«Дома сидеть! Это самое страшное наказание было!»
Рассказчик: Юрий Львович Имханицкий.
Собеседница: Екатерина Ойнас
Дата интервью: 19 января 2025 года.
Дата публикации: 13 марта 2026 года.
Юрий Львович, давайте начнём с того, где и когда вы родились.
Родился я в 1952 году, 1 июля, в городе Артём Приморского края в семье военного морского лётчика, отсюда и такая география. Я не просто родился в семье лётчика, я родился пятым ребёнком. И даже ещё сложнее: нас родилось двое, мы так называемые двойняшки (народное название разнояйцевых близнецов – ред.). Мы не похожи совсем. Вообще у нас в семье было семь детей – родители очень любили детей. Отец как раз перед войной окончил лётное училище, если не ошибаюсь, в Таганроге. Он там с мамой и познакомился. И началась война. Они только расписались. А расписались как? Зашли, их отметили, вышли, сели на ступеньки, отец разломил яблоко пополам и говорит: «Вот так у нас всё будет вместе». После этого у нас появилась традиция: когда кто-то женится или замуж выходит – яблоко пополам. 6 сентября они расписались. Мы специально не хотели, но так получилось, что 6 сентября я со своей женой расписался, а потом пошло-поехало: у меня одна дочь 6 сентября замуж вышла, вторая дочь – 6 сентября и внучка – 6 сентября.
Это они специально?
Они считают: если мы счастливо прожили вместе, значит, такая удачная цифра. Хотя я в это не верю.
Может быть, рассказывали вам родители, как они жили в тот момент, когда вы родились? Из кого тогда состояла семья?
До этого мой старший брат родился в Корее. Была война там, вот он на озере Ханка родился. Сёстры – в разных местах по Сибири – в общем, поездил, конечно, отец, и мама с ним. Как мы родились, я не помню!
В Артёме семья жила в военном городке, в домике…
Барачного типа?
Да. Хотя я видел, какие на самом деле бывают бараки. Наш трудно было так назвать – у нас всегда было чисто, на подоконниках стояли цветы. Жёны офицеров практически не работали. Моя мама никогда не работала: как вышла замуж – и всё. Во-первых, было негде работать… Но как-то надо было реализовать свои задумки – цветы, ёлку даже ставили иногда в подъезде. Я побывал в других бараках, когда работал в «Коломенской правде», – там, конечно, насмотрелся всякого… А тут был такой вот городок. Мы росли вместе с гусями и утками.
Их в хозяйстве использовали?
Их кто-то содержал. Кстати, у нас тоже были куры, курятник. И мама говорила: «Идите, соберите яички», – и давала нам с собой немножко соли. То есть мы могли там прямо по яичку съесть, а остальные принести. Мама собирала яйца – и утиные, и куриные – в тазы. Большие тазы у нас стояли на шкафах. Она очень хорошо готовила, здорово, любила это делать, и пироги в том числе. Она столько пирогов готовила на праздники! Так что у нас Новый год или какой-то праздник чувствовался, особенно Новый год: когда заходишь с улицы – ух! запах! – и корицы, и много чего.
А готовила в печке или на плите пироги-то?
В домике были две керосинки или керогаза. Потом она попросила отца, он привёл какого-то печника, и тот сделал во дворе летнюю печку. Вот она летом там готовила. Она нам командовала, например: «Ребятки, пойдите в лес, – а там лес рядом совсем, – черёмуха пошла, наберите черёмухи». Мы приносим ведро. И все садятся вечером, посмотреть, как спутник пролетает, и занимаемся этой черёмухой. У всех всё чёрное! А на следующий день начинались всякие проблемы. Ну, у мамы это было легко и просто: касторки, ложку – и всё. Кстати, в детстве мы болели, один раз с братом в больнице лежали, за всё детство один раз. То ли коклюш, что ли скарлатина… Мы всем этим переболели с удовольствием. А так она лечила нас сама. Я даже помню: если горло заболит, ангина – керосин. Отец приносил авиационный чистый керосин, и мы полоскали горло пару раз, потом она давала запить чаем сладким. Противно, конечно, но проходило.
А что ещё из лекарств маминых помните?
От кашля «Пектусин» был или горчичники, или ещё банки ставила сама. Если что-то воспалительное – «Кальцекс», насколько я запомнил. Ну, ещё что-то, два-три названия каких-то, и всё, собственно. Аспирин ещё был в ходу: она давала две таблетки, заставляла укутываться и пропотеть. Вот как только пропотел, сразу переодевала в сухое, и на следующий день можно было уже куда-нибудь идти гулять.
«Тётя Валя! Ваши Юрик и Толик повесились!»
А какая обстановка в доме в Артёме была? Сколько кроватей, кухня, туалеты?
Сначала, конечно, туалет был общий на улице, кухни как таковой не было: я помню, всё время стояли на лестничных площадках столики, там и готовили. У нас была трёхкомнатная квартира, на кроватях спали по двое (я с братом спал). Места хватало. У нас даже всегда ёлка стояла до потолка.
Из мебели что-то помните?
Были два шифоньера. Они не разбирались, мы их перетаскивали с места на место, но в конце концов на Дальнем Востоке и оставили. И был умывальник – знаете, как в сказке про Мойдодыра? Вот такой у нас умывальник был – мраморный, с полочкой, с краном. И там стояло ведро для слива!..
А воду где брали чистую?
Рядом была колонка. Даже не колонка, она у нас называлась водокачка – такое большое строение, вода там не замерзала, там стирали рядом, чтобы воду не таскать. Женщины собирались, вместе что-то делали, обсуждали, что-то рассказывали. Наша мама стирала как раз около этой водокачки, а мы с братом бегали, в казаки-разбойники играли. А там у нас клумбы были, цветов было много, и со второго этажа мы с ним выпрыгнули на эту клумбу. Для нас это было нормально. А у мамы был первый тогда звоночек, когда она всё это увидела, и ей говорили: «Вон, смотри, побежали, побежали!» Я так думаю, что если б не мы, мама прожила бы ещё лет 15. Потому что, например, пойдём гулять куда-нибудь в лес – бежит кто-нибудь из девчонок, кричит: «Тётя Валя, тётя Валя! Ваши Юрик и Толик повесились!» А повесились как? У нас были штанишки с помочами – и вот зацепишься за какую-то ветку!.. Один висит, другой полез его снимать – и тоже повис. Она прибегала, снимала нас с деревьев. Иногда мы пропадали так, что поднимали полк, ходили нас искать… Может, не весь полк, но роту матросов точно поднимали. Находили.
После этого наказывали вас? Вообще было понятие наказания в семье?
Дома сидеть! Это самое страшное наказание было! У нас мама любила ремонт делать в квартире, а обоев не было – белили, вернее, извёсткой покрывали: она мел не любила, он пачкался. В извёстку она что-то добавляла – и получались белые стены. И вот начинали двигать мебель. А у нас был буфет – здоровый такой, мощный, мама там хранила муку, всякие крупы. И мы с братом туда залезли. Хотели пошутить, спрятались внутри. И уснули. И вот этот буфет таскали туда-сюда. И говорили: «Да что ж такое-то! Вроде всё повытаскивали. Чего же он такой тяжёлый?» А потом хватились – нас нет. Опять! Отец уже хотел звонить, уже всех поднимать, решил, что опять куда-то, наверное, убежали. Случайно открыли – мы там спим.
Сильно не наказывали. И я, кстати, когда дети у меня пошли, тоже не признавал никаких наказаний. У меня жена построже была, поэтому они всегда прятались за меня, девчонки. Детство!
«Там была шикарная свалка!»
Вот некоторые говорят сейчас, что несчастливое детство или трудное детство… У нас игрушек было немного, но зато рядом с нами был лес. Мама иногда говорила: «Ребятки, возьмите ведёрко, наберите грибов – я пожарю картошки на вечер». Там пройти можно было 100 метров и набрать белых. Она не признавала никаких других грибов – только белые и подосиновики.
Ещё рядом был военный аэродром. Отец нас, когда немножко подросли, брал с собой туда. Мы стреляли из пистолетов, из автоматов!
Сколько лет вам было, когда первый раз оружие появилось?
Шесть лет. Отец сам хорошо стрелял.
Вы под его контролем?
Конечно, он рядом был. Помню, часовой стоит с карабином, мы подходим: «Дядь, дай нам карабин подержать!» Он нам: «Ребятки, надержитесь ещё!» Ну, когда в армию попали, то надержались…
Ещё рядом был самолётно-ремонтный завод, там была шикарная свалка. Свалка охранялась – какая-то бабулька с ружьём ходила. Нам приходилось её как-то обманывать, отвлекать, чтобы забраться туда. А на свалке всякие приборчики… чего только не было! И игрушек не надо! Натаскивали домой. Мы принесём, вечером папа приходит с работы, а там два ведра стоят. Выбрасывайте!
Всё зависело от того, какие нам книжки читают. Если про Суворова, то мы камни себе под матрас накладывали, закалялись так, спали с братом. Потом утром «боки болят». Мама так рассказывала: «Боки болят. Да что ж такое?! Стала проверять, а там булыжники!» Отец приходит – стоят два ведра булыжников. «Зачем?» – «А это, – говорит мама, – вон, твои…»
Ещё лесопилка была. В гарнизоне детей много, особенно, когда мы переехали из этого барака – первый класс окончили, и отца перевели – от того места, где мы жили, 15 километров и 50 километров от Владивостока. Там был уже большой гарнизон, открытый, домов много, улица Севастопольская. И что мне нравилось: дома были построены кругом, а внутри была большая, огромная даже, спортивная площадка. Там была горка – по тем временам всё было сделано, так, что не разломаешь, – были даже городки: ящик деревянный, и в нём городки. Мы играли в эти городки, строили какие-то конфигурации – и ничего не потерялось, ничего не сломалось. Мне это как-то позже вспомнилось, и так захотелось, что я даже у себя на даче накупил черенков от лопат, нарезал – получились городки! Внуки с удовольствием играют.
