да я…» – «Ладно, завтра расскажешь мне “Метелицу”». И он всю неделю его к доске: рассказывай «Метелицу», пока не выучил он! Мы с Толей обмениваемся, правда, последнее время он не выходит никуда – инсульт, с палочкой по дому ходит. Полковник, отслужил у нас и два года выполнял интернациональный долг в Анголе, в Африке был.

До которого класса вы там?

Там закончил семилетку.

Это всё были мужские классы?

Да. А вот как в восьмой класс пойти, вышло решение правительства союзного о том, чтобы вновь объединить, сделать обучение совместное. Я поступил в восьмой класс в школу № 26, это улица Уманская, где сейчас МФЦ.

 

«За летние каникулы два-три раза обязательно в поход ходил»

Родители хотели, чтобы вы дальше пошли учиться? Это как-то обсуждалось?

Нет. Восьмой класс – уже за деньги! Я после третьего класса записался в изокружок Дома пионеров, к Николаю Ивановичу Бодрягину. Считаю, что это тоже мой один из лучших наставников, педагогов. На следующий год 29 октября будет 100 лет ему. Решили мы выставку в «Доме Озерова» сделать. Кстати, мы уже не раз делали и при его жизни, и после того, как его не стало: «Николай Иванович Бодрягин и его ученики». Его ученики интересными стали – людьми хорошими и художниками: Миша Абакумов – Народный художник, академик, Юра Рязанов – заслуженный художник РСФСР, художник военной студии имени Грекова, Женя Гринин, ещё некоторые, Корсаков – заслуженный художник, многие годы работал в Рязанском училище завучем…

Я решил в Рязань тоже поехать, в художественное училище. Но ребята, которые уже поступили туда, учились, сказали, что у них нет общежития. Они находят какие-то углы, сложностей много. Обменивались мнениями. А дома – мама плохо себя чувствовала, постоянно болела, один отец работал. Денег-то нету… А тут пришло разъяснение или постановление, что с восьмого класса отменили плату за обучение. И тогда я думаю: ближайшая школа 26-я, сходил туда, поговорил, отдал документы и стал учеником средней школы № 26 имени Героя Советского Союза Чкалова. Сейчас, наверное, уже никто и не помнит, что такое имя носила школа.

Это было ваше решение – пойти дальше учиться?

Николай Иванович советовал в Рязанское училище. Он говорил: «Понимаешь, некоторые поедут, вроде, сдают экзамены. У тебя получится, ты сдашь экзамены. Но там сложности, опять с деньгами все связано». И поэтому я решил в школу, в восьмой класс.

Наверное, после восьмого класса можно было только поступать в Рязанское училище?

У меня свидетельство было – с отличием окончил школу. Можно было только профессиональные экзамены сдавать. Николай Иванович Бодрягин говорил: «У тебя нормально и живопись, и рисунок идёт. Ты можешь поступить». Как-то меня уговаривал. Но ребята некоторые приезжали оттуда, его бывшие ученики, и с ними посоветовался: «Толь, не знаю, сложно очень. Мы живём, практически голодаем». И дома говорят: «Нет, лучше иди в школу, окончишь десятилетку, а там посмотришь, как».

Я окончил. Мне попадались на моём пути учителя очень хорошие, такие знающие как профессионалы, воспитатели хорошие. В 26 школе, допустим, Наталья Николаевна Гальперина, учительница истории, по географии Самсонов Иван Антонович. Мы с ними в походы ходили. С Самсоновым по Коломенке отправились, до Гололобова, потом вдоль железной дороги, пересекли, к Белым Колодезям вышли, Оку пересекли, по той стороне и до впадения Осетра в Оку дошли, уж потом сели на катер, до Бочманова доплыли. Это в каникулы.

С Николаем Ивановичем Бодрягиным за летние каникулы два-три раза обязательно в поход ходил, с ребятами разного возраста. Меня это прельстило как-то. Мы пешком из Коломны до Рязани однажды прошли, интересный поход был. Второй раз мы отправились в Абрамцево, по тем местам, по реке Воря, город Красноармейск там недалеко, Загорск. Уже даже студентом когда я стал, я три года отслужил в армии, поступил в институт, первый год закончил, Николай Иванович говорит: «Толь, мы в поход отправляемся, пойдём с нами». Я говорю: «Ребятам сколько? 14-15 лет, а мне-то уже 22!» – «Моим помощником!» – «Почему помощником?» – «Я же в Плёс собрался, это тысяча километров! А у меня 15 человек будет, я хочу тебя, Лёшу Фёдорова, он студент Рязанского училища художественного, привлечь. Он как будущий педагог-художник, а ты как педагог-историк – тебе это для практики пригодится». Уговорил меня. Я сдал экзамены, по-моему, два даже, пришлось договариваться с деканом нашего факультета Шпеером, он разрешил какие-то два экзамена сдать с другими, чтобы мне в поход уйти. Мы почти месяц жили там, в Плёсе, чудесное время было! А через год с тем же Николаем Ивановичем отправились ещё дальше, в Елабугу, на Каму.

Вы из Коломны до Плёса пешком?

Нет, мы до Москвы добрались – с какой-то машиной договорились, в кузове доехали до Химок, Северный порт. Там на пароходе, почти в трюмах. Выгадывали на чём можно дешёвые билеты, и дошли до Плёса на пароходе. Там выбрали место красивое, стоянку, и оттуда отправлялись по разным направлениям, места изучали, писали этюды, к вечеру развешивали их у костра, обсуждали. Потом на «Метеоре» домчались до Ярославля, там походили по окрестностям.

В какой-то раз мы в Загорск отправились, тоже по всем окрестностям ходили. В Ленинграде были, до него на поезде, естественно, а там уже и Царское Село, оно тогда Детское Село называлось ещё, не переименовали. Город Пушкин, в другие места, по Финскому заливу ходили, рисовали.

 

Никаныч бежит на выстрел

Что вас привлекало больше всего в этих походах, в этих путешествиях?

Во-первых, это у нас не просто путешествия были. В первую очередь, мы все шли с этюдниками, альбомами, красками, карандашами. Мы должны были рисовать, какие-то навыки приобретать, естественно, знакомство с новыми местами обогащало нас, кругозор расширяло, какие-то места новые познавали. Я с четвёртого класса уже с Николаем Ивановичем по Осетру до Зарайска отправился, я и Эдик Гимранов самые маленькие были.

Николай Иванович всегда готовился к этим походам, он прокладывал путь как штурман. Но главное – он всегда нам рассказывал о тех местах, где мы бывали, о людях, о реках, и мы всё это впитывали в себя. Литературы было намного меньше, чем сейчас. Где он это узнавал?! В том первом походе был из Нижнего Хорошова Саша Сироткин, высокий парень, ходил пешком в 10-ю школу (напротив депо, там школа спортивная какая-то, во дворе библиотека городская, это была 10-я школа, она ещё до войны была построена). Нельзя сказать, что он хулиган, но что-то такое всё время придумывал. Однажды мы с ребятами из школы идём, ждали поезда (электричек не было тогда ещё, чтобы в Хорошово уехать, в школу пешком они всегда ходили). И кто-то сказал, что на складах есть какие-то капсулы, можно с ними опыты химические ставить! Пошли и нашли несколько таких… как камушков. Один мальчишка – видно, дождик прошёл ещё днём-то – увидел лужицу и этот камушек туда бросил. Как оттуда пошли пузыри! Они бродили, набрали. Он в спичечную коробочку сложил несколько камушков таких, карбид. Утром в школу пришёл. А тогда писали ручками, обмакивали в непроливайку. Он высокий, сел на задней парте, думает, коробочку эту достал и пропихнул в чернила. Вдруг учительница вошла, как всегда все захлопали крышками парт, сели. Она говорит: «Чем-то пахнет у вас». Он говорит: «Я смотрю – у меня оттуда пузыри эти пошли! Вонь такая!» «Сироткин, опять ты хулиганишь! Вон из класса!» На следующем уроке: «Дневник давай-ка сюда. Запись: хулиганил, карбид опустил в чернильницу, вызываю к учителю». Он говорит: «Какое там! Мой отец с фронта без ноги пришёл, инвалид…» Отец что, поедет к учителю? Говорит: «Разбирайся сам, как хочешь!» Кто-то ему подсказал: «Ты рисуешь, у тебя альбом есть. А в Доме пионеров есть изокружок и хороший учитель, Николай Иванович Бодрягин. Ты как-нибудь бы к нему бы зашёл, нашёл применение своим… поискам». Он однажды пришёл, познакомился с Николаем Ивановичем и остался рисовать.

Мы когда в поход отправились, запомнился он мне: в ватничке, а лето было. Он говорит: «Я знаю, как летом иной раз холодно на земле спать, отец сказал, бери». У нас этюдников тогда ещё не было, мы сами делали ящики и по Оке вверх отправлялись. Однажды какой-то склон оврага, Николай Иванович говорит: «Я пойду на разведку, а вы отдыхайте здесь». Кого-то взял из ребят, отправились. У некоторых уже, у больших, у Юрки Рязанова, этюдники были. (А мы Николая Ивановича Никаныч звали сокращённо, он откликался.) И Сироткин говорит: «Юр, ставь этюдник». Достаёт пугач, он сам его сделал. «Хочешь, я попаду?» – «Не попадёшь!» Заспорили. Юрка говорит: «У тебя есть что-то наподобие этюдника, вот ставь его». Тот выставил, зарядил – бабах! Попал куда-то в угол. А там краски, разбавители, тряпочки масляные… Дым оттуда пошёл! Никаныч услышал выстрел, пришёл: «Кто? Что? Сироткин!!» Наказывать как в походе – никак.

