2019
Андрей МУЧНИК
«Страшная Коломна: записки резидента»

литрезиденция, сентябрь-октябрь 2019

Литературный проект Андрея Мучника «Записки резидента» реализовывался в Коломне и окрестностях с 21 сентября по 13 октября. Проект вырос из замысла автора исследовать городские легенды Коломны через призму литературного текста методом смешения нонфикшн и автофикшн с элементами магического реализма.

У автора не было никакого определенного сюжета и четкого замысла. Во время резиденции автор ходил на экскурсии, посещал библиотеки, изучал городские районы и окраины, общался с местными жителями и записывал свои наблюдения, то есть делал то, что называется модным сейчас словом автофикшн, которое определяется как «субжанр литературного самопортретирования, сочетающий элементы автобиографического повествования и авторского вымысла». В процессе этого своеобразного городского исследования родился сюжет авторского лонгрида «Записки резидента» и была реализована единственная запланированная часть сюжета: реальность смешалась с фантазией, а текст превратился из документального в художественный.

/Куратор проекта Александр Соловьев

Читать полную версию текста «Страшная Коломна: записки резидента» >>

Об авторе.

Андрей Мучник работает обозревателем культуры в газете The Moscow Times, а также периодически пишет для Lonely Planet, Calvert Journal и других англоязычных изданий. Сотрудничает с российскими изданиями Коммерсантъ, Esquire, Colta. Является выпускником литературных мастерских Creative Writing School и магистрантом программы «Литературное мастерство» Высшей школы экономики. Живет в Москве.

Интервью

Андрей Мучник. Опыты в Коломне.

Литературный проект Андрея Мучника «Записки резидента». Литрезиденция «Арткоммуналки». Сентябрь-октябрь 2019. Само собой, Коломна…

Травелог.

– Андрей, в чём суть вашего проекта?
– Проект задумывался как травелог с художественными элементами и большим количеством фотографий – такой лонгрид.
– Вы собирали для него истории?..
– На самом деле нет: если истории сами ко мне приходили – хорошо, но это не было целенаправленно. Например, на презентацию проекта в «Арткоммуналку» пришли люди, я их поспрашивал, сделал несколько заметок. Я пообщался с экскурсоводами – тоже дали пару намёток, я их потом исследовал – вот и всё. Я просто ходил, смотрел, слушал.
– И в чём сокровенный смысл проекта?
– Сокровенного смысла, наверное, нет никакого – это же травелог: я приехал, путешествую, со мной происходят какие-то вещи.
– То есть «Записки резидента» не предполагают историй… исторических: как Маринка улетела вороной из башни, как вернулась украденная икона Николы Заразского…
– Я с этого начинал, но выяснилось, что это очень попсовые, миллион раз пересказанные истории: в передаче «Кладоискатели» на телеканале «Культура» тема городских легенд уже раскрыта довольно полно, ничего большего за этим не кроется. Мне неинтересно пересказывать в 55-й раз историю, как Марина Мнишек вылетала из башни по ночам в виде вороны.
– А с другой стороны, у нас была литрезидент, она написала «мусорную» историю по этому сюжету: другой подход к этой… истории. Вы такого не предполагали – другой подход к уже известным историям, осмысление, осознание их с какой-то другой точки зрения, с необычной позиции?
– Да, я читал. Но у меня проект изначально был заявлен как текст от первого лица, травелог, где большая часть – мои документальные заметки. Поэтому переделывать его в полностью художественное произведение не было смысла. Я начинал и супердокументальную вещь в стиле того, что делали предыдущие резиденты, но потом понял, что это уже пройденный путь. Было много и других идей, например, с путеводителем по столовкам, по кофейням… Но в результате я решил каким-то образом преломить в тексте свои ощущения и свои опыты в Коломне. Например, как я чуть не упал с колокольни церкви Иоанна Предтечи. Меня батюшка запустил, но не объяснил, что очень сложно будет обратно спускаться. Этот люк, который на тебя сверху падает, – это была, конечно, жуть… Или я ещё исследовал особняк Липгарта – тоже поднялся на верхний этаж, там довольно крипово… Или я прочитал в рассказе Осокина, одного из предыдущих резидентов, про то, что в Коломне есть четвёртая река, Репинка. Я решил исследовать и её, чуть не упал в овраг, весь в репейнике оттуда вылез, было весело…
– А как у вас вообще родилась идея проекта и идея поселиться в нашей резиденции?
– Об «Арткоммуналке» узнал давно – Юрий Сапрыкин про неё писал в связи с проектом Дмитрия Данилова, и меня это заинтересовало. Это было за год–два до моего поступления в магистратуру «Литературное мастерство» в Высшей школе экономики. А в 2018-м я приехал в Коломну, сходил в «Арткоммуналку», музей пастилы, «Калачную», погулял по кремлю. Я планировал тогда написать большую статью вроде путеводителя, в результате написал несколько маленьких. И я подумал, почему бы не подать заявку на конкурс. Вот, собственно говоря, и вся история.

Презентация проекта.

Учёба.

– Давайте отвлечёмся от проекта, поговорим немного о вас. Почему вы решили пойти в литературу?
– Я занимался журнализмом, СММ, был пиарщиком. А литература мне всегда была интересна, но на долгое время этот интерес отошёл на второй план, а потом стал всё больше и больше выходить на первый. Я не знаю, как это толком объяснить. Я очень много работал в ООН (специалистом по коммуникациям), и в какой-то момент жил в Нью-Йорке. Там я ходил на разные литературные мероприятия, и на одном встретил писателя Гари Штейнгарта – он из семьи русских эмигрантов, очень интересные вещи пишет про всё постсоветское пространство. Он зачитывал из своего очередного романа главы, я потом к нему подошёл, мы пообщались по-русски, и я у него спросил: куда стоит пойти, если хочешь научиться писать художественную литературу? Он мне посоветовал университет New School University. Там есть курсы для студентов, но пускают всех: надо только доказать, что ты умеешь писать по-английски, заплатить 700 баксов за семестр – и вперёд. Первый семестр я ходил на художественное творчество для начинающих, там больше половины было студентов, а на прозе для продолжающих во втором семестре были практически все такие же, как я: где-то работают, что-то пишут и хотят с другими людьми это обсуждать. Три года назад я узнал про Creative Writing School – CWS в Москве, они базируются в библиотеке имени Тургенева. Там познакомился с Майей Кучерской и Мариной Степновой, которые и организовали магистерскую программу в Высшей школе экономики. Именно поэтому я решил туда поступить и со второй попытки мне это удалось.
– Вы до этого что-то писали? Художественную литературу?
– До курсов в Америке у меня были идеи, заметки, дневникового типа. Пошёл на курсы – и многие из них переработал в какие-то подобия художественных произведений, пытался повесть написать, но у меня не очень получилось. Так что на момент поступления в Высшую школу у меня были только неопубликованные произведения.

Мастер-класс в «Арткоммуналке».

Талант.

– На ваших мастер-классах в «Арткоммуналке» задавался вопрос: нужен писателю талант или можно набрать всё тренировкой…
– Талант – это такое слово… Мне кажется, тут больше нужно желание.
– А если желание есть, а таланта нет?
– Если желание есть, то, наверное, есть и талант. Например, у людей, которые были на моём мастер-классе в Коломне, явно есть желание, и я думаю, что у них есть и талант, просто его нужно направить. Я уверен, что если с ними позаниматься, то они перестанут писать наборами клише и т.д. и будут выстраивать всё более логично, структурировано, интересно для чтения. Если у человека есть желание, значит, у него есть какая-то внутренняя искра. Мне кажется, нет дыма без огня. Всё от них зависит. Так же как от меня зависит – получится что-то из меня в этой сфере, от моих усилий. Я точно знаю, что у меня есть талант.

С куратором проекта Александром Соловьёвым.

Литература.

– Какие книги вас вдохновили?
– Например, есть такой Роберто Боланьо, чилиец, который жил в Мексике, потом уехал в Испанию, где и умер начале 2000-х. Несколько его произведений переведены на русский, но меня вдохновил роман, который не переведен, по-английски он называется Savage Detectives. Боланьо меня очень сильно мотивировал что-то писать: это такая смесь чего-то мегареалистичного, с вплетением каких-то исторических событий и с совершенно латиноамериканским абсурдом. Магическим реализмом я бы это не назвал, но абсурд, таинственность – это в нём чувствуется, когда вчитываешься. Харуки Мураками меня очень сильно вдохновляет. Мне нравится всё, что я у него читал. Вот он, наверное, действительно больше к магическому реализму относится. Кроме того, мне нравится относительно новая тенденция псевдодокументалистики, псевдоавтобиографичности. Авторов этого направления редко переводят на русский. Хотя вот Кристен Рупеньян перевели – она написала знаменитый рассказ про плохой секс, «Кошатник», который опубликовали в журнале Нью-Йоркер в 2017 году, и он стал второй самой читаемой публикацией за год. Этот рассказ меня очень сильно впечатлил.
– А какова тематика ваших произведений?
– Самая разная. Я пытаюсь ещё найти свою тему. Пишу истории, которые происходят в нашей стране, но это странные истории.

Записки резидента.

Нуар.

– Сейчас авторы часто обращаются к теме травмы, страха, к странной логике, которую сложно уловить, и т.д. В классической литературе это достаточно редко встречается, во всяком случае, всё и вместе. Это, скорее, примета нашего времени. Почему?
– Я считаю, что каждый пишущий человек, независимо от того, публикуется он или не публикуется, должен сам для себя выбирать тему. Если у тебя не было в жизни травм – пиши, пожалуйста, о счастливой и прекрасной жизни рассказы. Не знаю, мне тоже нравится всё мрачное, нуарное.
– Задумывались, почему?
– Это очень философский вопрос, я не задумывался, откровенно говоря, и не очень хочется развивать философские теории, почему тьма привлекает человеческие души. Я считаю, что моё поколение пережило ужасные совершенно вещи: развал Советского Союза, полный крах всего мировоззрения. Я шёл по стезе октябрёнок–пионер–комсомолец, даже был председателем совета отряда, даже участвовал в областном съезде (я тогда в Воронеже жил), тогда перестройка была – и мы все говорили про демократизацию пионерской организации и т.д. И вдруг всё это пропало… и ни у кого нет работы… и поступление в университет, когда идёшь учиться туда, куда можешь чисто финансово поступить (я историк по образованию) и т.д. То есть нас настраивали на одну струю – и вдруг всё кардинально изменилось. Так что начало 90-х наложило достаточно травматический отпечаток на всё поколение.
– А в западной литературе какая направленность? Мы вместе идём или травма только у нас?
– Да какая угодно. У них настолько сильно развиты литература, интерес к литературе, литературный бизнес, что люди там зарабатывают совершенно не сравнимые с нашими деньги, если они добиваются какого-то успеха. И все тенденции приходят оттуда, мы же пытаемся как-то адаптировать их. Там жанровая литература очень сильна. Люди гораздо больше читают научную фантастику и фэнтези, а не только фанаты этих направлений. А наши, даже топовые, писатели научной фантастики не дотягивают до этого уровня. Хотя вот у супругов Дьяченко есть книга «Вита ностра» – такой российский хтонический вариант Гарри Поттера, сибирская жуть. Это просто гениальная книга, и очень жаль, что она никогда не была отмечена никакими литературными премиями…
– Кстати, почему людей в последнее время так интересует фэнтези? Стремление к Deus ex machina? Прилетит дракон и воздаст всем по справедливости?
– Не знаю. Да всегда интересовало. Были мифы, были сказки. А в эпоху развитой литературы, романов, переродилось в фэнтези и фантастику. Не думаю, что это от того, что реальность достала. Просто сейчас всего больше, поэтому больше и фэнтези и фантастики.

Искусство.

– Вопрос напоследок. Что для вас искусство?
– Всё, что люди творят, – это и есть искусство. Это то, что нас окружает практически в каждый момент нашей жизни. Попасть в место, где нет никакого искусства, – это надо в лес уйти. Даже шкаф, чайник, грелка на чайник – это чьё-то дизайнерское искусство. В окно смотрим – архитектура, скульптура…
– Для вас занятие искусством – игра, профессия, отдохновение?..
– Образ мышления скорее. Который выливается в какое-то искусство.

.
2021
Анна АРКАТОВА
«Однажды в Коломне»

арт-резиденция, 18 октября – 7 ноября 2021

В Коломне Анна, поэт и прозаик, воплощала свой проект «Египетские ночи», частью которого стал сборник «Однажды в Коломне», созданный по итогам резиденции.

Египетские ночи – это сеансы литературной импровизации, названные так в честь одноимённой повести Пушкина, герой которой – заезжий импровизатор. Вот и Анна приехала в Коломну высвобождать-учить-импровизировать. Ведь цель её практик – не только разбудить в себе прозаика, но и в условиях мозгового штурма предельно мобилизовать творческий̆ ресурс, дать импульс своему дарованию (неважно, какому именно!), найти новые темы, преодолеть страх перед спонтанным высказыванием, освоить драматургию короткого сообщения. Почувствовать себя свободным наконец!

Сеансы проходили в формате игры-турнира, в котором мог принять участие любой – даже тот, кто никогда не писал ничего, кроме рецептов или заявлений о возврате товара. За 15 минут участники в возрасте от 11 до 74 лет создавали тексты в любом жанре на выбранную тут же тему.

Анна отметила мощный творческий накал: кто-то посетил несколько сеансов, у игры появились адепты, и, добавим, до сих пор в Арткоммуналке проходят подобные встречи, вовлекая всё новых людей, готовых увидеть себя в неожиданном качестве.

Для себя же Анна сделала выводы: человек одинок, человек открыт, человек готов писать от руки, человек маленького города много позитивнее смотрит на мир в сравнении с жителем мегаполиса, и главное – человек талантлив!

Из этих выводов и 80 текстов, написанных на самые неожиданные темы, и получилась история «Однажды в Коломне» – портрет города глазами импровизатора. «Это сборник, написанный вами, жителями Коломны – внимательными наблюдателями, носителями бесценных историй. Они, истории, могут быть даже не связаны с городом – главное, они связаны с вами, его самой важной частью», – говорит Анна.

Услышать и даже увидеть эту коломенскую историю можно было в Арткоммуналке на презентации проекта: актёры и режиссёры столичных театров Сергей Казарновский, Иван Верховых, Сергей Ганин и, конечно, сама Анна Аркатова представили спектакль-читку сборника.

 

Об авторе

Анна Аркатова родилась в 1962 г. в Риге.

Окончила филологический факультет Латвийского университета и Литературный институт.

Работала редактором, писала тексты для детского музыкального театра и для детских телепрограмм. Публиковалась в журналах «Знамя», «Арион», «Новая Юность», «Новый мир», «Октябрь», «Интерпоэзия», «Дружба народов», «Современная поэзия» и др.

Поэт, эссеист, переводчик, обозреватель журнала «Pshychologies», колумнист журнала «Медведь», автор семи книг.