Много было всяких игр. Мы не скучали. И в лапту играли, и в казаки-разбойники. С шести лет я помню себя – у меня всегда в кармане был ножик. Не финка, не оружие, а складной, которым можно всегда что-то сделать. И если кто-то начинал делать, например, мечи – всё! Все начинали делать эти мечи! Все сидят, строгают… Потому что лесопилка рядом, пойдём тоже через забор перелезем. Один раз в нас стреляли из ружья солью, но не попали! Тоже мы отвлекали сторожа, другие кидали через забор что-то, а потом уже подбирали. Игрушек-то особо не было, пистолетов. Нам нужны были пистолеты для игры. А где их купить? Да не было! Сами вырезали! Брали у отца пистолет – сначала у него был наган, потом «макар», – срисовывали и старались вырезать, повторить один к одному. Долго, кропотливо! Луки делали, арбалеты всевозможные.
У одного нашего одноклассника, Молчанова, отец военный был, но как-то связан с геологами – то ли они искали места для аэродромов, или ещё что-то такое, – в общем, он разбирался в камнях. А у нас была речка недалеко, и мы с ним ходили, он рассказывал нам, какие камни и так далее. Там много чего там находили.
«Жёны офицеров пришли на бал в пеньюарах!»
Зимой дома мы не сидели практически: улица, улица, улица… Мама только позовёт, или по телевизору какая-нибудь сказка или фильм «Тайна двух океанов» – тогда всё бросали. У кого нет телевизоров, шли или к нам или ещё к кому-нибудь. А так иногда гуляешь, мама даже выходила во двор с кастрюлей: нас позовёт, тут же нас накормит – и мы дальше побежали.
А зимой какие развлечения?
Хоккей. Отец принёс нам, помню, коньки с ботинками, коньки уже подваренные были. Я не помню, где он взял их. Нас было четверо ребят, но коньки были у всех, мы даже сами их точили.
И для девочек, и для мальчиков?
Я не помню, чтобы девчонки катались. На лыжах они катались, а на коньках… Они уже подросли, да там и кататься-то особо негде было. На речке особо не разгонишься, там неровный лёд. Дорога была, она делила пополам наш городок. Хоть машин было и мало, но иногда проезжали и укатывали её – снег не убирали, – люди ходили… Вот натопчут – и мы по этой дороге катались. Замечательно было!
Один раз в выходной день зимой смотрим: на пустырь около дома приехали матросы, офицеры, начали расчищать, привезли золу, по кругу насыпали. Потом откуда-то взяли горячую воду, я помню, пожарные машины приехали. Горячей водой поливали, чтобы был ровный лёд. Вот они всё это залили, хорошая такая площадь получилась, там поставили ёлку, нарядили. И в выходные дни приезжал оркестр военный, матросы играли, все там катались. Мы днём играли в хоккей, а вечером нам такую возможность не давали: «Ну-ка, вы уже накатались, дайте нам!» И взрослые катались.
Под оркестр?
Да, в выходные, часа два-три.
А в Кневичах у нас был кинотеатр, клуб, что ли… Я только помню, что мама смеялась: там устроили один раз бал, все жёны офицеров пришли в пеньюарах! Завезли в магазин немецкие, после войны. А кто ж их видел? Думали, что это платья! Но оказался офицер, который в этом деле разбирался… в общем, был скандал. Я помню, мама рассказывала это и смеялось. А что сделаешь? Она стояла, например, три ночи, как она говорила, чтобы скатерть купить. Купила две скатерти, привезла – мы одну скатерть тут же с Толяном разрисовали чернилами: розочки всякие… Толян меня толкает: «Смотри, мама плачет от радости!» Я представляю, как это было!.. Ну, ничего, мы же от души это делали, все понимали.
Когда приехали в Севастопольскую, там уже, конечно, совсем другой дом был…
Вы в школу пошли, когда на Севастопольской жили?
Нет, мы в Артёме в первый класс пошли. Там школа была деревянная. Мы там и в детский садик ходили. Он совсем недалеко был, поэтому нас не забирали, мы сами могли прийти. В принципе, там хорошо было, в садике, но почему-то хотелось домой и всё тут. Около дома у нас были друзья. На праздники, на 1 Мая особенно, привозили машину песку и весь двор засыпали. С одной стороны, он речной, красный, красиво было, а с другой стороны, на велосипеде было очень плохо ездить!
А велосипеды у вас были уже?
Один велосипед был.
На двоих?
Ой! Не на двоих – наверное, на весь дом! Все на нём катались. У нас так же на весь дом был один телевизор – какие-то молодые старшие лейтенанты купили. Он трещал, свистел!.. Но для детей был как сказка, он всех собирал в небольшой комнате. А у нас в семье появился телевизор, когда мы уже переехали в другой дом, жили на втором этаже. Там уже была ванна, туалет, горячая вода, был титан. Говорили, что строили пленные японцы эти дома двухэтажные. В Коломне немцы пленные строили, а там – японцы. И вы знаете, мне особенно нравился этот титан: краны были интересные, с каким-то вензелем, всё было сделано так интересно, добротно, красиво. И у ванны были какие-то такие ножки…
Это всё было в распоряжении только вашей семьи?
Да, в этой квартире да. На кухне, правда, печка была дровяная, но мама редко её топила – она поставила электрические плитки и уже на них готовила. Там ведь дешёвая была электроэнергия.
Балкон у нас был! Мама попросила – и мы с отцом сделали крюки и ящики для него: мама цветы любила. Вот она на балконе в этих ящиках цветы разводила.
Там мы прожили где-то до шестого класса. И Гагарин, и Титов полетели, когда мы там жили. Вот тогда мы купили телевизор, отец привёз большой такой, «Радий», долго ставил антенну на крыше…
Какое впечатление на вас произвёл полёт Гагарина?
Ещё какое! На нас производило впечатление даже то, что спутник пролетал! Нам показывали: вон он летит, мигает. Это уже была какая-то фантастика! Телевизор не смотрели, информации было мало, поэтому, конечно, это было как чудо. Даже когда Титов полетел, я помню, кто-то ошибся и сказал: «О, наши на Луну полетели!» Поверили! Но потом оказалось, что что-то перепутали.
«А хлеб вкусный, горячий привозили!»
Про бабушек-дедушек мы не поговорили. Были бабушки-дедушки?
Не было. Родителей отца немцы расстреляли в войну. Отец у мамы был красный командир, и когда в Таганрог вошли немцы, они его сразу… Мама (моя бабушка) пошла узнавать, и её тоже… А дед мамин был архиереем в Ростове-на-Дону… или епископом, я уже запамятовал. У нас остался от него ковёр, который монахини вручную делали, большой был, долго у нас на стене висел, спадал на диван и на пол. Потом мама его потихоньку порезала на более маленькие ковры, а потом на совсем маленькие коврики, которые уже были в ванной, в туалете, вытерлись. Оставался от деда ещё крест, но он не сохранился, ложка осталась серебряная, на ней написано то ли «Александр Павлович», то ли «Александр I», и что-то ещё, я уже не помню. Из всего этого ложка только осталась, у сестры находится.
Ваши родители мало рассказывали о своих родителях?
Рассказывали. У отца, например, до революции были мастерские, кузницы. После революции у него осталась кузница, в которой он сам кузнецом был. Когда пришли немцы, их соседка, украинка, продала за полмешка картошки. Когда наши пришли, то ли её повесили, то ли она сама повесилась… Потому что она много кого продала. У отца были тоже братья, они все погибли в войну, он один остался и сестра. Сестра жила в Чернигове, собственно, и он из Чернигова. А мама из Таганрога. Они любили иногда вечером сесть – и как начнут рассказывать. А когда мы сюда приехали, иногда вечером мы с Толяном, с братом моим, начинали рассказывать, так отец сидел и говорил: «Я этого всего не знал!..»
Так что детство у нас было шикарное.
Когда переехали, стройка шла – можно было разжиться карбидом. Из карбида делали всякое. Отец нам сказал: «Я понимаю, что уберечь вас нельзя, но если вы что-то захотите взорвать, давайте взорвём это вместе». Вот в воскресенье мы ходили, взрывали – техника безопасности и так далее. Один раз где-то мы нашли ракетницу и ракеты к ней.
У нас был магазин Военторг. Собственно, это был единственный магазин, небольшой такой, там, чтобы купить что-то, надо было постоять, потому что рядом была какая-то деревня. Особенно долго ждали, когда хлеб привезут. А хлеб вкусный, горячий привозили! Мы всегда спорили из-за корочек. Ну, такой хлеб, что намазываешь масло, а оно тает. А деревенские закупали его мешками – свиней кормили что ли. Хлеб дешёвый был, 15 копеек чёрный, 16 – полубелый, он так назывался, самый любимый. Приходили женщины… Вот где они доставали такую одежду?! У них были какие-то курточки, то ли из бархата, то ли из плюша – они сильно отличались: сразу видно, что из деревни. Нигде в магазинах я никогда не видел такие – может, они сами шили. И как только они идут к магазину, мы стараемся быстрей-быстрей туда, потому что выдавали определённое количество хлеба в руки. Эти женщины нас подзывали, давали нам 10 копеек или 15 за то, что мы покупали им. Продавцы нас всех отлично знали, но тем не менее…
В деревне были огороды, куда мы лазили за огурчиками. Огурчики росли там целыми плантациями, как сейчас в Луховицах. Не было яблок таких, как в Коломне, – были полукультурки (кажется, так они назывались) и ранетки. Мама из ранеток делали такие шикарные варенья! Она вообще рукодельная была, она всё делала! Я потом уже думал: господи, как же она со всем справлялась?!
Вот не было воды. Но, тем не менее, на праздники она всегда на диван – диван был с деревянной спинкой, с полочками – надевала чехол. Белый. (Она как-то его отбеливала.) Толстый. И на всех стульях были чехлы к празднику. Потом она всё это собирала, стирала, всё вручную.
«Мам, ну когда деньги кончатся?»
А какие праздники отмечали? На какие она праздники чехлы надевала?
Праздники были круглый год: у кого-то день рождения…
Даже на дни рождения чехлы надевали?
Нет. Надевали на Новый год обязательно, на 8 Марта, 1 Мая и 7 Ноября. Такие были главные праздники.
А 23 Февраля?
Тогда такого праздника не было.
А какой праздник у вас был любимый?