Потом Саша стал главным художником Таганского района города Москвы, у Образцова занимался, кукол хороших делал, в Сибирь уехал, там работал. Вернулся в Коломну, здесь не нашёл работы и расписывал храмы в начале девяностых годов. Я в прошлом году дозвонился до него, у него юбилейный день был. Здесь до сестры дозвонился в Хорошове. Она говорит: «Он с женой в Москве живёт, можешь дозвониться до него». Я дозвонился. Он говорит: «Как приятно, что позвонил ты! А я теряю зрение, один глаз совсем не видит, второй… С палочкой иной раз выхожу, посижу у подъезда, подышу воздухом. Уже не рисую и не читаю. Телек включу, только слушаю, что там передают».

 

Позировала насупленная химичка

Тот момент, когда вы выбирали уже вуз, с какими событиями это было связано? Вы окончили школу, и нужно было идти дальше…

Я к Николаю Ивановичу до десятого класса включительно ходил. Там занимались Миша Абакумов (они моложе на 10–11 лет), Вася Бек, Женя Гринин. Они постановки делали, натюрморты рисовали. Он пригласил приходить, набивать руку. А я хотел поступить в Строгановское училище – Высшее художественно-промышленное (в то время писали в скобочках: «б. Строгановское», – сейчас имени Строганова уже).

В 26 школе черчение вёл у нас Травкин Сергей Иванович, он художник хороший, старый. Он мне как-то подошёл и говорит: «Ты в выставках городских участвовал как воспитанник изокружка. А что ты ко мне не хочешь ходить на занятия? Приходи, по воскресеньям мы собираемся, из разных классов приходят». Пришёл как-то, мы рисовали гипсовые фигуры – помню, принёс он ухо, потом нос, потом ещё что-то такое, конус. Он говорит: «У тебя рука набитая, давай попробуй кого-нибудь с натуры, я договорюсь с кем-то из преподавателей». И он договорился с учительницей химии – Анна Яковлевна, недалеко жила, на улице Дмитрия Донского, на Блюдечке. Пришла она, села, грозная такая, строгая, насупленная. И вот несколько сеансов я ходил, рисовал её, вроде, получилось что-то. По девятого класса выставка была городская, и этот портрет мой отобрали на выставку, и ещё живописное полотно взяли: я показал этюды Сергей Ивановичу, что мы с Николаем Ивановичем делали на Осетре однажды – он сказал переработать, поставить женскую фигурку… Сделал я эту картину, и две работы на городской выставке были. И помню, за это мне хорошую книгу подарили, дарственную, что-то связанное с Львом Николаевичем Толстым, про жизнь и творчество его…

Попытку я сделал – поехал (в 1957 году окончил школу) в Москву, сдал заявление, документы, какие нужно было, и работы показал. Допустили меня до вступительных экзаменов. Всё, вроде, нормально шло. Прихожу после последнего экзамена через день-два, смотрю ― не прошёл. Народа было много, конкурс большой. Пошёл в приёмную комиссию, там говорят: одного балла не добрал. Возвратился в Коломну в таком состоянии!.. Ребята все в школе думали: «Толька-то пройдёт! Он сколько лет занимается этим!» Другое дело, они не знали, какой вуз, какие документы. От школы даже написали бумагу: мол, просим пересмотреть итоги. Но кто будет пересматривать? Договорились: «Вы приезжаете к нам каждый месяц с работами, которые вы сделали за месяц. Преподаватель вам будет указывать на ваши какие-то огрехи. Главное, будьте готовы на будущий год, наверняка поступите».

 

Ученик ретушёра

Воодушевившись, я думаю: куда мне податься? Иду как-то, и здесь, на этом месте, встретился с классным руководителем своим, Печёнкиным Николаем Алексеевичем. Он участник войны, подпольщик, переводчиком у немцев был, истязали его страшно, когда на чём-то он попался… Но ни он, ни географ Самсонов, ни директор школы (тоже был участником войны) ― никто про войну не рассказывал. Это 1957 год, мы окончили школу. Я ему рассказал всё (это ещё до того, как они бумагу оформили, в сентябре дело было). «Слушай, – говорит, – ладно, пойдём». А рюмочная на Зайцева была. Я знал, что он прикладывался. «Давай, – говорит, – зайдём. Чтоб тебя не смущало, понемножку выпьем». – «Да у меня и денег нет». – «Да ладно, какие там деньги!» В общем, мы с ним выпили немножко, разговорились. Он говорит: «Что думаешь делать?» Я говорю: надо куда-то оформляться, работать. «Ладно, – говорит, – хорошо, что-то подумаю, потом к тебе зайду». Он знал, где я живу, потому что, я помню, в десятом классе учились, как-то сижу я, билеты по русскому изучаю, у меня рядом альбом, за мною вяз красивый – я отложил всё, альбом взял и рисую вяз. И только слышу – говорят: «А вон он там сидит». Думаю: про меня что ли? или в соседнем дворе, там ребята бегают? Слышу шаги: «Толя, здравствуй». Оборачиваюсь ― Николай Алексеевич. Он обход делал всех учеников своих, чтобы узнать, как готовятся к экзаменам. Такой заботливый человек был! Может, помощь какая-то нужна. Посмотрел: «Заканчиваешь уже рисунок?» Я говорю: «Да почти». – «Что же ты отложил билет в сторону?» Я говорю: «Сейчас!» После его ухода пришлось альбом закрыть, билеты эти учить. И лежит рисунок этот не оконченный до сего дня, вяз раскидистый.

И вот Николай Алексеевич заходит через несколько дней, говорит: «Собирайся, бери рисунки свои, сходим в фотографию, я с заведующим переговорил, Исаак Борисович Сигал». Фотография на улице Октябрьской Революции, по-моему, сейчас уже нет её – «Книжный мир», а рядом «Фотография № 4». Пришли туда. Познакомился я с Исааком Борисовичем, показал ему. «Так, хорошо. Завтра выходи». Я говорю: «А чем заняться?» «Ты слышал, – говорит, – слово есть такое: ретушёр?» «Слышал, – говорю, – конечно». «Ну, вот – учеником ретушёра». Я за 3–4 месяца, наверное, с ученика ретушёра стал ретушёром пятого разряда, это у них практически высший разряд. Лаборатория находилась напротив: магазин (по-старому – булочная Морозова, сейчас это угловой, я даже не знаю, что там: был винный магазин, часовые были), а впритык к этому магазину и была лаборатория. Там пять женщин работали, я и фотограф-лаборант Вася, он был и как фотограф, и приходил туда проявлять всё.

По какому случаю люди фотографировались в студии? На документы или необязательно?

Здесь и на документы фотографировали – 3 на 4, с уголком, как говорили, шесть штучек, можно на другие документы, 9 на 12, и на художественные фото: портреты делать открыточные, открытка не 9 на 12, а 10 на 15 формат. Групповые делали, выездные были. Был ещё Фёдор, Вася над ним всё шутил: «Он спец по жмурикам!» (то есть если там какие-то похороны, ещё чего-то). Он потом с ними остаётся, посидит за столом. Васька говорит: «Я лучше выездной, мало ли, свадьба какая или ещё что».

Я до августа 1958 года проработал здесь. Ездил в институт каждую субботу, от Голутвина отходил «Икарус», он до Таганки: Коломна–Москва–Таганка. На этом «Икарусе» венгерском быстро добирался. Мне сказали в институте: «Всё нормально, сдавайте вновь документы, работы свои привозите». В августе приехал. Почему в августе, а не в июле: был Всемирный фестиваль молодёжи и студентов. Побывал я на фестивале, не упустил возможность, с фотоаппаратом приехал, отснял. В августе уже или в конце июля в институт сдал документы все. Смотрю, и ребята знакомые – они в прошлый раз не поступили. Идёт девушка: «Ой, Толя, здравствуй!» Грузиночка из Тбилиси. Она говорит: «Я в пятый раз приезжаю сдавать! Мне родные сказали: не сдашь – домой не приходи! Оставайся, чем хочешь занимайся. Как это можно пятый раз сдавать!» И некоторые парни тоже говорят: «Не знаем, поступим, нет ли…» Я походил, походил, а документы сдал уже. Думаю: «У меня лежит из призывной комиссии повестка, чего же я ребятам поперёк стою? После армии меня запросто примут уже». Потому что некоторые рассказывали: армию отслужили, а после армии уже намного проще. Я захожу, говорю: «Можно, я заберу?» В общем, через несколько дней я уже в Челябинске был, на Урале, и там три года практически пробыл.

 

«Трамвай ходил без остановок, по степи»

Как из сегодняшнего дня вы оцениваете этот свой поступок?

