«Ирина Васильевна, вот я подрасту – я женюсь на вас. И будет всё хорошо!»

Рассказчик: Вадим Юрьевич Кириченко.
Собеседница: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 30 августа 2024 года.
Дата публикации: 24 февраля 2026 года

 

Давайте начнём с вопросов самых простых. Где, когда вы родились? Давно ли вы живёте в Коломне?

Давно живу, аж с 4 июля 1970 года.

Это с момента рождения?

Да, с момента рождения. Даже фильм сняли про этот день, «Рождённый 4 июля» называется.

В каком роддоме вы родились?

На ул. Гагарина роддом, он уже тогда работал. И несли меня на руках, прямо из роддома, мимо парка, на улицу Калинина.

Там семья у вас проживала уже какое-то время? И в каком составе?

Там была бабушка моя, дед, дядя, мама и отец. Поэтому условия для проживания там, конечно, были крайне стеснённые. А ещё дед инвалид был, он военный, фронт прошёл, а своё основное ранение получил, уже находясь в Прибалтике, после войны. По рассказам, «лесные братья» заминировали дорогу, и их машина на этой мине подорвалась. Он получил тяжёлое ранение, из-за которого пришлось его отправить в отставку. Дальше встал выбор, где ему проживать. Его дядя, мой двоюродный прадед, который очень хорошо знал наш город (и он – часть истории нашего города, истории образования, Павел Фёдорович Пищулин), посоветовал выбрать Коломну. И мой дед решил здесь остановиться.

Это в каком году было?

В 1959-м. Вот с тех пор наша семья, наш род, проживает в этом городе.

Дед чем занимался, когда обосновался в Коломне?

Последнее место, где он работал, это трест Мособлстроя № 3, начальником какого-то отдела, что-то со строительством связано. Он же по образованию инженер и во время войны строил мосты, переправы. Под бомбёжками, под артналётами и так далее. И доставка боеприпасов тоже на нём висела. У него фронтовой дневник сохранился, достаточно интересный, где он практически каждый день вёл записи. Но они, как правило, о погоде рассказывают, о каких-то новостях с фронта. Там мало такой информации, которая могла бы… Это опасно было, вы понимаете, да? Во-первых, он военный – вдруг дневник попадёт к врагу, а там будет всё подробно написано, какие части и так далее. Да и если кто-то увидит: зачем ты такие вещи делаешь, для чего ты это пишешь? Естественно, что такие дневниковые записи были исключены. Он прекрасно это понимал. Но, тем не менее, записи очень ценные. Во всяком случае, можно было понять, в каких условиях они переправы восстанавливали, какая погода стояла: когда распутица, на руках, можно сказать, машины переносили. А ещё надо и с грузами вместе… Ещё рассказывал, когда они освобождали уже Польшу, Германию, в каком состоянии города – хотя бы хоть какая-то картинка предстаёт о его военной жизни. Интересно.

Это дед по какой линии?

По маминой.

То есть мама сохранила этот дневник?

Вообще всё сохранялось. Но от детей всё прятали, естественно. Табу было строгое: сюда не лазить, туда не лазить! Всё в чемоданах, в тумбочках и так далее. Если мы просили, показывали, рассказывали, кто откуда, кто дедушка, кто прадедушка. Доставили фотографии, но только из рук всё можно было посмотреть. Потому что, сами знаете, детям дай – и дальше начнётся аппликация, вырезание лиц, рисование… и всё, все документы, фотографии погибли. Дети же не понимают ценности этого. Ценность они представляют для взрослых, это память. Поэтому всё это у нас оберегалось.

 

«Семья, о которой я совершенно не знал»

У меня две страсти всегда были с детства: история и музыка. Я хотел быть либо историком, либо музыкантом. Вот и получился историком.

Уже после смерти мамы и бабушки я занялся разбором этого всего. Когда я наконец-то получил доступ к семейным раритетам, удивлению моему не было предела, потому что открылась совершенно другая жизнь. Семья, о которой я совершенно не знал. Мне ничего этого не рассказывали. Очень много было подробностей, которые пусть останутся со мной. Но в архиве всё это есть. Я решил к этому делу привлекать детей, хоть как-то их пристрастить к упорядочению семейного архива.

Своих детей?

Конечно. Они мне по силам помогали что-то разобрать, что-то отсортировать, что-то вложить. Было очень много денег потрачено на канцелярию: покупались папки, файлы, причём в гигантских количествах. Я долго думал, как это всё сделать – может быть, какими-то красивыми альбомами. Потом от всего этого отказался, потому что красивый альбом скорее годится для выдержек из семейного архива, а я хотел по максимуму сохранить всё. Там, например, домовая книга, письма, открытки, удостоверения. Мне хотелось бы просто увидеть, даже разложить на шкале времени всё, что сохранилось про моих предков.

Бумажная археология.

Своеобразная, да. И это всё нужно было отсортировать по датам, выявить, посмотреть, кто есть кто, узнать, если это ещё возможно.

Это вы в какой период жизни делали?

Уже взрослым, 35 лет было, когда я этим серьёзно занялся, когда я понял, что у меня самого уже дети есть, и я должен что-то тоже рассказать им. А у меня куча, можно сказать, барахла непонятного. Когда начинаешь это всё разбирать, понимаешь, что это не барахло, что это ценные документы. Даже документ, который, казалось бы, сейчас мы получаем, – ну, подумаешь, какая-то квитанция. Но через лет 15–20 ты будешь смотреть уже другими глазами, потому что наверняка изменится всё кардинально. Ты уже подумаешь: ничего себе, с нас брали деньги вот за это, да ещё в таком количестве. Или наоборот будешь говорить: о, как это дорого стоило, а сейчас это всё так дёшево, и вообще сейчас упрощённая система, как сейчас прекрасно! Всё может поменяться. И этот документ, квитанция никому не нужная, которая выбрасывается практически сразу, будет уже представлять интерес.

Возможность для переоценки того, что было когда-то.

Просто значимость некоторых документов сейчас сложно понять. Нам происходящее кажется обыденным. Вот мы так по этой улице ходим, а теперь, представьте, как в прошлом. Сейчас же мы живём по одной регулярной сетке улиц, а в прошлом же не было этой регулярной сетки. И схем никаких не сохранилось практически. Есть планы, но в большинстве случаев там не подписаны названия улиц. И теперь все гадают, а где здесь что находилось? А где вот эта улица находилась? А где вот эта? Для той поры казалось это всё естественно, так оно и будет. Это было сто лет назад, это будет через сто лет. Но всё изменилось, и всё забылось.

А где та точка, тот баланс, при котором один документ уходит в архив уже сегодня, а второй – в мусорное ведро?

Сложно определить, но иногда приходится… Любые документы, удостоверения откладываются, письма, открытки, даже малозначимые, казалось бы. Какие-то промежуточные чеки, например, выбрасываются.

Тем более, они быстро выцветают.

Это сейчас, а некоторые тогдашние до сих пор сохраняются хорошо. Потом я долго думал, что делать с медицинскими документами, они все же временные. В итоге я оставлял только, на мой взгляд, значимые, где были не просто медицинские анализы крови, допустим, а где диагнозы были. Какое-нибудь капитальное обследование проводилось, там диагнозы все поставлены – вот такие документы я сохранял. В итоге можно, например, на моём деде посмотреть, как у него прогрессировала болезнь, как состояние его ухудшалось в каждом году.

Может быть, сканировать что-то и сохранять в электронном виде?

Электронный есть, конечно, архив, туда в основном сохраняются наиболее значимые документы, доказывающие родство в первую очередь, и фотографии. Все свидетельства о рождении, о браке и о смерти – это однозначно под сканирование. Потому что ещё у меня была большая работа по составлению родословия своего. Я дошёл по некоторым линиям до середины XVII века. Но есть и проблемы. Не везде сохранились хорошо документы, поэтому, например, я не могу 100% доказать родство со своими двумя бабушками. Представляете? Нет документов об их рождении. Один документ сгорел в 1982 году в архиве Костромы, у них тогда большой был пожар – их головная боль, трагедия.

Да, знаю – я из Костромы родом…

А это был документ как раз самого неприятного промежуточного этапа – 1918–1919 годы, когда ещё не была чётко налажена система работы загсов, их роли выполняли в селе сельсоветы. А документы сельсоветов погибли. И вторая проблема – это период Великой Отечественной войны. Тоже очень много документов загсов, которые находились на оккупированной территории, в ходе боёв не вывезли.