Новый год, конечно! У всех был Новый год. Он чувствовался! Это сейчас мандарины, апельсины круглый год, а тогда только на Новый год были, завозили китайские мандарины. И запах мандаринов, пирогов!.. Мне особенно нравился мамин торт «Наполеон». Он у нас по наследству перешёл: сестра делала эти «Наполеоны», сейчас дочь одна делает – каждый раз на мой день рождения.
То есть есть свой семейный рецепт, который передаётся?
Да. Мама сама делала крем. Сейчас делают со сгущённым молоком, я пробовал – не то. То был крем настоящий! Она на холоде давала пропитаться… Все эти слои мы раскатывали, я помню… Ну, и помимо этого ещё разные пироги она любила делать, вареники – с картошкой, с капустой, с вишней, с творогом…
Это на праздники?
Вареники не только на праздники. Особенно, когда кончились деньги, она раз-раз-раз – что-то по сусекам наскребёт. И мы всегда говорили: «Мам, ну когда деньги кончатся?» Всегда так вкусно получалось!
Отец один работал, мама не работала, но почему-то голодными и раздетыми мы не ходили. Нам в таком возрасте на день рождения подарили по автомобилю игрушечному – кабриолет ЗИМ, с каким-то механизмом. Это 1950-е годы.
Советского производства?
Да. И мы на них садились и катались. Так настолько крепкие – они у нас были очень долго! Потом мы их кому-то дали. Вот какие крепкие! Они были не дешёвые, но, тем не менее, родители купили нам. Купили и велосипед один на двоих. В других семьях, где по одному ребёнку было, велосипедов не было.
А пироги с какими начинками были?
Пироги были всякие разные. Например, на Новый год по всем комнатам у нас были эти пироги, тазы с печеньем (мама сама печенье делала – стаканом вырезала, мне нравились – вкусно!). «Наполеон» нам всегда нравился, ещё какой-то пирог с заварным кремом внутри, не знаю, как он называется – большой такой. Пирожные делала – у сестры до сих пор жестяные формочки для них остались. Пирожные вкуснее, чем в магазинах! У мамы был шприц большой кондитерский, с кремом… У мамы очень много было вкусного, она такие борщи делала – вы не представляете! Я вкуснее еды никогда нигде не пробовал! У неё были книги рецептов, ей дарили, она сама записывала рецепты в тетради специальные.
Вас она как-то привлекала к приготовлению?
Нет, только старший брат мог сварить борщ.
А девочке в семье помогали?
Конечно.
Какие ещё были домашние обязанности у детей в вашей семье?
Мы пылесосили, ходили в магазины… После армии мы пришли, решили маму удивить – помыть полы, как в армии моют, с мылом. То ли у неё плохое настроение было, не знаю, она сказала: «Ну, ребята, молодцы, я бы и так не смогла…» Больше мы не пытались удивить. А так – всё, что попросят, делали.
Как вы из сегодняшнего дня смотрите: практически всё делала мама по хозяйству?
Мама делала очень много! Она и готовила, и стирала, и гладила… Хотя девчонки помогали, когда подросли, но до этого всё сама. С утра мы просыпаемся – она уже готовит завтрак.
Нас спать укладывали в девять часов, когда мы были в первом-втором классе, все дети гуляют, ещё светло, но нам – спать и всё! Режим. Немножко было обидно. Потом старший брат начал протаптывать для нас тропинку: попозже стал приходить, в пол-одиннадцатого, за ним мы. Потом родители стали ему давать карманные деньги. До этого мы прибегали: «Мам, дай 10 копеек, нам в кино надо!» – а тут тоже стали давать нам деньги, мы уже могли даже девочек пригласить в кино пойти.
«Один раз нарыли туннелей – с трудом нашли выход»
Что из фильмов помните, из детства?
Когда в клубе мы были, я помню только один фильм, недавно его показывали по телевизору, не знаю, настолько он старый, «Голубая стрела», про самолёт. Мы его там тогда смотрели.
Меня сестра посылала посмотреть афишу, какие фильмы идут. Я прибежал, а читать-то не умел! Мы учились в школе читать-то (это сейчас дети идут в школу, они уже умеют, у меня внуки даже английский уже перед школой изучали). Хорошо, я взял блокнот и карандаш – я как мог всё это нарисовал. Ну, сестра разобралась, всё нормально!
Когда мы переехали, тоже был кинотеатр. Там я помню несколько фильмов. Во-первых, «Три мушкетёра», не наш, старый. Брат доставал билеты, а там народу было! Весь двор! И он такой счастливый выскочил, что на всех билеты купил. Во-вторых, «Морозко» мы смотрели. Шли мы вчетвером на него, четыре брата, билеты уже у нас были куплены. Но тут встретили друга, он говорит: «Ой, я тоже бы пошёл на это кино! А мне мама не дала денег!..» – «Пошли, – говорим, – что-нибудь придумаем». В общем, младшего брата мы провели бесплатно, сказали, что он ещё детсадовец, – в общем, закрыли глаза на это. Он сидел у Вовки на руках, а этот парень занял его место.
Не так часто мы ходили на фильмы…
Времени на чтение хватало у вас?
У родителей была, можно сказать, огромная библиотека! Сейчас ещё сохраняются у сестры целые шкафы и стеллажи – специально их заказывал отец. Можете себе представить: стенка вся в книгах! Когда мы сюда приехали, получили квартиру на первом этаже – и в окна видно было. К нам даже соседи приходили: «Можно у вас книжку взять почитать?» Брали. Меня учительница даже один раз спросила: «Я слышала, у вас библиотека…» Я говорю: «Ну?» – «А вот скажи: если есть у вас книга эта, я буду с уважением относиться». Я пришёл, маму спросил, есть ли у нас книга «Королёк – птичка певчая» (любовный роман 1922 г. турецкого писателя Решата Нури Гюнтекина – ред.). Оказывается, есть. Я учительнице сказал. А это романчик турецкий, не знаю, почему пользовалась спросом эта книга…
Кто покупал книги в основном, папа или мама?
Отец. Он подписывался, у него возможность была, тогда ведь нельзя было пойти в магазин и купить. Но, тем не менее, у нас была библиотека «Пионера» – много-много-много всяких книг, в том числе «Васёк Трубачёв и его товарищи». Читали всем коллективом эти книги, после этого делали луки и охотились на ворон. Единственное, мы не хотели этих ворон убивать – они нам ничего плохого не сделали, просто жили рядом с нами. Интересно было, охотничий какой-то инстинкт после этого проснулся. Вороны делали свои гнёзда на столбе, на пустыре. Мы там построили шалаш и из этого шалаша пытались их достать. Но делали стрелы тупыми, чтобы не покалечить, и то всё-таки одну ворону ухитрились подбить, она начала хромать. Мы её поймали, затащили в свой шалаш, накормили, оставили там. А вороны – они всё понимают, каркали-каркали вокруг… Утром мы пришли – а там дыра, видать, помогли сородичи, улетела она. Ну и больше мы не охотились, хоть их и много было.
В моём детстве оттепели не было. Мы стояли с братом у окна и ждали: снежинки полетели – всё, снег пошёл! Мы его ждали, потому что это борьба, это лыжи, это ходы, туннели. Где был на речку сход, наметало большой массив снега – мы там ходы рыли и сидели в них. Один раз рыли-рыли, стемнело, и мы с трудом нашли выход – настолько потеряны были в пространстве, что даже немножко запаниковали. Но всё-таки пробились. Мама знала, где я. Пришлёт кого-нибудь, тот кричит: «Идите обедать!» Мы прибегали. Она нам нашила из старых шинелей отцовских рукавиц, мы прибегали, свои, мокрые, скидывали на батареи и получали новые, сухие, и после обеда снова мчались гулять.
На выпускной в восьмом классе нам понадобились бабочки, они были в моде. А где их купить? Мама взяла отцовский старый форменный чёрный галстук, вывернула, а там атлас – и она сшила нам прекрасные бабочки, да ещё и украсила брошками или пуговками, так что когда мы на выпускной пришли, у нас спрашивали: «Где вы взяли?!» Там уже нет!
А что ещё про школу вспоминаете? Какое она на вас влияние оказала?
Учиться мы не очень любили, не очень хотели… Единственное, на протяжении всей школы нам нравились история, литература и физкультура.
Вам с братом?
Да. Мы же с ним всегда вместе. Когда мы переезжали с места на место (мы поменяли шесть школ), нам помогало здорово, что мы вдвоём: пока ещё познакомишься с кем-то… Дрались мы редко. Он хоть и был задиристый, но уступал мне в массе, всегда был на полголовы ниже. И сейчас смотрят, говорят: «Не может быть! Как же так?» – у нас разница 40 килограммов.
Любимые учителя у вас были?
Любимые были, уже когда мы учились в 9-10 классе. Я вам скажу честно: было не очень интересно.
А почему решили в девятый пойти? Ведь можно было в восьмом классе закончить.
Вообще не ставился так вопрос: идти до конца, да и всё.
То есть в семье все дети окончили десятилетку?
Да, конечно, все. Сестра окончила техникум, брат старший экстерном окончил военное училище, был военным. С дуру ума я тоже пошёл. У меня отец военный, брат военный… А во Владивостоке (мы потом туда переехали) было военное училище подводников имени Макарова.
А в каком возрасте во Владивосток переехали?
В седьмой класс перешли. Как раз нас родители устроили в пионерский лагерь – первый раз и единственный, слава богу.
Не понравилось?
Понимаете, у нас во дворе было много детей, и всегда было, чем заняться интересным. А тут мы приехали, и единственное интересное – море и самолёт МиГ, по которому можно было лазить, нельзя было откручивать, а крутить всё можно было. Там мы познакомились с ребятами из Владивостока, а когда потом переехали в город, даже с ними встретились. Они много рассказывали, а мы удивлялись: как же так – там троллейбусы ходят!.. Пока во Владивосток не переехали, я не видел ни трамвай, ни троллейбус. Хотя летом нас несколько раз собирали на выходных, автобус приходил, который офицеров возил на аэродром и обратно, и вёз нас на море. До него было 50 километров, это, в принципе, немного – электричка туда ходила, но мы не ездили.
«Очень редко болели ангиной, когда уж сосулек наешься!»
Какое произвёл впечатление Владивосток на вас?
Ещё какое! Мы всегда были под впечатлением, даже когда переехали на Севастопольскую – там был балкон! Ванна! Нас в неё мама сажала вдвоём, когда мы маленькие были!.. У нас на чердаке был штаб – шикарный был чердак!..
