Лена Левина: «Ты только приоткрыл дверь, теперь твоя задача в неё войти»
Резидент Арткоммуналки января–февраля 2024 года – Лена Левина, театральный режиссёр из Санкт-Петербурга. По традиции, мы поговорили с Леной о самых разных вещах: о проекте, об искусстве, даже о молодёжи и мистике…
![](http://artkommunalka.com/wp-content/uploads/2024/06/1-1.jpg)
Лена, расскажите, как проект родился, как замысел появился – с чего всё начиналось.
Проект называется «Лишние (вещи)» по пьесе Валерии Тёмкиной «Лишние (вещи)», мы не меняли название. Проект родился очень любопытно: мне написал мой друг, драматург. Они с Лерой познакомились на каком-то мероприятии, и она спросила: «Артём, есть ли у тебя знакомые режиссёры, которые готовы поехать в арт-резиденцию в Коломну на месяц, чтобы поставить спектакль?» Потому что изначально спектакль должен был ставить другой режиссёр, но у него не срослось из-за работы в Москве. Я попросила Артёма скинуть мне материал, он скинул, я почитала пьесу, мне очень понравилось, и я сказала, что готова за это взяться. Мы связались с Лерой – и так началась работа. Очень просто.
Чем вас привлекла пьеса?
Мне понравилось, что она про семью. У каждого человека есть своя тема, для меня тема родителей, бабушек, дедушек, родственников – это очень важная по жизни тема, потому что у меня была крепкая большая семья (сейчас, к сожалению, почти все ушли). Для меня детство – это было что-то волшебное, прекрасное.
Путешествие по буфету
![](http://artkommunalka.com/wp-content/uploads/2024/06/2-1.jpg)
И помимо того, что эта пьеса о семье, она ещё и о вещах. Для меня вещи тоже имеют довольно большое значение в жизни. Потому что мне кажется, что вещи – это такие проводники в прошлое: мы можем увидеть какую-то вещь – и вспомнить столько всего, что с ней связано! Это потрясающий проводник в то время, к воспоминаниям! Можно вспомнить, как бабушка заваривала мне чай в этой кружке, как эта кружка у нас появилась, может быть, она пришла от её бабушки к моей, и с этим тоже связана какая-то история… Это очень важная часть жизни, мне кажется. Я вообще люблю старые вещи, потому что у нас в квартире было много старых вещей, и сейчас есть, начиная с 19 века. Я жила в однокомнатной квартире, но у нас стоял огромный-огромный секретер, резной, модерновый (как он туда влез – не знаю!).
Семья была богатой? Купеческой, мещанской, дворянской?
По дедушкиной линии были врачи, ещё до этого был управляющий у графа Шувалова. Наверное, мещане, но не бедные. В 19 веке прапрадедушка был врач, у него был зубоврачебный кабинет на Невском проспекте – это по линии бабушки. Другой дедушка был секретарь, после революции он так и продолжил это дело, пошёл в советские служащие. Нас репрессии миновали каким-то образом…
Наверное, не за что было, и не завидовал никто.
Да. Наверное, хорошие были друзья.
Недавно умерла двоюродная сестра моего дедушки, и от неё мы ещё привезли какие-то секретеры старинные. Так получилось, что раньше семья жила в одной коммуналке, а потом разъехались, все вещи распределились, а теперь снова собрались, уже в таком неполном виде, но всё равно приятном. И мне всегда было интересно, откуда что взялось, что это за резьба… В детстве лежишь, смотришь на буфет – и путешествуешь по этим завиткам… Это вообще всё очень здорово! И у Леры есть подобное в пьесе: внучка приезжает в квартиру к бабушке, она изучает свою бабушку по этим вещам. По сюжету бабушка пропала, и внучка изучает: что такое бабушка? Бабушка – это крем «Балет», бабушка – это пахучая пудра, бабушка – это духи «Красная Москва»… То есть человек – это, во многом, его вещи. И это неплохо, мне кажется.
Скорее, человек отражается в вещах?
