24 ноды для моих бабушки и дедушки
–
«Какое первое воспоминание о семье Шлыгиных приходит вам на ум?» С этого вопроса Саша начинала разговор с людьми, знавшими её семью. На основе бесед Саша собрала модель пространства отношений — от её дома идут ниточки к другим людям и локациям. Эту модель зритель видит на экранах. Нам было важно показать, что история семьи — это не одна линия, не один рассказ, а множество пересекающихся, поддерживающих и противоречивых историй, в том числе тех, которые не были рассказаны.
Но связи в этой модели идут не только от дома наружу. Они движутся и в обратную сторону: от рассказчиков к дому. Каждый человек, рассказывая о Сашиных родственниках, не просто извлекает из памяти уже существующую историю. Он выбирает на чём остановиться, что связать с другим событием, а что оставить за пределами рассказа. Так каждый рассказ заново конфигурирует не только фигуры людей и событий, о которых в нём говорится, но и самого рассказчика — его собственное отношение к прошлому, к этим людям и к себе в этой истории.
Мы обратились к этой модели с вопросом: «Почему были рассказаны именно эти истории?». Почему человек, знавший Сашиного дедушку несколько десятилетий, рассказал историю о том, как они вместе ездили за плиткой в начале семидесятых? Почему знакомая решила поделиться историей о том, как Сашин дед закрасил соседке окна масляной краской? Что для них значат эти истории? Чего они не рассказали? Хотели ли они соблюсти какие-то правила приличия, не сказать чего-то дурного? Мы можем только воображать, что осталось в тени и почему они выбрали рассказать именно это.
Таким образом исчезает иллюзия нейтральности рассказчиков и рассказчиц. Любой рассказ оказывается не просто свидетельством о прошлом, но актом его формирования. За одной рассказанной историей остаются десятки других — не рассказанных, забытых, вытесненных или просто не пришедших в голову в этот момент.
Игорь Сорокин в тексте к опен-коллу этого сезона «Звонок на перемену» писал о сломе норм и правил. Мы все прибегаем к «нормальным» и «правильным» способам рассказа о себе или о других — где работаем, когда родились, женаты ли, замужем. При этом сама жизнь остается вне этой рамки. Нам с Сашей захотелось обратить внимание на «неважные» истории, на то, что мы отметаем как неинтересное и ненужное.
Проект Саши показывает, что реальная жизнь человека никогда не укладывается в единственный нарратив. Стоит только сделать шаг в сторону от доминирующих дискурсов жизнеописания (родился — работал — женился), и мы попадаем в пространства противоречивых, насыщенных, детальных историй.
Выставка — это тоже история.
Что мы сами не рассказали, посчитав это «неинтересным», «неважным»? Сколько «ошибок» мы отмели в процессе работы? Что изменилось в этой истории благодаря нашему собственному выбору? Это важные вопросы, которые стоит задавать.
Когда мы разговаривали о проекте, в центре беседы всегда появлялся Сашин дом. Нам было интересно посмотреть на старый, наполненный воспоминаниями дом не как на шкатулку с драгоценностями.
Дом в этой системе становится узлом, вокруг которого собираются и через который проходят разные версии прошлого. Истории, которые рассказывают о людях, связанных с этим домом, меняют конфигурацию самого дома в памяти — а вместе с ней меняются и фигуры людей, которых эти истории описывают. Саша узнаёт о своих родственниках через других людей, но одновременно эти люди, рассказывая о её семье, становятся частью её собственного способа помнить и понимать себя.
–
Мы оттолкнулись от Сашиного дома, взяв из него элементы мебели.
На экранах — сконструированная художницей модель связей. Это горизонтальная система, в которой все истории по-своему важны. Саша называет истории «нодами». Нода — это узел, у которого есть точка входа и точка выхода. Подключаясь, эти узлы влияют друг на друга: каждая нода меняет остальные и отношения между ними.