Нам ещё в лагере рассказывали, что во Владивостоке на улице растут груши, и плоды падают, их никто не собирает. Мы не могли понять, как так можно!
Правда росли?
Да. На проспекте, на котором мы жили, вдоль дорог росли груши, и никто их не собирал. Когда мы маме сказали, она ответила: «И нам не нужно, потому что там всякие выхлопные газы и так далее». Тем более что можно было купить.
Во Владивостоке нас поразили особенно магазины. До этого был период, когда не было ни хлеба, ни продуктов. Мы ходили утром, занимали очередь, нам давали какой-то хлеб, какие-то булочки на каждого… Сложно было… А приехали в Владивосток – там всё есть! Чего там только не было! И овощи были, в магазинах овощных они не очень лежали, а вот на улице их как-то выбрасывали (слово из советского периода, когда дефицитный товар не поступал, а его выбрасывали – краткосрочно и в маленьком объёме – ред.) – то виноград, то бананы. В Артёме этого всего не было. Там было только мороженое и газировка. От нас до большого магазина было приличное расстояние, мы просили три копейки на воду с сиропом. Мама говорила: «Неужели пойдёте из-за этого туда?» – «Да, пойдём». И бегали, бегали!
Там кругом колонки, захочешь попить – попил под колонкой. Поцарапал ногу – взял подорожник, приложил. Если загноилась, тогда уже: «Мам!..» Я был маленьким, проколол себе ногу. И что, меня в больницу повели, к врачам? Да нет! Мама взяла, по-моему, стрептоцид, засыпала, замотала. Несколько дней меня поносили на плечах, а потом я сделал себе костыль и с ним ходил! И всё, зажило.
Однажды у меня была сильнейшая ангина, такая ангина, что уже всё… Ну и что? Мама намотала вату, окунула в керосин… И когда пришёл военный врач, посмотрел, говорит: «Это что? Это кто поработал здесь?» Мама говорит: «Это я». – «Ну, в принципе, вы всё правильно и сделали». Кстати, после этого очень редко болели ангиной, раза два, наверное, когда уж сосулек наешься! А сейчас внук говорит: «Дед, что такое сосулька?» Я ему сделал сосульки специально в холодильнике, потому что сосулек таких, которые в детстве у нас с крыши свисали, уже нет – они чистые были, можно было сосать их спокойно. Экология, особенно на Дальнем Востоке, была замечательная. Ну, я ему давал попробовать сосульку…
Жизнь во Владивостоке как складывалась у вас? В какую квартиру вы переехали?
Отца перевели в штаб на очень высокую должность – зам. командующего военным округом (в него входил Владивосток, Хабаровск, Комсомольск-на-Амуре) по тылу. То есть в его ведении был керосин для самолётов и так далее. Как потом говорили, золотое дно, но он не разбогател, он честный, добросовестный был мужик, его очень уважали. Мы когда сюда приехали, он отправлял на праздники вот такую пачку открыток и такую же получал!
Вы почувствовали, что вы в большой город переехали?
Да мы ещё только ехали когда, почувствовали. Были такие военные машины длинные и с краном даже, то есть они могли сами погружать, может быть, ракеты – раньше, а потом их списали и устроили под житейские дела. Вот две машины такие у нас были. Их загрузили, а мы сверху сидели. Никакие гаишники, ничего – сидели нормально, разглядывали всё. И вот едем, едем, едем – вдруг бац! троллейбус! Потом девятиэтажные дома! У нас в городке был самый большой дом трёхэтажный и строили пятиэтажный, из кирпичей. Его так и не достроили, но мы на него ходили смотреть. А тут, пожалуйста, стоят! И дороги такие!
На Севастопольской запомнился ещё пустырь, мы там ракеты запускали всякие. А поодаль стоял тот магазин, в котором деревенские закупали хлеб. На пустыре стоял сарай большой, от магазина, там хранили деревянную тару, ящики, он был забит весь под завязку. Не знаю, почему они не сдавали, но вот копилось, копилось, копилось… И в один прекрасный момент мы где-то нашли ракеты от ракетницы, развели костерок, побросали туда, сами попрятались, и ракеты попали в сарай. Он загорелся. Приехали пожарные, но даже не пытались его тушить. Это было такое зрелище! Все выходили, смотрели. Это знаете, как внутрь солнца попасть! Там всё плавилось, красиво необыкновенно! Я такого не видел больше. Там такая была температура, что близко подойти нельзя и потушить нельзя. Когда сарай сгорел, осталась большая куча пепла, и его потихоньку растащили на огороды. А мы там устроили футбольное поле. Искали причину пожара – не нашли. Нас спрашивали, что мы видели, но мы первый раз тогда увидели милиционера и перепугались. «Нет, – сказали, – мы ничего не видели. Даже близко не подходили». Ну и ладно, сгорело и сгорело. Тем более – ненужная вещь, как потом сказали.
«Мы ходили на море кататься на коньках»
А что ещё нового появилось в жизни вашей с переездом во Владивосток?
Мы получили две комнаты в квартире, третью занимал, как нам сказали, временно какой-то капитан, он был всё время в командировках, мы его видели раза два, наверное. Сестра старшая к тому времени вышла замуж, родила и умерла, 25 лет было ей: у неё был порок сердца, ей должны были делать операцию в Новосибирске, она туда поехала, но за день до операции умерла… Люся, средняя сестра, работала на заводе в Артёме, там ей дали квартиру, и во Владивосток мы уже без неё переехали. Так что с нами было четыре брата и сестра. Потом, правда, Люся переехала тоже к нам, жила с нами. Пожили мы, наверное, полгода в этой квартире, хотя квартира очень нравилась: старая постройка, дубовый паркет – мы его натирали, чистили, окна были такие, что я вставал на подоконник и до верха достать не мог, потолки были высокие. Опять же сарай, дрова, печка и титан. Печку мама не топила, она поставила три свои электроплитки. Папа ей купил духовку электрическую – она в ней пироги делала.
Полгода мы в одной школе поучились, а потом нас перевели, дали квартиру. Мне нравилась реакция мамы, когда всё у нас улучшалась, – у неё всегда такой восторг в глазах! А тут дали в новом доме (это были три девятиэтажных дома, на которых было написано: «Ленин, партия, коммунизм»). С горячей водой! На седьмом этаже. Мама просто не могла нарадоваться, радовалась больше всех. А мы радовались тому, что в окна было видно море – до него было 10–15 минут ходьбы. Был лифт, но на лифте можно было только подняться, а опуститься можно было только с 8-го и 9-го этажа.
То есть для того, чтобы спуститься, надо было на восьмой подняться?
Спускались пешком просто. У нас сидела лифтёрша, она уходила на обед и лифт выключала. Мы дождались один раз, когда его выключили, и разобрали эту кнопку, которая его запускала: там оказались контакты просто разъединены. Я их подсоединил потом, и когда вышли родители, я говорю: «Подождите!» Нажал на кнопку – лифт пришёл. Они удивились: «Это кто сделал?» Толян, брат: «Юрка». – «А как так?» – «Да это несложно».
Отцу некогда было всем этим заниматься, поэтому он ничего и не умел и, если что-то случалось, говорил: «Юр, что-то холодильник барахлит». Не к Толе обращался – Толя у нас был художник. Вовка тоже не технарь. Я, собственно, тоже не технарь, но кому-то надо тогда или розетку починить, или кран – вот я всё это всегда и делал. Так потихоньку-потихоньку набил руку. Тем более, когда женился, у меня две дочери – не очень хорошо они помогали, поэтому приходилось всё самому делать до последнего.
Во Владивостоке получили мы новую квартиру, перешли в другую школу. А в старой школе я успел подраться, и нам сказали: «Ребята, вы хотели в другую школу перейти? Ну и переходите!» Нам не запрещали драться, мама только говорила: «Не начинайте первыми и не бейте тех, кто меньше вас». Всё. Если равный или больший – да без проблем! Драться мы особо не любили, но бывало иногда. Тогда мы с одноклассником поспорили, и он первый начал, а я ему попал в глаз. Приходит его мама с ним к нам. Моя мама посмотрела, сразу определила возраст, комплекцию. Да, они поохали. И тут брат зашёл старший, увидел: «Ого!» Чуть всё не испортил! Ему нравилось, когда кто-то с синяком приходил или с побитыми костяшками.
В общем, дрались нечасто, потому что процесс этот мне не очень нравился, но постоять за себя могли.
То, что море появилось рядом с домом, как-то изменило вашу жизнь? Часто ходили на море?
Мы ходили туда кататься на коньках. Если море замерзало в безветренную погоду, лёд был прямо как зеркало. Если ветер, то не очень покатаешься, но всё равно выбирали какой-то участок, катались. Во Владивостоке же климат мягче, чем здесь. Там мы 19 мая открывали купальный сезон, хотя вода ещё была холодная. 19 мая – это День пионерии, и мы ходили на море, плюхались там.
Единственное неудобство зимой: в феврале дней 10 ветер такой пронизывающий дул с моря, продувал, как бы ни одевался.
А летом сезон дождей, в июне, как правило, да?
Недели две. И не дожди даже, а моросит-моросит-моросит изо дня в день… Тогда плащей-то не было, так что дома сидеть приходилось, на улицу не выпускали, если дождик идёт. Мы смотрели всегда на ласточек, их было много: как только начинают летать высоко, значит, скоро дождик кончится. А так – полный дом друзей. Мама даже посадит дома, закроет на ключ дверь, чтобы мы не выходили. Мы кинем записку кому-нибудь из друзей. А у наших соседей напротив был точно такой же ключ. Друзья брали ключ у них, придумывая какую-то историю, открывали нас, мы выходили потихонечку. Мама в это время читала или смотрела телевизор. Она удивлялась: «Ну вот как?!» Потом уже пообещала, что не будет ругаться, если мы откроем наш секрет. «Ну да, – думаем, – а в следующий раз-то как тогда?» Но всё-таки открыли секрет. Нормально всё обошлось. А когда кто-то забывал ключи – мы лазили по балконам, сверху вниз или сзади.
По пожарным балконам?