Да! И воспоминания человека отражаются в этих вещах. И мне кажется, что это очень хорошо, потому что если ничего не остаётся, то как будто бы и не было ничего. Фотография – но это не то, потому что хочется трогать, видеть то, что связано с человеком помимо…
Вы к современным вещам как относитесь?
Прекрасно!
Холите, лелеете, собираете? Легко расстаётесь? Вам они дороги как память о ваших событиях?..
По-разному. Что касается одежды, например, какие-то вещи мне дороги, потому что у них интересная история, как они появлялись. Вот они вроде новые, а оказывается, что в каком-нибудь 2016 мы ездили с родителями в Финляндию, там был секонд-хенд, и там я нашла эту вещь, то есть она имеет какую-то историю. А есть вещи, которые случайно появились, – мы с ними случайно и расстались. Я стараюсь покупать вещи красивые, отражающие что-то. Если мебель в IKEA, то это всегда приключение: идёшь покупать себе классную этажерку, которая на самом деле тоже имеет свою историю, потому что икеевская мебель берёт начало в скандинавском дизайне, который начал развиваться в 50-е годы. Мне, как художнику по первому образованию, который изучал материальную культуру, это тоже интересно. Если это хорошая качественная вещь, которую разрабатывали дизайнеры, над которой работало много людей, она что-то говорит.
Вы вещи подбираете под настроение или у вас есть твёрдая стилистическая направленность, которой вы придерживаетесь? Или как?
Я руководствуюсь принципом «нравится-не нравится» и сочетаемостью с тем, что у меня уже есть. Иногда это может быть всплеск яркой краски: хочу узбекское блюдо – я его возьму.
«Чем больше постулирования, тем больше сомнения»
![](http://artkommunalka.com/wp-content/uploads/2024/06/3-1.jpg)
Мы говорили о том, чем вас привлекла пьеса: тема семейности. А ещё?
Тема утери, разрыва связи. Это сейчас очень интересная и актуальная тема в связи со всякими событиями, со временем… Как так получается, что люди, будучи семьёй, разрывают связи друг с другом и как им с этим жить? Не думаю, что здорово. Мне кажется, ничто не стоит разрыва этой связи. И в этом смысле мне понравилась пьеса: мама и её дочь потеряли связь друг с другом – дочь забрала своего ребёнка и увезла в Москву, а бабушка осталась одна. Да, там была сложная история семейная: бабушка потеряла ребёнка, потеряла мужа, у неё была депрессия, она не очень-то следила за своей дочерью, как будто не долюбила её, не додала любви. И дочь её не простила. Они не доразобрались в своих отношениях, дочь копила обиды на мать всю жизнь и в какой-то момент решила уехать. А каково это внучке? Она выросла с бабушкой, у неё только хорошие воспоминания о ней. Да, мама ей говорит, что бабушка плохая, и какое-то время, может, она верит, пока у неё нет самостоятельного мышления. Но потом она вырастает и понимает, что история всегда двойная. Мне кажется очень важным то, что она принимает решение поехать в этот город, искать пропавшую бабушку (а её мать, хотя и переживает, звонит по больницам и в полицию, но отказывается ехать в этот город, говоря, что делать ей там нечего). Внучке, Лике, 20 лет – это поколение, которое считает, что связи нам нужны, связи нам важны, она не может не поехать. Мне кажется, это так прекрасно – этот душевный порыв. Абсолютно человеческая история: я не могу НЕ. И она едет и находит. Пьеса немножко мистическая, Лика находит бабушку через какие-то мистические вещи, но тут никакой мистики нет на самом деле: ей приходится пройти какое-то количество испытаний, изучить, кто такая бабушка, чтобы её принять, простить и вернуть. Она, может быть, и не пропала (по сюжету пропала), но она пропала ментально, прежде всего. Потому что у них нет связи. И когда внучка приехала в её квартиру, потихонечку её собрала для себя – она появилась, со всеми её недостатками и плюсами, из которых человек состоит.
Вы сказали, что поколению 20-летних это важно. Вы действительно считаете, что прямо вот всему поколению важно?