В принципе, всё у меня началось с легенды семейной. Дед искал пропавших во время войны своих двоюродных братьев-сестёр по польской линии.

Как раз тот дед, с которым вы жили?

Дед по отцовской линии умер ещё до моего рождения, где-то за две недели. А дед по маминой линии умер буквально накануне празднования моей годовщины, то есть я в 1970-м родился, а он умер в конце июня 1971 года. У меня 4 июля день рождения, он неделю не дожил фактически.

Вот, значит, про дедов. Во время войны многие документы погибли, и теперь хочется переоформить на себя, допустим, захоронение, а я не могу это сделать, потому что нужно доказывать родство: по современному законодательству – ко всем находящимся в могильной ограде. И если я не могу доказать хоть с одним, значит, всё, я оформить на себя не могу. И вот отсюда проблема. Сколько я ни бился, сколько ни искал – никаких вторых экземпляров тоже, видимо, не сохранились. Везде отказы. Я, правда, пока надежды не теряю. Мало ли, может, ещё и удастся что-то обнаружить.

И про семейную легенду…

Дед искал своих двоюродных братьев-сестёр по польской линии. Последняя информация, что они были в Мценске, это Орловская область, и пропали во время эвакуации. Их поезд якобы разбомбили. Дед их искал, надеялся: их не было в списках ни живых, ни мёртвых. И у меня такая мечта появилась – надо разыскать. А для того, чтобы разыскать, надо поднять все документы. Ну, в общем, я с мёртвой точки так и не сдвинулся с тех пор. Сколько ни пытаюсь, так и не смог установить, не оказалось семейных записей, всё перерыл. А фамилии их – только ориентировочные. Сохранилась фотография из Козловского лесничества, где написано «Тётя Лёля» – это мамина сестра, от которой и надо и плясать. Но Лёля – это может быть что угодно – и Оля, и Лена. Учитывая польское их происхождения, точнее, теперь это Западная Белоруссия, территория Гродненской области. Я обнаружил крёстную мать у моего деда под именем Флориана. Крёстная мать в православном храме. Я вообще не понял, как такое возможно, но, тем не менее, её записали как крёстную, хотя она католического вероисповедания. 1916 год, странно, но такое было. Сколько я ни пытался найти метрические книги костёлов, обращался к различным людям в Беларуси – результат нулевой.

Я так понимаю, что эта легенда спровоцировала вас на интерес?..

Да, это первично было, а вторично мне хотелось разобраться, вообще узнать очень много всего и детям рассказать. Во всяком случае, они сейчас знают точно, как кого зовут, и бабушек, и прабабушек. И даже, если их заставить, они вспомнят, кто когда родился и когда умер – я их заставил выучить, ну, и стараемся регулярно посещать кладбище. То есть они знают, хотя бы примерно, где они захоронены. А сейчас ещё в помощь прекрасная база данных – где кто захоронен в Подмосковье. Шикарная база. Благодаря ей я очень много нахожу захоронений. Открываешь эту базу, находишь человека, нужно знать точно, желательно, как зовут, имя, отчество. Но если нет, то по фамилии.

И до какого времени это?

Всё, что существует сейчас.

А по утраченным кладбищам?

Ничего нет этого, конечно.

Я слышала об этой работе. Даже наши художники-резиденты участвовали, по заданию этих служб ходили по кладбищу и переписывали могилки.

Да, да, да. А сейчас дальше уже пошли. Сейчас уже фотографируют все захоронения и фотографии вставляют в эту базу. Уже можно встретить прямо вид могил даже. Это очень интересно. Жаль, что по Москве такой нет базы. А по Подмосковью я очень много нашёл! Приезжаешь на кладбище и не знаешь, где – ты открываешь эту базу и быстро находишь. Считаешь ряды и номер могилы по схеме, там же схема даётся ещё.

 

«В печати его называли фашистом, травля была дикая»

Давайте вернёмся к семье. О бабушке можете что-то сказать?

Бабушка у меня была педагог русского языка и литературы. Соответственно, грамотность – это первое, чем она занималась со своими внуками. Она возилась очень жёстко. Она вообще человек была железной закалки. У неё всё-таки отец непростой был человек – член горкома партии в Рыбинске, он похоронен на центральном месте старого Софийского кладбища в Рыбинске. Я его могилу тоже нашёл, целая экспедиция была: собирал родственников всех и говорю: «Надо найти захоронение прадеда». Два года искали, два раза выезжали. Один раз выехали – не смогли найти. Второй год приехали. Я уже планы разработал, кто за какой участок будет отвечать. И сплошной прочёс. И вот мы прочесали полкладбища, встретились на точке, все говорят: «Мы уже устали, надоело, не будем больше. Не находим». А с нами была подруга моей троюродной сестры. Мы стоим, и она говорит: «А это не ваш дед?» Я говорю: «Где?» – «Да вот, прямо перед нами».

Можно это засчитать как чудо!

Представляете? Правда, не видно было – там всё заросшее. Он умер-то в начале 60-х, и с тех пор туда никто практически не приходил. Там уже поназастроили, другими поназаселяли.

То есть, получается, семья оттуда уехала?

Да. Его вторую жену мы забрали, и она уже здесь умерла, в нашей квартире. Потому что некому было её содержать. Отец моей бабушки был репрессирован, но ему повезло. Уже сменили Ежова на Берию, и Берия приезжал туда. Тем более, вторая жена моего прадеда очень много писем писала о несправедливом наказании. Я проследил: в печати его называли фашистом, травля была дикая. Из-за этого сына моего прадеда арестовали: он сам пришёл, сказал, что его отца арестовали. Послали запрос, и пришёл ответ, что он сын кулака и фашиста. 1937-й год. Его, в общем, арестовали только на этом основании, тут же приписали ему все огрехи, которые были на заводе, где он был техническим руководителем.

В Рыбинске?

Нет, город Инза в Ульяновской области. Он был комсоргом завода, мой двоюродный дед, Саша. Его арестовали и расстреляли, можно сказать, прямо тут же, там быстрый суд был. Все документы я смотрел. Его не отосланное письмо третье. Были другие два письма, когда он под судом был – их он успел, смог отправить. А третье не успел – вот оно в деле было. Я с этим делом знакомился, всё перефотографировал, мне дали возможность. Я, когда это дело смотрел, прямо рыдал: у меня было впечатление, что я находился в этот момент там.

Сколько лет ему было?

Совсем молодой, он даже не женатый был, двадцать с небольшим. Я потом судьбы посмотрел тех, кто на него поклёп написал, видно было, что писал абсолютно пьяный.

То есть с ним сводили какие-то счёты? Может быть, он слишком активным был?

Я бы сказал, нужно было просто сразу от себя отмахнуть человека, отец которого оказался врагом народа. Все беленькими, чистенькими хотели быть. А то никаких раскрытий, всё тихо, хорошо в городе, а тут можно на нём и звёздочку заработать.

Когда его отец, мой прадед, вышел (его освободили, восстановили в правах и так далее), он стал искать сразу своего сына. Завели новое дело – уже на фальсификацию. Я тоже видел его.

В каком году?

1939 год. Стали переспрашивать, передопрашивать людей. И выяснилось, что там полностью, от и до, всё сочинили вообще. И главный свидетель неожиданно исчез, который на него больше всего показаний давал. И так его никто и не нашёл. Бесследно исчез.

Наверное, ему в 1939-м тоже могло достаться…

Я думаю, либо он куда-то скрылся, либо убили и прикопали, чтобы свидетелей не было. Всё возможно было даже в те времена.

 

«Холодно зимой, в шубе сидишь дома»

Мы начали говорить о бабушке, у которой был отец с такой судьбой.

Отец её во время войны и после войны был очень уважаемым человеком в городе Рыбинске. Фёдор Иванович Паутов. «Паут» означает «овод». Очень много Паутовых в Сибири. И я всё думал, откуда род этот. Ну, пока видно, что они костромские. То есть здесь я как раз род проследил до начала 18 века – они все оттуда. А ещё раньше – документов нет, к сожалению. Все крепостные крестьяне были.

Бабушка родилась тоже в Рыбинске?