Член Союза писателей Москвы.

Почитать сборник «Однажды в Коломне»: calameo.com

Интервью

Анна Аркатова: Включить воображение и дать импульс

Беседуем с Анной Аркатовой (Москва), литрезидентом Арткоммуналки.

В октябре-ноябре 2021 г. Анна воплощала в Коломне проект «Однажды в Коломне», проведя несколько вечеров литературной импровизации «Египетские ночи» с самым разным составом участников на разных городских площадках. Итогом этой работы стал одноимённый сборник (почитать можно здесь: calameo.com ).

– Анна, то, что вы делаете в вашем проекте, то, что получается на выходе – это подходит под определение литература?

– Любое письмо, мне кажется, подходит под определение литература. Что мы сейчас считаем литературой? Это сакральный текст? Наверное, уже нет – это текст, который может привлечь внимание других людей, как и любое искусство. Любая непроизводственная деятельность становится искусством, как только у неё появляется зритель или слушатель. Скажем, танец был просто ритуалом, пока люди танцевали вокруг костра, заговаривая духов. А когда вокруг того же танца собрались зрители – танец превратился в искусство. Так же и литература: когда есть читатель, письмо становится объектом искусства. Но задача моего проекта связана с научением письму, с освобождением творческого внутреннего ресурса, который есть у каждого из нас. То, что получается в ходе практики, не претендует, конечно, ни на какую литературу, хотя у участников иногда получаются вполне завершённые экспромты, которые могут выступать как скетчи, короткие новеллы. Но в принципе цель – просто включить воображение, снять внутренние преграды, страхи, неуверенность, в общем, дать импульс, и не обязательно даже для литературной работы – для любого созидательного творчества. Потому что условия нашей так называемой игры: ограниченный временной регламент, неожиданность темы и небольшая компания, т.е. наличие того самого зрителя-слушателя, – как раз провоцируют, будоражат энергию, которая заставляет нас оперативно формулировать, вспоминать что-то давно забытое, высвобождать, раскапывать свои ресурсы. И всё это происходит мгновенно и даже неожиданно для нас самих. Поэтому да, опосредованно это связано с литературой.

   

 

Разбудить Моцарта

– Вы сказали, что творческий потенциал есть в каждом из нас. Прямо вот в каждом?

– По моим наблюдениям, да. Ко мне же приходят люди не обязательно связанные с писательским трудом: были врачи, банковские менеджеры, которые говорили, что они никогда в жизни ничего не писали, кроме протоколов, – тем не менее, они писали потрясающие истории. Ведь любой может быть хорошим рассказчиком. Во всяком случае, к какому-то возрасту, после подросткового, у нас уже бывает опыт, которым мы готовы поделиться.

– Рассказчиком – да, но ведь написать гораздо сложнее, чем рассказать!

– Это так кажется. Когда у тебя задача написать сочинение – да, ты сидишь и мучаешься… А когда задача за 15 минут быть не хуже других, ты хоть что-нибудь напишешь. Это практически автоматическое письмо. Оно может быть совершенно бессвязным, какой-то белибердой, но так или иначе ты что-то формулируешь. Иногда остроумное. Иногда афористичное. Почти всегда – неожиданное. Когда развивается воображение? Когда включается в игру. Почему с детьми предлагают много играть и всё детство построено на играх? Когда мы включаемся в игру, обязательно включается та часть нашей психики, которая ответственна за фантазию, надстройку, которая делает нашу жизнь не такой рациональной. Я считаю, что в каждом человеке есть творческий потенциал. Во всяком случае, у меня не было неинтересных высказываний за всё это время. И главное, наших участников всё это чудесным образом вдохновляет.

– Мне ваши слова напомнили в какой-то степени «Планету людей» Экзюпери, финальную мысль, помните: «Мучительно не уродство этой бесформенной, измятой человеческой глины. Но в каждом их этих людей, быть может, убит Моцарт».

– Будем считать, что мы будим Моцарта!

– Я вопрос даже в таком плане хочу задать: зачем вам это нужно – будить Моцартов?

– Это нужно, потому что нужно кому-то. С одной стороны, на таких занятиях я сама заряжаюсь, включаюсь в игру. С другой стороны, я вижу, насколько это вдохновляет других людей. Это отчасти такая даже психотерапия, потому что есть возможность проговорить то, что ты никогда не скажешь в рядовом разговоре, никогда нигде не опишешь, т.е. в некотором смысле каминг аут. Много разных сторон у такого, казалось бы, нехитрого опыта. И по тому энтузиазму, с которым люди занимаются, я понимаю, что это их очень сильно поддерживает.

– Для вас это важно, что их это поддерживает?

– Важно, конечно. У меня не так много посылов, на которые окликается некоторая часть народа, поэтому мне это приятно и интересно. С точки зрения наблюдения, хотя бы. В какой-то момент я думала всё это оставить. Но Коломна сделала такой апгрейд в этом проекте, он оживился: в Москве ко мне, в основном, одни и те же ходят, а здесь я вижу, насколько проект жизнеспособен. В него включаются люди совершенно разного возраста, и им интересно, они начинают верить в себя, становятся открытыми. Это то, что способствует гуманизации нашего общения.

– Один из наших традиционных вопросов о социальной направленности искусства. Вы бы как на него ответили? Должно ли искусство быть только для творца или должно нести разумное-доброе-вечное?

– Любое искусство требует какого-то отклика, аудитории. Художник рассчитывает на это.

– Кое-кто говорит, что им довольно того, что они это делают и им это нравится, а уж как там реагируют остальные…

– Нет, функция искусства, его продукта в любом случае состоит в том, чтобы произвести впечатление на кого-то, а не на самого творца (это такая субъективная категория, как красота). В этом смысле, конечно, да, надо представлять, какая будет реакция аудитории. Наверное, искусство может быть безответственным, но не может быть фальшивым. Когда мастер делает что-то специально для публики, это будет не очень искренним. Когда он делает то, что хочет делать, и понимает, что у него могут быть единомышленники – это, наверное, самая большая удача.

 

Одинаково талантливые

– Вы ведь реализовывали свой проект не только в Коломне и Москве?

– Да, на большом семинаре в Сочи делала, в Риге, в Тобольске, но это были такие разовые акции, но такого масштабного, как в Коломне, не было. Коломна очень сильно меня вдохновила: люди приходили из раза в раз, становились всё активнее, и я поняла, что можно «высаживаться» на любой грунт. Причем каждый из участников проекта ставил разные задачи – начиная от приятного общения и заканчивая какими-то терапевтическими моментами. Это было интересно и важно.

– Мне интересно: несколько городов, один проект… а вы почувствовали какую-то разницу между городами, людьми в этих городах? Или наоборот нечто общее, характерное для всех? В любом плане: темы, отношение к написанному, как люди пишут…

– Всё примерно одинаково. Но в других городах была всё-таки литературная аудитория: литературные семинары, в которых участвовали люди, связанные с письмом. А Коломна хороша была тем, что участники проекта совершенно не были связаны с литературой (как профессией). Но писали совершенно не хуже, так же интересно, неожиданно, как и писатели. У меня есть идея провести этот опыт среди профессиональных прозаиков: что они смогут написать за 15 минут? Вот это будет легитимное сравнение. А так – все пишут одинаково азартно, вот так скажу. Кстати, однажды, когда я была ещё далека от этого проекта, я была в Шотландии, там вечерами люди собирались в пабе, и две пожилые пары писали рассказы: задавалась тема, каждый писал что-то своё, а потом читал. Много ли у нас, взрослых людей, игр осталось? Вот это – один из способов сыграть. Конечно, хочется, чтобы был какой-то приз, потому что все игры должны быть азартными…

– Ну, в нашем случае сборник – это приз всё-таки!

– Да, конечно. Московскую публику мы привлекаем публикациями в Журнальном зале (большом литературном интернет-ресурсе). Люди везде одинаковые. Одинаково талантливые. И главная задача – понять, кто ты есть и на что ты способен, даже не в смысле письма, а в смысле своего мироощущения, встроенности в этот мир. Такой вопрос самоидентификации. Мне кажется, что эта практика сосредоточения, хотя и короткого, помогает заглянуть в глубь себя или, во всяком случае, посмотреть под другим углом. Я недавно была на юбилее подруги в Америке, и у меня в качестве поздравления был заготовлен её текст, который она писала несколько лет назад на сеансе «Египетских ночей», когда она была в Москве (она врач, она тогда отмахивалась и говорила, что в жизни ничего не писала кроме рецептов!). Это был чудесный текст под названием «Рецепт семейного счастья» – эпизод из семейной жизни, очень трогательный, с обобщением. Я прочла этот текст – она рыдала просто… Поэтому я утверждаю, что все люди талантливы и каждый опыт уникален и интересен. Больше всего мы страдаем от того, что нам кажется, что мы не интересны другим, но это не так.

– Идея вашего проекта не в том пабе в Шотландии родилась?

– Нет, это просто я сейчас сопоставляю. Эту идею в своё время популяризировал американский культуролог, писатель и литературовед Михаил Эпштейн. Он проводил большие сессии в Москве, для нескольких десятков человек. Вот тогда меня это захватило. И мы с друзьями создали группу, такой закрытый клуб, и лет 10 занимались тем, что писали по такому принципу. А потом компания распалась, я осталась одна рулить этим проектом. Передо мной встала задача привлечь ещё каких-то людей – и я ещё лет шесть занимаюсь этим уже сама, так что проект такой, с историей.

 

Роль случая

– Давайте немного о вас. Как вы пришли в поэзию, в литературу?

– Я писала с юности стихи, не очень серьёзно к этому относилась, пока не переехала из Риги в Москву. Там, уже в 40 лет, я окончила Литинститут (до этого я окончила университет, филфак, и работала в школе, в том числе). В Москве у меня был знакомый, который учился в Литинституте на драматургии и привёл меня туда на семинар Евгения Рейна. Я ему показала подборку своих стихов. Параллельно я случайно познакомилась с известной шестидесятницей Риммой Казаковой. Я увидела её в парикмахерской, под большим феном, но я её узнала! Спрашиваю у маникюрши: «Это не Римма Казакова у вас сидит?» Та говорит: «Да, Римма Фёдоровна у нас обслуживается». Я попросила познакомить нас. Она меня подводит, и Римма Фёдоровна пишет мне на какой-то бумажке свой телефон, я ей звоню, прихожу к ней домой, приношу ей свои стихи, и она говорит: «Ну, отлично! Надо книжку издавать, надо ехать на семинар в Переделкино». И вот я съездила на этот семинар писателей, издала книжку – и с этой книжкой я поступила через два года в Литинститут. Хотя эта книжка была вся перечёркнута красным моим мастером Игорем Волгиным на первой же нашей мастерской. Институт – это был совершенно прекрасный опыт, хотя я практически второй раз получала филологическое образование. Но и атмосфера, и какая-то конкуренция, и энергетика вокруг этого очень сильно способствовали моему развитию. Плюс клубная жизнь, когда можно было послушать живых поэтов.

– Роль случайности очень важна в данном случае, я чувствую!

– Случай ни в коем случае нельзя игнорировать. Судьбу нельзя обижать! Надо случай использовать и не отмахиваться, я в этом неоднократно убеждалась.

– Смелый шаг – в 40 лет в институт.

– Да никакой тут особой смелости нет. Трудозатраты были: всё-таки все вступительные экзамены я сдавала по полной программе, готовилась серьёзно всё лето. Но у меня в это время сын поступил и уехал учиться в Германию, и я от тоски совершеннейшей тоже решила пойти учиться))

 

Стать прекрасным читателем

– Сейчас вы себя мэтром ощущаете?

– Не ощущаю. Я ощущаю, что делаю мало, гораздо меньше, чем должна. Я растворяю свою энергию вместо того чтобы сидеть и ловить все возможности поэтического и лирического сосредоточения. Я бы с удовольствием поехала на какой-то семинар, где я бы училась чему-нибудь, хочется, чтобы меня разобрали, что-то сказали. Хотя за эти годы я уже практически не сомневаюсь в своём литературном вкусе – это, пожалуй, единственное, в чём я уверена. Знаете, не все студенты Литинститута становятся прекрасными писателями. Но стать прекрасным читателем – это не меньшая заслуга, а уж какое удовольствие – это трудно себе представить! Всё-таки сейчас мало людей, которые разбираются в поэзии, с удовольствием её читают.

– Вы говорите о современной поэзии или о поэзии вообще?

– Вообще. У вас много знакомых, которые, будучи не связаны с литературным трудом, что-то цитируют или хотя бы что-то читают, перед сном, поэтическое? Для большинства это такая периферия… Поэтому научить слышать текст, отличать хорошее от графомании – в этом я вижу свою задачу, когда я общаюсь с начинающими авторами. А так… не существует ведь техники вдохновенного письма. Надо раскрепостить какое-то чувство, настроить слух, надо погружаться очень сильно в среду. Чтение очень сильно формирует вкус и твои собственные возможности.

 

Сакральность поэзии

– В этой связи ваш взгляд на современную поэзию? Как вы оцениваете коллег по цеху?

– Современная поэзия очень разнообразна. Она бьётся и в традиционном ключе, она уходит и в верлибры, в прозаический нарратив… Не всё мне близко. Но я понимаю, что это такой способ самовыражения. Интересно, что там в пределе будет. В самой, как сейчас считается, актуальной поэзии – феминистской, посттравматической или гражданской – для меня нет ничего сакрального. Наверное, надо пройти этот опыт, если его не было раньше, возможно, он переродится во что-то. Но мне кажется, что для того, чтобы считаться поэзией, стихи должны запоминаться. Читатель должен вспомнить хотя бы строчку из того, что прочитал, когда этого нет – это какой угодно текст, но не стихи. Хотя у моего мнения много противников.

– А какое вам направление близко?

– Это традиционная силлабо-тоника, которая расширяет свои границы за счёт не искусственного удлинения строки, а за счёт более глубокой мысли и наблюдательности, которая расшатывает этот ритм. Я за такой расшатанный ритм, который держится всё-таки в своих берегах. Он приближается к разговорной речи, к изначальному переживанию и в то же время ведёт линию какого-то сотворения, поэтического чуда. Современные поэты Андрей Гришаев, Дмитрий Веденяпин, Аня Логвинова, например, работают в этой поэтике. У них рифма всё время на прицеле. Для меня это очень существенно. Современный верлибр как бы теряет ответственность перед жанром. Он кажется совершенно синтетическим – в него можно вместить все что угодно… Но на самом деле в каждом тексте есть драматургия и композиция, даже в верлибрах, какая-то мысль и образ, к которому ты идёшь. Выхолащивание образа, называние всего своими именами в расчёте на то, что читатель будет сопереживать самому событию… это важно, но всё-таки, мне кажется, не в поэзии.

– Напоследок что-то добавите?