Все люди разные, но мне кажется, что всегда так было: молодым как будто легче переступить через какие-то обиды, легче поставить себя на место другого.
Мне кажется, что молодёжь наоборот более бескомпромиссна.
В каких-то вещах – наверное. Но это не значит, что нет рефлексии по этому поводу. Я даже так скажу про бескомпромиссность: сейчас многие уехали (всё, я не могу, я уезжаю), но это не значит, что нет внутри ужасной боли и переживаний по этому поводу, нет желания вернуться. Люди и уезжают зачастую именно по той причине, что слишком многого не понимают.
У молодости есть преимущество: она не знает, как оно живётся в старости. У старости другое преимущество: она уже знает, как живётся в молодости.
Это правда. И старость чаще мудрее. Но мне кажется, наступает в жизни людей какой-то момент, когда они уже не готовы меняться. Молодым легче меняться, потому что у них нет этого опыта.
Думаю, людям в возрасте легче приспосабливаться. Ведь революции делает в основном молодость – именно потому, что они бескомпромиссны, не готовы приспосабливаться, не готовы меняться. У них есть идеал, и они его защищают. Не так?
И так тоже.
Мне кажется, что эта внучка наоборот нестандарт для своего поколения.
Литературные и драматургические произведения делаются про из ряда вон выходящих людей, иначе не было бы драматургии. Но здесь, мне кажется, в персонаже внучки захвачено как раз желание узнать, разобраться, понять, не следовать постулатам (мама сказала, что бабушка плохая, и я в это верю), а самой, своими мозгами посмотреть, поискать информацию, поизучать, получить свой опыт, убедиться или разубедиться в этом.
Так и рождаются те самые идеалы…
Это наличие критического мышления. Мне кажется, у поколения молодых сейчас оно тоже есть. Не у всех. Но чем больше постулирования, тем больше сомнения. Сейчас так получается из-за того, что информации больше. Я даже про себя говорю: была возможность куда-то съездить, что-то посмотреть. Жизнь-то стала лучше объективно: нам не надо идти на завод в шесть утра и вкалывать до ночи.
Вам не надо, а кому-то надо! Если никто не будет ходить на завод, если ничего не производить, а только продавать, скоро продавать нечего будет…
Нет-нет, пускай люди ходят на завод! У меня друг работает на заводе, больше скажу – они строят военные корабли. Но, тем не менее, у него всё ещё есть критическое мышление. Он изучает кучу всего, читает множество книг, играет в шахматы. Производство – это прекрасно! Особенно производство интеллектуальное. Но сейчас другое время, которое. Раньше, например, мой отец вставал в 6 утра и шёл на завод. И до пяти вечера он там. Это забой полнейший! Сейчас такого всё-таки нет. Сейчас разные сферы деятельности у людей.
Ну, зря вы так: рабочим тоже давалась возможность интеллектуально развиваться. Было бы желание.
Было бы желание!
Да и сейчас то же самое: можешь залипнуть в телефоне – вот и всё твоё развитие.
Может. Но это тоже постулат, потому что кто знает, что у него там в этом телефоне.
Я имею в виду, что при безумном богатстве выбора, связанного с Интернетом, довольно значительная часть населения выбирает очень узкий спектр (игрушки, например).
Это всё равно всего лишь часть.
Так это всегда было, нет?
Может быть. Мне просто кажется, что главная героиня пьесы – это молодой ум, которому не всё равно. Вы правильно говорили: молодые делают революции. Вот она и делает революцию, свою маленькую революцию в своей семье. Потому что не хочет принимать постулат от матери, который у неё не укладывается в голове: женщина, которая не хочет ехать искать свою мать – это как возможно вообще?! Какие-то вещи человеческие в ней бурлят: это мать, а мать – это самое важное, что у нас есть вообще.
Кстати, как вы относитесь к такому сюжету: в США дама подала в суд на собственных родителей за то, что они её родили?
Человеческая глупость не имеет границ, мне кажется. Везде есть такие… Делать нечего людям, мне кажется.