Нет, по обыкновенным. Они были обиты досточками, за них цеплялись… Один раз мы сидели с отцом, пришла соседка снизу и просит нас по балкону спуститься, открыть ей, а то ключ забыли. Отец говорит: «Как это спуститься?!» Мы: «Да ладно, пап, не первый раз!» Он всё-таки взял верёвку бельевую, обмотал меня и страховал. Ничего не боялись! Особенно когда прочитали книгу «Капитан Сорви-голова» (Луи Буссенара – ред.). Мы даже её приносили в школу, учительница её нам в классе читала. Брали много примеров из литературы. Читали много. Мама любила читать, а отец постольку-поскольку – ему некогда было, он был всё время на службе.
«В туалет ходили по верёвочке»
А как в военное училище решили поступать? Это ваше было решение или родительское?
В принципе, это было мягкое давление отца, да и брата тоже. Отца я спрашивал потом: «Если сейчас начинать всё сначала, ты пошёл бы в училище?» Он говорит: «Мне настолько везло с людьми, и с начальниками, и с подчинёнными, что я пошёл бы». Брат Володя, старший, говорит, что уже не пошёл бы, наверное. Он потом окончил юридический, был адвокатом, хорошим адвокатом, когда демобилизовался и сюда переехал.
Все в Коломну перебрались. Он приехал как-то в отпуск в феврале, а такой год был, что уже снега не было, солнышко – почти весна. Он говорит: «Мне так нравится!» А он служил в Совгавани (г. Советская Гавань и залив Советская Гавань в Татарском проливе, Хабаровский край – ред.). А там зимой что творится-то? Он жил в высоком доме, а рядом бабка какая-то жила в своём доме. Так он утром прежде всего шёл с лопатой и её откапывал, потому что сама она выбраться не могла. А сейчас там три этажа дома снегом засыпает. Только откопаешься – и всё заново…
Возвращаясь к военному училищу: вам и тогда этого не очень хотелось?
Я понял это там уже, на сдаче экзаменов. Мне так «повезло», что мне попались командиры такие дураки, солдафоны!.. Я их сравниваю с отцом и думаю: если бы такие попались, как отец, я остался бы там и всё окончил! А так я подумал: 20–25 лет подчиняться таким людям… И я подал рапорт. Отец сказал: «Если уйдёшь из училища, будешь служить на Камчатке». – «Хорошо». Пришёл в военкомат, там мне тоже сказали: «Если уйдёшь – на Камчатку!» Ну и что? Ну и служил на Камчатке, с братом. Отец ничего не сделал. Хотя старшему брату, когда тот служил, он помог: брат служил во Владивостоке, убегал в самоволки, отцу приходилось разбираться. И он сказал: «Нет, ребята, вас вообще двое! Нет, служите, куда пошлют».
То есть вы не окончили училище?
Я даже экзамены не все сдал и не жалею нисколько. В день, когда нас призвали, отец приехал (было воскресенье), на нас посмотрел, заплакал и сказал, что пытался куда-то дозвониться, чтобы всё переделать, но воскресенье – никого уже не было. И мы в Петропавловск-Камчатский отправились на теплоходе, который раньше назывался «Адольф Гитлер», а тогда уже, по-моему, «Русь».
Трофейный?
Да. Хороший, по-немецки сделанный, замечательный теплоход.
Сколько по морю плыть?
Четверо суток. Попали в небольшую болтанку, но оказалось, что мы с братом хорошо переносим качку. Училище, куда я поступал, готовило подводников, и прежде чем приступить к экзаменам, проверяли физические данные. И в том числе была барокамера: в неё несколько человек запускали и начинали давление повышать. У ребят даже кровь шла, а я вышел, на меня посмотрели и сказали: «Господи, такие перепонки! Можно в два раза больше выдержать!» У меня нет музыкального слуха, я не очень хорошо слышу, но в подводники годился.
В какие войска вы попали в срочную службу?
ПВО. Должен был попасть в морскую пехоту, но Толян не прошёл по здоровью, он послабее был, у него в детстве были проблемы: я родился раньше на полчаса и на килограмм весил больше. Мне говорили: «Все соки у него забрал!» Поэтому ему давали гематоген, сироп из каких-то ягод, рыбий жир – он его терпеть не мог, а я обожал, за него пил. Потом всё нормально было, сейчас особо и не болеет, курит только. Я вот курить бросил, а он обещал, но так и не бросил.
Служба у вас была два или три года? Как она прошла?
Два года служил, хотя старший брат ещё три года служил.
Летом ждёшь зимы, потому что комары… Привыкали, конечно. Даже отец когда приезжал к нам, мы сидели спокойно с ним разговаривали, а он… «Да как вы тут живёте?!» Комары были и днём, и ночью, и в жару, и в дождь – всегда. Даже если часовой шёл, он закрывался веточками хвойными. Летом думали: скорее бы зима, скорее бы зима! Приходила зима – и начинало нас заметать так, что в туалет ходили по верёвочке! И откапывались чуть ли не каждый день. Зимой идёшь, вот тут у тебя провода – а летом оказывается, что они на столбах. Таких тракторов, грейдеров не было, были БАТ – танк без пушки, к которому лопата была приделана мощная. И вот такая махина шла!..
«Нашли его без головы»
С дикими животными не приходилось вам там сталкиваться?
Сталкиваться не приходилось. Но были случаи нападения медведей. Один раз снег выпал совсем рано, нас собрали с палатками и кинули в поля убирать картошку, уже под снегом. Вот там нас предупредили никуда не уходить. Но один кто-то, не из нашей части (там много было военных), ушёл в лес. Нашли его без головы. Медведь. Там очень строго было: часовых выставляли…
На Камчатке была другая форма, нежели на материке. Если на материке было хб, то у нас были полушерстяные гимнастёрки зелёного цвета, интересные такие. У нас были куртки меховые, брюки меховые. Шапки у всех были нормальные, а у нас – с длинными ушами. Нам ужасно не нравилось! И мы всеми правдами и неправдами пытались добыть «материковые» шапки. Народ в армии, насколько мог, пижонился: сапоги подбивали сами, делали скос, каблучок – много всяких интересных штук…
Было у нас раз комсомольское собрание, их проводили открыто. Сержант подходит ко мне: «Выступишь, это приказ», – и даёт листочек, что сказать. Я посмотрел, сунул в карман, а когда вызвали, я что хотел, то и сказал, своими словами. Ну и что? Выбрали секретарём комсомольской организации! Хотя с комсомолом у меня были сложные отношения. Брат уже был комсомольцем, а я не был: всех принимали в 7-8-м, а меня только в 10-м приняли. Не хотел.
Как-то устроили субботник в школе, в 10 классе, а мы с ним не пошли – что-то у нас было поинтереснее. И нас вызвали на комсомольское собрание открытое: «Почему не пришли?» Я говорю: «Вот он комсомолец – и не пришёл. А с кого я должен брать пример? С комсомольца!» Я на него валю, он на меня – так и заболтали. Так часто бывало: кто-то не выучит урок и подходит: «Юр, Толь, давайте сорвём урок, поможете?» Ну и встаёшь, задаёшь вопрос – всё! нет урока! Или нас спрашивали, почему мы не выучили задание. «А вчера были соревнования по волейболу среди школ города». – «Ну и как?» – «Первое место». – «Ладно, сидите, отдыхайте».
Мы с братом занимались спортом очень много: спортивной гимнастикой, боксом, борьбой, после армии я ещё и штангой успел позаниматься – единственное, не доводил до логического конца… Например, волейболом занимался. У нас был хороший тренер по волейболу, мне нравилось, хорошо получалось уже, но ушёл: мы перешли в другую школу, там физрук, Панфилыч, на спортивную гимнастику перетянул. Всеми правдами и неправдами добыл и брусья самые разные, и вообще всё, что нужно, – все снаряды были. Мы много чему научились за два года, у нас и секция в школе организовалась, мы ходили, с удовольствием занимались…
Любили спорт и юмор любили!
А как без этого? Моя внучка не понимает юмора. Мне это странно.
«За два дня разбили парк!»
После службы как жизнь складывалось?
Мы же перед службой успели на заводе поработать с Толяном, на службу уходили оттуда. У меня две сестры и брат работали на военном заводе. Старший брат был секретарём комсомольской организации завода.
Это во Владивостоке?
Да. Потом он окончил экстерном военное училище в Киеве, стал политработником и тогда уже пошёл служить. Его отправили сначала во Владивосток, потом на Сахалин, в Южно-Сахалинск. А мы пришли из армии и поступили опять работать на завод. У меня уже был третий разряд, я его как-то быстро получил. Поработали год, наверное, отец демобилизовался, получил в Коломне квартиру.
Почему именно в Коломне?
У него был выбор. Ему предлагали Ленинградскую область, Киев, Полтаву, Рязань и Коломну. А младший наш брат был сильно болен. Они пошли в поход классом на остров Русский. Это сейчас там мост, а раньше катера туда ходили. Вот они туда на катере перебрались, а потом непогода разыгралась, катер не ходил какое-то время. Они просидели там лишний день или два. Есть было нечего, был кисель в пачках, вот они ели его. А брату и ещё одному мальчишке достался обгрызенный кусок – видно, крысы обгрызли. И они заболели желтухой вдвоём. Желтуха потом перешла в гепатит, потом цирроз печени, и он умер в 25 лет. Моя старшая сестра умерла в 25 лет, и младший брат тоже в 25 лет. Намучился парень, конечно!.. Родители его куда только не таскали… А сюда отец выбрал ещё потому, что можно было ездить в Москву и в Ленинград в военные госпитали, его лечить.
Мы бы во Владивостоке, наверное, остались – у нас полгорода друзей было, нам очень нравилось там. Но родители не могли: во-первых, высокая влажность, во-вторых, город стоит на горочках. Нам-то что, а для них погулять уже было проблемой. А здесь равнина. Влажность другая, мама должна была лучше себя чувствовать: у неё уже были три инфаркта к этому времени. Но, тем не менее, она прожила 84 года. Сюда отец с Лёвушкой на самолёте прилетели, а ей нельзя было на самолёте, поэтому мы семь суток ехали, посмотрели всю Россию. Здорово было!
Это какой год был?
В 1972 году мы демобилизовались, а в 1973-м в ноябре сюда приехали.
Вам лично жалко было уезжать?