– Знаете, у меня в Арткоммуналке был первый опыт литрезиденции, когда я была один на один со своим проектом, и это было невероятно для меня полезно. Так что я испытываю искреннюю благодарность ко всему, что получила за эти три недели. Наверное, этот опыт мог быть ещё живее: в условиях пандемии несколько предполагавшихся площадок оказались закрыты. Но даже в таких «военно-полевых» условиях я свою задачу выполнила, и даже книжка сложилась, на что я, честно говоря, очень мало рассчитывала. Но она получилась! А уж спектакль какой был!.. И этому очень способствовало очень тёплое и дружеское отношение всех, кто со мной работал, спасибо!

Фото: Александр Уваров

.
2022
Денис ОСОКИН
«СЕРГЕЕВЫ. ВЕСА И АИСТ»

1 апреля 2023 года литрезидент Денис Осокин познакомил гостей Арткоммуналки с тем, что ему удалось создать.

Март — это Месяц Вороны в коми охотничьем календаре, потому что именно врановые первыми в наших краях и далеко на Север волнуются и вьют гнезда, весна начинается с их криков. Вороний Месяц сменяется Месяцем Половодья — апрелем. А из апреля уже видно лето. Ранняя весна — время очень тонкое, подвижное, полное самого разного ветра, размытых и отмененных границ, перемешиваний и превращений…. Именно март выбрал для работы в Коломне писатель Денис Осокин. В литрезиденцию он приехал 27 февраля. И не один — а вместе с живущими внутри себя мерянским писателем Аистом Сергеевым и мерянским поэтом Весой Сергеевым.

Тексты, созданные в Коломне:

Веса Сергеев
ФИЛАРМОНИЯ

Читать >>

Аист Сергеев
ЛЫМНЫВКА
ЛЫМЛЫНЫЛ
ЛУМӰДЫР
ЛУМАНЗÉ
СНЕГУРОЧКА

Читать >>

 

Об авторе

Денис Сергеевич Осокин – востребованный сценарист, уже более 20 лет сотрудничающий с кинематографом. Он работает над сценариями как художественных, так и документальных фильмов. В его портфолио уже 12 фильмов. А еще работает с театром.
Как писатель Денис стал автором пяти книг, а литературные журналы постоянно печатают его рассказы и стихотворения.
Вот один из самых свежих выпусков: три стихотворения в журнале «Знамя» № 1/2023.

Познакомьтесь с другими работами Дениса Осокина:

• «Овсянки» Аиста Сергеева
• Маленький цикл стихов Весы Сергеева (отца Аиста) «Канистра»
• Повесть «Уключина»
• Рассказ «Воронья каша»

Интервью

Денис Осокин: «Свободнее художника в качестве человека быть нельзя»

«Я не был ни сорняком, ни домашним ребёнком. Я и путешествовал по болотам – и сидел дома с книжками и пластинками. Сначала один, потом с младшей сестрицей. В своих любимых болотах четыре раза тонул. Тогда же научился почитать уток главными личными божествами – их всегда было так много вокруг, и я верил, что это они меня спасали. И продолжают спасать. На воде – утки, на земле – рябины, в небе – Полярная звезда, всюду – ветер. Так выглядит моя вера».

Денис Осокин снова стал резидентом Арткоммуналки – в марте 2023 года (первая резиденция состоялась ровно 10 лет назад – в 2013-м). О том, что снова привело его в Коломну, что «зацепило» здесь, о новом проекте, о дорогах искусства – наш разговор с известным писателем, автором прекрасных «Овсянок».

– Денис, я так понимаю, что в Коломну вы приехали с бессмертным Аистом Сергеевым?

– В этот раз ещё его отец приехал.

– Вот с отцом я как раз не очень поняла. Ведь отец-то не бессмертный. И отец-то умер…

– Ну, это же не помеха, чтобы ходить дорогами искусства. Потому что авторы родились внутри меня, это мои герои-авторы, я волен обходиться с их судьбами как необходимо – продлевать, отменять, менять, прибавлять, обретать любым способом… Просто 10 лет назад Аист приезжал в Коломну один и написал книгу «Снежные подорожники», и когда я размышлял, с чем податься на нынешний конкурс, подумал: пусть снова приедет Аист, пусть ещё и Веса Сергеев приедет. А я – такой их медиум-представитель (хотя я и с улыбкой это говорю). И два раза – уже традиция! Пусть Коломна становится одним из центров рождения мерянской литературы, она этого заслуживает более чем! Я ещё и от имени Дениса Осокина начал писать здесь одну вещь и надеюсь, продолжу.

– Давайте всё-таки разграничим эти рамки. Вот Аист Сергеев. Он кто? Он внутри вас живёт? Он – какой-то вы другой? Скажем, Денис Осокин русский, вы подчёркивали, что вы русский во многих поколениях. А это вы – мерянский писатель. Или как?

– Иногда я пишу от имени героев-авторов. И в некоторых моих произведениях герой-рассказчик очень ярко выражен. У него есть другое имя, отличное от моего, т.е. это не просто лирическое «я», а герой-рассказчик как герой-автор ещё и себя по имени называет, объясняет, почему у него такое имя, у него своя биография, всё очень сильно своё. У меня таких героев-авторов совсем немного. И Аист Сергеев, автор повести «Овсянки», родился во время моей работы над этой повестью. Я так назвал главного героя, от имени которого написана повесть, который нашёл в себе силы и способности поведать нам эту историю, поделиться этой суммой знаний и чувств.

– Но всё-таки он у вас родился. В традиции русской литературы это нормально, что от лица какого-то персонажа ведётся рассказ, и псевдоним – это тоже традиция. Но у вас какой-то интересный симбиоз автора-персонажа. И хочется понять, что это для вас, какую часть вас занимает.

– Это всё моя литература.

– Литературная игра?

– Это не мой рабочий термин. Это не игра, это всё всерьёз. И это не мистификация, не мистика, не расщепление личности (надеюсь: я дорожу здоровьем – и своим, и читательским). Просто в некоторых книжках герой настолько яркий (как автор повести «Овсянки»), что я пишу, что она им создана. Это моя литература. Это не какая-то специальная часть меня. Но если герой-автор имеет даже имя, я себя не идентифицирую с ним абсолютно. Я люблю его, симпатизирую, разделяю мироощущение во многом, но не во всём, любуюсь, сочувствую. Это мне в помощь как писателю – инструментарий, помогающий мне работать. Плюс это чистая поэзия. Плюс я очень люблю литературу и хочу, чтобы литературы было много, писателей было много, пусть их будет больше, чем один я даже в границах моей литературы!.. Почему нет? Я вот, по сути, создал мерянскую литературу, без специально поставленной цели – одного прозаика и одного поэта – литературу несуществующего народа, язык которого утрачен. Но меря внутри нас, и пишет она по-русски и помнит многое своё, а на Тот Свет мне помогает заглядывать бессмертие моего Аиста. Я и литературу окских финнов мечтаю создать – мещерскую и муромскую. Достаточно показать пример, написав что-нибудь важное, одно-другое-третье, а дальше пусть пишут другие, если когда-нибудь захотят…

 

«Это не игра, это какая-то любовь…»

– Писатель узнаётся по стилю. Или вы в таких случаях всё же где-то…

– Нет-нет-нет! И язык, естественно, мой, а я и не пытаюсь никого мистифицировать, я хочу, чтобы люди знали, что это моя литература, я же люблю свои книжки, горжусь ими и хочу, чтобы люди их читали. Это складывается естественным путём, таков ход вещей: иногда при моём письме герой-автор выходит в титульный лист.

Я написал «Снежные подорожники» в Коломне 10 лет назад. Т.е. Аист у меня, получается, вышел из воды (после «Овсянок»), дошёл сюда днами рек или как-то иначе, пришёл сюда и решил пожить здесь и попробовать разобраться, почему Коломна называется так, разобраться в тайне её имени (об этом «Снежные подорожники»). А Веса Сергеев пишет стихи. И когда я в «Овсянках» написал 10 стихотворений отца Аиста и включил их в повесть, мне ужасно стало жаль, что литературы Весы так мало, просто невыносимо! А я так Весу Сергеева люблю! И я ещё тогда подумал, что обязательно нужно творчество Весы Сергеева продолжать, и его стихи и дальше находить, обретать, пусть он пишет!.. В физической реальности это абсурдно и нелогично, а в реальности искусства это всё очень даже запросто. Художественная реальность – она единственная, где можно – и только здесь, будучи художником – быть абсолютно свободным человеком. Свободнее художника в качестве человека быть нельзя. И тогда даже смерть не помеха. Аист вот в конце «Овсянок» тоже из Мира Живых ушёл, но теперь он вездесущий, на дне где-то гуляет, бывает где хочет, знает то, чего не знаем мы, и нам не известны все его пути.

Я не стремлюсь полностью на все вопросы ответить, нет ни цели такой, ни возможности. Меня заботит, чтобы писались новые книжки, хотя бы понемножку. И в этот раз я решил, что я приведу в Коломну Аиста вместе с Весой, пусть они тут попробуют что-то написать ещё. Я ничего не изобретаю, я, получается, иду немножко дальше писателя, у которого произведение написано от имени героя, но на обложке стоит его собственное имя. У меня есть ещё Валентин Кислицын (я под этим именем ВКонтакте), который живёт на правом высоком берегу Волги, напротив Казани, в райцентре Верхний Услон, пишет весёлые, жизнерадостные стихи о лете, о Верхнем Услоне и его окрестностях, включая Казань, а я ему с низкой стороны, с левобережной Казани очень завидую!… И буквально ещё парочка героев-авторов есть, не постоянных, и новые могут родиться.

– Для вас как для писателя Дениса Осокина что даёт такая возможность? Это какой-то взгляд со стороны на то же, на что смотрите вы, или?..

– Всё это возникает внутри меня естественно, я не просчитываю эти вещи. Потом уже, вдогонку, я это осмысливаю – во время интервью, например, во время выступлений.

– Вот мне и интересно ваше осмысление.

– Это бывает довольно-таки редко, потому что подавляющее большинство моих произведений подписаны Денисом Осокиным. А когда появляются Аист, Веса, Кислицын – я просто расширяю количество писателей в Мире. Мне это нравится, я получаю от этого удовольствие. Плюс личным бонусом я сильнее дистанцируюсь и чувствую себя свободнее, я могу вкладывать герою-автору не совсем свои мысли. Когда, например, мысль для меня спорная, но мне хочется её высказать и на неё посмотреть, я могу высказать её в книге, написанной другим человеком. Но у меня при этом нет конфликтов, нет ничего противоречивого. Ни в одном произведении, написанном через героя-автора, нет ничего, против чего я бы лично возражал резко. Это не игра, это какая-то любовь… да, ближе к слову любовь…

– Любовь к чему? Литературе, человеку?..

– Да, к литературе, к жизни, к человеку – пусть всего этого будет больше! Темы поднимаются самые разные, даже небезопасные: пограничье миров, жизни и смерти – так я и мои герои часто ходим по обе стороны, и они в том числе и оттуда способны что-то сообщать. Это определённая техника безопасности для меня как для личности, это такое отстранение, защищающее меня в том числе. Моя органика и моя защита. Мне нравится знать, что в Верхнем Услоне – прекрасном районном центре на правом берегу Волги, напротив Казани – живёт Валентин Кислицын, зоолог-беспозвонок по образованию, и я ему со своего левого берега, где Казань, машу, а когда оказываюсь в Верхнем Услоне, думаю, что могу в гости к Кислицыну пойти, только знать бы адрес, но я могу выбрать любой дом!.. Знаю, что в Кологриве всегда живёт Веса Сергеев, даже несмотря на то, что земная жизнь его закончилась в 2001 году. Что в городе Нея Костромской области жил Аист… А теперь его постоянное место жительства – под мостом через Волгу в Кинешме… И я, когда иногда прохожу это место на туристических теплоходах, – опускаю своему Аисту в подарок листочки чистой бумаги. Я мысленно езжу к ним в гости. Если мои герои-авторы писали о каких-то других городах, допустим, тот же Аист Сергеев с овсянками, своим директором и его Танюшей проехались из костромской Неи в нижегородский Горбатов через Костромскую, Ивановскую, Нижегородскую области, – для меня теперь это ещё более заветная заповедная личная траектория. Кстати, не только для меня: «Овсянок» очень чтут прекрасные люди, которые интересуются мерей, дославянскими смыслами нашей земли, помимославянскими её составляющими и сегодня, оживляют мерю, изучают мерянское как русское, создают мерянские сайты, группы. Когда повесть уже была написана и фильм по ней уже пошёл к зрителю, они даже создавали маршруты, которые анонсировали в Интернете, по следам «Овсянок», собирали людей – вот такие получались туристические и сакральные одновременно движения по мерянским «внутренностям», мерянской географии. А поскольку мери официально нет – по сути это всё дороги вглубь самих себя, внутрь современных русских… И я очень-очень рад, что это всё происходит и что я поспособствовал тоже.

 

«Семечко, которое лежало в мокрой тряпочке моего сердца»

– Интересно, а почему у вас именно такой маршрут родился в «Овсянках»?

– Это всегда связано с конкретикой, с физической реальностью, как ни странно, с логикой вещей. Я очень люблю имена – они для меня пароли – имена рек, городов. Я смотрел на карту и думал, где поселить моих героев, куда привезти овсянок, где всё начнётся? Нея – красивейшее таинственное имя, оно меня потянуло. Явно мерянское, и явно этимология утрачена, значит можно её заново открыть. (В конце повести Аист уже из-под воды со смехом говорит нам, что «нея» по-мерянски означает «овёс», он начал учить там мерянский язык от мерян, ушедших из жизни через воду лет тысячу назад, и ему можно верить.) А рядом Кологрив – он тоже очень мой… Хотя в Нее и в Кологриве я никогда не жил и даже не был физически на момент написания «Овсянок». Я в такую любовь и тягу верю, к такой тяге прислушиваюсь. Потом я понял, что повесть будет от имени другого человека, что нужна какая-то простая русская фамилия – появилась фамилия Сергеев, она меня устраивала и фонетически и по-всякому (в том числе и потому, что я сам Сергеевич). Одновременно я нашёл имя Аист… Я чувствовал, что имя должно начинаться на «А» – этот звук главный позывной Мира Живых для меня. Это всё делается рефлекторно, глубинно, я сам себе этого не проговаривал, не доказывал. В какой-то момент внутри меня возникло слово очень дорогое, красивое – Аист… Птица… Но и больше чем птица… Прекрасное живое существо, даже в чем-то с королевскими чертами… Так не называют людей в знакомых мне культурах… А было бы неплохо, чтобы такое имя было! – пусть оно будет у мери. В общем, в какой-то момент у меня внутренне выстроилось: Аист Сергеев. Так будут звать автора повести об овсянках. Вот с этими паролями-именами – Нея и Аист Сергеев и овсянки – я довольно долго находился наедине, без малейшего знания о будущем, и уже растил будущую повесть из этого. Для меня это было то самое семечко, которое лежало в мокрой тряпочке моего сердца, и из него выглянул росточек. А что дальше – куда сажать, как растить – я ещё не знал. Начало написал сразу (как Аист случайно купил овсянок на Птичьем рынке в Костроме и привёз их домой), а потом стал думать, что будет дальше, с нового утра. Медленно, тихонько повёл Аиста на работу, по дороге обрёл его профессию: мне захотелось создать бумкомбинат в Нее, которого нет в физической реальности (когда читал про Нею, попалась на глаза история, что в 90-е годы на федеральном уровне обсуждалось строительство большого Нейского целлюлозо-бумажного комбината, там края лесные, люди его ждали, надеялись на перемены к лучшему в плане экономики, но не дождались…). Понял постепенно, что Аист фотограф, и довольно долго думал, что будет дальше происходить. Во многом это тайное сотворчество, взаимоотношение человека с Космосом: я и ждал, и искал… Меня всю жизнь очень сильно волнует тема прощания, расставания, и ненаписанные еще «Овсянки» с самого начала мне ведались трактатом обо всём самом важном, и вдруг я понял, что именно туда и нужно идти…. И с этого момента весь остальной рост повести стал уже вопросом моего времени и моей работоспособности. Быстро писать я начал со слов директора Нейского бумкомбината, вызвавшего Аиста утром к себе в кабинет: «Умерла моя жена Татьяна сегодня ночью», – после того как обрёл их.