Жизнь сложилась, но по-иному. Я не оставлял этой мысли в армии, и когда третий год служил, списался со Строгановским училищем, мне прислали документ – что нужно для того, чтобы сдавать, какие документы. Я к своему командиру иду: «Я заканчиваю службу, хочу поступать в художественно-промышленное училище. У меня в августе срок заканчивается службы». «Досрочно, – говорит, – в училище мы не увольняем». Я говорю: это же высшее училище, этоинститут. «Ничего не знаю!» Упёрся! Хорошо, в сержантской школе у нас замполитом был чудесный человек, отзывчивый. Я служил после сержантской школы секретарём комсомольской организации учебного пункта, потом в Копейск меня отправили, такой город недалеко от Челябинска, там избрали секретарём комсомольской организации, освобождённым от службы. Какое-то время был командиром отделения, поэтому приходилось мне в политотдел челябинский ездить, с этим товарищем, капитаном Ниловым, встречался. Он за всеми следил ребятами, кто в сержантской школе у него учился. Я говорю: «Не отпускает меня мой командир». Он сказал: «Пришло указание никого не увольнять с такого-то числа. Но если буквально завтра-послезавтра приедешь сюда…» Я говорю: «Ещё Володя Колин, вместе в сержансткой учились, тоже хочет увольняться». «Ладно, давайте!» Володя в соседнем подразделении служил, я ему позвонил, говорю: «Вовка, готовь обходные!» Я быстро оформил – как раз командир мой на несколько дней куда-то уехал. Заместитель характеристику на меня сочинил, ещё кто-то подписал, всё нормально. К Колину приехал. Он говорит: «Ты понимаешь, мне не подписывают!» В чём дело, он, вроде, тоже на хорошем счету, тоже секретарём комсомольской организации был. «На мне висит динамик какой-то. Куда он делся – шут его знает! Надо сдавать». Я говорю: «Сколько стоит? Мы сбросимся». Пошёл я переговорить с замполитом. Он сказал: «Да ладно, какие это деньги! Спишем мы». В общем, нас на машине довезли до трамвая, а трамвай ходил Челябинск–Копейск, без остановок, по степи! С такой скоростью, с таким грохотом! Иной раз сидишь, тебя качает, думаешь, что тебя выбросит в окно! Доехали мы, сдали документы Нилову, он говорит: «Ребята, сидите, никуда не выходите, а я к командиру полка пойду – надо, чтобы тот подписал». Сидим довольные, к вечеру мы можем быть на вокзале и, может, даже в поезде сидеть. И вдруг мой командир идёт! «Какого ты!.. – с матюгами, естественно. – Живо садись в «козёлик» – и в подразделение!» Я говорю: «Нет, у меня уже всё, мы и деньги получили проездные, всё у командира части уже на подписи». Он влетает туда, в приёмную. Через некоторое время, минут через 10–15, выходит, красный такой: «Ладно, счастливого пути. Полковник Петрушов подписал документы». Пожелал счастливого пути. Мы с капитаном с Ниловым расстались, пошли на вокзал в Челябинск, взяли билеты в кассе, бесплатный проезд… Когда он меня не отпустил, я сразу же телеграмму отбил сестре, она училась в пединституте здесь: «Тамара, не отпускают, и складывается обстановка такая… Ты сделай мне вызов от пединститута». Она к декану Шпееру пошла, разъяснила всё ему. Он от имени пединститута вызов послал, и с этим вызовом мы уже в штабе были, договорились.

Приехал я в Коломну, наверное, 30 или 31 июля, и на следующий день пошёл сдавать экзамены. Переоделся, дурачок, в пиджак свой ещё доармейский. Русский язык – сочинение написал вроде. Через 2–3 дня устный – литература и русский. Я прихожу, думаю: некоторые ребята сидят, кто ефрейтор, кто младший сержант, а я всё-таки сержант, отличник Советской Армии… И пошёл на третий экзамен, немецкий язык, уже при форме. Сестра мне сказала, что там надо перевод текста сделать в первой части. Я не сообразил спросить, посоветоваться… Прихожу, дали билет, и лежат словари; думаю: наверное, самый толстый надо взять, там побольше слов. Сел я, окунулся – и утонул в нём! Кое-как перевёл. Экзаменаторыпознакомились, ухмыляются сидят, какой-то вопрос задают: …швестер – …вроде сестра… – их бин… Наверно, спрашивают, есть у меня сестра (она уже на четвёртом-пятом курсе была)… Я говорю: «Мне можно идти?» Они говорят: «Три балла, идите». Думаю: и слава богу! Нет, это уже четвёртый экзамен был. На третий – история СССР – я тоже в форме пришёл. Думаю: а зачем в форме – профессор совершенно слепой, старший приёмных экзаменов. Но там ещё двое были. Я отвечал, мне история нравилась, я знал. Профессор этот довольный такой, какие-то вопросы задавал. Я ответил. «Отлично!» Потом по немецкому «тройка», ладно, думаю, я прошёл.

 

«В хорошем вузе среди хороших людей»

Я в хорошем вузе среди хороших людей оказался, проучился четыре года. Меня редактор газеты пригласил к себе ― Беловолов Борис Григорьевич. Мы с ним побеседовали. Я им нет-нет да и печатал, как студент, рисунки давал, о некоторых героях войны рассказывал, о практике – проходили мы в Парфентьевской школе с женой. Это тоже Глеб устроил, говорит: «Анатолий, у нас можно практику проходить в городе, можно на селе. Кто на селе проходит, им доплачивают, потому что они вроде бы в районе числятся. Есть Парфентьево – считается район, там дополнительно к зарплате студенческой будет». Я не против, и мы туда ходили полтора года, в Парфентьево.

Как преподаватель истории?

Да, уже как практика у нас была. Пионерская – само собой, мы в пионерлагере проходили летом, а это уже в школе: русский, литературу и историю там вели. Учительница Лидия Михайловна Мухина там была: «Вы могли бы с моими ребятками в Третьяковку съездить?» Пожалуйста, говорю. Договорились. Мы приехали в Хорошово на электричке отсюда, а они из Парфентьева добрались, в Хорошове сели. Мы с ними по Третьяковске походили, потом ещё на какую-то экскурсию. Потом Лидия Михайловна говорит: «На будущий год ведь будет юбилей Есенина. Могли бы мы в Константиново с ребятами?» В Константинове побывали! Так что отзывы были у нас с Алёной из школы хорошие, отличные за практику результаты. Но на пятом курсе секретарь парторганизации нашей институтской говорит (а я член партии, был из армии пришёл): «Анатолий Иванович, у нас новый факультет, там есть группа журналистская. Вы не хотите ходить? Вы же печатаетесь». Я говорю: «Нет, некогда». «С вами редактор хочет встретиться». Так я протянул четвёртый курс, не встретился, а в начале пятого курса мне в институте говорят: «Неудобно, надо сходить, он хочет с вами встретиться, он участник войны, инвалид, с палочкой ходит». Я зашёл к нему, и Борис Григорьевич предложила мне: «Я знаю, вы редактором газеты “Словесник” с первого курса являетесь и пишете нам в “Коломенскую правду”. А могли бы вы к нам на работу поступить?» «Да мне, – говорю, – ещё год учиться». – «Договоримся!» И меня в ноябре 1965 года определили на работу на полставки в «Коломенскую правду». Потом в феврале перевели на ставку, но уже спецкора сельхозотдела. Я к селу никакого отношения, кроме как в лес ходил по грибы, по ягоды. «Всё нормально, – Борис Григорьевич говорит. – Там Юрий Николаевич Воронцов, опытный человек, завотделом, вы с ним, я думаю, сработаетесь». И я сработался – 7 лет работал в сельхозотделе. Потом так получилось, что прямо на летучке нашей, редактор сидел, ответственный секретарь, я, Юра, ещё товарищ. С ним плохо стало, с ответственным секретарём, докладывал о номере очередном. «Скорую» вызвали, отвезли в больницу, но… инфаркт, не стало человека. А я уже за ответственного секретаря работал, когда он приболеет или в отпуске, меня натаскивал редактор. И меня сразу: вот макеты, заканчивай. Я сел – и 20 лет ответственным секретарём проработал. Потом в отделе общественно-политическом был. В общем, вот так получилось, что стал работать журналистом, втянулся. Ещё редактор говорил: «Вы же историк. Только что торжественно отметили в стране и в Коломне двадцатилетие Победы. Мы давали некоторые материалы, в том числе и ваши были, о Героях Советского Союза». Я говорю: там восемь или девять портрет маленьких, на колоночку, и краткие подписи. «Вот и займитесь поиском, потому что многие ветераны звонят, приходят сюда, спрашивают, почему мы не обо всех рассказали. Оказывается, их не только 18, как в музее и на собраниях говорят, их намного больше. Так что, Анатолий Иванович, займитесь и этим». Говорю, что я в сельхозотделе. «Это, – отвечает, – само собой, конечно, будете писать и о надоях, и о рекордах». Я втянулся в это, и сейчас, повторюсь, о 57 Героях Советского Союза стало известно.

Эта тема была вам более близкой, чем сельскохозяйственная?

Конечно! Почему и завёл в 1966 году рубрику «Край родной». Вначале раз в месяц по страничке выпускал, потом два раза в месяц, потом стал разворот раз в месяц, потом даже несколько лет газета в газете выходила у нас, «Край родной» – четыре страницы. Редактор выпуска: А. И. Кузовкин, так было подписано. В 2005 году инфарктик прихватил меня, ещё операция была, и новый редактор говорит: «Я не имею права тебя держать, давай пиши заявление». Уговорились, что я буду выпускать «Край родной» раз в месяц на двух страницах, но уже по договору, какой-то хитрый договор: в стаж не входит моё сотрудничество.

Вы ещё не вышли на пенсию к тому времени?

Это 2005 год был, наверное, вышел. Мне не хотелось, потому что отклики были уж очень хорошие по этой рубрике, «Край родной». Я столько лет вёл, с 1966 года, вроде, бросать всё… А тут позвонила мне директор Дома детского юношеского туризма и экскурсий в Запрудах Марина Зетгенизова: «Дошли слухи, что ты уволился. По такому договору, по которому ты сейчас там сотрудничаешь, стажа нет. Приходи ко мне краеведом, педагогом». Потому что образование педагогическое. Я пришёл и семь лет у них поработал.

В качестве кого, вы вели какой-то кружок?

Педагог, занятия там вёл. И вёл занятия в 8-й гимназии, раз в неделю с ребятами встречался – не только занятия в классе, но и мы выходили в город, в кремль, по объектам культовым и культурным. Так что я с ними тоже несколько лет.

Как вам работа с детьми? Всё-таки терпения определённого требует.