«Было очень много слёз пролито»
![](http://artkommunalka.com/wp-content/uploads/2024/06/4-1.jpg)
Давайте к следующему этапу вашего проекта. Воплощение театральное. Вы выбрали стилистику театра горожан. Почему?
Это было условие. Изначально был опен-колл, люди пришли и просто читали эту пьесу по ролям. Когда я приехала, мне сказали: будет кастинг, будут приходить жители Коломны. Я сказала: «И придут?» Мне ответили: «Придут!» И пришли! Больше 20 человек пришло, и восемь я взяла. Было больше сначала, но это всегда так бывает: кто-то начинает сомневаться, не приходит, это нормально. Была задача набрать два состава, мы набрали, репетировали с двумя составами.
Вы раньше работали в формате театра горожан?
Для меня это новый опыт в том плане, что я никогда не делала спектакль с обычными людьми. Театр горожан – это что? Это значит, что к тебе приходят люди без специального театрального образования, то есть они не знают, что такое Станиславский, что такое память физических действий и ощущений, они не знают многого. Но зато у них есть живой ум и способность учиться, и на кастинге это можно понять за пару минут. Так набирают и абитуриентов в театральные вузы: они же тоже ничего не умеют, их крутят-вертят и смотрят, как они реагируют на задачу. Если им даёшь задачу и они идут по ней – их берут. В Питере, во всяком случае, так. В Москве всё как-то очень быстро происходит, я до сих пор не могу понять, как за 20 секунд можно понять, талантливый студент или не талантливый… У нас в Питере на одного абитуриента могут потратить 20-40 минут, это реально очень много, а если считать, что 30 человек на место…
В этом смысле у меня опыт есть, потому что мы набирали курс как раз в прошлом году. А до этого я преподавала на курсах актёрского мастерства, здесь минус в том, что люди платят за то, чтобы учиться, и ты не можешь выбирать, с кем работать – это может быть человек, которому в актёрской профессии нечего делать. Хотя, наверное, так тоже нельзя говорить: всем есть что делать в этой профессии. Потому что актёрская профессия учит не тому, как играть, она учит эмпатии прежде всего. Актёры – очень большие эмпаты. И если люди хотят идти на актёрские курсы, они должны понимать, что их никто не будет там учить, как красиво и правильно текст говорить, их будут учить эмпатии: слышу, вижу, воспринимаю… как я воспринимаю партнёра, могу ли я его слушать, могу ли прочувствовать его настроение и т.д. Потому что все тексты классические (и даже иногда современные) написаны про человека и для человека.
Так что вот, у меня был опыт вот такого преподавания.
И как сложилось в Коломне? Как репетиции проходили?
Мне было очень страшно. Поэтому я вела себя очень уверенно! Начиная с кастинг, я смотрела на человека, давала ему роль, подходящую, как мне казалось, для него, давала почитать кусочки текста. Было очень много слёз пролито.
Вами?!
Людьми! Они начинали читать тест – и начинали плакать
От сопереживания герою или от нервов?
От сопереживания герою. От того, как текст в них отзывался. Они читали текст (и в этом смысле это прекрасный текст) и начинали плакать, потому что читали что-то, что с ними соотносится, они про это что-то знают, какие-то воспоминания в них оживают, личный опыт. И, собственно, вот она – актёрская игра: просыпается эмпатия, просыпаются какие-то бэкграунды, и от этого уже идёт информация на меня, на зрителя.
Это так первый раз, первая непосредственная реакция. Но ведь актёру-то нужно и первый, и второй, и десятый, и двадцатый раз всё так же, условно говоря, плакать!