– Почему вас волнует тема прощания? Что-то с этим связано в жизни?

– Ничего специального, не больше, чем у других. Например, я очень люблю народные песни, а в народной лирике всех народов мира – больше половины песен о расставании, о его преодолении, о невозможности преодолеть, об ожидании встречи наяву или в лучшем мире. Как расставание в физическом мире, когда все живы, так и любое другое – через смерть в том числе. Городочек Горбатов на Оке, где происходит кремация Татьяны, я сильно люблю, я там бывал и раньше. Я давно знаю и люблю Оку. Я думал сразу обо всём, когда вёл своих героев по трассе: и о физических законах, и о поэтических. В процессе Аист Сергеев всё более проявлялся как личность. Когда я уже был близок к завершению повести, Аист Сергеев превратился в писателя со своим письмом и языком, я этому очень обрадовался – тому, что его окончательно обрёл и всем сейчас подарю. И его отца обрёл и подарю Миру окончательно, мерянского поэта, писавшего на русском, публиковавшегося иногда в кологривской районной газете, давшего своему сыну имя Аист, со стихами, которые вмонтированы в повесть в конце… Кологрив – интереснейшее место, очень моё, я там поселил Весу Сергеева, это такая костромская-мерянская Шамбала, как сами местные говорят, там рядом в с. Шаблово родился чудесный великий художник Ефим Честняков, его ещё при жизни там чуть ли не за святого почитали: детей лечил и взрослых, учил, последним делился, хотя у него самого почти ничего не было, краски делал из разной глины с берегов реки Унжи, рисовал картины, ставил спектакли, писал сказки… В Шаблове сделали очень интересный дом-музей Честнякова, а в нескольких километрах в селе Илешево – кладбище с его могилой, туда люди приходят и даже землю с неё забирают. Люди приходят, прижимаются к могиле тем, что у них болит… И сам Ефим Васильевич завещал фельдшеру незадолго до смерти, чтобы люди и после его похорон к нему ходили и оставляли своё горе и свои боли здесь. В Кологриве я побывал после «Овсянок» и стал ездить туда каждый год – мне хотелось до него дотянуться давно, вот и Веса Сергеев раньше там поселился, чем Денис Осокин туда приехал, и в этом моя любовь к Кологриву, которая сильнее моей личной физики: и название красивейшее, кстати, редкое славянское в этих краях, и места интереснейшие, заповедные леса, где, как биологи говорят, никогда человек даже ничего не рубил – леса непроходимые, стволы неохватные, грибы в человеческий рост… По рассказам – я не видел, но охотно могу представить. Когда я хочу дотянуться до какого-то пространства, мне интересного, дорогого, я дотягиваюсь с помощью своей литературы, часто не выходя из комнаты, из-за письменного стола, ну разве что неподалёку пройтись, чтобы встряхнулись мысли. У меня много книг, где я дотягиваюсь до дорогих мне мест, не бывая там физически. Физически можно съездить и потом – уже в гости к своим любимым героям…

– Значит ли это, что вы создаёте всё-таки свой собственный образ места?

– Создаю, сильно, и влияю, да, но я не на ровном месте это создаю, я прислушиваюсь, я много работаю с картами, бумажными и электронными. Мне часто приятно просто с картой побыть, иногда я себя обнаруживал даже заснувшим под картой – так мило: просыпаешься, а тебя накрывает карта, например, Ямала со всеми своими реками, озёрами, океанским побережьем, тундрой! В одной книжке я об этом написал.

– Образы – который вы себе создаёте и тот, который видите, когда приезжаете в этот город– совпадают у вас?

– И совпадают и отличаются. Но ни разу не было каких-то резких противоречий, разочарований. Чего-то оказывается больше в реальности физической, а что-то я уже привнёс сюда, построил – я это тоже вижу. Это такое взаимообогащение: в целом всё совпадает, а когда я приезжаю, получаю бонусами в подарок от физической реальности что-то ещё. А что-то она уже получила от меня: самый обычный мост через реку, который я с такой любовью живописал, населял сакральными событиями, заставлял героев с этого моста, например, бросать угощения для хозяина реки, духа местности, – я на него теперь всегда такими глазами буду смотреть и друзьям рассказываю, т. е. это мост такой навсегда для меня и для тех, кто любит мою литературу.

 

«Я вне берегов жизни не мыслю»

– А с Коломной у вас так же складывались отношения? Перед первой резиденцией вы здесь были?

– Был. Я сюда приехал первый раз в 1991 году на двухпалубном туристическом теплоходе «Вишера», с родителями и младшей сестрёнкой. Мы всей семьёй в июне тогда путешествовали по маршруту Казань–Москва–Казань по Оке, в начале навигации, когда вода высокая, двухпалубники ещё способны были пройти, подняться так высоко по Оке и Москве-реке. В конце 1990-х и в нулевые эти маршруты уже поисчезали. А у меня к рекам особенное отношение. Я сам хотел быть речником, собирался в Речной техникум, у меня родня весьма обширная по маминой линии – речники, и мужчины и женщины, я сам на больших реках вырос и живу: Волга, Кама, Казанка, Свияга, Вятка… Я всё это дико люблю! После техникума хотел поступать в город Горький, в Институт водного транспорта, единственный в наших краях. Но слишком проросли тогда и все мои другие любови, и в 8 классе я понял, что мне надо в университет на филфак или истфак, потому что мне нужны были языки и всё, чем я занимаюсь сейчас и всю взрослую жизнь. Но речную карьеру я взял с собой в свою литературу и как личность не могу жить без рек. В старших классах я начал писать, тихонько показывал друзьям, чувствовал: в художественной работе со словом заключены самые важные, самые родные для меня вещи на Белом Свете. И реки, и разное, что с ними связано, у меня есть в каждой книге.

– Вы себе отдавали отчёт, откуда такая любовь к рекам? Наследственность?

– А как их можно не любить, если на них живёшь и вырос? Если всё самое лучшее связано с реками и их берегами. Но даже если и без такой судьбы – реки не любить невозможно. Что тогда любить вообще?! Говорю про самого себя, конечно. Но я вне берегов жизни не мыслю.

– Некоторые вообще воды боятся, хотя живут на берегу моря…

– Да, в Казани и любом волжском городе-милионнике можно найти людей, которые не знают, где Волга находится или как к ней пройти, им это особо-то и не надо, они в дальних от берега районах родились, выучились, живут и работают, в центр выбираются редко, к Волге ещё реже или почти никогда. Я и Нижний Новгород первый раз увидел с палубы «Волго-Дона» – здоровенного грузового судна, где мой дядя был старшим помощником капитана в моём детстве. И много чего по Волге увидел впервые. И в Москву первый раз на нём пришел – по воде – на грузовом судне, в Северный речной порт, и очень горжусь этим. (И второй раз в Москву я прибыл на теплоходе – уже на туристическом и в Южный порт.) Дядя брал меня с собой. В Березниках, к примеру, они загрузятся технической солью – идут в Москву. Там разгрузятся, загрузятся ещё чем-то – идут в Карелию или в Астрахань. Первый раз я ходил далеко в многодневный путь по воде лет в 11–12. А недалеко – непрерывно с самого рождения. Я любил сидеть на носу «Волго-Дона» (а дядя мой сверху, из рубки, иногда для порядка говорил: «Денис, уходи уже оттуда, холодно, хватит сидеть!» – на всю реку!), в рубках я сидел на этих винтовых стульях чудесных, рядом с лоцманскими картами… Кстати, Волжский университет водного транспорта в Нижнем – для меня как личный храм. Я даже называю это место своей «Белой Альма Матер». Белой – в том смысле, что лучше, чем физика, и несбыточнее, ближе к искусству. Если у меня заканчиваются силы (а я бываю в Нижнем очень часто по разным поводам), у меня есть большое личное «зарядное устройство» – место между колоннами на входе в Речной университет. Могу просто прийти постоять, поулыбаться самому себе и пойти дальше. Личная таинственная психофизиология.

– Возвращаясь к Коломне…

– Мне было 13 лет в июне 1991, в августе 14 исполнилось. Родители мои тоже очень речные люди, родом с Камы, но я пошёл дальше них. И вот в июне 91-го я впервые здесь оказался. Коломна была остановкой нашего теплохода перед Москвой. Меня город очень впечатлил, исторический центр ещё во многом лежал в руинах, а я в полудетском возрасте обожал такое. Я помню, в Ново-Голутвине монастыре первые послушницы нитевидными руками глыбы известковые таскали, в ямах лазили, другие в руинах пели красиво-красиво… Мне это всё нравилось, развалины же нравятся детям, а я был очень впечатлительным. Я увидел старый-старый город с такой огромной судьбой, ещё и наружу изрядно вывернутой. Мы провели здесь часа четыре, и я уезжал с большой радостью, что познакомился с Коломной. И хотел бы вернуться. Потом в школе друзьям рассказывал, что это один их самых впечатливших меня городов на маршруте. И с возрастом всегда говорил, что Коломна – самый богатый и красивый город в Московской области. В общем, я знал, что Коломна есть. А потом мой друг Игорь Сорокин сказал мне в 2012 году: «В прекрасном городе Коломне открылась Арткоммуналка, там есть резиденция. Мне кажется, тебе бы понравилось и была бы такая взаимная польза. Попробуй, если хочешь, придумай проект, мы его рассмотрим». Я это сделал, хотя в 2012-м я был дико занят: мы только-только закончили «Небесных жён», писали сценарий к «Ангелам революции», ещё миллион всяких бытовых задач и событий… Несмотря на это я написал проект «Поворот Аиста». Мне было жалко Аиста: в 2006 я написал от его имени повесть «Овсянки», которая такой значимой получилась, так запомнилась не только мне, и мне хотелось, чтобы Аист написал ещё, но я для этого специально ничего не предпринимал, ждал. А здесь решил, чтобы Аист Сергеев весной (я и резиденцию попросил в апреле–мае) прибыл в Коломну. Был огромный паводок, но потихонечку уже начинало всё зеленеть, шёл Великий Пост, была поздняя Пасха, потом Радуница, которой заканчиваются «Снежные подорожники», – Аист уходит из Коломны на Радуницу… Я тогда много ездил в Москву: рядом с железнодорожным полотном сплошная вода, между зелёными-жёлтыми кустами и деревьями… И мы с Аистом думали, почему вот так вот с Коломной и её именем?

 

«Меня всю жизнь заботит Оживление»

– А почему вы решили на этот раз вернуться именно с Аистом в Коломну? Значение имени Коломны сыграло свою роль?

– По мерянской версии Аиста оно означает «смерти нет» (Аист пытался разобраться и так и не догадался до конца, ему подсказала вода, когда он в неё заходил, в чём там дело). Мне хотелось, чтобы продолжалась писаться литература Аиста и Весы, а они в Коломне люди не чужие уже. Это на уровне чувств и веры было решение. Если бы у меня была некая полуобязанность-полувозможность ежегодно приезжать сюда, я бы не только с Аистом приезжал, а и с разным другим. И Денису Осокину тоже есть чем здесь заняться. А пока в 2023 году по намеченной в 2013 году тропинке хотелось пойти дальше, чтобы это был не эпизод с «Подорожниками», а традиция – в Коломне создавать мерянскую литературу и смотреть отсюда по сторонам. Потому что каждый город – это такая уникальная площадка-лаборатория наблюдения над Миром, и Коломна – это очень роскошная, глубокая и высокая площадка, отсюда очень много что видно. И вот я написал новый проект, хотя мне опять было ни до чего нового – такие перегрузки у меня в текучке моей, в текущей работе. Я к таким вещам отношусь как к поворотам судьбы, событиям своей биографии, как и к выступлениям, скажем, когда меня куда-то зовут: нет сил, нет времени, но я думаю о том, что это судьба – и моя собственная, и тех, кто пересечётся со мной.

– А давайте о тайне имени Коломны. Вы не любите слово «игра», но ведь это всё-таки, наверное… фантазия?