В этой системе история не является замкнутым фрагментом прошлого. Она становится точкой соединения: рассказчик входит в историю семьи, а история семьи входит в историю рассказчика. Поэтому сеть постоянно меняется — вместе с каждым новым воспоминанием, каждым рассказом и каждым слушателем.
Экраны в зале — это окна в нематериальное пространство нодов-историй и отношений, которые окружают дом и семью невидимой сетью. Мы видим лишь часть этой бесконечной сети.
В тетради, которую вы держите в руках, — расшифровки звучащих интервью и Сашины комментарии к ним, дающие контекст.
Лёша Прокофьев, куратор.
Лена, мама Васи.
С.: По дороге от трамвая я увидела тётю Лену сидящую на крыльце дома.
В детстве мы играли с её сыном Васей. Их дом стоит на серединной улице, которая просекой разрезает все улицы, ведущие к железной дороге. Деревянный дом с заменёнными пластиковыми окнами, но деревянными наличниками, за высоким забором из серого железного профиля.
Она говорила по телефону, и было неудобно её отвлекать, но я боялась, что другого случая может не быть, и поэтому подошла к ней. Я сказала, что у меня есть короткий вопрос. Она попрощалась с женщиной на том конце провода, открыла дверь в железном заборе и пригласила меня войти.
Сначала она сказала, что ничего не может сказать про Шлыгиных, но, выслушав меня, согласилась поговорить. Она вынесла из дома второй пластиковый чёрный стул для меня и закрыла дверь в дом. Мы сидели на крыльце и разговаривали. Во время беседы она рассказала несколько воспоминаний и спросила, где я живу, чем занимаюсь и приносит ли это деньги.
–
Л.: Вот я и хотела сказать, что с этого начать. Да. Я, в принципе, их знаю только вот ну как? Насчёт того, что к ним ходили звонить, у них у одних был телефон. Я имею в виду, на нашей улице. Значит, звонить можно было либо у них, либо около Дворца культуры. Больше здесь телефонов не было. Они всегда, так сказать, ну, по крайней мере, мне никогда не отказывали.
Когда мне надо было, у меня мать болела очень, я ходила, звонила скорую вызывать. Я не ходила звонить там Васе, Пете или там кому-то ещё. Я ходила звонить по делу, что называется.
–
Л.: Или дедушки твоего, или бабушки? Дедушки, да, Елены Михайловны. Да, вот она там жила. Её я совсем не помню. Я помню только, что её парализовало. И она очень быстро умерла. Вот. Такая баба Фёкла здесь на улице была, тогда ещё жива. Твоя бабушка Нина, так сказать, начала плакать, что она умерла. А эта баба Фёкла ей говорит: «Мало походила, мало за ней поубирала? Скажи спасибо, что где-то неделю вот всего». Ну, её парализовало, а потом через неделю где-то она умерла.
–
Л.: Не знаю, я говорю, о Шлыгиных у меня приятное впечатление. Да, зажиточная семья по сравнению со всеми остальными. Тогда, не сейчас, а тогда. Тогда они были, да, зажиточная семья. Единственные, которые, я помню, тогда все говорили, ездили в круиз, то ли по Средиземному морю, то ли ещё по чему-то, я сейчас уже затрудняюсь ответить. Но они работали на работе, ну, в смысле, занимали должности-то на Коломзаводе неплохие.
С.: Да-да, дедушка был инженером, я так понимаю, довольно талантливым, судя по всему.
Л.: По-моему, он непростым инженером был, мне кажется. Ну, не знаю, не могу сказать. А бабушка-то она какой-то административный ресурс имела. Да, довольно-таки большой какой-то.
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
Ира, мама Киры.