Да-да-да! Процесс репетиций так и происходил – мы разбирали ситуации с людьми. Ведь любая пьеса состоит из череды ситуаций: ссора, ребёнок родился, расследование, застала врасплох, третий лишний… И мы разбирали это. Я говорила актёрам: «Вот представь: ты заходишь в дом своей подруги, которая пропала, а там кто-то есть. Что с тобой происходит? Ты боевая бабушка, значит, ты возьмёшь что-то с собой, какое-то “оружие”…» И дальше юмор появляется: мы придумали, что она взяла с собой скалку, приставила к спине, как будто пистолет, Лика пугается – и возникает комический эффект. Женщина её разворачивает – хоп! – а это Лика, она не видела её 10 лет! И это превращается уже во встречу. Потом это превращается в допрос, потому что Лика начинает спрашивать, где её бабушка, и так далее. И вот мы такими маленькими кусочками, задавая вопрос «что здесь происходит?», работали с артистами. На самом деле, любой человек так сможет.
То есть коломчанки смогли, на ваш взгляд?
Мне кажется, да. У девочек очень большая эмпатия к персонажам, пришлось объяснять: «Вы слишком их жалеете, вы читаете текст так, что просто турецкий сериал получается! Давайте поменьше этого». Потому что зрителю не интересно смотреть, как актёр страдает или льёт слёзы, ему интересно смотреть, как он борется. Наш педагог приводил ужасный пример: у матери погибли в «Зимней вишне» муж и ребёнок, и у ней берут интервью… Это нечто… Я плачу, а она нет. Она – нет! И от этого моя зрительская эмпатия просто взрывается до небес! Что это за человек, какая у неё сила внутри! И как ей при этом больно, что она даже слезы не может пролить! И от этого трагедия уже огромные масштабы принимает в моём ощущении, в моей голове. Театр про это тоже: пострадать-то мы все любим, но интересно смотреть на то, как мы с этим боремся. Никому не интересно смотреть на человека, который лежит в депрессии.
Интересно узнать, как из неё выйти.
Да. Потому что наша задача – жить всё равно. Человек рождается, и у него задача – двигаться вперёд, жить. А если её нет, то он умирает.
Вы оптимистка.
Я пытаюсь ею быть! Это правда. У моего дяди (ему 78 лет, он живёт в Германии) рак. Я звоню его жене, спрашиваю, как он, она говорит: работает, преподаёт скрипку детям, три раза в неделю. Я говорю: «Слава богу!» Она: «Я тоже так считаю, я ему говорю: если ты закончишь преподавать, ты умрёшь».
У вас семейное – оптимизм)
Если застревать на таких вещах, то можно сгореть. Почему главный грех – уныние? Наверное, вот поэтому. Даже когда случается смерть близких, надо сразу думать: а они бы хотели, чтобы ты в окно вышел после того, как они тебя покинули? Не думаю! Это и ради них в том числе.
«Мистика – она в нас»
![](http://artkommunalka.com/wp-content/uploads/2024/06/5-1.jpg)
Возвращаясь к спектаклю, как вы оцениваете результат?
Три недели интенсивной работы… Мы же понимаем, что наши актёры – это люди, которые тоже работают, у них есть какие-то свои задачи, свои семьи, свои депрессивные эпизоды… Мы встречались по 3-4 часа в день, но я считаю, что нам немножко не хватило времени. В том плане, что хотелось бы чуть больше походить ногами, как это называется в театре: чем больше раз ты проходишь, тем ты становишься увереннее, тем глубже ты можешь залезать в более глубокие задачи. У меня есть две команды, и вроде всё случилось, история рассказана, мы смогли её рассказать, и в каких-то моментах – очень хорошо. Но есть над чем работать, например, над страстями. Непросто выучить текст, сказать его, не теряя мысль, нужно пройти минимум 10 раз на зрителя, чтобы у тебя наконец-то всё сложилось в голове. Зачастую так происходит даже в театре: ты никогда не готов к премьере. Потом, к десятому разу… На самом деле, девочки огромные молодцы, но я не хочу их захваливать. Они выучили большой объем текста, нашли в себе этих персонажей, ситуации, какие-то метафорические ходы, художественные ходы…
Это было совместное творчество? Или вы предлагали, а они воспринимали?