– «Фантазию» тоже не люблю: не сами по себе эти слова и смыслы не люблю, конечно, но не считаю их своими рабочими. Мои рабочие слова: открыл, нашёл, создал… Здесь есть лингвистическая база: корень «колом / кулом» в современных финских языках почти везде связан со смертью. Например, в коми языке: олöм – жизнь, кулöм – смерть. В современном русском языке есть слова «околеть», «кулёма»… Кулӧма – это мертвец на языке коми, и шире – нечто неживое. Когда восточные славяне пришли и ходили по здешним лесам, в которых жили оставшиеся в летописях меря, мещера, мурома, чудь и предки современных народов мари, удмуртов, коми, – они видели на лесных полянах маленькие домики для умерших, где жили деревянно-тряпичные существа, в которых аборигены переселяли, упаковывали часть души умершего. У тех же коми было очень сложное построение души: одна часть души летает тетёркой, другая живёт в лесу в дереве, ещё часть – это дыхание, пар. И после смерти человека какая-то часть души возвращается, идёт на переплавку, а что-то остаётся здесь. И вот некую земную часть души помещали в это существо, напоминающее идола, которое сидело в этом домике такое спелёнутое, с предельно просто обозначенным лицом или даже без лица. И русские спрашивали: кто это? И местные отвечали: кулэма. Или говорили, уже подучив древнерусский, что это «наши бабушки-дедушки» или просто «наши, только кулёмы». Есть такая бородатая шутка: «кока кола» переводится с марийского как «тётя умерла». А ещё «кол» или «кал» – это рыба, и рыбы вполне себе пограничные существа между мирами, рыбник обязательно был на поминках и остаётся у многих финно-угров сейчас ритуальным блюдом перехода…

Меня же всю жизнь заботит Оживление – это базовое понятие моей литературы. Иногда я читаю лекции в литературных школах, и первая лекция посвящена именно Оживлению – это умение наиважнейшее, ради этого всё и делается, человек становится автором ради того, чтобы Оживлять. Например, многие специалисты разумно считают, что имя Коломны с корнем «колом» означает «кладбище». В прежнее время кладбище не означало страшноватое место, как сейчас – это было заповедное, храмовое место, где максимально открыта граница между мирами, чистое, священное место. Но Коломна как кладбище меня не устраивала всё равно, я ведь современный человек и пишу для современных людей, меня бы устроило нечто противоположное – отсутствие умирания. Поэтому Аист, который выучил на Том Свете мерянский язык (которого в физическом мире не существует, проверить правильность невозможно, но ему поверить я готов, мне его версия очень нравится), говорит, что «Коломна» это «Смерти Нет». «Колом» или «колем» – «смерть», а то, что после корня – это аффикс, означающий отсутствие признака! В агглютинативных языках словообразование именно такое. Например, на коми «кыв» – «язык», «кывтöм» – без языка, немой. В коми за отсутствие признака отвечает аффикс -тöм. А в мерянском – об этом поведал знающий Аист – аффиксы -мна/-мне или -на/-не. Но вот почему так первые жители назвали это место – он не знает, ведь даже самые старые меряне, которые бессмертны там, в реках, ему не сумели объяснить, забыли. Короче говоря, ему очень было по сердцу, что есть такой город современный, который называется Смерти Нет, и он пошёл специально сюда, чтобы пожить здесь, походить, попробовать разобраться, почему так называется. И вот он живёт, наблюдает за людьми, даже вмешивается чуть-чуть во взаимоотношения в одной семье и грустный-прегрустный на Радуницу уходит, потому что ему пора. Почему пора, мы не знаем. А тайну имени он не открыл. У него были только догадки, а подтверждений так и не нашлось. И вода ему шепнула, когда он её коснулся: «Ты почти всё правильно понял…» Вообще, для меня самое ужасное – когда человек погибает через воду, ведь вода – это сама жизнь, мы все любим воду, а уж я как люблю!… С детства моё самое страшное впечатление от Существования, когда кого-то вынимали из воды, это кажется настолько противоестественным, что я и сделал в «Овсянках» смерть от воды бессмертием: это настолько чудовищно, что можно закрыть только верой в то, что смерть от воды – это отсутствие смерти.

Я вот сейчас сказал на встрече в Коломне, что мои мерянские герои-авторы, видимо, ещё и уважают восточный календарь. Я это понял тоже в этот приезд. Я здесь впервые просчитал годы жизни земного пути Аиста и Весы Сергеевых. Аист родился в 1965, бессмертным стал в ноябре 2006. А Веса родился в 1937, прожил 64 года, из жизни ушёл в 2001, я его лишь чуточку перевёл в 21 век.

– Почему ненадолго? Не нравится наш век?

– Очень нравится! Я своё время очень люблю. Но ведь прошлое – не такое уж и прошлое. Можно все эти границы посносить и представить себе, что время идёт, как тянутся лучи солнца… Я сегодняшний день очень люблю, и это самое сложное – работать с сегодняшним днём.

…И вот Аист подумал, что у первых людей, которые давали здесь имена всему, дети тут утонули, а родители, когда их вынули, сказали, что этого быть не может, смерти нет – поэтому такое название города. Доказательств этому нет. И при обратном заходе в воду, при уходе из Коломны, ему вода шепнула: «Ты же почти догадался, только слово “чуть” потерял». Крошечное такое, смешное, милое, милейшее, простейшее слово «чуть» – а разница способна всё изменить: дети у первых людей здесь чуть не утонули, их просто вовремя вытащили. И вот эта последняя фраза мне очень дорога, для меня это было таким художественным открытием здесь. Я ходил вместе с Аистом, думал, догадывался. Так и с «Овсянками» было – я прошёл весь траурный путь моих героев, уставал ужасно, кровь моя выливалась в эти строчки… Я чувствовал, что я как кусочек сахара в кипятке растворяюсь, хотя я понимал, что я делаю не тёмную вещь: я никогда не стал бы делать что-либо, что затемняло бы мир, меняло его к худшему, отравляло воду и откачивало воздух. Я понимал, что повесть печальная, дымная-дымная, но при этом для меня это трактат о чистоте, это мой такой личный «Дао дэ цзин», потому что в «Овсянках» ответы на все основные вопросы, которые меня волнуют, все самые любимые мои расклады и решения. И я тихо думал потом, что когда-нибудь Аист Сергеев будет писать ещё. И почему бы не в Коломне? – на очень сильной и памятливой мерянской русской земле.

 

«Как понятие, ока – это бесконечная любовь и нежность, когда рождается скучание без мучений»

– Насколько разнится ваша задумка с тем, что получилось на выходе в этот раз?

– Я ничего заранее сюда не привозил, никаких идей. Ведь для меня резиденция – это не игра, не гастроли, а Судьба, я уже говорил. Я знал, что Аист будет писать прозу свою лирическую, поэтическую, а Веса будет писать стихи. И больше я ничего не знал. Тема Снегурочки возникла где-то в середине моей резиденции. Очень трудно превращать в слова, в объяснение, потому что это такое вылепливание: ты, допустим, идёшь по снегу, по мартовским лужам, зябко, потом всё растаяло, снова замёрзло, ты идёшь с мокрыми ногами глянуть на реки ещё такие совершенно зимние… а потом весенние всё больше и больше… ты живёшь, выступаешь (я в этот заезд много выступал: и я всегда волнуюсь, готовлюсь, потом долго волнуюсь-рефлексирую – это тоже довольно много сил забирает)… И вот я ходил, думал… А ещё надо сказать, что я всегда подолгу умываюсь утром, мне, чтобы перейти от ночи в новый день, необходимо очень много вылить на себя воды и по-всякому себя перетряхнуть – деятельность эта скучная, механическая, и я пускаю в это время в ванной комнате с телефона какие-то песенки, и Ютуб знает мои вкусы и сам предлагает миксы. А у меня музыкальные вкусы самые разнообразные, я всеяден, лишь бы это было по посланию хорошо и талантливо – от самой что ни на есть эстрады на 2–3 аккордах до рока, классики, оперных арий и, конечно же, любимой народной музыки в масштабах Мира – и наоборот. И вот я заметил, что почти каждое утро в ванной мне звучит «Третья песня Леля» из дорогой мне с детства оперы «Снегурочка» – и это тоже было мной считано. Плюс время года – март. Месяц года – это всегда такая плавильная лаборатория. Каждый месяц – лаборатория своя. Даже отдельные недели одного и того же месяца. Я за это очень люблю нашу природу – за то, что все 12 месяцев разные, и ещё начало, конец и середина каждого отличаются. И вот как-то из всего одновременно, и всё плотнее и плотнее, стало складываться понимание, о чём будет писать Аист, что он будет говорить о Снегурочке, признается ей в любви и вдобавок расскажет кое-что об Оке как о реке по имени Нескучание. У него, бессмертного, больше возможностей, чем у меня как у Дениса Осокина: Аист может почти ничего не объяснять, а просто говорить: он знает, что это так. И со Снегурочкой он может встречаться и вместе ночевать в Коломне в день её рождения, а я не уверен, что могу…

– Но это ведь тоже прощание со Снегурочкой?

– Прощание. Но не навсегда. Она исчезает по мере таяния снега и высвобождения рек ото льда, видимо, с ней невозможно встретиться до следующего первого снега… Но кто же их, бессмертных, знает? Да и потом – можно ведь отъехать туда, где снег лежит дольше… Неважно… Прощание, которое одновременно Встреча, причём Вечная – вот об этом «Снегурочка» Аиста Сергеева, по-мерянски «Луманзе». А ещё там ключевая фраза «Счастье – это когда ничего не происходит». Мое личное представление о человеческом счастье на 2023 год практически полностью умещается в эту фразу. Вот.

– Слились две ваши любимые темы – вода и прощание: прощание со Снегурочкой, превратившейся в воду…

– Да-да-да, в пар, и невозможность быть вместе всегда, тема нескучания, ведь разве пар – это плохо? Вот и скучать по человеку – это не только больно, но и очень хорошо. И лично я теперь за второе, за «Снегурочку» Аиста. Аист рассказал, что Ока – это не только слово, обозначающее просто Реку, как финское «йоки», но ещё и понятие, которое можно писать с маленькой буквы – «ока». На примере своих чувств к Снегурочке он рассказал, что ока как понятие, как состояние – это бесконечная любовь и нежность, когда рождается Нескучание, или скучание без мучений, когда желание быть вместе физически при невозможности быть вместе превращается в очень хорошие физические движения и поступки. Например, ты принимаешь решение объехать все окские города и в каждом попытаться написать что-нибудь хорошее или подарить просто по пуговице городу или реке, а потом поехать куда-то дальше, зимовать или без зимовки, что-нибудь сделать абсурдно-светлое, спеть песню, например, дальнему зимнему лесу или полазить по незнакомой церкви в селе с именем, означающем Снег, – это и называется ока. И это всё мои открытия в этот приезд. Я «Луманзе / Снегурочку» обожаю, она для меня самая актуальная, и она нравится людям, хоть и очень короткая, я это успел заметить; и это только на первый взгляд может ошибочно показаться, что Аист сегодня не столько поэт, сколько лингвист и краевед – ничего подобного, просто ему всё меньше хочется говорить, и говорить только о самом главном, а по самому главному слов не бывает много… И Аист и я – мы всегда в общем-то были немногословны…

Меня всегда заботит уровень послания художника: ради чего всё создаётся, говорится, пишется? Можно с лупой проанализировать содержание «Снегурочки», но это не главное. Это как пузырёк с эфирным маслом, такой сложный микс. В целом это такое нежное, светлое, грустное, помогающее жить, а не мешающее, окрыляющее Всё. Если попытаться пересказать то, что написано, получается, что в Коломне в конце марта Аист Сергеев встретился со Снегурочкой, заранее договорившись увидеться здесь на Снегурочкин день рождения, она приехала на станцию Коломна в темноте с сумкой с домашней одеждой и тапочками, они переночевали где-то здесь, а на следующий день он её проводил обратно на электричку, и где-то по пути она исчезла окончательно, а сам Аист пока что остался, но тоже ненадолго, поэтому давайте побудем вместе ещё несколько страниц, так редко ведь видимся, а Снегурочка-то уехала в самом начале этого рассказа о ней… Это такое Светлое Превращение, Отвоёвывание Всего Самого Лучшего, Вылепливание Мира и себя в нём одновременно. Мне очень хорошо на душе, что родилась эта вещь. И я, может быть, к Снегурочке буду ещё возвращаться, может быть, я только начал о ней говорить… А может быть, и всё уже сказал… А ещё я не знал, узнал во время работы над «Снегурочкой» в Коломне, что Александру Николаевичу Островскому в этом году 200 лет. И пьеса Островского «Снегурочка» – самая дивная у него, на мой вкус, и единственная в стихах, и я её цитировал в эпиграфе, как и письмо автора оперы «Снегурочка» Римского-Корсакова своей жене: «Кто не любит моей “Снегурочки”, тот не понимает моих сочинений вообще и не понимает меня».

 

«Пуговица – один из моих близких друзей»

– Кстати, почему подарить реке именно пуговицу?

– Это один из моих любимых символов-образов-предметов в предметном мире. Мне пуговица кажется совершенным предметом, совершенным существом. Она похожа на всё самое хорошее, начиная от Солнца и колеса, – всё, что помогало и помогает жить. Пуговица была изобретена, чтобы удерживать одежду. А одежда нужна только живым, мёртвым она не нужна. Поэтому пуговицы в моём понимании – это чудесные и верные Пограничники Жизни. Были они каменные, деревянные, костяные, металлические, потом появилась синтетика, что тоже прекрасно, потому что это значит из нефти.

– Кровь природы?..

– Да! Кровь драконов я её называю, Веса Сергеев тоже говорит, что это драконья кровь и что он носит её в своей канистре. Позже пошёл преразличный дизайн пуговиц – они стали такие красивые… К пуговицам часто рефлекторное почтение: их как хлеб не выбрасывают, срезают, хранят. Многим свойственно даже срезать пуговицы с одежды умершего: одежда выбрасывается или отдаётся куда-то, а пуговицы оставляются. Так или иначе, коробка с пуговицами – это богатство, особенно для ребёнка. Я помню, у мамы своей просил коробку с пуговицами, играл с ней. Малышу хочется целовать, кусать пуговицу, во рту держать, в кулаке, в кармане, просто на неё любоваться… Да и взрослым иногда хочется того же… Во взрослой жизни у меня была подставка под горячее из грубой ткани с нашитыми разными пуговицами. Это дико красиво! Особенно когда они подплавятся чуть-чуть – такие размытые становятся… И я свои личные приметы разрабатывал: с детства стал считать встреченную на дороге пуговицу добрым знаком. Видишь на улице пуговицу – это такая тебе улыбка и знак того, что всё будет хорошо, некое обещание успеха или отсутствия беды, пожелание удачи. Только не надо её с собой забирать, чтобы остальным идущим, даже если они об этом не знают и так совершенно не думают, пуговица тоже подсвечивала, работала для всех. У нас с режиссёром Алексеем Федорченко есть первый совместный фильм «Шошо» по моему рассказу «Новые ботинки», снятый в 2006. «Шошо» – это «весна» по-марийски. В рассказе одним апрельским днём сильно пожилой человек из марийского села поехал на рынок в райцентр покупать себе новые ботинки. А вся деревня, зная об этом, ужасно волнуется за него, хотя непонятно, чего ради. Кто-то молится в священной роще, кто-то забирает у жены только что приготовленную уху, идёт на трассу, по которой уехал герой, и выливает уху, угощая дорогу, чтобы она была милостива и вернула уехавшего. Кто-то бежит в райцентр и разбрасывает пуговицы… Я и стихи свои часто называю пуговичной поэзией – такой мой личный термин, говорю о том, что мне нравятся стихи простые, как пуговицы, и при этом бездонные, как пуговицы, и смешные, как пуговицы. В общем, пуговица – один из моих близких и дорогих друзей с детства и близких мне художественных образов.

«Это бумажный флот, который сильнее железного»

– Что для вас искусство?

– Это Правда-Преправда, которая способна быть сильнее, важнее, нежнее, нужнее и стоит гораздо дороже правды физического мира. Потому что в физической реальности всё происходит по законам физики и только по ним. А в искусстве, и только там, человек максимально свободен, там возможно всё.

– Это для вас способ изменять мир?