Вначале они набрали несколько классов. Я к завучу (Лёшина такая была, я с её мужем у Николая Ивановича занимался, когда в походы мы ходили, в Абрамцево, как его звать, я забыл) зашёл, говорю: «Приходят ребята, вроде не классные занятия, не такие нормальные уроки, им это неинтересно. Вы мне группу наберите: или один класс какой-то, или человек 20 из разных классов, но чтобы заинтересованы они были краеведением». Набрались такие ребята. И всё равно, до последнего… Как-то идём мы в кремль, к Пятницким воротам, зашли с обратной стороны. Я говорю: «Вы были, видели?» – «Да видели, видели». – «Смотрите, арка какая проездная. А с обратной стороны выходили, с тыльной?» – «Нет». Зашли – они удивились: ворота более мощные кажутся. Смотрю, один откололся от группы, там дерево стояло наклонившееся, сук такой – он прыгнул на этот сук, тот трещать стал. Я ему: «Вон отсюда! Разве можно! Суком прибьёт тебя, а мне за тебя отвечать! Нужен ты мне!» Но потом он вёл себя нормально.

Нормально с ними. Главное, преподаватели были довольны: я и в газете вёл рубрику и им каждую неделю сообщал, какие мероприятия у нас – юбилейные, круглые даты, чтобы нацеливать их и чтобы они могли в своих классах, на занятиях обращать внимание. 5 октября День учителя был – звонят. Жене всегда звонили – она в черкизовской школе 45 лет отработала, ездила до Черкизова, когда моста не было, вкруговую через Непецино или по железной дороге до Песков, потом пешочком до Москвы-реки. Её засыпали всегда открытками и звонками. А тут звонят и мне: «С Днём учителя, Анатолий Иванович! Вы наш первый учитель». Это они уже тоже на пенсии, эти люди.

Тут буквально недели полторы назад директор позвонила (Марина-то умерла уже лет 15 как), Светлана Александровна Чистова: «Просьба большая к вам. Наши дети решили откликнуться на призыв: обращение к школьникам было в Интернете размещено о том, чтобы все, кто интересуется жизнью и судьбой Михаила Тимофеевича Калашникова, конструктора, сделать сюжеты, посвящённые Калашникову. И пригласили в Ижевск (там юбилей отмечали, Путин приезжал). Могли бы с детьми нашими встретиться?» Я говорю, что не очень чувствую себя. «Мы отвезём вас, привезём!» Она сама приехала, забрала меня; походил я с ребятами по Мемориальному парку, по всем памятникам, про Вечный огонь рассказал, там бюст стоит Калашникова. Там у стелы – город трудовой доблести – тоже рисунок, гравировка сделана с фотографии: Калашников на полигоне нашем. Потом в музей зашли, там о Калашникове экспозиция есть, потом ещё с ребятами прошёлся, о других коломенцах рассказал. Часа 2,5 экскурсия продолжалась, всё это отсняли, потом сюжет сделали на пять минут. И звонит Светлана, говорит: «Анатолий Иванович, хороший очень сюжет получился, и по отзывам мы самые лучшие!» Приятно видеть и слышать. Поддерживаю с ними связь.

В школу приглашали учителя, которые как педагоги в ДДЮТ числились, но особенно часто в 3-ю школу мою, родную, с ребятами там проводил беседы, разговоры в школе и выходили по кремлю, Соборной площади – памятников на каждом шагу. В хороших отношениях и в 18 школе, в Колычёве на краю стоит, не раз они приглашали, выступал. 9, 14, 7, 15 школы, 17 школа – у них Думная есть, посвящённая Девичьему полю.

 

По особому заданию правительства

Интерес к истории города менялся с течением времени? Вы всегда вы чувствовали, что горожане тянутся как-то к этой теме или вы были, что называется, один в поле воин?

До 1965 года практически интереса к истории Коломны у большинства жителей, я считал, не было. И в школах как-то этому не очень много внимания уделяли. Такой даже случай. У нас историю в 3-й школе вела замечательный педагог Колосова Антонина Леонидовна. Однажды (пятый класс наш был на первом этаже) она что-то рассказывала по истории (а она знала хорошо историю Коломны и вклинивала в повествование моментики, связанные с историей) и говорит: «Вот, ребята, прямо перед нами из окна виден Успенский собор (мы его называли проще – Пятиглавка). Он связан с тем-то и тем-то. Вот колокольня шатровая, вот пониже – церковь Воскресения, там венчался Дмитрий Иванович будущий Донской с суздальской книжной Евдокией». Она вкрапления такие делала. На следующем уроке спрашивает: «Я рассказывала, кто-то запомнил из вас, с этой церковью что связано, которая полевее от шатровой колокольни стоит?» – «Здесь, в “Спартаке”, венчался Дмитрий Донской!» Там же спортобщество «Спартак», правление «Спартака» было, и ребята жили рядом, знали, что это «Спартак», там зал борьбы был. А что это связано с историей нашего города, с такими интересными людьми, не знали!

По большому счёту, когда в 1966 году я завёл эту рубрику, и было создано у нас отделение Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры ― ВООПИК сокращённо. Меня туда от редакции включили и избрали председателем секции пропаганды: заодно, мол, будешь в «Коломенской правде» проталкивать эти вопросы. Я набрал людей для этой секции, тех, кто на самом деле интересуются этим, – там и педагоги были, и просто ветераны некоторые. С ними начал вести эту рубрику, потом эти же люди переключились на «Край родной», я их как-то направлял на это дело.

Они были авторами публикаций?

Да. Некоторые публикации приходилось самому писать: с ними переговоришь немножко, и за их подписью напечатают. Это их как-то взбудоражит, воодушевит. Некоторые встречались, говорили: «Интересные материал Иван Иванович прошёл!» Я говорю: «Вот! А вы чего молчите? Вы же знаете об этом!» Так привлекал, и большой актив был.

Постепенно складывался круг людей, которые хотели и могли в этом участвовать…

И с большим интересом к этой работе относились.

Фактически эти страницы в газете и были тем, что объединяло людей, что было результатом их интереса?

Да. Но, увы, ротации (такое слово мне не очень нравилось, когда у нас в девяностые годы употребляли его в Думе и в других высоких инстанциях) постоянно проходили. На самом деле, одни люди уходят по старости или вообще из жизни, и надо было кого-то привлекать. И мы создали – я один из создателей – коломенский клуб краеведов. Посоветовал я председателем избрать Александра Евгеньевича Денисова, и он уже с 1996 года до сего дня (я у него первый заместитель председателя). Клуб краеведов был продолжением той работы, которая на страницах газеты «Коломенская правда» велась. Но сейчас, увы, ни «Коломенской правды» нет, и на телевидении мало внимания уделяют краеведению.

Как клуб краеведов сейчас себя чувствует?

Последнее занятие состоялось во вторник у нас. Каждый месяц что-то проходит. Во вторник у нас прошло занятие, посвящённое особому бронепоезду № 1 «За Сталина», который был в сентябре (1941 года – ред.) построен, в октябре у него был первый и последний бой, погиб под Можайском. В своё время группа энтузиастов, комсомольцев, группа «Дон-Кихоты», что-то узнали, поход совершили по тем местам. Но забыли, кто первооткрыватель этой темы ― Наталья Николаевна Гальперина с ребятами из 20-й школы. Многое перепутали, неточностей было много. Виктор Иванович Михайлов, полковник запаса (молодой полковник, ему 50 с небольшим, отслужил; он наш земляк, мы с ним жили тут недалеко, на улице Лажечникова; недавно он пристрастился к краеведению, лет пять назад) в архивах откопал интересные материалы под грифами «секретно» и «совершенно секретно». И об этих документах он доложил в минувший вторник. Выяснилось, что главным конструктором строительства этого бронепоезда был не Лебедянский, о котором в музеях сказано (хотя заслуги Лебедянского огромные), а другой инженер-конструктор. Удалось найти ему список поощрённых за строительство, но это было совершенно секретно, нигде не упоминалось: особое задание правительства – так было написано, нигде не упоминалось, что они строили бронепоезд. У нас и в книгах по истории Коломзавода говорится, что на средства коломенцев был построен, мол, был клич такой – и коломенцы откликнулись. Всё совершенно секретно было! Виктор нашёл документы, там переписка Конева, Жукова, на высшем уровне, командующих армиями о строительстве этого бронепоезда. Это очень большой вызвало интерес, это заседание последнее.

Кто ходит на заседания? Как вообще вы видите будущее этого клуба?

Ходят все любители. В интернете постоянно появляются объявления на сайте Коломенской библиотеки имени Лажечникова, потому что мы у них проводим заседания. Когда-то, лет 6–7 назад, в библиотеке Королёва проводили, сейчас решили там. А постоянным краеведам Саша сам дозваниваются, или, когда мы определяем, на какой день какая тема, я кому-то звоню. Год-два из Егорьевска, из библиотеки приезжает товарищ, Антон Калинин, на последнем заседании был. Он даже привёз – то ли купил где-то в Егорьевске, то ли ещё где – комбинезон, в который облачались члены команды бронепоездов (но не нашего). Он думал, нашего, но Денисов сказал, что это тёмно-синий, который он привёз, а тот был чёрный или тёмно-зелёный, по воспоминаниям. И несколько лет назад останки троих или четверых нашли на месте гибели, там клочки обмундирования, комбинезонов – он не тёмно-синий, а чёрный.

 

«Радуюсь, как изменилась Коломна»

Какой был самый счастливый период в вашей жизни и почему?

Счастливых моментов очень много. Самый счастливый – что уже 85-й год идёт, а я ещё живу и делаю что-то нужное! Автор более 80 книг и брошюр о Коломне, о коломенцах. Ещё пишу картины, правда, последние три года не прикасался к этюднику, хотя мне уже выкручивают руки и из «Дома Озерова», и из дома Шервинских в Черкизове (я у них дважды там выставлялся): «Давайте, Анатолий Иванович, давайте!» Я говорю: «Ладно, если что-то новенькое будет у меня, то на будущий год».