Нет, бабушка родилась в Костроме, точнее, в деревне рядом с селом Кузнецовым. От Костромы ехать минут 15. Я ездил специально, взял всю семью, и мы поехали туда, чтобы посмотреть. Но до этого места так и не добрались. Сейчас этой деревни нет, на её месте какое-то предприятие стоит по лесозаготовкам. И, соответственно, туда не подъедешь, там и дороги ужасные. А вот в селе Кузнецово побывали, встретили там пяти-, шести-, семиюродных Паутовых, они там проживают. Мы прямо сразу же приехали и стали спрашивать: а здесь есть такие-такие? И нам показали. Мы с ними разговорились, они много чего рассказали. Потом мы одно время переписывались, но сейчас их уже нет в живых.

Где бабушка получила образование филологическое?

В Костроме. Мы даже ходили по улицам Костромы, смотрели, где тогда институт педагогический был, всё посмотрели, поняли, где она была.

В каких годах она училась?

Ещё до войны. Она 1918-го примерно года рождения – точно дату рождения так и не установили: либо начало 1919-го, либо конец 1918-го. Там были некоторые нюансы… Это не редкость была, когда люди меняли дату своего рождения.

В связи с какими-то обстоятельствами?

Например, нужно было получить льготу или квартиру, а для этого нужно быть рождённым в определённый год.

И что, фальсифицировали документы?

Знаете, фальсифицировали! Причём таких случаев очень много, не только в моей семье. Так как я генеалогией занимаюсь, это головная боль! Иногда до пяти лет разница доходила. Человек родился, допустим, в 1909 году, а у него написано: 19014 год. И с таким годом он умирает. А метрическую запись находишь – 1909 год. Мой дед по маминой линии, например, по документам родился 9 мая. А на самом деле это не так. Он родился по новому стилю 7 мая. Но 9 мая появилось сразу после войны – ему захотелось одновременно и День Победы праздновать и свой день рождения. И при смене паспорта неожиданно 9 мая образовалось. Так он и захоронен, как рождённый 9 мая.

Может быть, он тогда почувствовал, что День Победы – это его второй день рождения…

У него было и 8 мая, а потом уже 9.

Возвращаясь к бабушке моей по маминой линии, когда она узнала, что отца арестовали, она уехала из Костромы. К тому времени она уже работала, причём работала в детских домах, воспитательницей. А тогда детские дома по линии НКВД проходили. И вот она резко пишет заявление об уходе и уезжает.

Она испугалась?

Испугалась. И уехала в Еврейский автономный округ, в Биробиджан. Причём даже не в сам Биробиджан, а в какую-то глухую сельскую школу.

И как там у неё сложилось судьба?

Когда выяснилось, что отец ни при чём, его выпустили, она вернулась, конечно.

Получается, два года такого безвременья – и она снова возвращается в Кострому?

Да. И в Костроме уже во время войны знакомится с дедом. Он уже военный, кадровый, и их отправили, видимо, из Ленинграда в Кострому.

А что им нужно было в Костроме?

Перегруппирование какое-то, и именно оттуда, из Костромы, он уже на фронт ушёл. А бабушка осталась. И он писал в Кострому, и я обратил внимание: письма очень хорошо доходили от него в Кострому и наоборот. То есть можно было рассчитать, примерно зная время доставки, и с 23 Февраля поздравить даже во время войны. Дед был близко к передовой или, можно сказать, на передовой, но всё равно – я просто по штемпелям смотрел: пять дней каких-то – и письмо там уже.

Что-то бабушка вспоминала?

Нет, что касается войны, я уже обратил внимание: люди того периода крайне неохотно делились воспоминаниями.

Вы это с чем связываете? Со страхом определённым, что можно, что нельзя? Или чисто психологически тяжело было им рассказывать?

Я думаю, здесь, возможно, и то, и то имело место.

Просто они, наверное, самоцензурировали, если речь шла о том, чтобы рассказать это ребёнку…

С другой стороны, можно было маме рассказывать – мама-то тоже особо ничего не знала об этом. Я узнал только из писем, вот этих треугольничков, которые на фронт отправлялись. Она описывает там свой быт: лучина, гильза… И вот в таких условиях она уроки ведёт, дневники проверяет. Тяжёлые условия были в Костроме во время войны. И холодно зимой, в шубе сидишь дома, еле-еле хватало, чтобы хотя бы хоть какое-то минимальное тепло поддерживать.

У неё была своя квартира в Костроме?

Снимала. Этот дом сохранялся, я ходил вокруг: конечно, он весь переделан уже, но…

В какой части город?

В центре, такой старый деревянный двухэтажный дом. Я его нашёл, представлял себе, как это всё было… Это недалеко, в принципе, от института.

Бабушка на вас как влияла в детстве? Вы её воспринимали как бабушку-учительницу?

Фактически да. Бабушка мной и занималась, потому что родители всё время на работе. Бабушка тоже работала, работающим пенсионером была. Она такая активная – была ещё и депутатом горсовета коломенского.

 

«У меня было прозвище Ривелино»

Я бы не сказал, что у меня детство было шикарное. Нет, оно было шикарное в плане событий, но в плане материальном оно было совсем не шикарное. Что дарили на день рождения? Почему я долгое время просто не любил дни рождения? Потому что вечно приносят рубашечки, маечки, носочки. Ребёнку это надо? Ребёнку дайте игрушки! Где автомат? Где машинка, с которой я выйду во двор – и все ахнут, скажут: «Ничего себе!» Ничего не было, даже велосипеда нормального.

Вы тогда считали, что вы как-то обделены, или у большинства была такая ситуация?

Да я бы не сказал, что у большинства. У многих были – мы, пацаны, уже завидовали – у кого фирменный футбольный мяч, у кого велосипед хороший. Про жвачку я вообще молчу, которую друг другу передавали.

Да нет, это как раз интересно, что там кому передавали, в каком состоянии! Вообще, что вспоминается из детства?

В основном игры. Дом, в который я фактически вырос, все свои 50 лет прожил, на Пионерской…

Так на Пионерской или на Калинина?

На Калинина меня принесли из роддома в 1970-м, а в 1971-ом мы уже переехали по другому адресу, на Пионерскую. И дед успел там фактически пару месяцев пожить.

Переехали всей семьёй?

Да, всей семьёй. А как же по-другому-то?

А в связи с чем смена квартиры?

Потому что в той двухкомнатной квартире уже место было всего… Там и дядя, тоже уже взрослый, и мама моя со мной и с мужем, и ещё бабушка с дедушкой – фактически три семьи. В двух комнатах невозможно!

Тогда же непросто было получить квартиру…

Дед работал в тресте Мособлстроя № 3. Тяжело вообще получить квартиру. Он добивался, ему отказы были. Потом исключительно из-за того, что у него была инвалидность, ему нужны были более комфортные условия, ему и предоставили квартиру. То есть, если бы не его инвалидность, так бы и оставались жить в этой квартире.

То есть всё-таки дед был двигателем квартирного вопроса.

Ему было положено. Это сейчас ветерану войны тут же предоставили бы квартиру, хорошую, комфортабельную. А тогда-то ветеранов было очень много, поэтому нужны были более веские основания: состояние здоровья, размер семьи… Предлагали разные варианты, я так понимаю, в том числе в Щурове. А потом вот этот дом построили, самый первый, почему он и называется «Аврора».

Многоэтажка с прудом?

Да, который смотрит на детский городок, четырёхподъездный. «Авророй» его поэтому и называют – первенец среди многоэтажных панельных домов. Вот туда мы и переехали.

А там что за условия были?

Там трёхкомнатная квартира нормальная. Правда, сейчас такие двушки, как тогда трёшки были.

То есть ваш двор был на Пионерской. И что вы оттуда помните?

У нас игры были постоянно! Детворы было полно. В городки играли, или банки, по-другому. Все, что можно, шло в ход: любая палка, любые банки. Футбол гоняли постоянно, особенно после строительства стадиона 14-й школы – там все зависали практически всё время. А так как окружение много значит, у нас очень много было ребят, которые занимались в футбольной секции. Я тоже записался, но не сошёлся характером. У меня даже, кстати, прозвище было. У всех ребят было: кто Пеле, кто Гарринча – в основном бразильские футболисты. А у меня было прозвище Ривелино. Смешно, конечно, сейчас это всё…

То есть были успехи?