С.: В детстве мы были близкими подругами с её дочкой Кирой. Моя бабушка общалась с бабушкой Киры, тётей Валей. В детстве мне казалось, что наши семьи дружат. Их дом полностью зашит сайдингом. Я шла по улице к нашему дому и увидела, что тётя Ира на улице достает сумки из машины. Я поздоровалась и коротко рассказала о том, что собираю воспоминания. Стоя за забором она сказала, что ей нечего сказать. Я уточнила, что собираю даже незначительные воспоминания. Она повторила, что ей нечего сказать и добавила, что у неё тяжёлые сумки. Возможно, у неё есть какая-то обида на меня или на всю нашу семью?
–
И.: _
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
Марина, мама Лёши.
С.: Я проходила мимо их дома. В детстве мы много играли с Лёшей – их сыном, мы сверстники. Калитка была открыта, тётя Марина и дядя Лёша сидели во дворе. Сначала тётя Марина сказала, что ничего не помнит и ей нечего сказать, но затем решилась и рассказала историю про конфликт между моим дедушкой и соседями из-за метра от их дома, который выходит в наш двор. Впервые ли она поделилась своей позицией с кем-то из нашей семьи? Я впервые услышала мнение, кардинально отличающеёся от того, которое транслировалось у нас в семье. Эта история очень важна.
–
М.: С Поспеловой, соседкой, из-за метра от дома. Вот. Значит, были суды, дедушка выиграл суды. Но я считаю, я вот считаю, что он был неправ, потому что всех вызывали и говорили, что там был проход раньше на следующую, на ту улицу.
С.: А, даже на ту улицу был?
М.: Да, на ту улицу был проход. Там же… бабка вот Лёшкина, бабка была живая, она сказала, что там был проход, они куда-то за молоком ходили через этот переулок, ну, проход.
Вот. Ну, в итоге он выиграл. Ворота поставил. Ну, его заставили дать ключ. От ворот, то есть. Тамара туда. А так как она хотела забор поставить от этого метра, то он, значит, воспротивился и взял ей окна масляной краской закрасил белой, чтобы она не видела ничего. Я сама видела эти окна!
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
Надежда.
С.: Телефон тёти Нади дала мне мама. Они всегда дружили и поддерживают отношения по сей день. Она живёт в половинке маленького дома и много лет делает ремонт. У неё много кошек и собака, о которых она заботится. Кажется, она прислуживала в какой-то церкви, но я не уверена. Она строго соблюдает все религиозные праздники и посты.
–
Н.: Вот я ещё хочу добавить про Шлыгину Нину Петровну. Несмотря на то, что у неё довольно было такое, ну, на заводе, высокое положение, она была необычайно простой в общении со всеми, со всеми. Что вот с сотрудниками рядовыми на заводе, что с соседями. Вот просто как все, как все. Вот эта простота, и она свойственна всей её семье.
–
Н.: Да-да. Я тоже это слышала от своих родителей, что нам вот среди всех наших ближайших улиц первыми провели коммунальные удобства. И инициатором этого были как раз вот Шлыгины, да, Шлыгины, вот они. Вот о них воспоминания только хорошие.
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
Тётя Наташа.
С.: Тётя Наташа, двоюродная сестра моей мамы. Мама была очень привязана к ней. В детстве я увидела фотографию, это был портрет моей мамы и тёти Наташи в юности. Они очень красивые на этой фотографии. Я плохо знаю тётю Наташу, потому что они всегда жили в Одессе и мы виделись редко. Мы немного общались с её младшей дочерью Настей. Когда я предложила поучаствовать в проекте, они сразу откликнулись. Судя по аудиозаписи, тётя Наташа специально подготовилась и написала текст. Настя приехала к ней и помогла записать аудио.
–
Т. Н.: Нина Петровна и Александр Сергеёвич были очень красивой парой во всех отношениях и очень мне помогли в жизни. Я им очень благодарна! Это были небезразличные люди с высокой жизненной позицией. Они трудились на заводе день и ночь. И когда я, будучи маленькой девочкой, заболела в четвёртом классе, врач прописал мне поездки к морю. И именно моя тётушка и помогла мне в моём выздоровлении!