Радуюсь, как изменилась Коломна, особенно во время подготовки к 800-летию многое было сделано. Я тут прожил с раннего детства ― грязь непролазная была, перенаселение. В двух наших монастырях сколько народу жило! А что на территории Ново-Голутвина монастыря! Там стояли сараи, клети какие-то, и свиней водили, и гусей, и коров, и лошадей! Всё это стекалось, жижа была, зловонье… Кстати, картинка такая стоит. Как-то выхожу на улицу (сейчас она Святителя Филарета), вернее, переулок Мешкова (улица Мешкова у Мемориального парка, а переулок вдруг в кремле!), глянул туда, к Блюдечку, к 3-й школе, улица Лазарева проходит. Вдруг появилась лошадь, идёт неспеша, мужик сидит, что-то жуёт. Лошадь проезжает, бочка, палка и ковш прикреплены к бочке. Проехал. Следующая – точно такая же картина: нечистоты везут по городу. Их мы звали «злотарщики». Они к нам приезжали тоже чистить: вначале просили у нас воды, добавляли туда, размешивали всё это черпаками – и в свои бочки, естественно, неаккуратно… Но меня поражало, что он может поехать, чем-то вытереть руки – и яблоко, допустим, есть. Сейчас этих картин уже не увидишь!

Сейчас город поменялся. Вам нравятся эти изменения, которые в городе происходят? Есть принятие?

Есть. Мы с Лёшей Фёдоровым, моим другом, художником, краеведом, несколько книг сделали: он как художник, а я писал. Вот он говорит: «Ой, как раньше было!..» А я говорю: «Лёша, это с каких позиций? Тебе нравилось обшарпанное здание стоит – мазочек такой, такой. А сейчас колокольня стоит ― жёлтый и белый, никаких нюансов нет, да? Или штукатурки не было на этих же храмах, все здания не покрашены были! Заборы-то какие стояли? Сейчас аккуратнее». – «Да вылизан город стал!» Я говорю: «А что, разве плохо? Заботу проявляют, для людей же вылизывают город!» Так что в каких-то моментах я с ним не согласен.

Но многое меняется не в лучшую сторону. Сейчас к вам шёл, думал: у меня был снимок, мы его использовали в «Коломенской правде» – решили разыграть читателей к 1 апреля и рассказать, что над колокольней, над церковью Иоанна Богослова, появился летящий светящийся объект, НЛО. Я думаю, чего сделать? Взяли с фотографом Юрой Имханицким лист толстого стекла, я изобразил на стекле НЛО – лучи от него расходятся, он летит. Вылезли на крышу нашего здания редакционного. Я держал так, чтобы рук не было видно. Он сфотографировал через это стекло с рисунком, захватил он и колокольню, и основной купол церкви. Всё сфотографировал, проявил, напечатал. Что-то не то! Я говорю: «Юра, сделай этот снимок отдельно». И я взял и пририсовал всё это. Но в газете получилось, звонки были: «На самом деле? Вроде кто-то говорил». Это уже догадки пошли, никто не говорил. «Ой, у вас прямо там над Старым городом висело всё это!»

К чему я: шёл – колокольня, а здесь здания впритык к улице Октябрьской Революции, от углового дома и практически до «Книжного мира», поближе, наверное, немножко, и подивился: то сетка была, не видно было за ней, а сейчас сетку убрали. Думаю: что же вы сделали! На том снимке, который мы сделали лет 25 назад, там хорошо видны окна, какие были, орнамент, лепнина, похоже чем-то как с вашей стороны на этом здании. А сейчас… Сколько раз выступали в своё время, ещё в советские годы, и в «Крае родном» печатали об этом: мол, что же такая обезличка идёт?! Ремонт затевают, всё это стёсывают – так проще. И вот те на – через столько лет похожая картина! Совершенно не то здание получается, не 19 века.

Спасибо, Анатолий Иванович, за то, что вы пришли, за то, что вы рассказали, поделились, за ваше время! Будьте здоровы, и будем надеяться, что всё будет благополучно.

Рассказчица: Галина Александровна Ерохина.
Собеседник: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 20 июля 2023 года.

«Дерево, ты помнишь: тут мы когда-то бегали»

Где и когда вы родились?

Коренной житель Коломны. Родилась 1 декабря в этом городе.

Вы сказали, что вы были в нашей квартире или знакомы с несколькими жителями из нашей квартиры. Начините про это рассказывать. Где, при каких обстоятельствах, когда, кого вы знали?

В этой квартире я появилась ребёнком. Это были 1960-е годы. Моя мама дружила с четой Шиловых, живших в этой квартире, в этой комнате. Гурий Алексеевич Шилов ― художник, Валентина Семёновна, супруга, ― зубной врач, стоматолог. У них были дети ― Юрочка и Валечка. С ними я и дружила, больше, конечно, с Валечкой: Юрочка был постарше. Почему я так говорю ― Юрочка, Валечка, ― потому что это пошло от моей мамы. Моя мама дружила с этой семьёй,от этой фразы и пошло ― Юрочка, Валечка, и так осталось до сих пор. С Валечкой мы дружили до определённого времени, потом она уехала в Москву. А брат Юрочка был редактором газеты «Коломенская правда».

 

Головка сыра к чаю

Расскажите о квартире, обстановке в этой квартире, в какое время вы бывали? В будни или по праздникам? Как встречи проходили?

Встречи проходили достойно. Это напоминала салон мадам Шерер у Толстого в «Войне и мире». Большая комната ― не эта, а та, которая сзади находится. Большой рояль. Что я запомнила ― большой рояль, как войдёшь, слева, именно рояль. На стене, над рояле, картина художника Гурия Алексеевича Шилова, как раз того, который жил в этой комнате.

Хозяйка этой квартиры, так сказать этого салона, Валентина Семёновна, приглашала мою маму: «Симочка, приходи, сегодня будет чета Белиных и Саша Полковников». Симочка брала меня, и мы приходили сюда. Саша Полковников играл на рояле ― не знаю, кем он был, я ребёнком была, но у меня остались очень хорошие воспоминания, беседы были благородные. А мы с Валечкой играли, бегали на улицу.

В некоторые годы приезжал зоопарк, он располагался в конце сквера, внизу.

Сквер Ленина?

Да. Мы бегали с Валечкой в зоопарк смотреть зверей. Детство проходило на ура.

В зоопарке кого вы видели, что за животных привозили?

Там небольшой зоопарк. Зебру я помню, лев, собачки.

Вернёмся в квартиру. На этой картине что было изображено?

Пейзаж очень красивый. Я потом его видела в кабинете Юрочки, когда он был редактором «Коломенской правды», в его кабинете висела эта картина, я её видела. Я на неё всегда обращала внимание.

На этих встречах были чаепития?

Обязательно! Художники ― народ гостеприимный, доброжелательный. Внизу же был магазин «Три поросёнка», и Гурий Алексеевич покупал головку сыра в этом магазине, чаепитие было с этим сыром и не только, были и другие угощения.

Припомните, какие ещё были?

Конфеты, печенья… Дети же особо не любят кушать, они больше любят бегать и играть. Запомнилась головка сыра! В то время никто головками сыра не располагал ― кусочек 200–300 грамм, а здесь головка сыра. Меня это, конечно, впечатляло!

Это год какой примерно был?

Где-то 1960-е, 1962–1963. Из окна парад смотрели. Раньше здесь проходил парад. Прямо из окон Шилова махали! Нас с Валечкой ставили на окно, мы были с шикарными бантами на голове, мы стояли и махали, а парад проходил. Мама рассказывала: «Военные идут и вот так показывают».

Вы чувствуете в это время, что вы в привилегированном положении?

Да!

Это положение нравилось?

Да, была эйфория, праздничное радостное настроение.

 

«Подошёл Дед Мороз ― и я расплакалась…»

Как оказалось, что Шиловы близки с вашей мамой? Чем занималась мама в это время? Кем она была?

Моя мама была фельдшером на здравпункте, а Валентина Семёновна, хозяйка, была стоматолог, тогда говорили зубной врач, стоматолог не очень звучало тогда. Они там познакомились.

Где находился здравпункт?

На заводе Текстильмаш. Он тогда действовал, там был здравпункт.

Мама вас брала на работу, вы были там?

Нет.

Где мама получала образование?

В Коломенском медицинском училище, фельдшерское отделение.

Часто приходилось с мамой проводить свободное время? Как вы проводили?

Часто. Очень много гуляли по городу! Я запомнила, мы шли улицей Октябрьской Революции в сторону Голутвина, по правой стороне, по тротуару. Весь тротуар был в листьях, это была осень. Я шла, ножками по листьям так делала. Мне это так нравилось, до сих пор осталось в памяти!

До Мемориального парка, наверное?

Да. Отсюда до Мемориального парка. Мы раньше жили раньше на улице Комсомольской, дом 2.

Это ближе к Октябрьской в старом городе?

Где сейчас соцзащита, раньше это был детский сад, я туда ходила. Напротив дом, он стоит углом, Комсомольская 2.

Что это был за дом? Это общежитие?

Это был четырёхэтажный элитный дом. Он так и назывался ― «дом ИТР» ― инженерно-технических работников. Во дворе был фонтан действующий. Жили в основном инженерные работники с Текстильмаша. Тогда ведь было много приезжих из Ленинграда инженеров: чтобы восстановить завод, прислали оттуда инженеров. Они жили в этом доме. И мы жили здесь.

До какого времени вы там прожили?

Наверное, до 1961—1963 года, точно уже не вспомню.

Квартиру там дали полноценную?