Ну, какие-то были, я поэтому и пошёл в секцию, собственно. Но ненадолго. Я думал, что если я прихожу в секцию, то должны на меня внимание обращать тренеры. А там было так: пришли – и сами. Ребята меня постоянно оттирали в сторону. Мне хотелось в воротах стоять. Я понимал, что невысокий рост – это всё, какой я вратарь!.. Ребята все уже выше меня на голову были, соответственно, другие требования были, я им не подходил. Но я рассчитывал на то, что тренер, может, как-то заметит, индивидуальные занятия…. Но ничего этого не было, поэтому я ушёл, не видел смысла. Мне почему-то казалось, что тренер должен индивидуальный подход к каждому иметь. Подхода такого не увидел. Потом я ходил в разные другие секции спортивные, но спорт – это не моё.

Наверное, вы были очень любимым ребёнком в семье.

Не без этого. Был желанный, это однозначно, и заботой, конечно, был окружён большой, я по письмам хотя бы это вижу, которые сохранились.

В период вашего раннего детства для вас самым значимым человеком кто был из семьи?

Все в равной степени. У меня сохранились письма, где я пишу маме поздравления. Первая строчка: «Мама, ты сильно на меня не ругайся, а то я привыкну». А потом: «Мама, с днём рождения!»

 

«Я всё время с Бетховеном её сравнивал»

Давайте про маму поговорим.

Мама тоже учительница. Только иностранных языков, английского. Последнее место, где она преподавала, – восьмая школа. Родилась она в Ленинграде, сразу после войны, потому что деда туда направили, её отца, в инженерную академию учиться.

Почему они не могли вернуться в Ленинград, а поехали в Коломну?

Не знаю. Теперь же никого не спросишь. Вот такой был выбор. Мой двоюродный прадед, Павел Фёдорович Пищулин, который был завучем школы профтехмолодёжи (в Запрудах, где сейчас турклуб «Одиссея» – это бывшее ремесленное училище Шанина), сюда приехал из Касимова, отучившись там в реальном училище. Здесь он стал сперва педагогом, учителем в этой ремесленной школе, а потом, когда она перепрофилировалась в профшколу, он был уже завучем. И где-то с 1929 года он был здесь, в Коломне, а потом на повышение в Москву ушёл. Но среди его учеников было очень много людей, которые потом в Коломне стали директорами различных предприятий. И в конце 60-х годов выпускники тех годов профшколы регулярно собирались на посиделки, каждый год в течение достаточно длительного времени. Сохранились даже фотографии: все директора сидят за огромным столом, который накрывали прямо на природе. Моего двоюродного прадеда во главе стола сажали и всё вспоминали.

То есть это такая интеллектуально-образовательная элита города была, аппаратная элита, которая прошла через эту профтехшколу, а она, в свою очередь, была наследницей шанинского училища…

Она наследницей по зданию была. Хотя да, всё-таки там ремесленное, и это техническое.

Про маму. До восьмой школы она была учителем в 22-й школе, восьмилетке. В детстве всегда, помню, заходишь в эту школу – висит огромнейший, просто гигантский портрет Надежды Константиновны Крупской при входе. Это незабываемо, конечно. Школа старенькая была, там учились разные дети: и дети рабочих династий, и крестьянских, приезжали даже из Хорошова. Я там проучился четыре года. Так как там мама работала, меня это очень сильно задевало. Мне, мелкому, было как-то неудобно: что это значит? я на привилегированном положении? Я не хочу никаких привилегий! Я хочу самостоятельно! Чтобы учителя не смотрели, что я сын учительницы и делали какие-то поблажки. Мне это не нужно было. Поэтому, как только 14-ю школу открыли, я с радостью туда ушёл.

В семье согласились с этим?

Я сам хотел. Я уже тогда был самостоятельный. Например, самостоятельно во втором классе не остался на продлёнку, а пошёл домой. Мама схватилась – меня нету. По всей школе суматоха была. А я сижу дома, нормально, у меня всё хорошо. Я к соседям пошёл, у которых собака была, шикарный дог, мне с ней было интересно. А меня уже чуть не с милицией ищут.

Попало тогда?

Нет. Попало, когда мы, уже семиклассники, пошли за грибами и заблудились. Вот тогда нас много кто искал. И все родители искали: дети пропали, а телефонов же нету… А мы сами вышли, вечером уже поздно. Такие красавцы выходим. И вышли на чьих-то родителей. Вот тогда попало!

Испугались сами-то?

Какой испуг! Даже прикольно было. Но мы тогда не соображали, чувства страха особо не было.

А что вас понесло за грибами-то?

А кто-то кликнул: «Поехали за грибами!» И поехали. Поехали на автобусах обычных рейсовых. Кто-то знал, видимо, из наших одноклассников, эти края, ездил. Ну, и всё, вперёд!

Как вообще школу воспринимали? Менялось к ней отношение с возрастом?

Менялось, конечно. 14-я школа имела огромные плюсы. Она была, в первую очередь, музыкально-творческая. Там был очень мощный педагогический состав. Как потом оказалось, например, у нас учитель литературы была Ассаль Антиповна Скачкова. А Скачковы – это старинный купеческий род коломенский. Учитель физкультуры был Мездриков. А Мездриковы – это старинные купцы коломенские, которые к нам из Мурома приехали. Это выяснилось потом, уже когда я стал этим заниматься. И учитель истории у нас была просто замечательная, Елена Александровна Юшина. Вот она с нами носилась! В старших классах была другая учительница истории. Поэтому у меня двойственное отношение к учёбе: было как хорошее, так и плохое. Про плохое я просто не хочу говорить. А про хорошее… Учитель музыки Валерий Михайлович Аркадьев – просто уникальнейший педагог! Сперва лишился одной ноги, потом всё пошло не очень хорошо, и он лишился второй ноги. И несмотря на то, что он был инвалидом, у него любовь к детям была просто колоссальная! На его уроки музыки ходили с удовольствием. Он собрал целый оркестр школьный! И если бы не он, никогда бы я музыкантом, наверное, не стал бы.

К тому моменту за плечами уже у меня была хоровая студия «Костёр», меня в детстве ещё отдали учиться в музыкальную школу. В детстве у меня было огромное количество педагогов замечательных. Сейчас меня тоже окружает огромное количество хороших людей. Но из детства – Галина Михайловна Липкина, руководитель ДК им. Ленина, это был человек, которому здесь нужно памятную доску повесить: если бы не она, никакого ДК бы не было. Она заводилка такая была, всё в руках держала своих… Я всё время с Бетховеном её сравнивал: у неё портрет Бетховена в кабинете стоял, я заходил и смотрел на неё и на Бетховена и думал, что он её предок, наверное. Есть что-то общее! И Галина Андреевна Максимова, руководитель хора «Костёр». Вот это две великие женщины! Педагогом по фортепиано у меня была Галина Андреевна Гуськова. Максимову я потом своей второй мамой называл. А Галину Михайловну своей бабушкой называл, третьей. То есть настолько эти две женщины на меня произвели большое впечатление.

Так вот, за плечами была у меня хоровая студия. И когда у меня голос стал ломаться, Аркадьев Валерий Михайлович, учитель 14-й школы по музыке, говорит: «На, попробуй на духовом инструменте поиграть. На саксофоне». Тогда же в каждой школе был набор инструментов, это нормально было.

Может, всё-таки это в 14-й только такое было?

Не знаю. Даже на любое предприятие придите – там тоже был набор инструментов. Везде! То есть самодеятельности уделялось внимание. Деньги на инструменты тратились.

Вот я попробовал – мне понравилось. Он говорит: «У тебя получается, тогда давай попробуем отправить тебя на обучение, параллельно школе, в детский оркестр». Туда же, в ДК Ленина. Там ещё один великий человек Коломны – Анатолий Абрамович Цымбалов – руководил детским оркестром. У него даже глухой мог научиться играть! У него своя методика была. Сейчас по этой методике его бы засудили однозначно! А тогда всё ему прощалось: мог колотушкой в лоб заехать, это нормально. А за столом деревянной ложкой по лбу получить (это уже в семье) – тоже нормально было, кстати, традиция. Вот, например, приезжал я к бабушке со стороны отца. Она по-старому была воспитана, там крестьянская семья крепкая. У неё было своё воспитание: что-то не так делаешь, руки не помыл – ну-ка, иди быстро мой! Один раз ложкой получил – всё: не-не, я всё быстро сделаю! Только один раз надо было показать. Деревянной, не железной, это больно, но не смертельно, как говорится. А Анатолий Абрамович, если видел, что ребёнок нерадивый был, к нему разные подходы применял. Сейчас такие методы однозначно не прошли бы. Но сейчас так и не воспитывают музыкантов. Знаете, сравнивая плюсы и минусы, я бы лучше отдал ребёнка Цымбалову, чем какому-нибудь современному педагогу, потому что я точно знал бы, что Цымбалов научит однозначно. Ты по жизни будешь с этим музыкальным инструментом идти! Он чётко мог разглядеть в ребёнке способности. У него в оркестре было, по воспоминаниям, очень много хулиганов реальных. Он умудрялся ко всем подход найти, они все ходили, все были дисциплинированы.