И вот мы впятером. Они всегда брали с собой или свёкра, или свёкровь, у них были очень добрые отношения друг с другом. Они по очереди их брали. И вот мы впятером, в маленьком «Москвиче», отправлялись на юга. Дядя Саша был очень умным, очень эрудированным человеком, он очень много знал и нам, детям, всё время что-то рассказывал. По дороге он делал всегда остановки в достопримечательных местах. И говорил: «Ну, если, девки, я вам не расскажу и если я вам не покажу, то кто это сделает?» И он был прав. Только с ним я побывала и у Толстого в Красной (прим. автора: Ясной) Поляне, и поднимались на Белгород-Днестровскую крепость в городе Белгороде-Днестровском, Одесской области и во многих других местах.
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
Семья Головановых.
С.: Семья Головановых жила через один дом от нас. Дядя Володя, его дочь Марина и внучка Маша. Я дружила с Машей, мы одного возраста. Она всегда отличалась особой добротой, нежностью в движениях, в голосе, во взгляде. Тётя Марина, её мама, казалась мне строгой, потому что запрещала Маше ходить на соседнюю улицу. Дядя Володя был высокий, красивый и всегда был вежлив даже с детьми. Почему он всегда казался мне особенным? Он сохранил благородную красоту и сейчас. Ему почти 90 лет. Они дружили с дедушкой. Дедушка жил у них какое-то время до покупки дома.
Тётя Марина была очень доброжелательна в эту встречу, и я почувствовала искреннеё желание помочь. Она поделилась несколькими историями. Дядя Володя вспомнил одну историю про поездку в Егорьевск за плиткой.
–
В. Г.: Не знаю, мы под Егорьевск ездили с отцом тогда, с Сашей. Кафель выкладывали, может, ещё остался он? Дорожку выкладывали. На моей машине. У меня «копейка» была. Вот. Доехали, посмотрели, оценили, подписали, и нам вечером привезли. Это вот плиточку.
–
М. Г.: Мы были маленькие с дядей Алёшей, ну, может, ну, лет по девять — по десять. Да. Там у вас был асфальт. Да, единственный, где мы могли вот эти классики нарисовать. И мы ей мешали отдыхать. Она нас оттуда прогоняла, потому что мы… Ну, громко, дети, конечно, мы громко. Она нас оттуда прогоняла. Это я хорошо помню.
–
М. Г.: Знаешь, что ещё помню, по-моему? Когда мама твоя пошла на выпускной бал, на ней было голубое платье. Мы гуляли, я помню, она прошла, у неё было такое красивое платье. Она была такая вся красивая и нарядная. А я ещё маленькая, но я подумала, что, когда у меня будет выпускной бал, у меня тоже будет такое же красивое платье. Вот это я помню.
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
Лёша, брат.
С.: Мой брат старше меня на пять лет. Я его очень люблю. В семейном архиве есть много фотографий маленького Алёши. Он жил с родителями, а я с двух до восьми лет жила в Коломне с бабушкой и дедушкой. Он часто приезжал в Коломну. Я помню, как в детстве мне было весело играть с ним дома в «брызгалки». Однажды бабушка Нина подарила нам по серебряной ложке каждому. На ручках она выгравировала надписи. На его ложке было написано «Любимому внуку». На моей было написано «Моей коляпыньке», так она называла меня в детстве.
–
Л.: Мы с ним собирались на рыбалку. Ездили на рыбалку много раз. Мы собирались всегда в предыдущий день, заранеё, как дедушка любил. Упаковывали удочки, лодку, насос, приманки, червяков и опарышей клали в холодное место, главное, не забыть утром прикормку.
Вставали в два часа ночи. Обычно в эту ночь я спал у дедушки в комнате, прямо вместе с ним на диване, чтоб никого не будить. Вот, с утра ещё темно, в два часа ночи мы пили чай с колбасой на кухне и ехали. До озера ехать было где-то минут 40, час.