Нет, у нас была комната. Комнаты большие, потолки высокие, коридор шикарный: можно ставить диван и устраивать танцы! С нами жили ещё соседи: учительница, директор школы, где сейчас медицинское училище располагается. Там была школа, по-моему, номер 4, я сейчас не помню. Меня она как директор школы взяла, по-соседски, маленькую, туда на ёлку. Я помню, ко мне подошёл Дед Мороз ― и я расплакалась, я испугалась этого бородатого дядьку! Там была школа, она была директором, она была наша соседка. Жили очень хорошо, дружно, культурно.

 

«Мы прятались в рощице ромашек»

Чем была наполнена ваша жизнь? Почему вы говорите об этом сейчас как о жизни спокойной, добрососедской?

Детство у всех, по-моему, проходит шикарно, на ура. Было чувство спокойствия, равновесия что ли, благодатного взаимодействия со всеми. Это детство!..

Жили вы с мамой, в какой составе?

С мамой и тётей ― маминой сестрой. Тётушка Надежда Михайловна работала на Текстильмаше очень много лет. Она стахановка, зачинатель стахановского движения на Текстильмаше. О ней тоже есть статья в книге «Коломна». Её звали Надежда Михайловна Ерохина.

Маму как звали?

Серафима Михайловна Ерохина.

Квартиру вы получили, потому что мама и сестра работали?

Да, с Текстильмашем были связаны.

Кого-то ещё из соседей припомните, кроме директора этой школы? Кто ещё с вами там жил? У вас была комната и?..

И у директора школы.

На ваши две семьи была кухня?

Да. Большая кухня!

Расскажите, как это было: с плитами, топилось, не топилось?

Не топилось. Был газ, по-моему. Дров никаких не было ― это точно.

Какого времени этот дом? 1930-е годы?

Наверное, да. Он старинный, с фонтаном, с палисадниками. Один фонтан со множеством струй.

Он летом всегда работал?

Всегда работал! Мы играли, детишки, подбегали туда.

В какое время он исчез, этот фонтан?

Мы уже уехали оттуда. Мы переехали.

Припомните что-то из дворовой жизни, как это происходило?

Происходило очень весело. Летом выносили одеялко, детишки, на этом одеялке играли, располагались, лежали, баловались, веселились. Я помню, были очень высокие ромашки, росли садовые ромашки очень высокие, я же маленькая была. Мы заходили в эту рощицу ромашек и прятались, они с головой укрывали! Такой высоты они были.

Их кто-то высаживал, ухаживал?

Вероятно, кто-то высаживал.

Зимой какие развлечения были?

Строили горки из снега. В валенках, баловались, по снегу бегали, в снежки играли, прямо в снег лицом падали. Детство было хорошее.

 

Шикарный велосипед

В какие ещё близлежащие коломенские дома вы ходили с мамой в гости, кроме этого дома?

Напротив вашего дома стоит красный дом, там раньше был горисполком, потом паспортный стол. Вот туда мы ходили с мамой в гости, на второй этаж: как поднимешься ― и налево, где-то в середине комната, там тоже комнаты и длинный-длинный коридор. В одну из этих комнат мы ходили в гости, там жила женщина, мама называла её Соня, Софья, мы к ней приходили иногда в гости.

Там как обстановка была?

Там тоже высоченные потолки! Большая комната. Коридор длиннющий ― бегай не хочу!

Там тоже с кем-то из детей встречались?

Нет, там никого, там она одна жила. Подруга мамина.

Вид из окна был именно на площадь?

Да. Сюда, на памятник Ленину.

Расскажите об этом сквере. Вам тут приходилось гулять в то время?

Да. Каталась на трёхколёсном велосипеде, мама привезла из Москвы с таким трудом: раньше же электричка не ходила, доходила, по-моему, до Раменского, дальше пересадка на другой поезд, в общем, с трудом привезла этот велосипед. Шикарный велосипед! У меня где-то фотография есть, где я сижу на велосипеде. Катались вокруг памятника в этом сквере и в следующем, имени Зайцева.

Зайцева знала моя мама, дважды Героя (Советского Союза ― ред.). Он приходил в здравпункт лечить зубы. Очень скромный, это я запомнила, это мама рассказывала.

Все знали, что он Герой…

Да, и он очень скромный. Эти воспоминания о нём остались.

Ещё припомните о каких-то знакомых, друзьях, особенныхе местах в городе того периода? Про речку ― ходили ли вы купаться и куда?

Купаться ходили на пляж в Бочманово, когда уже переехали мы на улицу Дзержинского, дом 14.

В связи с чем переехали?

Поменялись. Те, которые жили на улице Дзержинского, 14, они работали на Текстильмаше, им было далеко ездить. А мама моя уже перешла работать в ту часть города. И мы с удовольствием поменялись ― они сюда, мы туда, разъехались. Мы на пляж уже ходили в Бочманово.

А здесь мы ходили на пляж, я ещё была маленькой девочкой, на Москву-реку. Мы переходили мост, на ту сторону, там был небольшой пляжик, песочек. Сейчас нет ничего, а раньше был пляжик, мы купались там немножко. Ещё на Коломенку ходили. Тогда плотины не было, Коломенка была меленькая такая, мы заходили попрыгать, побаловаться. Но водичка была чистая, и рыбки плавали маленькие, это я помню.

Где сейчас трамвай делает кольцо напротив тюрьмы, там тоже жили наши знакомые. Там был деревянный дом, шикарный сад. Мы приходили туда в гости.

Дом на отдельную семью?

Да, свой частный дом.

Это Гражданская улица?

Наверное, да. Где трамвай делает кольцо. Там был частный дом, сад, мы туда иногда приходили в гости. Сад красивый, в саду беседка, тоже очень уютная, приятная, увитая плющом. Мы играли, там был мальчик Коля, мы с ним играли. Потом на речку бежали, как раз на Коломенку.

Что там за семья жила?

Там жила семья Маковских.

Кем они были?

Дочь у них Руфина, она была соседка нашей в новом доме Дзержинского 14, Руфина Маковская была нашей соседкой, по мужу она Фролова. Моя мама дружила очень с ними. А там жили её родители, и мы иногда приходили в гости.

Что в саду росло?

Очень много цветов! Сад был весь из цветов. Мне кажется, там плодовых деревьев, может, один-два было. Всё в цветах!

Какие цветы были?

…Высокие! Гладиолусы, пионы… очень много цветов.

Это конец августа – гладиолусы?

Да. Мы когда уходили, она всегда нам цветы не рвала, а срезала. Для меня это так было интересно, у неё ножницы специальные, она каждый цветочек аккуратно срежет, срежет, в букет ― и нам давала.

Видно, что с любовью возделывала сад?

С любовью! Видно, что это её детище, что она вложила туда душу.

Огородных культур не было там?

Может быть, и были, но ребёнком это не интересовало: нам побегать, поиграть, побегать, повеселиться.

 

«Мы смеёмся и про козлика поём»

Как ваша детская жизнь изменилась с переездом на Дзержинского?

Новые друзья, новые знакомые, новые увлечения. Школа.

В какую школу вы ходили?

До восьмого класса в 24-ю школу, 9–10 классы (тогда 11-го не было) в 20-ю школу. Только хорошие воспоминания.

Где вам больше нравилось?

В 20-й школе. Я уже была более взрослой, более самостоятельной, в 20-й школе мне было комфортнее.

Любили школу?

С первого по четвёртый класс очень любила. 9–10-е очень любила, а вот промежуток с пятого по восьмой ― не очень.

Почему?

Произошёл перелом. С первого по четвёртый одна же учительница вела, мы были как её дети, Волкова Надежда Васильевна. С пятого по восьмой ― много учителей…

Кроме школы посещали студии, кружки, Дом пионеров?

Нет. Я рисовала. У нас была учительница по рисованию, она всё время говорила: «Галя, тебе надо поступать в Рязанское художественное училище!» Это уже восьмой класс. С первого по четвёртый класс был при школе детский хор, мы туда ходили петь, мне нравилось! Из разных классов был организован хор. У нас учительница весёлая была Лариса… отчество не вспомню. Мы пели песню про козлика: «Козлик-козлик…» Она дирижирует, так это торжественно, так всё весело, мы все смеёмся и про этого козлика поём. Помню до сих пор!

Потом с этим выступали на общешкольных мероприятиях?

На общешкольных концертах выступали. На Новый год я зайчиком была: спектакль организовывали всегда на Новый год, меня почему-то всегда выбирали зайчиком ― костюм надевали, уши белые, хвостик сзади такой пушистый.

Дома Новый год отмечали?

Обязательно настоящая натуральная ёлка из леса!

Ставили и на Комсомольской, и на Дзержинского?

Обязательно! Наряжали не только игрушками, но и конфетами, пряниками, орешками, заворачивали в слюду – «золотце» – и наряжали. Игрушки были интересные – не просто шары и сосульки, а именно фигурки: лошадка, машинка, Снегурочка маленькая. Ёлки очень красивые были, для детей одно наслаждение!

Есть ещё воспоминания, связанные с Новым годом, вы дожидались 12 часов?

Да, дожидались обязательно!

Это было застолье?

Небольшое застолье. Обязательно били часы. Загадывали желание. Не говорили никому! Торжественно… Не с разгульной весёлостью, а с торжественностью встречали Новый год.

На эти застолья приходила семья или кто-то ещё?

Очень редко. Мама уже позже, в более поздние годы, с четой Шиловых в ресторане справляли Новый год, сам Новый год непосредственно в ресторане.

В каком?

Мне кажется, «Советский» ресторан, по рассказам. Я там не была, мы, дети, оставались, и с нами один взрослый оставался.

Где он находился? Где гостиница «Советская»?

Он и сейчас есть. Да, по-моему, там.

Здесь же был ресторан «Коломна».