Очень было жалко! Мы не хотели уезжать. Отец сказал: «Мы квартиру здесь сдаём, а там нам дали квартиру – на всех. Как это так? Обманем государство, что ли? Как это вы не поедете?!» И схитрил потом, сказал, что мы их устроим, а потом – на наше усмотрение.
Когда мы приехали, нам город очень не понравился.
Расскажите о первых впечатлениях.
Мы приехали на поезде на Казанский вокзал, сели в электричку. Во Владивостоке электрички ходили новые, чистые, отремонтированные всегда. Вдоль берега можно было переезжать на них – на море санатории, хорошие пляжи были всевозможные. А здесь… Электричка старая, обшарпанная, грязная, стёкол нет, холодно. Сразу такое впечатление: ничего себе, приехали в Москву! Да и в Москве-то грязь такая была – ужас!
То есть и Москва разочаровала?
Первое впечатление такое. В Коломну приехали, в Голутвин, отец нас встретил на такси. Только не помню: нас было четверо и отец, мы в одну машину не могли поместиться никак. Как мы ехали? На двух, наверное. Я помню только, что мы с Толяном ехали и с отцом. И он нам всё показывал: «Смотрите, смотрите! – а мы проезжаем домишки, домишки – деревня! – Вечный огонь! Вы представляете? Во Владивостоке где Вечный огонь? Нету! А вот девятиэтажный дом». А он один какой-то, два, три… В общем, не убедил он нас. Погуляли. Немножко магазины отличались – Владивосток же закрытый город был…
Так и Коломна в то время была закрытым городом.
Да, но сюда можно было попасть легко, на электричке, а там только с пропусками, на самолёте – просто так не войдёшь, не выйдешь.
Владивосток чистый город был. Мне там нравились субботники. Знаете, почему? Во-первых, народу выходило много убираться, костры и всё такое. Во-вторых, одеты были не так, как здесь. Здесь – тёмная одежда, неброская, а там одежду получали из Японии: ходили китобойные флотилии с заходом в Японию, им давали деньги, и они покупали там всевозможную одежду. Была у нас барахолка огромная – несколько километров! Барахолка около фуникулёра (фуникулёр был во Владивостоке, мы ходили туда кататься). На этой барахолке можно было купить всё: привозили женщинам сапожки красные, жёлтые, зелёненькие, курточки всевозможные. И когда все выходили на субботник – просто клумба! Настолько всё ярко, радостно! Мне очень нравились эти субботники, мы всегда принимали участие, да и все принимали, в нашем доме все выходили.
Один раз в апреле или ещё когда-то?
В апреле, после зимы. В Артёме когда жили, устроили субботник один раз офицеры, в субботу-воскресенье нагнали матросов: там был пустырь, из него решили сделать парк. Представляете, за два дня разбили парк! Посадили несколько сотен деревьев, уже больших – матросов много было, и все офицеры были. Сделали две волейбольные площадки, футбольную для детей, скамеечки всякие, столы для домино и так далее. Замечательный парк получился!
Сейчас таких субботников уже нет… Сейчас, например, снег выпал, выхожу с лопатой (хотя мне и не надо было – у меня машина стоит, я зимой не езжу) почистить – всего несколько человек вышли…
«Притащили с улицы скамейку – мама спала на скамейке»
Так, и что же с Коломной, с впечатлениями от города?
Нас нигде не брали на работу, так как у нас не было прописки. В доме не было газа – это дом «чёрных полковников» на Флотской, так он назывался (ул. Кирова, 41 и 41а, две пятиэтажки), а вокруг были частные дома. Мы ходили в эти частные дома, чтобы чайник вскипятить – у нас воды даже не было какое-то время. Было тепло, и было электричество.
Маму мы привезли с микроинфарктом. Врач пришла, а у нас мебели нет: притащили с улицы скамейку, она спала на скамейке. От больницы мама отказалась. Она разговаривала так чудно, а мы смеялись – с юмором подошли. Всё обошлось – отсиделась, отлежалась.
Жили все в одной комнате, а в другой мы с Толяном письма писали своим девушкам. Нас же провожали девушки из Владивостока, просили, чтобы мы вернулись. Но потом мы познакомились с девушками здесь… Туда мы отписались… Я даже познакомился с одной девушкой из Рязани. Ехал в трамвае, она села рядом и спросила, где здесь магазин тканей. Мы немножко город уже знали, а магазин тканей был на Ленина, потом магазин ковров там сделали. Я говорю: «Я объяснить не могу, пойдёмте, я вам лучше покажу». Вот так мы и познакомились. Она такая эффектная девочка была, с рыжими волосами. Я ездил в Рязань по выходным, наверное, год, уже с родителями её познакомился, она приезжала к нам. А потом я встретил другую, свою будущую жену, и поэтому там всё закончил. Когда я ей сказал, что мне нужно поехать в Рязань, она уже знала – подружки сказали. Я объяснил ей, что мне надо разобраться и закончить всё, раз я теперь с ней. Она так хитро посмотрела на меня и говорит: «Юр, как ты думаешь, у меня парень есть?» Честно говоря, я растерялся. Оказывается, у неё тоже был парень, с ним я тоже потом разобрался.
Мы приехали в Коломну, нас не брали на работу, отец ходил в горисполком, и нас временно устроили на молокозавод, мы там 85 рублей получали. Не хотели нас брать, сказали, что тяжёлая работа. Я говорю: «Что, бидоны будем таскать с молоком что ли?» – «Бидонов у нас нет, но найдём!»
На улице Леваневского молокозавод?
Да. И получилось так, что нас загнали в красный уголок. Мы брали с собой батон хлеба на обед, а всё остальное разрешалось брать – не с собой, а пообедать: молоко, творог, сырки всякие. Заняться было нечем. Нам обещали работу, но мы с утра приходили и сидели в красном уголке. Толян от нечего делать начал писать транспаранты – поздравления всякие, ещё что-то. Это заметили и – оп! он начал потихоньку заниматься оформлением.
Как-то опять сидим, и слышу – какая-то ругань: снова какая-то линия сломалась из-за того, что шпонка полетела – они долго не выдерживают, сырые. Я посмотрел на эту шпонку и говорю: «У вас станки-то есть какие-то? Мастерская есть?» Оказался фрезерный станок, шлифовальный станок, но он сломан. Я полез в этот станок, подошёл слесарь, помог. Мы починили этот станок шлифовальный, он небольшой был, подремонтировали фрезерный станок. Я наделал им шпонок, и не просто шпонок, я ещё дошлифовал их. И вот сколько эта линия работала, меня вспоминали там добрым словом – столько было этих шпонок наделано от нечего делать!
Не взяли вас потом на другую должность?
Нет, мы там отсидели, потом пошли на КБМ устраиваться. Нам сказали, что два месяца будут проверять нас. Я говорю: да какие два месяца, если мы работали на военном заводе – запрос туда, да и всё. Мне сказали: положено два месяца. Два месяца мы ждать не стали, пошли на Коломзавод, и нас с руками там взяли сразу, в новый цех, М-10.
Начальником цеха был тогда Чурашкин Николай Сергеевич, он потом стал заместителем директора завода, а потом директором конфетной фабрики, построил её. У нас с ним сложились очень хорошие отношения. После него были начальники – это небо и земля. Он шёл всегда в белой сорочке, с галстуком, его видно было издалека. Остальные начальники были так – прошмыгнул да и всё, у одного, помню, был пиджак с хлястиком, так ему на него хвостик повесили, так он и ходил с хвостиком. Чурашкину никто бы не догадался такое сделать!
В общем, начали мы дизеля выпускать. Нам надо было сделать определённое количество деталей, стойки они назывались. Например, делаешь 100 стоек – тебе платят за эти 100 стоек и ещё большое вознаграждение, примерно столько же, наверное. Если хотя бы одной стойки не хватает – всё, нет премии. Мы с братом работали на одном станке, но в разные смены. И вот как конец месяца, он подходит: «Юр, у тебя сколько стоек?» Я говорю: «120». – «Ты знаешь, мне 15 стоек или 20 не хватает, чтобы получить премию. Дай?» – «Да ради бога!» Раз так, второй… А потом я как-то пришёл раньше на работу – брат мой сидит с девочками, ля-ля-ля-ля языком, станок не работает! Я говорю: «Толь, всё, не получишь ни одной стойки». Он попытался – не получается ничего, и он меньше года, по-моему, проработал и ушёл опять на молокозавод художником-оформителем. И был вполне доволен.
Он художественное образование не получал?
Нет. Он любил рисовать. Ему родители краски покупали. Карандаши и альбомы мы ему отдавали, если дарил кто-то.
Вы не жалели, что напарника потеряли?
Я был рад, я уже работал на себя, уже начал получать звания победителя в соцсоревнованиях. С субботников я приносил домой вазы, сервизы всевозможные. Я работал хорошо, мне не очень нравилась эта работа, но уж если работаешь, то работаешь. Я, собственно, на Коломзавод пошёл с каким прицелом? Чтобы получить квартиру. Я ещё не был женат, но, думаю, ёлки-палки, надо же где-то будет жить, не с родителями же. А там давали квартиры, если хорошо работать, лет через пять можно было получить.
И вот я получил квартиру, как раз только женился. Тогда только построили новое общежитие семейное на Мосэнерго, мы первыми туда вселились, а ещё через год я уже получил квартиру двухкомнатную на ул. Ленина. Правда, помог мне в этом один друг, Лушкин. Он был здесь первым секретарём горкома комсомола, потом его забрали в Москву – вторым секретарём. Его, к сожалению, уже нет в живых. Но тогда он по распределению попал к нам в цех. А мне парторг тогда сказал: «Мне нравится, как ты работаешь, не пьёшь». Народ у нас любил выпить, даже через забор бегали – в Митяеве магазин был, в Парфеньеве… Я не понимал этого, честно говоря. У меня отец был непьющий, сколько помню, бутылки коньяка или хорошего вина нам хватало года на три.
Для семейных праздников?
Да. Отец выпивал неполную рюмку, а нам начали давать уже пред самой армией, по чуть-чуть, попробовать. В армии тоже тяги не было, хотя там ребята пытались правдами и неправдами… До магазина полдня идти надо было. Но почтальон ездил за письмами, за газетами, и ему можно было поручить привезти банку сгущёнки, например. Некоторые ухитрялись и бутылку водки заказать.