Приезжали, уже около трёх часов, брезжил рассвет. Вот, доставали лодку, и я качал резиновым маленьким насосом. Мне было лет 10–12, может быть, восемь. И я помню, что качать лодку было очень долго. А когда она становилась твёрдой, я практически не мог продавить насос, потому что я всегда был достаточно компактных размеров и весил не так много, но я очень старался. Дальше мы отвозили на лодке специальные грузы вдаль, в середину озера примерно, и настраивали наши снасти. О снастях не буду подробно рассказывать, это специфический разговор, мало кому интересен. Вот. И потом ловили карасей.
Ещё с нами ездил дедушкин какой-то троюродный брат дядя Миша, кажется. Вот. Он был инвалид, у него не было, кажется, части одной ноги. Вот. И он вообще умудрялся в одиночку раскладывать все снасти, качать лодку. Он всегда рыбачил из лодки, а мы с берега. Мне с берега нравилось больше, потому что есть возможность походить. Вот. Караси клевали классно. Много поклёвок. Мы обычно увозили 3–5–7 кг. карасей с собой.
Вот. А на обратном пути я всегда в машине засыпал, потому что, встав в два ночи, прорыбачив до 10-11, а то и 12 дня, ну, конечно, для ребёнка это большая нагрузка. И обратно я так сладко спал, когда мы приезжали к дому.
–
Л.: Сад — это участок шесть соток, который находился в городской черте, но это отдельная зона в городе, где у всех работников коломенских институтов и заводов были дачные участки. Как правило, шесть соток. И у нас тоже шесть соток, даже, мне кажется, пять с половиной. Вот. Там был старый дом, он был построен прямо под яблоней, и мы ездили туда регулярно, много раз в неделю поливать огурцы, помидоры. Вот. Ну и другие работы сельскохозяйственные делать.
Я помню, как мы, много-много поработав, садились на веранде этого старенького домика. А он хоть и старенький, но он был со вкусом сделан. У него была одна большая комната и отдельная открытая веранда под крышей. Мы садились на веранде, там дедушка смастерил потрясающий откидной стол. На винтовом подпоре. То есть откидывался стол от стены, поднимался, под него подставлялся специальный подпор.
И бабушка нам наливала в старинные старинные фарфоровые тарелки. Мне очень нравилось их разглядывать, эти тарелки. Там ни одной парной тарелки не было, они все были из каких-то разных древних сервизов. Вот в эти суповые тарелки она наливала нам щи, свои фирменные щи. И вот я, поработав, с большим-большим аппетитом, ел эти щи.
–
Л.: Значит, я помню, как как бабушка, дедушка собирали у себя в доме гостей. Это может быть был, бабушкин день рождения, который мы праздновали 7 января. К нам приходили их друзья, семейные пары. Каратаевых. Семейная пара Гломазды. Такая фамилия необычная. Некрасовых. Ну, естественно, мои родители, наши с тобой, Саш, родители.
И я помню, как бабушка всегда классно выглядела, у неё была идеальная укладка, макияж, она надевала красивое платье, садилась за пианино. Играла что-то гостям и пела, у неё это здорово получалось. Вот. И дядя Витя Гломозда (прим. автора: Суров), высокий мужчина с очень прямой осанкой, прямым взглядом, в костюме, чуть ли не в тройке, так классно выглядящий, вот, он иногда приглашал бабушку на танец, и они танцевали. А периодически все мужчины ходили курить. И курить у нас в доме можно было только в одном месте, в санузле. Ну, то есть это туалет с ванной, совмещённый. Комната метра четыре с половиной, туда набивалось 5-6 мужчин, и я всегда шёл вместе с ними. Конечно, я не курил тогда. Вот. Но там в курилке они курили по одной, по две сигареты.
Вот там, в курилке, рассказывались самые интересные истории. Все эти гости, и в том числе и наши бабушка с дедушкой, они по работе много ездили за рубеж, да, за границу, в советское время. И каждый рассказывал какую-то свою историю из своей командировки, у кого там что происходило.
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
Коллеги.