Ну, вы-то любимый ребёнок, из тепличного домашнего хозяйства…

Я и там тоже любимый был, у Цимбалова.

Вас не смущали такие методы?

Нет, абсолютно! Но колотушкой, я не помню, чтобы в меня кидались.

Видимо, вы наблюдали, этого было достаточно!

Вполне! Но синяки на коленке были. Знаете, когда он сидит рядом с тобой и вместо метронома тебе по коленке стучит, а ты играешь неровно – и он начинает заводиться, сильнее стучать! И ты тогда понимал: надо ровно играть, чтобы больше он не стучал! Всё, методика работала великолепно, сразу чувство ритма вырабатывалось. Это замечательное детство! У меня и «Костёр», и выезды в лагерь «Орлёнок»: каждое лето Цымбалов выбивал путёвки и детей вывозил на всё лето, в усадьбе Кусевицких целый корпус был оркестровый. Мы играли подъёмы, разводы – хочешь не хочешь, а надо. Надо играть, надо стучать на барабане. Научишься на барабане играть – у всех детей дежурство было.

Это уникальные просто коллективы были, и шли как по цепочке – один за другим. А началось, наверное, всё с детского сада. Слышали такую замечательную баянистку Раису Казанцеву? Пластинка выходила к 800-летию Коломны, её ансамбль там одним из центровых записан. Вот она была первой учительницей музыки в детском саде «Солнышко», в котором я был. А физкультурой там занимался с нами Владимир Михайлович Кириченко, мой однофамилец, который был тренером конькобежцев. И тогда я первый раз на коньки встал. Хотя физкультура, ещё раз говорю, спорт – это не моё.

Вы ходили в ледовый дворец?

Нет. У детского сада заливали ледовую площадку. Мы там в хоккей играли. Всё как положено.

А где находился этот садик?

На улице Ленина, в глубине дворов, примерно напротив трамвайного депо, через дорогу. И вроде он существует ещё, по-другому теперь называется. Коллектив там был замечательный детский. Воспитательница Ирина Васильевна (забыл фамилию) моя любимица была! У меня даже есть фотография с её собакой Белкой, она иногда приходила. У неё муж погиб, и её некоторое время не было, мы все по ней соскучились. Потом она пришла и всё время плачет. Мне было известно про неё, жалко её было очень сильно. И я стащил кольцо обручальное у родителей и на следующий день пришёл с этим кольцом, даю ей и говорю: «Ирина Васильевна, вот я подрасту – я женюсь на вас. И будет всё хорошо!»

Очень трогательная история!

Она, конечно, кольцо вернула, когда вечером за мной пришли. Но меня не ругали за это. С Ириной Васильевной мы долго очень общались. Когда я уже взрослый был, уже в Москву катался, в институте учился, последний раз мы встретились, на станции Коломна. Она вся такая спортивная, поджарая – ходила на стадион заниматься волейболом, кажется, в общем, активная была. Я тогда говорю: «Ничего себе, как вы выглядите великолепно!» Пружинящий шаг… для её возраста это было удивительно.

Так что вот так меня к музыке привели. Фактически везде, не только в семье, в коллективах, куда я попадал, я был окружён вниманием, индивидуальным подходом, можно сказать. Поэтому, когда я пришёл в спортивную секцию, я этого подхода не увидел: сами по себе дети делают и сами свои порядки устанавливают. Чем это от двора отличается?

В семье был инструмент? Кто-то был музыкально образован?

Ну, петь пели, конечно. Бабушка пела, это понятно, мама пела.

Хорошие голоса?

Обычные, стандартные. Когда начинали распевы, вот эти женские вибрато, в фильмах иногда такое есть, в старых, – это мне прям сразу по ушам! Я сразу свои семейные посиделки вспоминаю. А у нас регулярно гости в доме были, у нас двери были открыты для всех. Собирались всегда на 9 Мая – и день памяти деда, и День Победы одновременно отмечали. Фотографий очень много сохранилось с этих празднеств.

 

«В детстве мне казалось, что хорошо топят, а это всё ковры»

Кто фотографировал в семье?

Вот не помню. Отец пробовал, кто-то ещё. Кто-то фотографировал, потом, как у вас здесь, в коммуналке, запирались: «Не входить!!» А нужно же руки помыть и так далее, а ванная занята надолго. Мучения такие с этим проявлением: «Всё! Не получилось! Плёнку засветили!» Или: «Ёлки-палки, фотографии не получились, передержал!»

Вас не брали в этот процесс?

Абсолютно. Я даже как-то и не стремился к этому.

По поводу праздников. Какие ещё? Новый год?.. Как это происходило?

Всё традиционно. Семья не особо была богатая, поэтому ёлку покупали, потом иголки в течение целого года колялись – были же ковры везде. А пылесосы не такие, как сейчас. Для того чтобы выбить иголки, зимой ковры собирали, несли на улицу и выбивали на снегу. Это норма. Пылесос – это роскошь на тот момент. Если они и были, то маломощные. Я говорю, у семьи не было достатка, поэтому всё вручную – подметать и так далее. И поэтому иголки – это было сущее наказание. Постоянно из ступни доставали, где-нибудь да подцепишь. А ковры везде были – на стенах, на полу. И за счёт этого холода мы не знали. Квартира сейчас без ковров, и она совершенно другая теперь, потому что зимой очень холодно, а летом прохладно, даже когда жарища стоит. Духоту никуда не денешь, а вот прохлада есть. Ещё теневая сторона, поэтому полы всегда ледяные. А в детстве мне казалось, что хорошо топят, а это всё ковры. И звукоизоляция была хорошая благодаря коврам.

Исчезли ковры в 90-е?

Да, когда стали ремонты делать, от ковров избавлялись. А ковёр же по наследству передавался, это же ценность была. Вот умерли родственники в Рязани – я целый чемодан документов вывез, мне больше ничего не надо. А другие забирали ковёр.

А люстры?

Лампочка Ильича горит – вот и нормально. Да, я помню, один раз люстру подарили. Повесили, хорошая люстра. А мне на день рождения мячик подарили. Пока взрослые в одной комнате празднуют, мы пошли в футбол поиграть. Ну, мячиком прямо сразу по люстре, а люстрой нам по башке! Ну и всё – нет люстры, а меня сразу в больницу. Поиграли, называется!

Часто попадали в больницу?

Нет. Раза три за всю жизнь. Один раз с горки упал – в догоняшки играли, и то в больницу приехал и уехал, не лежал. Лежал два раза. Первый раз совсем в детстве, наверное, года два было, когда хотели сделать операцию, а перед самой операцией вдруг говорят: «Ой, а где это всё? Куда-то всё пропало. Что тут оперировать?» И выписали. Вот это шок был тогда, который я запомнил, потому что оторвали от мамки. Для ребёнка это трагедия целая.

Понятно… Ну, дальше двора вы не бегали?

Бегал. Почему? И на крышу бегали, хотя это было запрещено, и на запретные территории бегали, на пруд, например. Отец всё время говорил: «Нельзя бегать на пруд!» А у нас рядом с домом пруд, и мне всё время хотелось посмотреть, как рыбаки рыбку ловят. Он тогда же другой был совершенно. Это после того, как его решили почистить, из него сделали закрытую лужу, можно так сказать, и вся рыба передохла тут же. А он тогда был проточный, соединялся с другими прудами. Здесь речка Репинка же. Плюс в него раньше втекала небольшая речушка, я бы сказал, ручей, от которого тоже ничего не осталось – его весь засыпали. И поэтому рыбка-то водилась. А берега были скользкие, не такие, как сейчас, сейчас их облагородили. И вот, я помню, стою рядом с рыбаком, сверху наблюдаю и вдруг вижу: на той стороне отец. Зовёт меня с таким грозным видом. Я же ослушался. И я прям бултых в воду! Доставать меня бросились сразу. Но после этого мне не доставалось, как говорится, – отец больше испугался. Всегда запретное сладко было, нужно же попробовать куда-нибудь удрать. Нормально!