Где-то совместное, где-то я предлагала, где-то я предлагала, а они подхватывали и развивали. В этом смысле команда классная была. Например, мы финал нашли ого какой! Потому что люди были включены, мы были про одно, мы были одно – поэтому и складывалось всё. В театре так часто бывает: приходит актёр и говорит: скажите, что сделать, я всё сделаю гениально. А так не работает, реально не работает, это не цирк крокодилов! Ну правда, в профессиональном театре часто это цирк крокодилов: режиссёр приходит, орёт – и только тогда актёры включаются. А Станиславский и иже с ним (и Товстоногов, и Кацман, и Мейерхольд) говорили: думай своей головой! Ты актёр, и помимо того что с тобой работает режиссёр, ты должен включать весь свой организм, и если ты этого не делаешь, это халтура. И в этом смысле люди, не имеющие профессионально образования, это сделали. А даже в профессиональном театре сложно добиться ансамбля. Мне кажется, у нас получился ансамбль.
У вас ведь были прогоны перед премьерой на зрителя?
Это были открытые репетиции.
А зачем?
Чтобы актёры проверили какие-то вещи. Одно дело – ты в комнате репетируешь, в комфортной атмосфере, другое – приходят какие-то незнакомые люди, ты сразу теряешься, забываешь текст, забываешь вообще, зачем ты здесь и т.д. Это нужно для того, чтобы и я и они увидели, что происходит, когда приходит зритель. Это стресс, встряска.
Это как раз понятно. А вот чем интересно это для зрителей?
Это формат открытой репетиции, не прогон, т.е. мы делали остановки и я давала комментарии из разряда: а теперь войди так, как будто ты зашла с мороза и у тебя дыхание появилось – какие у тебя руки, какое настроение и т.д. И зритель это видит. Если получается у актёра, зритель это тоже видит, он видит, как процесс происходит, что он не такой простой, как кажется (вышел и текст сказал): нужно держать среду, нужно держать обстоятельства, нужно держать кучу текста в голове, и кучу всего ещё. И в этот момент для зрителя приоткрывается завеса над процессом творчества. Особенно классно, когда что-то идёт не так, ты останавливаешь и говоришь: «Так, друзья, сейчас произошло то-то, давайте ещё раз, ещё раз вспомним обстоятельства, ещё раз посмотрим…» И вот что получается: актёры уже ошиблись, они уже опозорились как бы – и они уже расслабились, поэтому уходит страх и начинается интерес, включается понимание, как выполнить задачу. И от этого возникает жизнь на сцене. И зрители это видят, им это интересно. Ко мне подходили люди, говорили, что им было интересно. Хотя я не очень люблю такой формат… В профессиональном театре это немножко не так проходит. Некоторые вообще не пускают к себе. Кто-то пускает, и ты приходишь на репетицию поучиться, если репетирует какой-то большой классный режиссёр.
Что-то важное про проект мы ещё не рассказали?
Про драматурга хочу сказать. Лера Тёмкина – она замечательная. Она написала эту пьесу в Арткоммуналке, мы были с ней на связи, я советовалась с ней, предлагала какие-то свои варианты решений. У нас немножко переделанный текст, потому что у Леры мистика такая происходит – появляется ведьма Вещница с воспоминаниями и т. д. Я поняла, что мне с этим тяжело работать, потому что я не понимаю, что это за ведьма.
Вы исключили мистику вообще?
Я не исключила мистику, просто она у меня возникла уже из истории, из самого начала, поэтому во второй части действует прошлое бабушки Наташи – маленькая Наташка и Наталья, которые живут в этой квартире помимо вещей – такие духи, и они становятся проводниками Лики к бабушке. Они строят препятствия, они дают подсказки, они её водят кругами, разыгрывают её, как такие трикстеры (демонически-комические дублёры героя – ред.) работают… Я немножко переписала финал: в конце они обретают право голоса, разговаривают с Ликой, входят в контакт, рассказывают правду. Она эту правду принимает, и только после этого уже с бабушкой взаимодействовать начинает. А у Леры эта ведьма – злодей Время, но в моём видении он как-то не появлялся.
Лера согласилась с вашим видением?
Да! Если бы она не согласилась, я бы так не сделала. Моя интерпретация: мистика – она в нас, внутри этой истории семейной, а не извне, не сущность помимо, мы её сами создаём.