И случился у одного парня день рождения, он подходит и говорит: «Юра, мне бутылку водки принесли, давай после отбоя соберёмся». Там какая-то бендега была.
Это название водки?
Нет, название комнаты маленькой, мастерской, полуземлянки такой. Договорились с сержантом, после отбоя, собрались, и я сдуру нафотографировал (а собственный фотоаппарат нельзя было держать). И у меня старшина из кармана через несколько месяцев вытащил эту фотографию – скандал такой был! Я думаю: я и пить не пил, понюхал, мне было неинтересно совсем!..
«Слов нет! Вы мой любимый ученик!»
Фотографией я занялся ещё в школе. Кстати, интересно было. У отца был фотоаппарат «Любитель-2». Он фотографировал нас, но сам не печатал, печатали ему, наверное, матросы. И когда я занялся, у нас было очень много плёнок проявленных, но не напечатанных. Я взял у отца фотоаппарат, он всегда висел как украшение на стенке, пощёлкал, пощёлкал. У друга отец занимался фотографией, я к нему. Он мне что-то показал, потом говорит: «Плёнку отсними, потом мы с тобой вместе проявим». И вот вы знаете, первая плёнка, когда я ещё ничего не умел делать, получилась шикарно! Когда мы с ним начали печатать, получились прекрасные фотографии. И я, конечно, решил, что буду заниматься. Но следующая плёнка, и следующая, и следующая – ничего не получалось! Но я знал, что могу, что дело не в фотоаппарате – он хоть и простенький, но можно делать.
А потом мы сидели дома, пришли мама с папой. Отец принёс сумку и поставил у нас в комнате. Мы спросили, что это. А он: «Разберётесь». Полезли смотреть, а там фотоувеличитель, такой, как у вас стоит, ванночек набор, пакетик проявителя, фиксаж, бумага, что-то ещё… Вот никого не заинтересовало, одного меня! В ту же ночь, когда все легли спать, я всё это дело расставил и что-то такое сделал.
Первое время я печатал фотографии с отцовских плёнок, где мы маленькие были, потом нашёл у него книгу «25 уроков фотографии», почитал и потихоньку начал снимать. Мне тогда нравилось снимать людей. Если бы мне тогда понравилось снимать природу, я бы во Владивостоке таких видов наснимал! А так только любовался. Там же, осенью особенно, красиво: на сопку поднимешься – такие краски! Там и виноград рос дикий, от жёлтого до багрового листья, да ещё на фоне моря!.. Я потом вспоминал, жалел. Но людей и после всё равно мне нравились снимать, всякие уличные сценки.
Так вот, один раз, в 10-м классе, меня попросили для стенгазеты фотографии сделать. Уже что-то я умел. А по химии наша преподавательница мне очень нравилась, у неё было прозвище Тортилла – такое впечатление, что ей 300 лет! Она старомодная была, но очень хорошая, душевная, добрая. Она меня увидела с фотоаппаратом и говорит: «Молодой человек, вам с этой машинкой очень пригодится химия, я вам рекомендую». Как в воду смотрела! Химией я занимался, даже просто для того, чтобы её порадовать. Один раз даже выучил, как из нефти можно сделать бензин – это целая доска формул! Я ей всё это написал, она стоит ошеломлённая и говорит: «Слов нет! Вы мой любимый ученик!»
Тем не менее, были у меня и пятёрки, и двойки, и тройки – я же говорю, нам с братом учиться неинтересно было. Интересно было заниматься литературой. У нас была по литературе тоже дама представительная. Она нам много позволяла, даже разрешала Есенина учить и рассказывать на уроках. Однажды из-за этого получился такой момент, о котором я потом пожалел. Я встречался с девушкой из нашего класса какое-то время, потом понравилась другая. А тут дали задание стихотворение Есенина на выбор выучить. И без всякого злого умысла, даже не подумав, стою, читаю: «Да, мне нравилась девушка в белом, А теперь я люблю в голубом…» И я как посмотрел на её реакцию, до меня дошло: зачем я человека обидел, хорошего человека, в принципе?! Она выскочила, я побежал за ней, извинялся. Ничего, свёл её к миру.
Я даже в армии фотографией занимался: мне сразу выделили место, химикаты надо было снимать, например, учения и как подтверждение что ли, присылать – у меня получалось, я с удовольствием делал. Почему и фотоаппарат у меня оказался, которым я снимал злосчастную нашу пьянку.
«Интересно, наверное, – прямо в центре события»
А как же вы в редакцию «Коломенской правды» попали?
Когда брат на молокозаводе работал, я частенько туда к нему приходил, если сам в другую смену работал на Коломзаводе. Там забор был, я через него перебирался. А он в красном уголке, рядом. Один раз зимой захожу, а там партийное собрание! И я выхожу, отряхиваюсь, не стал заходить. Выходит директор молокозавода (когда мы там работали, она была в декретном отпуске) Егорова Клавдия Григорьевна. Мы потом подружились… Она сразу сказала: «Ещё раз увижу, пострадает ваш брат. Нельзя через забор. Надо пропуск выписывать». Я говорю: «Какой пропуск? Я здесь работал…» В общем, потом она стала третьим секретарём горкома партии, мне очень её фотографировать нравилось. Она отвечала за сельское хозяйство и появлялась на полях в каком-то ситцевом платьишке – очень женственная, приятная. Потом она была директором института повышения квалификации в Радужном, сейчас она на пенсии, мы давно не виделись, но поддерживали дружеские отношения. А тогда у нас первое знакомство случилось.
Брат мне показал фотографию. Я спросил, кто его снимал? Он говорит: «Стариков из “Коломенской правды”». Он позирует на фото, прилично сделано.
Ещё до этого был случай: во Владивосток приехал шах Ирана – вереница машин… И фотокорреспондент областной газеты (по-моему, «Красное знамя»), в болоньевом плаще, снимает, снимает… плащ завернулся, он весь уже мокрый… у него три фотоаппарата… У меня тогда в голове отложилось: интересно, наверное, – прямо в центре события!
А потом я решил освоить цветную фотографию. Цветную бумагу трудно было достать. В магазине электротоваров (он тогда назывался «Радиотовары», до того «Детский мир», его называли часто «старый детский мир» – в пятиэтажке за «Горизонтом») был отдел фотографии. Я там познакомился с заведующей отделом (у неё на свадьбе фотографировал, ей понравилось), она мне оставляла эту бумагу. И там мы встретились со Стариковым (у него знакомой была заведующая магазином): пришла партия бумаги, и он пытался её всю забрать. Я ему предлагал поделить, хотя бы не половину, но треть чтобы он мне отдал. Нет, она ему нужна вся – он садики снимал, добавочная такая зарплата. Мы с ним чуть не подрались в магазине, когда аргументы кончились! Так и познакомились. А через какое-то время разговаривали, я сказал, что на заводе квартиру получил, уходить куда-то надо. Он говорит: «Слушай, я смотрел, у тебя фотография хорошо получается. Мне через два-три года на пенсию, хочешь на моё место?» – «Хочу!»
Но прошло буквально полгода, и он погиб. Они поехали на задание в Сергиевский на редакционной машине, их грузовик не заметил, повернул, они не смогли увернуться… Погибли тогда водитель и Стариков и получила травмы редактор радио.
Я пришёл в «Коломенскую правду», мне назначили испытательный срок, два месяца, не хотела Матвеева меня брать. Хотя она мне понравилась. До неё был Беловолов редактором, он мне тоже глянулся, тогда он уже исполнял обязанности её заместителя, передал ей своё место. А тут сидит за столом такая маленькая женщина, руководит – хорошее впечатление было. В общем, начал я делать фотографии, ходить на задания.
«Роди мне дочку и путешествуй, сколько хочешь!»
К тому времени вы уже с Коломзавода ушли?
Нет, я работал параллельно. Ещё и детей воспитывал – мне девчонки очень нравились! Жена поступила в пединститут. Она же работала со мной в одном цехе сначала: она в пединститут после школы на иняз не поступила, не хватило одного балла, поэтому она временно устроилась работать зам. комсорга на Коломзаводе. И один раз работаю, смотрю: прошла – улыбнулась, второй раз улыбнулась…
А такая история получилась… Она знала, что работают два брата-близнеца. Идёт Толя, она с ним: «Здрасьте». Он зашёл, переоделся, выходит уже в рабочей одежде, она опять: «Здрасьте». Через некоторое время опять: «Здрасьте» – она думала, что с разными братьями здоровается. Потом ей объяснили, показали меня – понравился.
Потом как-то раз работы не было, я сидел на столе, дремал, она за плечо меня тронула: «У нас намечается мероприятие, надо побегать». Я говорю: «Вы побежите?» – «Конечно, побегу». – «Хорошо, тогда и я побегу!» Такая смешная девочка была. У неё подстриженные пейсики были, здесь была такая ракушка старомодная, но ей шло. Ну и пришли мы в парк Мира, я даже вторым прибежал или третьим, хотя там народ был экипирован в третках (третки – это с шипами кроссовки). А это было 19 мая, День пионерии. Мы покатались на всяких аттракционах, потом я её проводил. Вот так всё и началось потихоньку.
И сколько ухаживали за супругой?
Полтора года. Она потом поступила на иняз, и я спрашивал, когда уже поженились, почему именно иняз. Она сказала, что мечтала путешествовать. Два языка: французский и немецкий, и параллельно ещё английский изучала. Я ей сказал: «Роди мне дочку и путешествуй, сколько хочешь!» Просто так сказал. Ну, дочку она мне родила! Я ей не препятствовал в путешествиях: и с детьми путешествовала, и одна – во Францию, в Турцию, ещё куда-то – и ничего, нормально. Зато если мне нужно было купить более навороченный фотоаппарат, она тоже не возражала!
И вот я пришёл в «Коломенскую правду», месяц или два меня мурыжили, я приносил фотографии. Потом в один прекрасный момент Галина Николаевна сказала: «Всё, уходите с завода, мы вас берём».
Как вы это восприняли?
Мне очень там понравилось! Ещё в течение испытательного срока я думал: я буду здесь работать!