 

«На таких песнях я и засыпал, революционных и военных»

Мне кажется, мы о папе не поговорили. Расскажете?

Папа окончил вместе с мамой иняз нашего института, там они и познакомились. Потом папа очень много мест работы сменил и много где учился. У него чуть ли не пять высших образований, практически все с отличием. Последнее место, где он трудился, это «Диаскан».

А по характеру он какой?

Сложно сказать. Я всё-таки считаю, что что-то у меня от всех родителей есть и от бабушки. Чуть-чуть, понемножку. А вот внешне я точно похож на отца. Характер, наверное, всё-таки у меня свой, я его сам уже выработал. Сам себя много раз ломал об колено, свой характер. Это психологически сложно – себя ломать.

То есть вы себя по-другому как-то выковывали, чтобы… Чтобы что?

Чтобы понять, на что я способен, что могу делать, почему у меня что-то не получается. В первую очередь, почему у меня что-то не получается. Не могу понять, почему у других получается, а у меня нет. Начинаешь искать, в чём причина. Думаешь, нашёл, надо себя менять. А менять сложно.

А простить себе, что что-то может не получаться?

У меня есть две страсти: музыка и история. И отказаться от них я не мог. Поэтому, чтобы добиться успехов на историческом поприще, надо что-то изменить. Чтобы на музыкальном – надо что-то изменить. В остальном, да: не получается – и ладно. Вот как со спортом: не получилось – и ладно.

Страсть к истории когда возникла?

Да всё это в детстве закладывается. У вас вот колыбельные какие были в детстве? Я свои колыбельные помню прекрасно. «Шёл отряд по берегу, шёл издалека, шёл под красным знанием командир полка», – вот одна колыбельная. Или: «Дымилась роща под горою, а вместе с ней горел закат…»

А кто пел?

Отец. Вот на таких песнях я и засыпал, революционных и военных. Плюс он мне ещё рассказывал исторические, я бы так сказал, легенды. Я до сих пор не могу некоторые найти, сколько ни искал, откуда он это взял, я так и не понял. Например, легенду про слово «если» он мне любил рассказывать.

Не расскажете?

В общих чертах. Персы подошли к Спарте и послали записку: если вы не сделаете то-то, если вы не сделаете то-то, если, если, если… И в ответ пришло огромное письмо. И когда царь персов развернул, там было, в этом огромном письме, только одно слово: если.

Мог папа придумать это?

Не знаю.

Склонен он был к сочинительству?

Склонен к сочинительству в плане того, что он в последнее время стихи сочиняет, у него их очень много – разные по качеству, но все со смыслом. Иногда с иронией бывают, иногда там юмор, сатира, иногда восторги. Вот он лежал в больнице – целую поэму сочинил врачам. Они говорят: «У нас первый раз такое. Мы обязательно это всё напечатаем и повесим – как отзывы наших пациентов».

Видимо, он ещё и хороший рассказчик.

Это да, рассказчик хороший.

Для историка, наверное, для формирования, это важно.

Всё формировало в детстве. Не только родители, окружение было замечательное, все как на подбор. Поэтому я всегда так и думал, что так к детям относится взрослый – индивидуальный подход, я видел его всё время. И мне было потом очень странно, что такого индивидуального подхода нет больше нигде. То есть дальше ты сам барахтайся. И по жизни я долго не мог от этого избавиться, это одна из основных моих проблем была, что я всё время ожидал от старших, руководителей такой подход, но нигде его не встречал. Я никак понять не мог, что происходит вообще в этой жизни.

Это закончилось на школе или на вузе?

Это не закончилось даже на вузе. Это и во взрослой жизни продолжалось, в розовых очках долгое время пребывал.

Нет, я говорю о подходе – он закончился на школе?

Фактически. Дальше вуз – и всё, ты уже в самостоятельной жизни.

А чем старшая школа ознаменовалась, 9–10 класс? Были какие-то особенные, важные для вас события? Вам же надо было ещё тогда самоопределиться?

Нет, тогда другое было. Десятилетка – и всё, определяешься. Это сейчас мы уже мыслим этими категориям: ты должен определиться. Тогда я определялся после восьмого: захотел – в специализированное учреждение дальше идёшь, в музыкалку или в какое-нибудь ПТУ. Я однозначно считал, что десятый класс надо заканчивать, а дальше определимся. Естественно, я хотел по исторической части, поэтому в десятом классе вступил в клуб краеведов, в 1986 году, коломенский клуб городской. Тогда же я познакомился с Михаилом Георгиевичем Савицким. Он меня таскал на археологические раскопки вместе с Мазуровым Алексеем Борисовичем – тогда мы с ним познакомились, ещё в школьном возрасте.

Вы ровесники?

Да.

Это была ваша инициатива в клуб краеведов попроситься? Или это через школу?

Я сейчас точно не помню, но через школу однозначно. Потому что Савицкий приходил в школу и рассказывал про археологические раскопки в качестве факультатива. Это везде было. У меня, например, мама вела клуб интернациональной дружбы, КИД, они во многих школах были. И писали про КИД, который она вела в 22-й школе, потом в 8-й. Даже есть заметка одна: в Грузии трагедия случилась, и вся 8-я школа собирала помощь, классный руководитель моя мама была, она сагитировала, и дети собрали школьные принадлежности и отправили большую посылку в Грузию.

В каком году?

Я не помню сейчас, где-то 80-е. В школе было много всяких выступлений интересных людей, факультативы всевозможные. Даже нумизматика была – приходил какой-то местный нумизмат и начинал раскладывать свою коллекцию. У нас всех глаза вот такие! Кто-то заражался этим. Тот марки начинал собирать, тот значки, тот монеты. Но коллекционирование в той или иной степени у многих очень школьников было. У меня тоже. С деньгами было плохо, поэтому я коллекционировал по чуть-чуть всё: наклейки от жвачки, например. Но когда смотрел другие коллекции, я говорил: «Всё понятно, мне никогда не догнать. Не буду, неинтересно». Марки – опять же, надо с темой определиться, а мне всё понравилось. С монетами вообще было тяжело… У нас киоск был в детском городке, там киоскёршей была женщина по фамилии Гамаюн. Мы с ней очень сдружились. Тогда ещё в обиходе были двухкопеечные, копеечные, 3, 5 копеек, 30-х годов ещё иногда попадались. Я составил ей список, чего мне не хватает, она мне, если что-то попадётся по списку, откладывала. Я каждый день к ней бегал: «Ну что, у вас есть ещё что-то для меня?» Я ей две копейки нормальные, а она мне две копейки старых.

А у неё откуда?

Ей расплачивались этими старыми деньгами, тогда это ещё норма была, в советское время.

А что за детский городок?

Детский городок, который сейчас существует на улице Пионерской, где ЗАГС. Вот там был этот киоск «Союзпечать», куда я бегал каждый день помимо того, что там газеты покупали (мне всё время давали деньги: «На, сходи купи»). Я уж не помню, что мы покупали, «Правду» наверняка, «Ленинское знамя», что-нибудь в этом роде. Это была тоже норма – три-четыре газеты каждый день.

Кто читал в основном?

Все читали. За новостями следили. Это же не то, что сейчас в интернете – залез и посмотрел новости. Все ждали выхода газеты, чтобы узнать, что случилось. И с телевизором то же: у нас телевизор, например, был такой старенький, допотопный совсем, чёрно-белый. У всех уже вокруг, кого ни спросишь, – цветной, а у нас всё чёрно-белый. Самым неприятным было его выключать. Засыпаешь – он работает, и надо встать, выключить, на кнопку нажать. Мы с братом всё время выясняли, кто пойдёт выключать – мы в комнате с телевизором как раз жили, – и начиналась борьба, кто будет вставать.

 

«Комсомол – это что для вас? Клуб по интересам, что ли?»

Припомните какие-то важные события, происходившие в стране, которые потрясали жизнь вашей семьи.

Мне было в 1982 году 12 лет. Я сажусь в автобус на площади Советской и понимаю, что что-то не то в атмосфере. И вдруг слышу: «Брежнев… Как теперь жить-то будем? Брежнев помер…» И я тоже: «А правда, как теперь жить-то? Что теперь будет с нашей страной-то?» Фактически любой руководитель страны и сейчас многими воспринимается как царь-батюшка. Как без него-то? Как без защитника нашего? Кто же нами теперь руководить будет? В общем, я помню это потрясение. Я представляю, что было, когда Сталин помер, что с народом творилось.