С.: И бабушка и дедушка проработали на Коломзаводе по много десятилетий. Думаю, они были искренне преданны заводу. Чем они жертвовали? Упоминания завода, в том или ином контексте, часто звучали в доме. Я посетила музей завода. Директорка провела для нас экскурсию и сказала, что сделала запрос в архив. На данный момент я не нашла никого, кто работал с ними или помнит их по заводу.
–
?.: _
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
Тётя Таня Некрасова.
С.: Некрасовы Таня и Володя – мои двоюродные тётя и дядя. Они всегда казались мне какими-то волшебными. От них я чувствовала любовь. Почему они были для меня такими значимыми людьми? Дяди Володи уже нет. Тётя Таня живёт летом на даче. Она сразу же откликнулась на мою просьбу и рассказала несколько воспоминаний в формате аудиосообщений.
–
Т. Н.: Со слов Клавдии Петровны я знаю, что перед тем, как была свадьба у Нины с Сашей, приходила Елена Михайловна, и на углу нашей улицы Коломенской и Ивановской она с соседями разговаривала о нашей семье, о семье Грязновых. Хотела узнать, видимо, всё о наших родных и близких.
–
Т. Н.: Это была свадьба. Я больших подробностей не помню. Помню единственное, что это было лето. Столы стояли и были накрытыми в большой комнате. И тогда была дверь между большой комнатой и той комнатой, в которой вы сейчас спите. И туда был продлён ещё один стол. Окна были все открыты, и, естественно, уличные мальчишки и девчонки висели на этих окнах. И я как такая была гордая, что я, значит, могу, я их сгоняла с этих окон.
Вот это была моя память об этой свадьбе, больше ничего.
–
Т. Н.: Это были уже 70-е годы. Мы ездили в Луховицы за огурцами и привозили их в Коломну, и во дворе у нас начиналась действо, которое тётушка называла «машина по переработке овощей». Короче, мы всё упаковывали в банки. Потом эти банки заливали кипятком. И самое главное, после того, как банки были залиты кипятком и закрыты крышками, их нужно было срочно остудить в холодной воде. И мы в сетках носили их в ванную, опускали в холодную воду, и после этого Саша опускал их в погреб. И я свои огурцы хранила. Я делала 11 банок, потому что на каждый месяц трёхлитровая банка. И за этими банками я приезжала в Коломну и возила их электричкой домой.
И вот еду с первой банкой. Эта банка у меня в электричке взрывается. И запах маринованных огурцов по всей электричке. Приезжаю к Саше, говорю: «Слушай, ну банка взрывается, мне неудобно, что-то надо делать?» И он придумал: сделал дырку в крышке, закрыл её пластилином, и было очень хорошо, я ехала спокойно и была довольна и была рада, что я довезла эти огурцы целыми и в сохранности, и это были вкуснейшие огурцы в моей жизни.
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
Евгения Васильевна.
С.: Тётя Таня дала мне телефон Евгении Васильевны. Они дружат с детства.
Я позвонила ей, и она пригласила меня в гости. До этого мы не были знакомы. Это было первое интервью для проекта. Евгения Васильевна живёт одна в квартире в центре города. Она угостила меня компотом и запечёнными кабачками, которые специально приготовила к моему приходу. Рассказала очень много историй о себе и своей семье, но не стала рассказывать о сыне, его больше нет. Рассказала и о тёте Тане, и о семье моей бабушки.
–
Е. В.: А они, значит, Грязновы. Они жили на одной стороне, мы на другой. Это я с 45-го. Как общаться я стала? Значит, уже не с Грязновым, а с Захаровыми. Они вот переёхали на Украину, в Сумы, Таня пошла в школу, она на год раньше пошла.
Я не помню, вот не помню, когда она, после первого класса или после второго класса, её стали возить каждое лето к ним, как говорится, в каникулы. В Коломну туда, да, в каникулы. Ну а мы, как говорится, на первый раз познакомились. Всё.