– Изменять мир к лучшему, поддерживать его, добавлять то, чего не хватает, преодолевать расставания. В моём последнем бумажном сборнике есть рассказ «Ночной караул», по которому в Государственном театре кукол в Йошкар-Оле мой друг режиссёр Алексей Ямаев поставил спектакль, за который мы, авторы, получили Госпремию Республики Марий Эл, а наш художник-постановщик Сергей Таныгин – «Золотую Маску». Там герой приезжает в заброшенную марийскую деревню, в которой родилась его мама, мамы уже нет… Этот приезд был порывом, хотя герой понимал, что только намучается и ничего из этого хорошего не выйдет. И вдруг ночью под окна заброшенного дома посреди пустой деревни приходит загадочная полуневидимая ночная стража, которая охраняет эту деревню от пожаров, как это заведено в марийских деревнях и до сих пор. Они забирают его с собой на дежурство, вкладывают в него марийский язык, которого герой не знает, хоть мама его и марийка. Вместе они ходят-бродят, изредка разговаривают, ничего особенного не происходит, и с рассветом караульщики исчезают. А из героя уходит, улетучивается марийский язык. Ночной Караул, видимо, был Духами Судьбы. И в самом конце рассказа, перед прощанием с нами, герой говорит, что ему вдруг очень захотелось сделать бумажный самолётик (среди караульщиков был девичий голос, который остальные называли Таней, который говорил, что любит бумажные самолётики, и герой думает: вдруг это и была моя невеста по судьбе?..). Он делает его из куска сырых обоев, сорванного со стены пустого маминого дома, и идёт в сторону трассы, чтобы уехать на попутке домой в город, идёт по октябрьским лужам, пускает самолётик, идёт за ним, поднимает, пускает снова:

 

«Я шёл и пускал самолётик впереди себя. Поднимал – пускал снова. Поднимал – пускал снова. Иногда он летел вбок. Иногда планировал в лужи – и я к нему бежал – чтоб не размок совсем. И мне кроме этого ничего не хотелось делать больше. И никто мне не нужен был. Никто кроме нас – дороги между Маскародо и Колокудо в месяц и час, когда на ней никого не встретишь, самолётика из обоев и меня».

 

И вот тут для меня наиважнейший момент насчёт искусства: для меня именно такой вот бумажный флот – и воздушный, и речной, и наземный – это тот самый флот, с помощью которого можно добраться абсолютно до всего, до чего в физической реальности не доедешь ни за деньги, ни на каких скоростях на обычных железных кораблях, самолётах, поездах: до умерших родителей, до несбывшихся надежд, до неслучившихся поворотов или поворотов, случившихся не туда… Нигде кроме как в искусстве это Преодоление, это Победа над чем угодно невозможны. Это вечная победа человека над всем, что осложняет ему жизнь, да и что попросту обрывает её. И это не фантазия, не игра, не выдумка, потому что это сверхправда, суперправда, правда-преправда. Она существует безусловно. В это можно только поверить. В этом вопросе вера и искусство происходят из одного корня. Просто вера – она для тебя одного, а искусство сразу для всех. Искусство – это как вечная Пасха, Пасха круглый год. Как Серафим Саровский всегда всех приветствовал словами «Христос воскресе!» – так и художник, даже если он неверующий человек, который не затемняет, а высветляет Мир, меняет Мир к лучшему, убеждает человека всякий раз в какой-то победе, даже если событийно в рассказе или в стихотворении это непрерывный проигрыш и прощание. Но победа – то, ради чего человек это вообще написал и поделился написанным с людьми. Да, это бумажный флот, который сильнее железного. Через него, через свою литературу, например, я могу создавать, скажем, мерянскую литературу, оживлять что угодно, раскрывать и дарить значение пуговиц, рассыпая их по Миру… Все художники так работают: никто не скажет, что хочет принести Миру вред…

– Может быть, некоторые просто не задумываются… А вообще может художник принести вред миру?

– Как личность – да, а как художник… вряд ли, потому что только его умение оживлять – это залог того, что он художник.

– Любое творение прекрасно?

– Может быть, не прекрасно, прекрасно – это вопрос таланта, а талантом человек не заведует, он его обнаруживает в себе и охраняет, бережёт, выучивается расходовать, как полезные ископаемые, на радость себе и Миру – но не вредно, не отравляюще, это никогда не есть распространение яда и выбивание почвы из-под ног. Если это искусство.

– Даже современное эпатажное искусство?

– Искусство ли это… можно рассуждать об этом, глядя на конкретные случаи. Для меня искусство там, где Оживление, не обязательно в прямом смысле: то, что улучшает, а не ухудшает, соединяет, а не разрушает, если даже все герои разлучились, но на выходе это воспринимается как высокое, очень важное и нежное гуманистическое послание, даже если оно проще пуговицы. И человеку в результате легче жить, а не тяжелее, у него прибывает, а не минусуется сил и покоя и желания жить. И если нет Оживления в произведении, я могу усомниться, что это искусство.

 

«Хорошая литература – это огромная помощь»

– Должно ли искусство быть социальным?

– Слово «должно» вообще к искусству не имеет касательства. С одной стороны. С другой стороны, искусство вполне может быть социальным. Оно точно не должно быть асоциальным. Социальным в таком прикладном смысле, допустим, наводить какие-то лупы и объективы на какие-то стороны жизни, подробнее изучать художественными методами – это очень даже неплохо может быть. Русская классика вот, например.

– Своё искусство вы таковым считаете?

– Я много и непрерывно работаю с национальной темой, темой Пестроты Мира, как я  это называю: все культуры такие разные-преразные, но при этом человек в своей короткой жизни во все времена хочет одного и того же. В каменном веке царапали камнем по скале, а мы сейчас со смартфонами – вот и вся разница, а задачи и вопросы, мучающие нас, вообще не изменились. Поэтому мы прекрасно понимаем древнюю литературу и фольклор, нам кажется, что там герои ведут себя как наши соседи по подъезду…

– Только иногда очень велеречивы!

– Да-да, точно! В эпосе особенно. Но их мотивация понятна абсолютно и абсолютно применима и сегодня. Если художник создаёт что-то о социуме, если у него получается не фальшиво – это прекрасно. Фальшиво – всегда во вред. Если кто-то искусственно пытается повысить градус социальной значимости своих произведений, если его заботит не искусство, а что угодно (тиражи собственных книг, например)… мне это настолько чуждо, что я не способен об этом и рассуждать. Если у человека так устроены глаза и душа, настроены на общественное, если это получается по-настоящему хорошо и нужно, если от искусства будет помощь физике и автор будет казаться нам умным и счастливым… Мы ведь тоже видим: автор счастливый художник или какой-то несчастный, измученный, кривит душой. Это не касается его как личности: он может бедствовать и часто бедствует, но при этом бывает рад своим творениям, благодарен Силам, которые его так создали, что он способен вот так воспринимать Мир… Мне кажется, так со всеми, даже в самой распечальной лирике, например, Есенина, чувствуется авторская гордость, радость автора, создавшего эти стихи, непобедимая радость несмотря ни на что и порой вопреки всему. Поэтому я за любое искусство, если оно не фальшивое, будь оно хоть про политику, хоть про что. Запретных тем для искусства нет.

Моя литература тоже социальна, хотя я об общественном явно не рассуждаю. Те же «Овсянки» – там вообще много рассуждений о современных русских, а это вполне себе социально. Наилиричнейшая лирика тоже социальна, потому что она очень сильно помогает человеку жить, независимо от рода занятия, степени образования. Хорошая литература – это огромная помощь, поэтому люди очень сильно доверяют поэзии, это как-то у людей в крови, неистребимо из человеческой психики и культуры. Даже если человек почти не читает, а смотрит фильмы и играет в компьютерные игры, генетически трепетное отношение к литературе у него сохраняется.

Фото: Александр Уваров

.
2016
Дмитрий ДАНИЛОВ Алексей МИХЕЕВ
«Коломенский травелог»

Коломна – это город, в котором можно найти много и просто интересного, и поистине прекрасного, и даже как бы «ужасного». Двое людей могут в Коломне случайно встретиться всего лишь через час после того, как они отправятся навстречу друг другу случайными трамвайными маршрутами из диаметрально противоположных точек города в надежде на случайную встречу. И вообще Коломна – это настоящее живое существо, которое по-своему реагирует на скрытые помыслы того, кто пытается за ней наблюдать.

Все это выяснили резиденты «Арткоммуналки» Дмитрий Данилов и Алексей Михеев в ходе работы над визуально-литературным проектом «Коломенский травелог (Коломна – Голутвин)».

Понятно, что на встрече будет представлена только часть написанных в Коломне текстов. А В полном объеме все тексты – индивидуальные, совместные и «соавторские» – стали доступны читателям в специальном разделе сайта «Арткоммуналка» – http:/travelog.artkommunalka.com/.

.
2016
Елена УТЕНКОВА-ТИХОНОВА
«ЁЛКА В КОМНАТЕ»

Этот  проект  о детстве. О детстве, с которого и в котором начинается Всё. Слово ДЕТСТВО придумали взрослые. Взрослые, которые решили, что уже перестали  быть детьми. Но из  детства  нельзя вырасти,  как  из коротких штанишек.  Детство не уходит в никуда.   Оно остаётся  с  нами,  внутри нас, и обнаруживает себя в самый неожиданный момент   беспричинным  восторгом   от  шуршания  осенней листвы под ногами….. или желанием вдруг побежать по дорожке, быстро, быстро, в никуда, широко раскинув руки……

Детство есть у всех. Потому что детство, это не период времени, а состояние, ощущение пусть и недолгого, но союза с миром и доверия ему. Для взрослого — это ещё и то пространство в глубине прошлого, за которое ты не в ответе, так как не сам создавал его,  а оно определяло и творило тебя.

В детстве вообще своё особое пространство, своя  «география», так как ни карт, ни календаря, этих привычных систем координат взрослой жизни, у ребёнка нет. Каждое событие одинаково важно, ново и значительно, будь то дождь за окном, прилёт бабочки или появление лохматой собачьей головы из-под соседского  забора.

При рождении человек  не знает в каком городе и на какой улице он родился. Мир просто начинается с пейзажа за первым его окном, с  предметов и явлений оказавшихся рядом.  Это и есть его Первая энциклопедия. В этой энциклопедии слова и понятия выстраиваются не по алфавиту, а некоторые явления жизни  долго подбирают и меняют свои названия.

У каждого человека — она своя, поэтому эту энциклопедию  бессмысленно сверять с толковым  словарём Даля.  Можно только делится друг с другом её страницами.

В Арткоммуналке я представляю  книгу «Ёлка в комнате», над которой сейчас работаю. В этой книге собраны тексты и рисунки о мальчике  Андрюше,  моём сыне. Небольшие её главы — своего рода страницы Андрюшиной энциклопедии.  Рисовались и писались они в разное время  (сейчас Андрюша «почти»  вырос), но всегда были  вызваны желанием  удержать, зафиксировать   способность ребёнка смотреть на мир с удивлением и  благодарностью, его умение   в  Малом  поразиться  и обрадоваться Большому….

.
2018
Иван КУЗНЕЦОВ
«Что делать в Коломне?»

Литрезидент Иван Кузнецов, два месяца проживший в Коломне, поделился своими сомнениями, предположениями и открытиями. Главный вопрос, который ставил перед собой автор – «Что делать в Коломне?». Основное исследование – исследование поэзии и себя в городе и мире. Автор так и называет свой метод – в одно слово: ЖИЗНЕПОЭЗИЯ.

Эта жизнь на два такта – улицы-улицы и коммуналка – принесла череду слов, записанных на листах и стенах. Внутренний диалог, который автор вёл всё это время, в итоге стал рассказом для публики: о себе, о попытках «найти с городом общий язык и поймать чьи-то ГЛАЗА».

 

Автор выставки:

Свободный поэт из Москвы – Иван Кузнецов

.
2021
Карина ПАПП
«Неместная: рассказ ручной работы»

лит-резиденция, 7 – 19 июня 2021

В арт-резиденции в Коломне писательница и переводчица Карина Папп воплощала литературно-визуальный проект «Неместная: рассказ ручной работы»: очень личный и неожиданно материальный.

В книгу-объект «Неместная», созданную писательницей, вошли тексты о доме, написанные мигранткой в третьем поколении, – вписанные от руки, переплетённые с объектами, которым быть не обязательно: фотографиями, бумажными пакетами из супермаркета, в которых доставляли еду во время локдауна, вырезками и обрезками, соединёнными нитью – в знак протеста против неолиберальных идей об эффективном и быстром производстве.

Тепло рук, навсегда вплетённое в послание к читателям, – способ преодолеть расстояния, прикоснуться к чувству, сделать усилия видимыми. Именно этот приём стал одним из ключевых в работе над рассказом-вещью «Неместная». Он родился в год, когда границы между странами ощетинились, перестали пускать близких друг к другу, когда соблюдение дистанции означало проявление заботы, – тогда одних лишь слов стало не хватать: буквы больше не держали тепло.

Работая над художественным текстом, писательница стремится вырабатывать больше энергии, чтобы вложить её в создание своих рук, использовать в качестве материалов вещи, напитанные памятью, только ей понятными смыслами, которые читателю предстоит разгадать. «Я выношу домашнее в художественное поле или ищу дом в поле искусства, смотря с какой стороны смотреть», – говорит Карина.

В рамках проекта резидентка организовала дискуссию, на которой специалисты и просто жители Коломны обсуждали формат книги-объекта, важность личного участия писательницы в каждом этапе производства текста, важность тепла, передаваемого трудом, особенности работы над литературным произведением во времена перегруженности контентом, построение повествования в тексте, в основе которого лежит не только текстуальный, но и визуальный монтаж.

На презентации Карина провела также писательский мастер-класс «Я пишу тебе сегодня»: участники обсуждали письмо от первого лица, обращение к получателю как литературный приём, высказывание личное и публичное, неявные компоненты текста, писательские блоки, создавали собственные тексты, работая с приёмами коллажа и cut-up (метод нарезок).

 

Об авторе

Карина Папп родилась в 1988 г. в Латвии.

Окончила факультет журналистики и факультет филологии СПбГУ.

С 2013 года живёт в Берлине.

Переводит книги, пишет.

Вместе с подругой ведёт инстаграм-блог об осознанном потреблении found_on_the_street.

Курирует образовательные и/или художественные проекты.

Книга Карины: https://ru.calameo.com/

Интервью

Неместная Карина Папп: Через письмо я познаю мир

В июне 2021 г. лит-резидентом Арткоммуналки стала писательница из Берлина Карина Папп с проектом «Неместная: рассказ ручной работы».