В семье какие были разговоры в этот день?

Да всё то же самое, что и в автобусе. А потом как-то быстро назначили Андропова… Потом череда пошла… А вот когда назначили Горбачёва, то в школе в партийной среде начались проблемы, в партактиве школы № 14.

Вы в это время были в школе?

Да, 1985 год, как раз я перешёл в 10-й класс – и тут вся эта перестройка и гласность. И партийцы разделились. Одни говорили, что он за Можай загонит страну, а другие: «Не сметь! Партия – наш рулевой!»

У вас была какая-то позиция на то время?

У меня была позиция. Я, например, уже тогда увидел, что если не предпринимать каких-то серьёзных шагов, то это всё развалится очень быстро. Я отвечал за приём несоюзной молодёжи в комсомол в школе. И сказал: «Я не буду соблюдать ваши планы. Что это такое? Планы по приёмке в комсомол! Комсомол – это что для вас? Клуб по интересам, что ли? Это организация сознательной молодёжи, которая к чему-то стремится, которая является образцом для всех. А вы собираетесь планы принимать. А если столько нет образцовых?»

А что, план-то возник только при вас?

Нет, конечно. Я об этом узнали, когда попал в комитет комсомола школы и отвечал за приём, то есть через меня этот отбор шёл. Ну, и я отсеивал, я срывал все планы. Меня вызывали, как сейчас помню, в горком комсомола и отчитывали: типа, кто я такой, что срываю такие планы. В итоге меня убрали с этой должности.

Сколько вы продержались?

Не помню. По-моему, в конце школы меня уже убрали, то есть неполный год учебный.

Что способствовало тому, что вам предложили эту должность?

Активность моя общественная. Я во всяких культурных мероприятиях школы участвовал – я же всё-таки и в оркестре школьном играл, и пел в ансамбле школьном, и так далее. Плюс помогал с обустраиванием школьного музея, который Елена Александровна Юшина создала, музей комсомола.

Тогда были музеи выпускников, каких-то особо значимых людей…

Не только школы. 14-я школа объединённая была из двух школ, 26-й и 5-й. Поэтому там, как минимум, выпускники этих двух школ были, которые так или иначе проявили себя. И плюс вообще нужно было показать историю коломенского комсомола. Достаточно интересный был музей.

Как собирали материалы?

Самый стандартный способ – обход по тем, кто что-то ещё помнит, старожилам или родственникам. Кто-то что-то давал, какие-то материалы, где-то копии брали – всё, что можно было, по техническим возможностям. Но музей был всё равно неплохой.

Собирали именно документы или ещё и разговаривали?

Ещё и разговаривали, воспоминания собирали. Так как я ещё в клубе краеведов был, там тоже решили, что нужно сделать обход по улицам и узнать, кто жил в каких домах до революции. И каждому краеведу, в том числе и мне (хотя меня тогда краеведам нельзя было считать, я просто школьником был), определённый район достался. Мне досталась улица Комсомольская и ещё какая-то. И вот я ходил, в каждый дом стучался: «Тук-тук-тук. Пустите. Есть вопросы». Ну, школьнику открывали, тогда с этим просто было, это сейчас вряд ли так получится.

Для вас комфортной была эта ситуация? Интересно вам было?

Конечно, интересно! Если бы мне было неинтересно, я бы этим не занимался. У меня целая тетрадь огромная сохранилась от этого обхода, где я всё записывал. Потом выяснилось, что очень много ОБС – одна бабушка сказала… Но, тем не менее, тогда это был такой способ сбора материала. По такому же принципу этнографические экспедиции проводятся – ездят по деревням и всё собирают. Но эти данные нужно перепроверять, документами подтверждать.

В какие-то отчёты, в какие-то публикации это ложилось потом?

Легло в отчёты клуба краеведов. И потом это использовалось в каких-то путеводителях в дальнейшем. Сейчас уже подтверждены некоторые вещи документами, а некоторые оказались ложными.

Перепроверкой и доступом к архивам вы тоже тогда занимались?

Нет. Тогда это было вообще очень сложно.

И дальше кто-то уже из более опытных краеведов?..

Должен был, но этого не происходило, потому что попасть в архив было достаточно сложно.

Какие были тогда архивы по Коломне? Вы говорите, что на ул. Калинина был городской архив…

Он тогда не на Калинина помещался, точно не могу сказать, где. У него разные места дислокации были. Один даже на улице Ленина был, в районе пересечения с улицей Леваневского. Была реформа в прошлом году, большая достаточно, областного архива: решили перепрофилировать, создать кусты такие архивные.

Что сейчас в городском архиве хранится?

В основном документация, относящаяся к жизни нашего муниципалитета. А всё, что могло относиться к областному масштабу, должны были оттуда убрать в областной архив.

А период?

Дореволюционный период был представлен только метрическими книгами. Всё остальное только советский период.

 

«Баба Наташа выпускников приглашала на свою дачу»

Давайте вернёмся: вот вы окончили школу и сразу же стали поступать?

Прямо сразу же. И с первого захода поступил. На истфак. Конкурс был бешеный, но я поступил. Это был 1987-й.

Были волнения по поводу того, что не поступите?

Конечно. На истфак поступали, потому что это большие возможности. В первую очередь людей, окончивших истфак, брали в милицию, потому что из них следователи хорошие получались. Понятно, что школа, потому что педагогический институт, – это сразу учителя. Тогда, конечно, была система распределения, могли распределить очень далеко, не очень хорошо это было. Поэтому многие старались сразу где-то найти себе тёплое местечко. Но у меня такого не было, я просто хотел изучать историю, историком быть или археологом. Я не задумывался над тем, куда распределят.

Почему вы остановили свой выбор на местном институте?

Побоялся оторваться от родительского дома. Всё просто. Да и тепличные условия воспитания, не жёсткие, не дворовые, конечно, свою роль тоже сыграли. С одной стороны, это вроде хорошо, но есть и обратная сторона такого воспитания.

Но вы не жалеете, что вот так сложилось, что первым у вас был коломенский институт?

Нет, а почему?

Уровень образования?..

Тогда, знаете, какие там педагоги работали? Каждый педагог – это светило! Рощина Наталья Александровна, баба Наташа её называли все – любимица всех первокурсников. Да и вообще все её потом вспоминали. Я даже не знаю человека, который бы плохо о ней отзывался!

Благодаря чему?

Опять же, индивидуальный подход. Внимание, интересная подача материала, интересная как личность. Можно быть строгим, но человечным. В чём может человечность проявляться? Например, баба Наташа выпускников приглашала на свою дачу отпраздновать окончание. Ну, покажите мне такого педагога ещё!

А где дача располагалась?

В Песках. Мы на электричке приезжали, причём с ночёвкой – все умудрялись где-то спать, дача была большая.

Хорошо было?

Замечательно! Вытоптали ей весь огород! То есть после нас уже никакого урожая получить было нельзя. Ну, вот такие мы!.. Даже фотография сохранилась, когда мы такие счастливые рано-рано утром шли на первую электричку и сфотографировались – там и Лёша Мазуров, и мои однокурсники есть. Мы стоим на дороге, такие все счастливые, беззаботные, жизнь вся впереди.

Потом был у нас Ефремцев, автор книжки о Коломне, выпущенной к 800-летию. Фронтовик, получивший тяжёлое ранение. Всегда ходил (у него, видимо, протез был) с палочкой, переваливаясь. Очень был суровый, его все боялись. Но теперь я понимаю, что для него важен был результат. Он должен был научить студентов знанию истории страны.

Вспомогательную дисциплину преподавал Нисон Семёнович Ватник, ещё одна легенда истфака, любимец истфака. Я так думаю, можно смело сказать, что он занял место Рощиной на данный момент. В моей судьбе он большую роль сыграл, поэтому я ему всю жизнь буду благодарен. Он у меня был научным руководителем дипломной работы. Он поверил в неё.

Была у нас ещё Маргарита Анатольевна Толстая, королева Марго, как мы её называли, тоже очень жёсткая. Но сейчас я понимаю, что их строгость и жёсткость были абсолютно правомерны. Правильный подход был абсолютно: лучше штучный товар воспитать, лучше будет 10, но специалистов, чем 100 недоспециалистов. Вообще, педагогический коллектив у нас был золотой в то время, когда я учился.