Они стали привозить. И мы, конечно, всегда, вот летом Таня приедет, всё. Мы даже с твоей бабушкой, с Ниной Петровной, Николаем и дедом Сашей ездили к Тане на свадьбу. Да, в город Сумы.
–
Е. В.: Я её не помню совсем. Но слова, как это вот тётя Таня тогда говорила, что даже тётя Лида, когда они её привозили, это самое, бабка говорила: «Чего она с Женькой водится там? Тыр-тыр». У меня мама была отличный человек. Папа был отличный человек, но с этим делом.
С.: Выпивал?
Е. В.: Да, у-у-у и шебутной был! Васька Лыгин! Бог ты мой! Ага. Ну и вот бабка была против, чтобы Таня общалась со мной. А тётя Лида Тане потом сказала: «Мама и папа объяснили бабушке, что я с тобой общаюсь… Что, во-первых, Нюра Хороший человек. А Василий Иванович, он немножко шубутной, но, как говорится, если он трезвый, он последнюю душу отдаст, а выпьет – так ему бы только поспать».
–
Е. В.: Ну, а потом вот уже с бабушкой я, почему с Грязновой-то не познакомилась? Потому что, я была, как говорится, слишком мала, чтобы с ней общаться. А когда Таню стали привозить, бабушка заболела, у неё, по-моему, рак был. Я вот даже помню, как комнаты. Вот входишь – терраска. Да.
Значит, коридор, сюда дверь в зал, а туда дверь на кухню. И вот с кухни там ещё был проход, и там была тёмная комната, вот она лежала там. Вот это я точно знаю. Вот запомнилось у них большой вот этот, ну, он как типа сервант. И большой трельяж, чёрный такой, из чёрного дерева такой вот был большой.
У нас такого не было, у нас ни у кого такого, а у них вот это было. Это вот мне запомнилось. Но мне доставалось, да, в том смысле, что когда уже Сашка уже всё-таки был, по-моему, уже вот когда он, по-моему, в армию ушёл, в армии был, а Наташка-то была ещё маленькая, а им куда-то надо, значит, она за мной, и я с Наташкой там сидела.
У них у первых появилась ванна, у Грызновых. Ну, дядя Коля ведь он начальником производства у нас на Текстильмаше был.
–
Е. В.: Ой, ё-моё! И на Лайс мы бегали, на хутор Лайс бабочек ловить. Ну и, как говорится, и на Коломенку тут мотались. И, как говорится, и вечером там по кустам бегали, в хронички играли. Это всё было, было, было. Так что вот это вот стукалочки делали, да.
С.: А что такое стукалочки?
Е.В.: Стукалочка – на верёвочке кирпичичек махонький, и к окошечку. И в кусты. Там у нас кусты росли. Ага, мы в кусты. И за верёвочку чук-чук-чук, а она в окошечко — чук-чук. Они там выходят, смотрят – и ничего нету. Кто стучался? Хулиганили!
–
Е. В.: У них дом-то он вот так расположен, и по этому дому у них ещё сад, да. Тут вот росло, значит, это самое, дерево грушевое мелкое. А потом два были бергамота. Вот так три. И была вишня. Вот это, а здесь вот был проход.
Ну и тут мы, конечно, тоже чего-то делали. Когда нам чего-то говорили, что нельзя, мы понимали, что нельзя, но схитрить мы всегда могли, всегда умели.
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
Лена, дочь тёти Киры.
С.: Лена Мартынцева – дочь тёти Киры, близкой подруги моих бабушки и дедушки. Я хорошо помню тётю Киру. Она часто приходила в гости, и они играли в «тясячу». Тётя Кира всегда была элегантна. Она подводила глаза, носила яркую помаду и шляпку. Ещё я помню её духи. Мама дала мне телефон её дочери – Лены. Мы виделись несколько раз. Я позвонила ей. Она сказала, что у неё очень много работы, нет времени, и отказалась принять участие. Почему те, кто казались мне наиболее близкими свидетелями, отказались говорить?