– Елгава (Латвия), Санкт-Петербург (Россия), Берлин (Германия)… Карина, как у вас так получилось?
– Мне кажется, это, с одной стороны, уникальная история, а с другой – совершенно типичная для очень многих постсоветских семей. Мои родители родились в Латвии, но их родители приехали туда из других мест.
– Вы при этом русская или?..
– У меня одна бабушка и один дедушка русские, другая бабушка белоруска и дедушка венгр.
– Вот странно, а похожи на прибалтийку)
– Да, мне говорили, что у меня даже акцент. Это, видимо, свойственно для русских людей, выросших в странах Балтии. Наверное, я впитала воздух, дюны, язык, поэтому похожа…
Когда развалился Советский Союз, у моих родителей не было латвийских паспортов и им выдали паспорта РФ. В Латвии из-за экономической дискриминация стало невозможно заниматься бизнесом, было понятно, что нужно ехать куда-то. Мама рассказывала про плакаты «Езжайте домой!»… Когда ты там родился, слышать такое довольно странно. Ну, мои родители и поехали. Но далеко не отъехали – я выросла в Великом Новгороде. В 16 лет я поступила в университет в Петербурге, окончила журфак и филфак по специальности испанский язык и культура Испании и Латинской Америки. А в 2013 г. переехала в Берлин со своим партнёром. И когда я уже занималась проектом «Неместная», выяснилось: и мои родители уехали из Латвии в 25 лет, и я уехала из России в 25. Так смешно рифмуется жизнь…

Не стесняться работы уборщицей

– Причина того, что вы перебрались в Берлин, творческая или политическая?
– Отчасти политическая. Хотя тогда было скорее желание пожить в чужой стране, в другой среде, в другом мире. Так как я всегда увлекалась языками, работала с международными отношениями, мне было интересно проникнуться какой-нибудь новой культурой. И Германия стала такой культурой, вернее Берлин: в Германии, как в России Москва, Берлин – это отдельный мир. И когда я говорю, что живу в Германии, это не совсем правильно: я живу в Берлине – это очень интернациональный и гостеприимный город. С самого начала я чувствовала себя здесь как дома. Здесь очень много людей, приехавших из разных стран, говорящих на разных языках – ты не чувствуешь себя несвоей. Говорить по-немецки в Берлине не обязательно. Разумеется, с какими-то бюрократическими вопросами разбираться приходится на немецком, но в жизни, в магазине, например, можно обойтись английским. Мы оба были фрилансерами, когда переехали, и могли позволить себе жизнь в Берлине, работая на российские проекты. А когда евро взлетел, пришлось устраиваться иначе: я работала уборщицей, мой партнёр посудомойщиком.
– Не обидно было?
– Абсолютно нет. Это, кстати, тоже немножко про мой проект: когда ты живёшь в одной среде, а потом переходишь в другое пространство и понимаешь, что кому-то твоя жизнь может казаться странной. Пока я была в Берлине, моя работа нисколько не казалось странной – мне надо было заработать деньги. В Берлине особенно не спрашивают, чем ты занимаешься. Только на 5-й или 10-й встрече с новым знакомым, возможно, вы заговорите о том, чем вы зарабатываете на жизнь. Многие мои друзья и сейчас работают в сервисе или в клининге, потому что они творческие люди: художники, писатели. А как ещё зарабатывать, если ты хочешь творить? Ты находишь себе работу, которая помогает себя содержать. В общем, вопрос статусности работы не вставал, пока я не поехала в Россию. Вот тогда я немного напряглась. В Берлине я поступила в университет, но ушла, потому что мне показалось неинтересно: надо было очень хотеть строить карьеру в академической сфере. И я ушла, чувствуя себя абсолютной неудачницей, ведь я так долго стремилась к этому… И вот я приезжаю в Россию – только что бросив университет и работая уборщицей. Прихожу на встречу, не с близкими друзьями, и там: «Ну ка-а-ак? Расскажи…» В Питере мне требовалось усилие, чтобы не стесняться своей работы уборщицей, хотя в Берлине я её совершенно не стеснялась. Конечно, меня начали жалеть, и я старалась тоже не начать себя жалеть, потому что это было не то, что я на самом деле чувствовала. Правда, сейчас я не могу представить, что полтора года работала ночной уборщицей в ресторане. Сейчас я понимаю, что это было тяжело физически, а тогда казалось совершенно естественным.
– А во время работы уборщицей вы творчеством занимались?
– Я слушала очень много лекций. Нашла лекции своих университетских преподавателей (фольклор, этнография, антропология и т.д.) и слушала их.
Кстати, теперь думаю над новым рассказом о работе уборщицы. О том, как это важно – не связывать статус и работу, которую мы выполняем, о лишнем пафосе по поводу профессий, о бытовых моментах, когда друг начинает тебя жалеть, а ты понимаешь: зачем меня жалеть, ведь это же я, независимо от того, кем я работаю.

Зовите меня авторкой

– Карина, вы издаётесь?
– Недавно вышел мой первый рассказ в литературном журнале «Незнание» – рассказ о поиске себя, о том, что во мне живёт много языков, и какой-то из этих языков – мой дом, а какой из них, видимо, можно понять в процессе того, что я пишу.
– Тогда давайте к языку. Авторка, продюсерка, резидентка, как вы себя называете, – это в пику русскому языку, в пику гендерным тенденциям или какая-то ещё причина?
– Я не рассматриваю феминитивы как нечто противоестественное, нечто, что втыкается в язык. Для меня это наоборот развитие, естественный процесс, прибавление, не попытка сломать что-то, а попытка что-то расширить.
– Есть традиции, устоявшиеся словоформы.
– Да. А когда речь заходит про нетрадиционные слова, то все сразу говорят, что это не соответствует правилам русского языка. Мне кажется, что лет через пять этот вопрос будет настолько устаревшим, что мы даже не поймём, почему мы его задавали. Когда я общаюсь с молодыми русскоязычными ребятами, вопрос феминитивов даже не встаёт – это просто естественно. Для тех, кто по-другому впитывал в себя язык, это не кажется новым, отпугивающим. Моя позиция по этому вопросу очень простая: когда мне говорят, что слово «авторка» или «режиссёрка» унижает человека, который создаёт искусство, я не могу не соединить это с общим ощущением того, что всё женское всегда немного ниже, чем мужское. У нас есть серьёзная литература, серьёзные писатели – они все без суффикса «ка», они все в основном мужчины.
– А помните, как Ахматова говорила?
– Дойдём и до Ахматовой! И получается, чтобы меня приняло сообщество и сказало: да, это не какая-то женская литература, это просто литература, мне нужно сделать вид, что я как бы не женщина. Поэтому я настаиваю на том, что я авторка, которая может стоять наравне с авторами, и моя женскость никуда не уходит, она меня не принижает, не возвышает, мы просто все – авторки и авторы – вместе. Если я хочу так себя называть – прошу уважать моё желание. По поводу Ахматовой. Вышла монография в издательстве «Новое литературное обозрение» исследовательницы, которая занималась вопросами феминизма в литературе Серебряного века. Она объясняет так: в 20-е годы прошлого века женщины только получили возможность самовыражаться.
– Это она погорячилась!
– Безусловно, не в том плане, что они до этого не писали, я имею в виду, что с развитием культуры эмансипация набирала обороты, женщины стали сознавать, что главным и единственным призванием женщины может быть не только дом и уход за детьми, но и искусство. И многие женщины, занимавшиеся искусством, не хотели сравнения с женщинами, которые «немножко пишут», и неприятие слова «поэтесса» было связано с этим. Похожая позиция была у Ахматовой: «Воспринимайте меня как поэта, потому что поэт – это серьёзно». Мне кажется, это внутренняя мизогиния, взращённая культурными стереотипами.
– Вы считаете, что сейчас это ушло, не актуально?
– Я считаю, что, по крайней мере, уходит внутренняя мизогиния, я больше не стесняюсь называть себя поэткой, думая, что это меня унижает.
– Поэтессой…


– Поэтка – смешное слово)
– На мой взгляд, авторка тоже)
– А на мой – слово действительно политически окрашенное, но я уже к нему привыкла, хотя вначале я приучала себя. Чем дольше ты существуешь в среде с определёнными словами, тем более естественными они тебе кажутся. Посмотрим, как будет в 2026 году!
– В немецком языке есть такое разделение на мужские и женские признаки?
– В немецком есть такое инклюзивное написание: Autor*in. То есть в него включаются авторы всех гендерных идентичностей.
– То есть всё-таки тоже нововведение.
– Да.

 

 

 

Открытки как способ разговора

– Расскажите о вашем проекте «Неместная: рассказ ручной работы». С самого начала. Он ведь не под конкурс Арткоммуналки родился?
– Конкурс мотивировал меня собрать накопленный материал в единый проект. Работая над проектом, я осознала, какая это радость и удача – возможность закончить это дело. Наработок было много, но я не понимала, как всё реализовать. А когда проект ещё такой масштабный, требуется максимальное включение в проект, отсоединение от другого мира.
Наверное, идея родилась во время переезда из Петербурга в Берлин. Я стараюсь поддерживать отношения с близкими людьми в России, мы переписываемся, регулярно шлём друг другу открытки . И эти открытки для меня – особый способ разговора с близкими. Возможность подержать в руках что-то, что было в руках другого человека. Это не просто слова. Хотя слова – это всё, что у меня, как у писательницы, есть, одних слов мне часто не хватает. Я всегда хотела быть писательницей. Оказавшись далеко от близких людей и поняв, что разговор мне нужен для поддержания отношений, моё желание беседовать превратилось в потребность писать. Хотя открытки давно в моей жизни: я с 20 лет переписываюсь открытками с друзьями, но обычно отправляла их из путешествий.
– Модный посткроссинг?
– И он тоже. Но в данном случае открытка не важна, важен адресат. Когда я поняла, что мне важно содержание послания целиком, я потихонечку начала мастерить открытки сама. Получается такое двухстороннее послание, которое пересекается с посланием на открытке, а иногда и с моим состоянием в момент, когда я делаю его. Иногда в открытке я рассказываю о важном, иногда, наоборот, о какой-то мелочи. И кажется, что те, кому я пишу, переживают это со мной.

Все мы стали жить вымыслами


– А соцсети для этого использовать? Или вы не поклонница?
– Я их активно использую, это тоже специфическая для меня сфера, про это можно написать отдельный рассказ или целую книгу, потому что в соцсетях мой персонаж – это не совсем я. Я не блогерка, в моём личном Инстаграме я не пытаюсь привлечь аудиторию. Я стараюсь быть честной, веду свой аккаунт как личный дневник, но дневник этот выборочный, подсознательно я всегда знаю, что это лично-публичное высказывание.
– Ещё одно ваше литературное произведение.
– Типа того. И не только моё, все мы сейчас стали жить вымыслами. Поэтому очень часто мы видим несовпадение мира Инстаграма и реальности. А мои открытки про другое, это личное высказывание. В открытке я могу рассказать, что прямо сейчас я сижу и плачу.
– Кому-то одному. Кому вы доверяете.
– Конечно. И проект «Неместная» построен на исследовании этого лично-публичного высказывания. Потому что, с одной стороны, я обращаюсь к конкретному человеку, а с другой стороны, я знаю, что это будет публичное высказывание, потому что пишу для рассказа, который увидят люди, которые меня не знали. И у них будут совершенно другие смысловые связи.
Мой проект родился из расстояния, из желания быть в личном контакте с близкими мне людьми. А ещё я хотела разобраться: как я могу это написать – чтобы было и лично и в то же время на публику? Где мои личные границы как писательницы, моральные границы? Тонкий вопрос: как строится художественный мир, если он строится на твоей личной истории? Например, есть тексты, которые я не могу публиковать, а есть тексты, которые я публикую анонимно, потому что мне кажется, что высказывание важно, но примеры, которые я привожу, очень личные.
Ещё про проект. Наступил 2020 год, всеми нами замеченный особым образом, и стало понятно, что увидеться со многими дорогими людьми в ближайшее время не получится. Я поддерживала связь диджитально, но многие настолько утомились от онлайна, что стало нормальным отказываться от девайсов в личном общении. И вот тогда я начала вышивать вещи, чтобы отправить их близким. Для меня это стало возможностью быть вместе с человеком… немного терапевтической, немного фантазийной… У меня есть проект #найдено_на_улице (found_on_the_street), я работаю с повторным использованием вещей, в т.ч. одежды. Для меня с каждой вещью связана какая-то история. И попробовать вплести в уже существующую историю что-то своё, отдать своё тепло, укрыть, обнять этими вещами – вот такая была задумка. Я составляла из слов обереги, понятные только человеку, которому предназначалась вещь. Так и в мой рассказ ручной работы было важно включить тепло рук, сказать нечто важное без слов, воспроизвести побольше тепла, чтобы его отдать. В Коломне при поддержке людей, работающих с Арткоммуналкой, у меня появилась уникальная возможность претворить это в жизнь. Участие других людей питает мой текст дополнительно энергией, по крайней мере, мне хочется в это верить.
И, наверное, последний важный элемент проекта – то, что я пыталась по максимуму использовать «вторичное сырьё»: бумажные пакеты, в которых доставляли еду, обрезки бумаги… Лишнее, ненужное – это мои любимые материалы. Я всегда ищу варианты вторичного использования, не хочу ничего выбрасывать. Я придерживаюсь такой философии: стремиться не приобрести, потребить, а переосмыслить, перепридумать, отдать, обменяться. Но это отдельный разговор по поводу моих антикапиталистических убеждений. И я уверена, что за этим будущее.

 

Зависит только от вас

– Судьба вашего проекта?..
– Очень простая: книга останется в Арткоммуналке. Хочется верить, что её отсканируют и выложат в Интернет. В ней много игровых элементов, и то, как вы прочтёте рассказ, зависит только от вас. Я не первая, кто пишет вот так… странно, что ли. И не последняя. Для меня этот проект важен ещё и потому, что некогда я мечтала быть именно писателЕМ, а не писательницей, я считала, что мои беседы с друзьями, мои литературные приёмы, моя вышивка – это несерьёзно. А оказалось – нет, серьёзным может быть всё, что я считаю серьезным. А дальше посмотрим: будет это кому-то важно или нет, сначала надо написать. Пишу ведь я по большому счёту для себя, через письмо я познаю мир, объясняю себе его. И здорово, что то, как я его вижу, в какой форме я это делаю, может быть названо литературой.

Фото: Александр Уваров

.
2019
Наталья ЛЕОНТЬЕВА
«Семейная книжная полка»

литрезиденция, июль-август 2019

Впервые резидент Арткоммуналки так глубоко заинтересовался судьбами жильцов квартиры на тот период, когда она была коммунальной. Впервые резидент сутками напролет был занят самой что ни на есть физической работой – в серединной части музея-квартиры перебирая 1000 (!) экземпляров книг библиотеки. И эта работа была сродни археологической – извлечение ценных экземпляров из плотного культурного слоя, образовавшегося в результате наслоений одних личных книжных собраний на другие. И тот и другой труд позволили совершить автору невероятный эксперимент во времени и пространстве. О нём ниже рассказывает сам автор. А я добавлю – в проекте Натальи Леонтьевой случилось важное приобретение. Теперь в Арткоммуналке есть не просто хорошо сделанная библиотека, но новый информационный канал, дополняющий в воображении современников представления о людях и их жизни в коммунальном обществе. Библиотека из физического пространства превратилась в информационно-чувственное, в котором отражаются пристрастия людей. Пристрастия к книгам и чтению – так популярные среди жителей советской страны. Библиотека, расцвеченная личными предпочтениями их бывших владельцев, становится притягательной и забавной, удивительной и откровенной. Такой, какая бывает по-настоящему личная библиотека.