«Мне нравится театр, где много визуальности»
![](http://artkommunalka.com/wp-content/uploads/2024/06/6-1.jpg)
Давайте пару вопросов о вас. Как вы пришли в режиссуру?
У меня образования два: первое – художник-постановщик театра, а второе – режиссёр-постановщик театра. В сумме я училась 9 лет, потому что пятый курс и первый я совместила (не знаю до сих пор, как я не умерла!). Художник сам по себе тоже немножко режиссёр: когда мы создаём сценографию к спектаклю и костюмы, мы должны прочувствовать персонажа, от этого зависит силуэт костюма, ткань… всё-всё-всё, то же самое с декорациями: я читаю пьесу, я разговариваю с режиссёром и должна придумать, как развивается эта история внутри театрального процесса. На самом деле все художники болеют режиссурой, это нормально. Мой мастер пытался поставить спектакль с заслуженным художником России Орловым, учеником знаменитого Кочергина, и он мне потом сказал: «Мы поняли, что без образования это невозможно». Чтобы поставить спектакль, надо уметь общаться и работать с актёрами, это основное. Есть, конечно, пример Боба Уилсона из Америки – прекрасные делал инсталляции, а потом начал делать спектакли, но это определённый путь, большая команда и всё равно нужна учёба, без этого невозможно.
Я вообще изначально хотела пойти учиться на актрису, но мне родители сказали: «Нет! Ты получишь нормальное образование, прикладное, которое будет приносить доход». Художник-постановщик им показался нормальным. Да это правда: зачастую у художников гораздо больше работы, им проще пробиться просто потому, что их меньше. Но я в театральной академии познакомилась с курсом, с которым мы стали делать вместе спектакли, я потихонечку стала учиться у них режиссуре: мы были на репетициях, общались с педагогами, ходили на мастерские – это всё тебе в уши залетает, и это невозможно не воспринимать. Наверное, тогда я подумала, что мне хочется делать свой театр, театр, который нравится мне. Потому что иногда тебе повезёт, и ты найдёшь режиссёра, с которым вы в одном направлении мыслите, и это классно. Но часто приходится подстраиваться. Многим режиссёрам сложно воспринимать визуальную метафору, или, например, вы о чём-то сначала договариваетесь, а потом это не воплощается, потому что режиссёр «не успел». С одной стороны, это амбиции, а с другой стороны, мне кажется, мной двигало светлое желание делать свой театр.
Вы можете описать, какой он, ваш театр?
Это такой театр наполовину художника, наполовину режиссёра. Мне нравится, как Крымов работает – такой театр художника, который сочетает в себе не только разборы ситуаций, но и визуальные метафоры, способность работать с ними актёра: где-то это будет лишено бытовой истории, ближе к картине, а где-то снова станет разговорным театром. Наверное, мне нравится театр, где много визуальности, чтобы было красиво не только внутренне, но и внешне (не в смысле прилизано, а чтобы были вторые планы). Ещё мне нравится работать с музыкой, соединять всё. До сих пор не могу понять, хорошо это или я как Огневушка-поскакушка. Я очень сильно рефлексирую по этому поводу! Но зато теперь я могу позволить себе морально выбирать, с кем мне работать.
Ваша профессия вам в жизни помогает? Вот это умение общаться с актёрами, умение видеть иначе, чем видит обыватель? Или наоборот это мешает жить?
Наверное, помогает. Обе профессии. Как нам говорили, когда мы учились: чем больше я знаю, тем больше я вижу.
Но для вас многие знания умножают печали или наоборот?