–
Л.: _
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
Саша Лебедев.
С.: Сашка был старше моего брата, но они дружили и иногда вместе гуляли. Я была сильно младше и дружила с его сестрой Светой. В детстве он казался мне очень высоким, взрослым и независимым. Он и сейчас живёт в доме напротив, но уже со своей семьёй.
–
С. Л.: Сигареты он пи**ил у деда, потому что туда привозили сигареты фирменные. Нам покурить тоже было интересно. И «Кент», и вот это всё такое прочее…
О. Л.: Ты не записывай!
С. Л.: И обблевал всю крепость. Вот это было, да.
С.: А что за крепость?
С. Л.: Была какая-то где-то, я не помню, где у нас она стояла-то. Вовнутрь залезли, накурились, б***ь. Ещё это, Сашка был с 10-го дома. Лёха весь обблевался! Как его домой вести, он зелёный весь!?
С.: Это вам сколько, лет 12 было? 14?
С. Л.: Нет, это ему было столько. Нам больше было.
С.: Так, а Лёхa что, воровал у дедушки сигареты?
С. Л.: А как же! Извините. Твой отец привозил хорошие сигареты деду.
А здесь купить-то где? «Аэрофлот» курить что ли? Лучше это, «Мальборо».
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
Мама.
С.: _
–
М.: Дедушка Петя, фотография там висит. Да. Он на заводе работал. Причём получал не очень много. Три девки было. Им надо было приданое готовить. Раньше приданые готовили. Вот. Бабушка никогда не работала. Но у неё было большое хозяйство. Всегда они держали корову, свинью, матку, поросят продавали. Насчёт овец не было. А вот там куры — это всегда были.
Вот гусей не помню. Может, были тоже, но до меня потом извели.
Бабушку я помню. Мне было шесть или семь лет, она умерла. В первый класс я пошла. Бабушка Таня умерла. Я с ней никогда не жила, она такая была строгая, какая-то такая, знаешь, вот она никогда там тоже не поцелует. Она строгая была. Я её не любила. Я не могу сказать, что я её боялась. Я её не любила. Я любила очень к ним ходить, и к тёте Клаве.
Я очень любила тётю Клаву.
Ну, у нас с Наташкой… мы вообще прямо такие были… Она была на два года меня старше, всегда была моя старшая сестра, всегда мне всякие там секреты рассказывала и вообще образовывала меня.
–
М.: Моя прабабушка, которую я знать не знала, я даже не знаю, как её зовут. Значит, бабушка, наверное, умерла до революции. Бабушка торговала разными. Вот чё привезут ей сыновья, там вот из Астрахани, семечки, там что-нибудь вот, всегда дефицит какой-то был. Ну, даже не то чтобы дефицит. И вот это она торговала. Причём, я так понимаю, что она достаточно, ну, не то чтобы прямо богачка. Ну, вот она же там всё, у неё золото, там вот эти бриллиантики, помнишь, я тебе показывала? Всё Татьяне одной, потому что одна дочка была. Обычно как-то драгоценности как бы дочке переходили. А тут два сына.
Когда началась революция, начали громить церкви. А у нас же Коломна была богатая на церкви. Купцы, они много жертвовали. И начали Успенский собор громить, иконы выносить. И один из братьев начал кричать: «Что вы делаете?» Ну, в общем, начал увещевать: «Что вы делаете?»
Его быстренько арестовали. И, по-моему, он пропал.
С.: Ну, расстреляли, скореё всего.
М.: Расстреляли, пропал. А второй сидел в тюрьме. Второго посадили. Так что их тоже раскулачили. А бабушку не тронули. Бабушка стала Грязновой. В какой-то момент она женилась. Клава Петровна у нас с какого? С 19-го.
С.: Получается, твоих двоюродных дедов расстреляла советская власть?
М.: Нет, одного посадили. Его не расстреляли, только посадили.