/ Куратор проекта Екатерина Ойнас

Наталья Леонтьева о своём проекте:

Любая коллекция книг действует на меня, как магнит, будь то книжный магазин, библиотека или семейная книжная полка, или стопка книг, выложенная кем-то на улицу. Уверена, что не только на меня. Нас таких много!

Коллекция книг Арткоммуналки притянула меня мгновенно ещё во время первого визита в 2017 году. В ней чувствовалась какая-то особая магия, может быть, потому что она находится именно в том месте, где располагалась библиотека семьи Пассманов, проживавшей в 1950-60-х гг. в коммунальной квартире дома 205 по улице Октябрьской Революции. И это был не уголок в личном пользовании, а общественное пространство квартиры – место тишины – и все жильцы 26 коммунальных комнат, около 100 человек, могли беспрепятственно пользоваться этим сокровищем…

Нет, нет! Те книги, которые вы можете найти на полках Арткоммуналки сейчас – это не книги Пассманов. Хотя вполне вероятно, какие-то названия и авторы, могли быть и на их семейной книжной полке, но это было бы удивительное совпадение, о котором нам едва ли удалось бы узнать. Мы можем только догадываться и фантазировать, какими именно литературными произведениями зачитывались жильцы коммуналки всех возрастов, благодаря своим образованным и щедрым соседям.

Ну и если уж нам позволено фантазировать на эту тему, то почему бы не совместить то, что мы знаем о проживавших на месте музея-резиденции людях с подаренными музею жителями Коломны книгами, составившими эту книжную коллекцию? Почему бы не предположить, что какая-то часть книг гипотетически могла принадлежать другим жильцам? Ведь именно те прочтённые, возможно, много раз, книги, с которыми мы решили не расставаться, которые живут в нашем доме, характеризуют каждого из нас как личность, раскрывая стороннему наблюдателю наши интересы, пристрастия, направление наших мыслей, степень чувствительности, приверженность к тем или иным идеям, выдают то, во что мы верим, и то, что мы хотели бы скрыть.

Так был задуман и реализован проект Семейная книжная полка, так книги из места тишины Арткоммуналки, встретившись с героями проекта Коммунальная Одиссея, стали музейной библиотекой, состоящей из нескольких книжных полок проживавших в квартире людей. Книги потянулись к тем или иным жильцам.

Читать полную версию текста «Дневник чтения»

Об авторе

Наталья Леонтьева (Гермаш) – драматург, сценарист, менеджер проектов в сфере культуры.

Актриса драматического театра по первому образованию, библиотекарь-библиограф по второму, она успела поработать в библиотеке, в газете и на телевидении, а также в нескольких театрах в городе Волгограде в качестве руководителя литературной части. Там же начала писать пьесы и песни для театральных постановок, в том числе для театра кукол. Спектакли по пьесам Натальи или с её песнями были поставлены в Волгограде, Москве и других городах. В течение нескольких лет работала журналисткой, была постоянным автором детского журнала «Простокваша». Является автором первого полного поэтического перевода на русский язык легендарной детской оперы «Брундибар». В качестве менеджера принимала участие во многих российских и международных проектах.

Каталог библиотеки Арткоммуналки, выполненный Натальей Леонтьевой

Интервью

ЛЮБОВЬ, СМЕРТЬ И ЧУВСТВЕННОСТЬ

Наталья Леонтьева – об опыте общения с «Арткоммуналкой»

 

О проекте

– Проект «Семейная книжная полка» – первый ваш проект, связанный с книгами?

– Далеко не первый. По одной из своих профессий я – библиотекарь-библиограф с 10-летним опытом работы в библиотеке для молодёжи, где моей основной обязанностью и страстью была организация нестандартных интерактивных мероприятий и проектов на самые разные темы, касающиеся культуры и искусства. Работая в других организациях, я продолжала сочинять собственные литературные проекты и сотрудничать с библиотеками, и сейчас, живя в другой стране, я делаю это время от времени в качестве консультанта. Одним из наиболее удачных и интересных, на мой взгляд, был мой проект для тех, кто любит читать вслух, «Клуб любителей экстремального чтения «Горячие пирожки», с которым я была приглашена к сотрудничеству с Международным яблочно-книжным фестивалем «Антоновские яблоки» в качестве координатора Английского павильона. Я люблю открывать новые книги (и буквально, и в переносном смысле) и безумно рада делить радость и другие эмоции этих открытий с людьми. А вот литературная резиденция в моей жизни случилась впервые, это так!

– Как возникла идея для вашего пребывания в резиденции?

– Во время первого посещения «Арткоммуналки» в 2017 году я увидела книжные полки, полистала книги и подумала, что с этим можно что-то сделать, чтобы этот случайных набор литературы стал живой библиотекой и в то же время информационно насыщенным, говорящим с посетителями музейным экспонатом. В течение нескольких месяцев после этого я слушала и читала интервью проекта «Коммунальная Одиссея» о людях, живших в коммунальной квартире № 205 по ул. Октябрьской Революции. Этого было достаточно, чтобы идея родилась.

– Всё ли удалось из задуманного или пришлось вносить творческие изменения?

– Конечно, пришлось вносить изменения. Одно дело – проектная идея, а другое – непосредственный контакт с музеем, книгами и людьми, как сотрудниками музея, так и посетителями. Все эти три фактора внесли в проект значительные коррективы и в результате, на мой взгляд, сделали его более соответствующим реальности и потребностям «Арткоммуналки».

– В чём важность проекта для Коломны и коломенцев?

– Книжное собрание в «Арткоммуналке» появилось именно благодаря жителям Коломны, которые подарили музею книги из своих домашних библиотек, со своих семейных книжных полок. Я надеюсь, что им будет приятно и важно знать, что их дар музею дорог, что эти книги ценят, с ними работают так, чтобы они стали проводниками в жизнь коломенцев прошлых лет, о которой рассказывает музей.

– Считаете ли вы свою работу над проектом успешной?

– Да.

 

О будущем

– Какая дальнейшая судьбы должна быть у проекта, на ваш взгляд?

– Это не просто мой взгляд, это план действий, который мы активно обсуждаем с директором музея. Во-первых, часть книг из общего собрания коммуналки была удалена из библиотеки, поскольку они не соответствовали тематике музея по году издания (1970 и позднее). Для них мы придумываем «Коммунальный книговорот», в котором смогут участвовать и коломенцы, и посетители музея из других городов и стран, а также могут быть задействованы новые книги, подаренные музею, но не подходящие по году издания. Во-вторых, примерно треть библиотеки была законсервирована, поскольку книги нуждаются в ремонте. В-третьих, в музее имеется собрание, так называемых, «толстых» журналов, которые никаким образом не описаны и пока не являются частью библиотеки. Работа с ними также станет продолжением проекта. Ну и главное: те книги, которые описаны и вошли в основную активную часть библиотеки, буду прочитаны, с целью сделать их содержание общественно доступным.

— Объясните, пожалуйста, поконкретнее, что вы имеете в виду.

— Музей не может выдавать книги на дом, так как его библиотека является одним многоэлементным экспонатом, а не обычной публичной библиотекой. С другой стороны, проводить дни напролёт в музее, как в читальном зале, чтобы читать наши книги, никто не будет. Поэтому, чтобы дать посетителям музея возможность стать постоянными читателями арткоммунальной библиотеки, мы создадим её аудио-версию. Разумеется, с участием коломенцев, любителей чтения вслух.

– Как работа в литрезиденции может повлиять на ваше будущее?

– Самое главное, что я получила от своего пребывания в литрезиденции, — смена профессионального статуса. Приехала я в Коломну как российский менеджер культуры, который умеет писать пьесы, лирику, рассказы и другие тексты, а уехала в статусе писателя из Англии, умеющего придумывать и реализовывать проекты в сфере культуры. Разница очень ощутимая и это, разумеется, как-то повлияет на моё будущее. Как? Очень любопытно узнать!

О взаимодействии с музеем

– Что способствовало или мешало реализации проекта?

– Ничто не мешало, всё только способствовало. В «Арткоммуналке» потрясающая атмосфера дружелюбия, заинтересованности, творчества. Все сотрудники – Вероника, Тамара, Алексей, Лиза – питают искреннюю любовь к музею и вдохновившей его создание теме – жизни советских людей, современников Юрия Гагарина и Венедикта Ерофеева, в коммунальных квартирах 60-е годы. Они полны всевозможных занимательных историй и готовы на любые подвиги ради посетителей и резидентов. Вот такое у меня сложилось впечатление. А кроме того, сама идея поселить резидентов в комнате при музее, что даёт им (нам) неповторимый и незабываемый опыт общения с этим удивительным местом, чувство того, что ты являешься одним из тех самых жильцов коммуналки, – мне кажется, это гениальная идея, очень способствующая активизации творческой фантазии! Ну и конечно, директор «Арткоммуналки» и куратор моего проекта Екатерина Ойнас – один из самых важных мотиваторов всего творческого, нового и прекрасного в музее-резиденции. Всем огромное спасибо!

– Что было самым интересным для вас в процессе реализации проекта?

– Книги, люди и долгие вечера один на один с музеем.

– Лично для вас были ли какие-то открытия во время работы (неожиданности, непредвиденные ситуации и т.п.)?

– Да, кое-что непредвиденное происходило в течение всего времени проживания в музее. Собственно, это и стало отправной точкой для написания «Дневника чтения» и основной движущей силой. В первый же вечер, когда сотрудники музея покинули его в конце рабочего дня, я осознала, что «ночь в музее» стала реалией моей жизни на ближайший месяц, а отступать некуда. Было жутковато, но и серьёзно относиться к этому было нельзя. Я сказала себе, что я – взрослый человек, не первый и не последний резидент, попавший в эту ситуацию, совсем было себя успокоила, но в первый же вечер, когда на город легла ночная мгла, всё утихло и на ближайшей башне часы пробили полночь, случилось нечто экстраординарное, жуткое и завораживающее… Что именно, описано в «Дневнике чтения».

 

Об искусстве

– Что вы думаете об искусстве? Что есть искусство вообще и для вас в частности? Какие личные или социальные задачи вы здесь видите?

– Это всё один вопрос, да? Хорошо, давайте попробуем. Искусство – это такая область человеческой деятельности, которая направлена на то, чтобы развлекать как его создателей, так и потребителей, при этом вполне серьёзно и чувственно поднимая вопросы любви и смерти. На мой взгляд, это – основные, необходимые и достаточные составные части любого произведения искусства и искусства в целом: любовь и смерть как темы, а чувственность как способ рефлексии автора на эти темы в его жизни, и всё это по большому счёту для развлечения, чтоб не скучно было жить. Вот и все личные и социальные задачи, я считаю.

Об арт-резиденции

– В чём, на ваш взгляд, состоит взаимодействие резидента и куратора проекта?

— Давайте сразу скажем, что взаимопонимание и поддержка должны присутствовать и присутствуют по умолчанию. А сверх этого, мне кажется, резиденты могли бы больше интересоваться вопросами, важными для музея, а кураторы деликатно их направлять на поиски ответов на эти вопросы. Заметьте, не должны, а могли бы.

– Как вы оценили коломенскую арт-резиденцию организационно, пространственно, технически?

– Идеально. Для меня – идеально.  Ещё раз хочу сердечно поблагодарить всех причастных к созданию и работе арт-резиденции в целом и к моему проекту в частности. И раз уж на то пошло, спасибо таким персонажам как бабулечка в зипуне, женщина в белом, огуречная фея, правая рука Ленина, группе товарищей, двум милиционерам и многим другим, с которыми можно познакомиться на моей страничке на сайте, где опубликован «Дневник чтения. Наблюдения библиотекаря «Арткоммуналки» Натальи Леонтьевой за живыми и мёртвыми». Это ещё один результат моего пребывания в резиденции, кроме библиотеки и каталога. Приятного чтения!

.
2015
Светлана ШТЕБА
«Освоение пространства»

В рамках литературно-этнографического исследования «Освоение пространства» Светлана Штеба в течение февраля изо дня в день путешествовала по маршруту Коломна-Москва-Петушки и обратно. Вот краткая статистика: 171 час дороги, 64 истории, 4 проездных, план повести, 1 грипп и две пары варежек, утерянных в пути.

Толчком к исследованию знаменитого маршрута, по словам автора, стала обыкновенная поездка в поезде: «Я обратила внимание на то, что все мои попутчики, казавшиеся вполне обычными людьми на перроне, после первого часа пути обретают какие-то иные черты, скорее всего,  абсолютно несвойственные им в обычной жизни. Кто-то начинает неистово пить, кто-то – делиться со случайным попутчиком наиинтимнейшими деталями  личной жизни, кто-то тихо и с достоинством плачет в углу. При этом, выходя из вагона, все эти люди моментально трезвеют и с отрешенными лицами возвращаются к  обычной жизни.  Я начала обдумывать этот феномен и поняла, что вот она –  лиминальность, «миг во времени и вне его», переходное состояние, ситуация временной потери своего «я», собственной идентичности. А кто описал это лучше, чем Венедикт Ерофеев?»

Итогом исследования лиминального пространства маршрута Коломна-Москва-Петушки стала выставка «4/4 Освоение пространства», на фоне которой развернётся дискуссия о границах, переходах, ориентирах, о целях творчества, судьбах Родины.

.
2014
Сергей ВЕПРЕВ
«ВЕНИЧКА И ВЕНЕДИКТ»

Музей-резиденция «Арткоммуналка. Ерофеев и другие» (Коломна) представляет проект Сергея Вепрева «ВЕНИЧКА И ВЕНЕДИКТ»

Литрезиденция (август-сентябрь 2014)

Победитель международного грантового конкурса Арткоммуналки 2014 в области литературы и новый обитатель коломенской арт-резиденции Сергей Вепрев собирается поразить воображение тонко чувствующего зрителя своим новым проектом «Веничка и Венедикт». Юрист по образованию, он берётся с документальной точностью воспроизвести обстоятельства исторического пребывания грузчика и Писателя Венедикта Ерофеева в помещении нашей коммуналки в далёком 1963-м году, чтобы зритель смог пошагово, бок о бок с самим Веничкой, пройти по всем комнатам музея, отыскать запропавшую в нём винную тару и юридически, между делом, доказать существование Бога на Земле. Воззвание ко всем очевидцам (или очевидцам очевидцев) тех коммунальных приключений Венедикта Васильевича: прийти и честно во всём сознаться…  так, мол, и так… без обиняков… было дело…

Об авторе: Вепрев Сергей (1976 г.р.). Живет в Мариуполе Донецкой области. Изобретает пьесы, сценарии, прозу, стихи. В Коломне планирует запротоколировать документальную пьесу «Веничка ищет Бога», провести её читку в условиях, радикально приближенных к реальным, а если времени хватит, то и взрастить эскиз будущего спектакля.

.