Пришёл на завод, а я человек партийный… Меня, кстати, сразу спросили, член партии или нет, и поскольку член партии, зелёный свет Девятериков и дал мне. Матвеева хотела, чтобы я не отрабатывал, перевести меня переводом. А к этому времени меня уже выбрали бригадиром комплексной сквозной бригады, у меня в подчинении было 40 человек! И когда я пишу такое заявление, мне говорят: «Ты что?! Мы тебя ростили, мы тебя хотели наградить! Столько у тебя грамот, значков соцсоревнований так далее!..» Вот это слово «ростили» особенно мне понравилось… И по парткому начали меня гонять, не понимая: бригадир такой бригады – и вдруг «Коломенская правда»! «Коломенская правда» тогда была довольно авторитетным органом. В парткоме завода мне всё подписали, а потом оказалось, что есть ещё какое-то промежуточное звено, оттуда подписи не хватало. Я туда прихожу – сидит такой. Говорит: «О-па! ничего себе! А вы знаете, нам такие самим нужны. Я не могу подписать». Я говорю: «Да можете – посмотрите, там уже парком завода подписал». – «Что ж вы сразу не сказали?» Подписал.
Десять лет я почти работал на Коломзаводе. Как говорят: из чего состоит мужчина после шестидесяти? – Из инстинктов и рефлексов. Ну, рефлексов у меня тогда уже, видно, хватало. В восемь часов утра планёрка (а Матвеева и я жили рядом, около парка), и она говорит: «Планёрку начинаем, Юрия Львовича не ждём – он пошёл на Коломзавод». То есть по привычке, через парк, подходишь к проходной – пропуска нет! А мне и не надо туда!
С облегчением себе это говорили?
Ещё с каким! Мне всегда казалось: утром пасть заглатывает – народ идёт, идёт, идёт, очень много народа! А в пять часов пасть выплёвывает всех. Вот такое у меня было впечатление! Я говорил, что я работал добросовестно, по-другому не получалось – у меня, наверное, отцовская такая была привычка. Приходишь – даже не знаешь, какая погода на улице, пока ты в цехе. Зимой приходишь – темно, уходишь – темно. Тут опоздал на планёрку – и ничего, а на завод попробуй только на минуту опоздать – сразу выхватывают на проходной пропуск, и начинается лишение премии и так далее. А в газете рабочий день в восемь часов начинается, ты пришёл в полдевятого – и никто ничего тебе не сказал, только задание зайди возьми.
«Ты – орган партии! Все должны вокруг тебя крутиться!»
В каком году вы поступили в редакцию? И что вы можете о работе там вспомнить?
Поступил в 1983-м. Мне понравилось сразу всё! Насколько замкнуто было в цехе, настолько здесь всё открыто.
Я, конечно, авантюрист, я думал, когда в газету пошёл, что я такой фотограф!.. А когда начал работать, понял, что ничего не умею. Я учился уже там. Мне помогал Кузовкин Анатолий Иванович, он был тогда ответственным секретарём: он до этого тоже фотографировал и подсказывал мне какие-то вещи. Галина Николаевна Матвеева помогала, Галина Константиновна Горчакова – она немного разбиралась в этих делах. Я делал фотографии, даже отвлечённые от газеты. Качество печати фотографий в газете, конечно, было не очень: оставалось процентов 30–20 от них. В типографии была такой станок, мы его называли «яга», на нём клише для фото делали. До этого была цинкография – там было хорошее качество, но её закрыли: вредная, долго… А тут какой-то станочек – высокая печать. Потеря качества была большая, но мне всё равно нравилось.
Бывало так, что приносишь фотографию, а технолог говорит: «Мы не можем взять эту фотографию – не сможем воспроизвести». А она уже завёрстана, Галина Николаевна её смотрела, утвердила. Доходило до ругани даже. Я брал на себя ответственность: если что – рубите голову. И чаще всего получалось хорошо. Я подходил к парню, который в типографии занимался фотографиями. Так у него почему плохо получалось? Он брал несколько фотографий разных, все вместе, и усреднял, не работая с каждой отдельно. Когда я его просил отдельно какую-то сделать, я ему за это платил, по чуть-чуть.
Я чистый спирт на молокозаводе по старым каналам получал, он мне нужен был вот для чего: когда срочно приехал, снял, и тут же, в конце дня, надо отдать фотографии. Проявить плёнку – час-полтора она должна сохнуть, а если окунаешь её в чистый спирт, он всю воду на себя берёт, вытаскиваешь – и через 15 минут уже можно печатать, она сухая.
До того ещё, как в газету пришёл, я начал экспериментировать с проявителями, с плёнкой. Всё-таки не хватало чувствительности у плёнки в плохих условиях снимать, снимали со штатива. Я когда пришёл в редакцию, увидел несколько штативов, подумал: зачем они? Мне объяснили, что надо сказать человеку «замри» и снимать. Меня это совсем не устраивало, поэтому я экспериментировал с плёнками, с проявителями и сделал так, что мог снимать на плёнку 250 единиц как на 1500 единиц – вытягивал за счёт проявителя. Для газеты вполне приемлемо получалось – люди-то получались живые.
Рос, конечно, с годами. Первое задание мне дали: на Текстильмаше сфотографировать передовика, который работает у станка. Я его пытаюсь поставить в место посветлее, а он говорит: «Мне некогда!» И я снял кое-как. А тут приходит ко мне Татаринов – он когда-то работал на Коломзаводе, потом ушёл заведующим лабораторией на ЗТС. Он заходил частенько, но так небрежно обо мне отзывался первое время: любитель. Я ему рассказал, что задание, можно сказать, провалил. Он говорит: «Тут ты не прав. Что значит – работает? А ты? Ты – орган партии! Да все должны вокруг тебя крутиться!» И он меня тогда так настроил, я подумал – и через силу первое время, но заставлял крутиться вокруг себя: пришёл фотокорреспондент «Коломенской правды»! вы что?!
Демонстрации у нас обычно снимали от трибуны, скучно так. А я взял и вклинился прямо в толпу: они все идут, а я в середине стою и широкоугольником снимаю. Люди видели меня, кричали, поздравляли – хорошие живые снимки получались.
Один раз после обеда намечена была поездка в село. А я с обеда иду, курю трубочку свою, не спешу – не знаю почему, не специально, но опоздал. Во дворе уже стоит машина наша, УАЗик, стоит Устинов, с которым я должен был поехать. И Галина Николаевна видит меня, но отправляет машину: «Езжайте, он опоздал, надо проучить». И Устинов сел и поехал. Я прихожу, она говорит: «Как хочешь, так и выкручивайся. Ты опоздал». Я пришёл к себе, сижу, думаю, что же делать. Звонок по телефону: оказалось, Устинов заехал за угол и ждёт меня. Представляете, какой коллектив?! Я сел, приехали, поснимал, снимки сделал в конце дня. Галина Николаевна была строгая иногда, но не злопамятная. Она посмотрела снимки и говорит: «Юрий Львович, я не знаю, как вы это сделали, но вы выкрутились и вышли с достоинством. Я хотела вас наказать – я отменяю наказание».
Так довольно-таки часто было. Я помню, как-то мы собирались с редакцией 10 ноября, это день рождения газеты, и нужно было рассказать что-то о себе. Я сказал: «Мне нравилось работать. Зайдёшь к Галине Николаевне, получишь по морде, выйдешь – и счастлив!» Смеху было! А это было на самом деле так.
«Где-где, – говорю, – здесь, посередине огромной лужи!»
Мы совсем про Коломну не поговорили. Она всё-таки начала меняться в вашем представлении со временем?
Когда я ещё работал на Коломзаводе, нас, бригадиров, собирали перед 800-летием Коломны, рассказывали (наверное, для того, чтобы мы рабочим это рассказали), что у нас будет площадь больше, чем Красная площадь, будет то, будет это – всё к 800-летию… А я помню, был домик, где сейчас Дом торговли: когда приехали, я там вставал на учёт комсомольский, там был горком комсомола – мне нравился этот домик старенький, флигель… Снесли его…
Сначала мне город не нравился – грязи много. Даже как-то один раз звонил по телефону, с братом хотел встретиться, он спросил, где я: «Где-где, – говорю, – здесь, посередине огромной лужи!»
А когда в газету пришёл, мне нравились и старые домики, и Старо-Голутвин монастырь, старый – сейчас он такой прилизанный! Мне уже как-то не хочется его фотографировать. А тогда чувствовалось, что он старинный. В Старо-Голутвином монастыре я один раз шёл по заданию и провалился – а там бомжи сидели, что-то готовили себе в котелке. И я свалился чуть ли не в костёр! Они перепугались! Начали орать: «Чёрт! Чёрт!» И я перепугался! Потом тихонько они вернулись, мы поговорили. Оказался один из Москвы, у него три высших образования. Бомж. У него глаза умные, но безумные какие-то. Думаю, куплю бутылку водки – мне хотелось с ним поговорить, пофотографировать, у него лицо было замечательное, пластичное, хоть и грязное и обросшее. Но почему-то сразу не успел, а через два месяца узнал, что он отравился водкой и умер. На вид ему было лет 80, но на самом деле – около 50, у него была какая-то трагедия в жизни, он всё потерял и спился.
Любил я ходить по городу с фотоаппаратом. Очень любил ходить…
Для себя фотографировали и для газеты?
Да. В газету не входило самое лучшее почему-то.
Но зато в выставки входило, да?
Да. Вы даже не представляете, как мне нравится фотографировать! Когда у меня была последняя выставка, приезжала Лукьянова, фотограф из Воскресенска, по-моему, знаменитая – она в своё время много печаталась везде, везде, везде. Потом у неё был трудный период, и мать Елена её к себе забрала. Очень хороший фотограф, я у неё кое-чему научился. Она рецензировала мою выставку, отбирала фотографии и говорит: «Не пойму: обычно человек снимает – портрет так портрет, природа так природа, а у тебя всё!» А выставка посвящалась 1980-м годам: я со старых негативов печатал, вспоминал всё это… Я говорю: «Ну, вот так. Мне нравится всё снимать. Люди – снимаю людей, выезжаю на природу – мне нравится природа». Потом я уже стал больше уделять внимание сценкам уличным, когда люди не видят, что их снимают, или видят даже, реагируют – вот это мне больше всего нравилось.
Спасибо, Юрий Львович, за очень насыщенный рассказ.