Да это всё рядом, всё вместе. Вот ближайший пример. Я шла по улице, увидела идущего согнутого старика, – у него сзади руки сложены за спиной, он держит в руках палку, согбенный, буквально буквой «Г». Первая моя эмоция: мне его так жалко! как же он живёт-то? А потом я понимаю, что он идёт очень быстро, стремительно, у этой буквы «Г», вершиной которой является его голова, есть какая-то конкретная направленность, это прямо торпеда! Потом он становится на снег и начинает с этой палкой так шустро идти. Внутри него такая цель! И у меня другая эмоции: нет, мне его не жалко, у него есть такая внутренняя сила! Вот тут два чувства вместе собрались: жалость и боль, что он не прямоходящий, а с другой стороны, я поражаюсь силе духа человеческого – это такой возраст, а у него есть цель, какой у меня нет. Или я иду по улице и вижу красивое дерево, и то, как оно растёт, его сочленения, ветки – это так прекрасно! Или слышу звук колокола церковного, смотрю на небо – и это потрясающе… Наверное, в этом смысле мне мои профессии помогают. Они развивают эмпатию – что профессия художника, что профессия режиссёра, во всяком случае, так должно быть. Художника учат с первых дней обучения наблюдательности: ты должен искать, всё время искать визуальные метафоры, ритмы, странности. А режиссёр, когда работает с произведениями, всё время учится, всё время набирает информацию. Когда ты разбираешь ситуацию, почему люди так ведут себя, почему они ссорятся, почему мирятся, в какой-то момент ты начинаешь это и в жизни за собой отслеживать. Вот я, например, влюбилась, и наблюдаю за собой, анализирую моё поведение: как щёки краснеют, как сердцебиение учащается, какое дыхание, как я зажимаюсь, как у меня плечи поднимаются или наоборот расправляются… Актёры тоже этим страдают – отслеживают своё поведение, чтобы потом перенести его на сцену. Да, когда ты общаешься с близкими или незнакомыми людьми, ты их считываешь. Но это не значит, что это тебе помогает: ты можешь это считывать, но всё ещё не знать, что с этим делать!
Я не могу НЕ
Два обязательных вопроса. Первый: что для вас искусство?
Это красота. Во всех смыслах этого слова. Красота – не значит прилизано и правильно. Это как у Соррентино – «Великая красота».
Второй: должно ли искусство быть социальным?
Оно всегда социальное, а как же? Конечно! Просто есть перекосы.
А искусство ради искусства?
Оно всё равно социальное. Я пишу картину, потому что меня что-то волнует. А если меня что-то волнует – я человек. А если я человек – я часть социума. Всё. Любое искусство социально. Да даже унитаз Дюшана – это в каком-то смысле искусство, потому что у человека была эмоция: он жил во время, когда эстетика была на первом месте, люди стремились к ней, это был взрыв эстетики. И он сказал: я поставлю унитаз, потому что я плевал на вашу эстетику! И это было высказывание. А искусство – это прежде всего высказывание.
То есть это был не хайп? Или хайп – тоже искусство?
Это такой сложный вопрос, на него вряд ли кто-то может ответить.
А вы для себя как на этот вопрос отвечаете?
Если меня реально что-то искренне волнует, я в это вкладываю свои силы, эмоции – это искусство. Да, ремесленники тоже вкладывают силы, но искусство рождается тогда, когда меня просто переполняет какая-то эмоция, когда что-то болит, горит, переполняет, и я просто не могу этого не сделать. Я не могу НЕ – для меня искусство всегда на грани «я не могу НЕ». Да, Леонардо заказывали, но он не мог не рисовать, не мог не изучать, не мог не делать. Плюс профессиональные навыки. Я считаю, что обязательно нужно учиться. Говорят: чтобы поставить унитаз, не надо учиться, но у Дюшана, по-моему, было образование. И вообще у всех новаторов было образование. Обыватель скажет: «Чёрный квадрат» – для чего там учиться! А какие картины Малевич рисовал! А какую посуду он делал! Это иллюзия, что для того, чтобы заниматься искусством, не нужно образование. Я в этом смысле ретроград: нужно образование обязательно.
Чтобы нарушать каноны, надо знать каноны.
Да! И нельзя останавливаться, надо всё время что-то новое изучать. Ты получаешь диплом и думаешь: я всё уже умею! Ничего ты не умеешь! Ты только начал, только приоткрыл дверь, теперь твоя задача в неё войти, углубиться.