Да, но это ещё позже.

Кто-то из взрослых с нами оставался, мы детишками оставались, а взрослые шли в ресторан.

Другие праздники отмечали?

1 Мая обязательно! Из окна махали. И так на парад ходили, уже сами, когда стали постарше, в школе стали учиться, ходили с плакатами, шариками, цветы делали. Любили цветы делать! Из разных бумаг наберём, гофрированные бумажки: зелёный, красный, синий, жёлтый – из них вырезали цветы красивые, с ними на парад ходили.

 

«Нас в спальные мешки полностью закутывали и на веранду клали»

Ещё в какие-то дома ходили коломенские, на Красногвардейской улице? Или старались своим двором держаться?

Как бы да. Дворовые соседи…

Похоже, что ваш дом активный, многолюдный.

Да. Вы спрашивали Комсомольская, 2, кто ещё там жил. Там дом стоял (и сейчас стоит) буквой «Г». В ножке «Г» жили мы, в отведении жил главный инженер Бугера. Чета такая тоже интеллигентная, благородная, они жили там. Потом они переехали в район Голутвина, он уже служил в КБМ главным инженером.

До этого работал на Текстильмаше?

Да. Может быть, я ошиблась в чём-то. Просто я хочу сказать, что заслуженные люди.

Расскажите немножко про садик, про этот дом. Вам два шага было дойти.

Да. Но скажу сразу: садик я не очень любила. Когда меня мама отводила, я всегда просила: «Мам, пораньше! Мам, пораньше!..» Нет, в саду всё было хорошо: кормили… В кормёжке я не любила лук ― нальют суп, и там лук… Как же я не любили этот лук! Мы гуляли, там была территория, но помимо этого нас водили гулять на какой-то большой луг с цветами, на этом лугу мы гуляли, веселились, потом нас забирали и отводили обратно в детский сад. Развлечений было много в детском садике. Помню, там машинка была деревянная, стоящая на месте: деревянные колёса, деревянный кузов, – я любила там сидеть и рулить. Где-то фотография даже была, что я сижу за этой машинкой и рулю.

Двухэтажный дом был, мы там спали… Тогда практиковали веранды на свежем воздухе. Там стояли кроватки. Нас в спальные мешки с руками полностью закутывали и на эту веранду клали спать на свежем воздухе в дневной час после обеда. Я не любила: руки-то не вытащишь, нос чешется ― не почешешь! Нас пеленали полностью: голова, всё закрыто, открыто только личико, и это личико нельзя было почесать! А так всё благородно, всё достойно, всё на высшем уровне.

В летней период там же были? Кто-то рассказывает, что были летние дачи, выезжали за город…

Выезжали. На месяц нас вывозили в Запрудах стоял дом, там сквер сейчас новый сделали, в конце этого сквера параллельно дороги здание, в него нас вывозили, мы гуляли в этом сквере. Мне там не понравилось, я плакала, и меня мама забрала раньше времени.

Вы чувствовали, что вы любимый ребёнок в семье?

Да. Очень любимый! Столько любви я имела, это не описать словами!

Кто-то ещё из родственников в городе жил? Вы с тётей жили, получается. А бабушки, дедушки?

Нет, бабушки с дедушкой уже умерли.

Вы их совсем не застали?

Да. Ещё тётя с дядей: мамин брат и его жена. Они жили на улице Ленина. Дети их тоже учились в 24-й школе, Виктор и Михаил, сейчас никого нет.

Тогда вы поддерживали отношения?

Да-да-да, в гости ходили друг к другу. Гостеприимные очень люди, всегда стол накрыт ― только с порога входишь, уже стол накрыт. Они жили на улице Ленина, дом 4.

Это какие годы?

Это уже 1970-е.

В 1960-е они где жили?

Брат мамин военный, он политрук был на границе, как раз началась война, Брестская крепость ― он там был. Он как военный, по гарнизонам, на Дальнем Востоке он был… Промежуточек этот я не очень знаю. Знаю, что они жили даже не Ленина, 4, а на Ленина, 6, дом около стадиона.

 

На лыжах в тыл врага

Мама была участницей войны. Остались воспоминания?

Написана информация в газете «Коломенская правда». Часть информации: приезжал корреспондент, по Московской области собирал информацию о партизанских отрядах, приезжал к нам домой, она давала интервью.

Как она попала на войну?

Она как медик.

Была призвана?

Да. После окончания медицинского училища у неё было звание фельдшера.

Сколько ей было на момент начала войны?

Лет 30.

Какого она года?

30 мая 1913 года. Они учились сначала, их не сразу послали. Сформировали 52-й истребительный батальон.

Где это происходило?

В Коломне, на базе дома отдыха «Северское». Их учили обращаться с гранатой, бросать бутылки с зажигательной смесью, ходить на лыжах. Они как раз в декабре ― тулупы, лыжи, фляга со спиртом на случай обморожения, пистолет, сумка медицинская ― вот они на лыжах пошли в тыл врага.

В каком районе они оказались?

Район Подольска, Можайска, в ту сторону они пошли. У них было несколько походов.

Это уже 1942 год?

1941–1942, декабрь–январь.

Она всю войну прошла?

Нет, не всю. Потом их мобилизовали, и уже в городе она работала, где сейчас около трамвайной остановки «Комсомольская», там уголок милиции, полиции, там был здравпункт. У меня тоже интересовались, где здравпункт, я подарила им фотографию, у них музей организован небольшой.

При МВД, при участке?

Да. Там был здравпункт, моя мама работала на здравпункте после войны.

В какое время она вернулась в Коломну?

1942 год, по-моему, она уже в Коломне работала.

Ей приходилось участвовать в боях?

Да. Она рассказывала, что пули свистели над головой. Они преследовали группу фашистов, в их задачу входило обнаружить вражескую технику и живую силу противника и уничтожить. Они вышли как раз на эту группу. Начался сильнейший огонь ― миномётный, из всех орудий. Снег был глубокий, она говорит: «Мы легли в снег. В снегу лежишь, не шевелишься, тишина. Чуть шевельнулся ― пули свистят над головой!» Несмотря на то, что они были в маскхалатах, экипировка была очень хорошая: валенки, специальные варежки с двумя пальцами, чтобы стрелять, тулупы, маскхалаты, лыжи и палки.

Ещё она рассказывала (это следующий эпизод): её оставили ― пошли на разведку бойцы, а её оставили, вырыли землянку маленькую, блиндажик небольшой. Она говорит: «Пока жду бойцов, чай вскипячу!» И пошла с ёлочек снег собрать чистый. И слышит ― немецкая речь. Немцы проходят рядом. Она притаилась ― прошли. А то бы неизвестно, что было… Она чай поставила, бойцы пришли, чай горячий!

Это мама в какой-то момент рассказывала вам? Время от времени возвращалась к этой теме?

Особо на этом не акцентировали внимание. В основном ― когда начали интересоваться люди: краеведческий музей, музей боевой славы. Потом стали создавать советы ветеранов, она там участвовала, её приглашали на разные мероприятия.

С какими чувствами мама об этом вспоминала?

«Не дай бог! ― говорила она. ― Не приведи бог никому пережить это!»

У вас только мама была участницей войны в семье?

И дядя, политрук, мамин брат.

Дядя что-то рассказывал?

Нет. Он не любил говорить. Сами понимаете: на границе, Брестская крепость, политрук. Раньше ведь как: если политруки попадали в плен, фашисты вырезали звезду на теле, что он политрук, прямо по живому…

Другой мамин брат, Рафаил, на Текстильмаше работал. Был очень хорошим работником! Когда началась война, их в эвакуацию отправили в Харьков. Там завод, они там работали. Он там после войны так и остался, создал семью. Сейчас уже тоже никого нет.

 

«Королевство кривых зеркал»

Тогда вы ездили к брату?

Он приезжал.

Где гостей размещали?

Уже на Дзержинского, 14 жили. У нас.

На раскладушке?

Да. Ночь у нас, ночь у своего брата.

Кто-то ещё из иногородних приезжал к вам?

Да нет вроде.

На Дзержинского у вас была уже своя квартира?

Нет, тоже комната.

Там кто у вас среди соседей были?

Фроловы или Маковская, как я вам рассказывала. Она работала на Коломзаводе инженером, увлечение у неё было пение. Она занималась в кружке при Коломзаводе, пела очень хорошо. Я помню её песню «Ландыши»: «Ландыши, ландыши…» Она пела очень красиво, голос звонкий!

Другая там соседка там жила, её звали Татьяна. Потом стали все разъезжаться. В небольшой период одни соседи менялись, то другие, то мы уехали, то они уехали. Во дворе очень дружно все жили. Лавочек раньше очень много было во дворе, красивых таких, со спинками, помню, голубые крашеные лавочки. И все сидели на этих лавочках. Народу много! Мы прыгалки прыгали, и в верёвочку, и с битой прыгали. Игр было много разных: лапта… чего только не было! Раньше же не было ни интернетов, ни телефонов, телефон если был ― только стационарный, в квартирах. Игр было о-очень много! Потом, у нас через дорогу парк Ленина, сейчас называется сквер на Окском, там было очень много развлечений: карусели, помню, с фигурками, лошадок, жирафов. Я любила на жирафе всегда кататься! И другие разные: барабаны крутить ногами… очень много всего было.

При этом сквере ещё на лето организовывался лагерь, детишки приходили, до 5 часов там были, после 5 уходили домой, и так каждый день. Там было очень много развлечений. Там был летний сад, в котором устраивали концерты, показывали фильмы. Ещё была тайная комнатка, тёмная, мы её называли «королевство кривых зеркал»: подходишь ― в одном зеркале ты тонкая и длинная, в другом зеркале ты толстая и широкая.

Это постоянная была площадка?

Да-да-да. Сейчас, конечно, ничего не осталось, кроме старых деревьев. Я иногда хожу туда, дерево обниму: «Дерево, ты помнишь, тут мы когда-то бегали». Ещё там было очень много питьевых фонтанчиков. Мы набегаемся, жарко, попьём из этого фонтанчика ― да-альше бежать! Всё было интересно, всё красиво. Это детство! Детство у каждого достойное.

В каком возрасте вы поняли, что детство закончилось?

Никогда! Детство постоянно в душе остаётся.

Вопросы, связанные с тем, кем быть, куда пойти учиться…

Более умным становится человек, более хитрым.

Я полностью школу окончила. У нас тогда было 10 классов. Потом медицинское училище ― после десятилетки там сокращённая программа.

Училище на Пушкина?

Тогда было не на Пушкина, тогда было напротив военкомата, мы там учились.

Это в мещаниновском доме, в усадебноме?

Да.

В каком году вы поступили?

1971–1973.

Как сюда добирались с Дзержинского?

Очень легко: на трамвае до Пионерской, а дальше пешком по прямой. Никаких проблем! Я же говорю: детство, юность ― всё это легко, беспроблемно.

 

«У курсантов мы были в приоритете»

Вы соседствовали здесь с артиллерийским училищем. Какие-то истории были связаны с этим?

Обязательно! Они нас приглашали на «Огонёк», с угощениями небольшими, обязательно музыка живая, танцы. Они нас приглашали, мы к ним приходили, танцевали, знакомились.

Что это было за место?

Это был Красный уголок прямо у них на территории артучилища.

Все отзывались на приглашения?

Вероятно, все. Обычно выбирали группу. Мы были нарасхват: мы считались старшей группой, после десятилетки, такая группа одна. Обычно в медицинском училище группы после восьмилетки, а после десятилетки одна. К нам относились очень уважительно, мы были в приоритете, я бы сказала! Нас приглашали в артучилище. Мы были на первом месте!

Это без повода?

Нет, под праздники. Военное учреждение, объект военный, там особенно нельзя… Под Новый год, 8 Марта, 1 Мая, такие небольшие праздники.

Как готовились?

Готовились, в парикмахерскую ходили, очередь занимали ― парикмахерских было не так много, салонов вообще не было.

В какую вы ходили парикмахерскую?

В разные. Один раз знакомая сказала идти в какую-то, которую даже не знаю, где находится. Так я ходила в своём районе, на улице Ленина у нас парикмахерская. А это куда-то в район горбольницы, вглубь, к хлебокомбинату, где мастер необыкновенный. Мы туда пошли, нам причёски сделали, чтобы пойти на этот вечер!

Как наряжались? Как решали проблему с нарядами?

Раньше выбора особо не было в нарядах. Было одно–два платья специально выходных, праздничных. Из них выбор, из этих двух: или, или.

Другое платье, в котором вы посещали занятия? Формы же не было в медучилище?

В белых халатах, чепчиках.

На занятии и лекции?

Да.

 

Трудно рисовать море

Какое отделение в училище вы выбрали?

Медсестринское. После десятилетки только одно было, медсестринское.

Почему именно медучилище?

У меня мама же медик.

Мама настаивала?

Мама немного направила меня. Но мне и самой понравилось. Когда началась тема десмургия ― это повязки, ― там нужно было наложить повязку, а потом снять её. Бинты-то не были одноразовые, мы их использовали многократно. Бинты надо было скатывать. У меня лучше всех получалось скатывать бинты, потому что я уже знала!

Как же с художественными вашими желаниями и способностями?

Я рисовала дома.

Сами для себя?

Да. Мы поехали на юг как-то со спортивной секцией, на Чёрное море. Я в первый раз увидела Чёрное море. Я так была поражена! Мы ехали автобусом, я прильнула к окну автобуса и не могла оторваться взглядом от моря! Мы ещё ехали с горы, спускались, так красиво было! Когда мы на следующий год поехали, я взяла с собой краски, бумагу ― сейчас буду рисовать море. И у меня не получилось. Оказывается, так трудно рисовать море!..

Вы окончили тогда художественную школу или посещали студию?

У меня были учителя Шиловы.

Брали у них уроки?

Дочь Валечка поступила в Рязанское художественное училище, она мне давала уроки.

Вы поддерживали отношения?

Да, хотя всё меньше и меньше ― все заняты, у всех свои дела и проблемы. Помню, один раз она пришла ко мне, говорит: «Что ты делаешь?» Мне бы надо что-то нарисовать. «Сейчас я тебе нарисую!» Вот такими мазками красивыми она всё это… «Скажешь, что это дочь художника Шилова тебе рисовала!» Я до сих пор помню этот момент!

Она с гордостью или со смехом это говорила?

И с гордостью, и со смехом.

Она вас немного направляла, давала уроки? Это по-дружески было? Несистемно?

Нет, так, детское увлечение.

Вы сохранили до сего дня это увлечение?

Конечно, нет. Иногда фломастерами побалуюсь. Было вдохновение ― весь блокнот изрисовала портретами, просто из головы, из ниоткуда: портрет индейца, портрет ковбоя, третий портрет… просто вдохновение было.

 

На соревнования ― на молоковозе

Со спортивной секцией, вы сказали. Занимались спортом?

Да, лыжами.

Где и когда начали?

Спортклуб «Ока», стадион «Труд», по Окскому проспекту. Тренер ― Николай Малюгин, очень хороший человек, сейчас уже его нет. Он принял меня в свою секцию, очень добродушно ко мне относился, хорошо.

В каком возрасте?

Уже лет в 20.

Уже после окончания училища?

Да. Спонтанное желание было: хочу заняться спортом, именно лыжами. Он меня взял. У меня так пошло-пошло… Он потом брал меня на соревнование, мы выезжали группой, соревновались, у меня есть фотографии с лыжных соревнований.

Куда выезжали, в какие города?

По Подмосковью: Электросталь, Чехов, Подольск. Много ездили на соревнования. И здесь тоже, Морозовка ― там раньше очень часто были соревнования, там так было организовано было всё хорошо. Сейчас, по-моему, не проводятся соревнования, но раньше там очень часто проводились соревнования. Место такое хорошее, с горками.

Что это за место?

Это в сторону Богдановки, не доезжая Богдановки. Так и называли: «в Морозовку поедем». Один раз я проспала. Соревнования начало в 10 часов, а я в 9 только встала. Бегом-бегом! Хорошо, лыжи уже были готовы, смазка, в чехле. Подбегаю к автобусной остановке у Старого города ― автобусов нет. Что делать?! И вы не поверите: стоит машина, молоковоз (сейчас таких нет: кабина на двух человек, а сзади цистерна жёлтая, написано «Молоко»). Я к нему: «Вы понимаете, такая ситуация, мне нужно обязательно быть на соревнованиях, иначе команде не засчитают, будет поражение! Вы не могли бы меня довезти?». Он подумал: «Довезу!» Мы лыжи на эту цистерну сбоку, я к нему в кабину ― мы туда помчались! Успели. Примчались к деревне Морозовке, я быстрее лыжи схватила, бегом-бегом, расчехлила, надела ― и старт! Как я успела! Тренер: «Где ты была?» Но всё прошло благополучно, достойно.

Какие-то были особые достижения у вас спортивные?

Кандидат в мастера спорта.

Вас это как-то грело, удерживало в спорте, вам хотелось этих достижений?

Немного. Я не рвалась к большой высоте. Но немного ― да. После этого я как раз поступила в педагогический институт на факультет физического воспитания. После этих занятий меня так потянуло, я так решила. В конце совместила, закончив экстерном: с третьего курса я перешла сразу на пятый и совместила спорт и медицину ― работала методистом по лечебной физкультуре.

Где это?

Сначала в реабилитационном центре «Коломна», 27 лет там отработала. Потом в ЦРБ ― Коломенской центральной районной больнице. Везде всё было достойно, коллектив хороший и там, и там.

Есть истории, особенно приятные вашему сердцу из трудовой жизни?

Интересные и смешные истории есть. Когда я работала в реабилитационном центре, там в основном детишки ходили. После обеда взрослые приходили, а до обеда детишки: распределение по группам, занятия, после гимнастики занятия на тренажёрах. Ко мне мальчик один ходил такой хороший, он всё время очень хорошо занимался. Я говорю: «Кем ты хочешь быть? У тебя склонность к занятиям». Он посмотрел на меня и говорит: «Поваром». Я говорю: «Почему поваром?» Как раз было лето, жаркое лето такое, я говорю: «Посмотри, жара, ты будешь стоять у плиты, варить этот борщ, кастрюля большая, от плиты жар, тебе жарко…» Он мне ответил: «Но надо же кому-то кормить людей». Мальчик ― шесть лет. Володя его звали. Такие истории.

Ещё смешная история. Девочка из другого города, они приехали с мамой отдыхать. Велосипед стационарный (у меня много разных тренажёров). Сидит, крутит на велосипеде, худенькая, маленькая. Мы тоже с ней разговариваем: «Как ты дальше думаешь? Чем хочешь заняться?» Она крутит велосипед, не отвлекаясь: «Я вот что думаю, Галина Александровна, я работать не пойду, я замуж выйду и работать не буду». Историй таких много таких разных. С детишками вообще интересно работать.

Вам больше с детьми или взрослыми нравилось?

И с детьми, и со взрослыми. Свой талант как-то я должна отдавать ― и взрослым, и детям. С детьми просто легко, у них чистая душа, с ними легче.

Может, что-то ещё хотите рассказать?

Я всё рассказала. Единственное: хочу пожелать Коломенской земле мира, счастья и благополучия! Всем доброго здоровья!

Спасибо вам за такие добрые пожелания!