Митрофан Егорович Сучков, например, замечательный декан просто был! Андреев, Нагаев – ну, как вот можно их забыть, этих педагогов? Это всё яркие личности! Мне всегда везло, что меня окружали такие яркие личности. Сейчас тоже, кстати, везёт.

Вы жили дома, когда учились? А в общежитии были среди своих однокурсников? Как жизнь там проходила?

Весело. Во всяком случае, я никакой враждебности там особо не видел, хотя, конечно, там была слишком свободная и вольготная жизнь. Разудалая – правильное слово.

Иногородних на курсе достаточно было?

Да, много было. Отовсюду. Из Ярославской области, из Тверской (Калининской тогда), Рязанской…

Потому что тогда институт и факультет были на хорошем уровне?

На хорошем. Институт был очень популярен, естественно. А истфак тем более, это был, можно сказать, первый факультет в институте.

Декан тогда у вас кто был?

По-моему, Сучков Митрофан Егорович, а потом уже был Хлыстов.

Из общественной жизни студенческой что-то припомните особенного?

Да нет, особо не было ничего. Регулярно выезды на картошку в сентябре. Были стройотряды, но я в них не участвовал, хотя наши ребята регулярно ездили.

А что, можно было не участвовать?

Можно было. Я предпочитал каждое лето проводить в библиотеках и в тогда уже начинающих открываться архивах.

Вы сами для себя это организовывали или это под руководством преподавателей?

Нет, сам. Я уже тогда себе интересы научные определил – мне хотелось историей города заниматься. Это был слишком широкий охват на тот момент, но в итоге он всё-таки вылился, то есть на последнем курсе мне предложили написать об истории улиц, и как-то всё само собой получилось – за два месяца я книжку свою написал, за декабрь 1990-го и январь 1991-го.

На основе архивов?

Больше газетных материалов. Я ездил в Химки, в филиал библиотеки Ленина, сейчас это РГБ, и работал с газетами. Руководителем моим был Ватник.

Эта работа для вас что означала в профессиональном плане? Как-то она на вас повлияла?

Очень сильно. Эта книжка до сих пор же пользуется популярностью, востребована, до сих пор на неё ссылаются, даже иногда конкурсы проходят городские краеведческие «Их именами названы улицы».

Издавал кто в то время?

Тогда это была организация, она называлась ТОР, руководил ею Михаил Всеволодович Кострулёв известный. Собственно, если бы не он, книжка не увидела бы никогда света. Это его была идея. Говорит: «У тебя материала полно, давай что-нибудь издадим». Нашёл поддержку у Нисона Семёновича, и всё закрутилось, и достаточно быстро всё было написано.

Она же стала и дипломной вашей?

Да.

В какие библиотеки вы ездили?

Вариантов не было: Историчка и Ленинка. Каждый день не наездишься, но месяц-полтора я точно летом проводил там. Тогда же нельзя было фотографировать, копии снимать дорого. Я на студенческую стипендию что-то мог себе копировать, но это всё дороговато было. А ещё с учётом того, что я одновременно учился ещё в Москве, в Студии искусства музыкальной импровизации.

 

«Меня обчистили полностью: саксофон украли, сумку…»

Ой, а расскажите, что же мы пропустили про это!

Я поступил, учась на третьем курсе пединститута. Узнал просто, что есть такое, тогда это очень раскручивалось. Я же играл в разных коллективах и где-то в 1988-м или в 1989-м попал в ВИАТ – ансамбль, которым Вячеслав Николаевич Соловьёв руководил. Попасть туда было крайне сложно – это один из лучших, если не лучший был на тот момент вокально-инструментальный ансамбль, при дворце им. Куйбышев. Мне повезло: у нас преподавательница английского языка была солисткой там. Я её попросил: «Ирина (она у меня как Ира осталась в памяти), можно хотя бы десятым саксофонистом к вам попасть?» Ну, пришёл, прослушался – и прижился. Съездил с ними на гастроли на Азовское море. Тогда ещё база «Альбатрос» была – два года подряд мы туда ездили. Хорошие гастроли были, запоминающиеся! На поезде, со всей аппаратурой. Это не как сейчас: колонки-то все были огромные, неподъёмные, тяжеленные! Мы приезжали и на этом «Альбатросе» месяц жили и играли каждый вечер танцульки на площадке. И каждый вечер начиналось с того, что нужно было выставлять аппаратуру. А потом её убирать.

Это заработки в том числе?

Да нет, какие там заработки: проживание, питание. Это 1989-й и 1990-й.

И естественно, встал вопрос, что я хочу улучшить качество своей игры. Встал вопрос о том, что надо поступать в Студию искусства музыкальной импровизации в Москве, больше некуда.

Именно для саксофонистов?

Да. Меня хватило только на один курс – загруженность была бешеная. Там же вечерние занятия, соответственно, после института я на двухчасовой электричке должен был ехать туда. За лекции я платил, между прочим, абонемент был. Возвращался я на последних электричках, как правило, приезжал где-то в полтретьего ночи. А утром ещё на лекции надо бежать, и ещё надо к ним готовиться. Я в электричке готовился. В итоге я вымотался. Возвращаясь обратно, я просто как убитый спал. И, в общем, меня обчистили полностью: саксофон украли, сумку украли. Меня на станции Голутвин патруль разбудил, говорят: «Давай вставай». Я говорю: «А где вещи?» – «Не знаем, нет ничего». Это меня очень сильно подкосило морально, вообще просто убило. Депрессия у меня была очень мощная после этого, я хотел из института уйти… Проблема заключалась в том, что у меня был чужой инструмент, который я взял под расписку. Инструмент стоил безумный денег – 900 рублей! При зарплате в среднем 100 рублей. Мои родители, чтобы за этот инструмент расплатиться, продали всё, что только можно продать, занимали у кого только можно. Поэтому это для меня был удар сильнейший. Так и не нашли в итоге.

Вы сразу же бросили эту историю с Москвой или ещё какое-то время покатались?

Куда кататься уже без инструмента? И музыкой не захотелось заниматься больше. Ничем. Поэтому я сразу после окончания института пошёл в армию. Мне было вообще всё равно, куда я попаду. Но отслужил я всего лишь год, повезло.

Почему год?

Тогда только-только ввели экспериментально год, на мне призыв на год был первый раз. Оттуда я пришёл – и сразу же меня под ручки: «Пошли работать, будешь по исторической части нам помогать. На телевидении коломенском».

Это уже какие-то ваши связи начали работать?

Да. Потом газета была, администрация города – в отделе культуры работал. После этого я в Москву уехал работать. И вот там как раз опять мне повезло, опять мне встретились замечательные люди. Ну, правда, не без проблем: я получил очень жёсткую школу жизни в Москве. Мои руководители были достаточно жёсткие, требования были очень высокие к работникам. И в то же время я не жалею о том, что мне там и проверки устраивали ненормальные… Например, посадили меня на кассу. Я уходил позже всех, и поэтому было очень удобно: мне жить-то негде было в Москве, поэтому я часто в офисе оставался ночевать.

Мы не назовём, что за организация?

Не будем. Это частный бизнес, но очень крупный – организация была одна из крупнейших торговых в стране, которая занималась продажей пива, разливного и бутылочного. Тогда просто надо было выживать, какие-то деньги зарабатывать. 300 долларов стартовый оклад был.

Это 90-е?

Да. Ни о чем, можно сказать, 300 долларов, минималка. Мне поставили условие: если хочешь карьерного роста, ты за такое-то время должен это, это, это освоить. И я сидел, осваивал программы всевозможные компьютерные, 1С, например, которая тогда появилась. Освоил. Поэтому меня посадили в итоге на кассу. И вот одно из первых испытаний таких серьёзных, когда мне прислали деньги, выручка из заведения – всё перемотано, всё как положено. Я, естественно, не разворачиваю, говорю главному менеджеру: «Завтра утром всё я тебе так же отдам». А утром он приходит, начинает считать и говорит: «Здесь не хватает». Говорю: «Как не хватает?!» – «Ну, так вот, я тебе отдал другую сумму». И я выплачивал. Я ничего доказать не мог. Это был первый жизненный урок: всегда пересчитывай. И таких было разных случаев достаточно, прежде чем я понял, что жизнь – она другая.

 

«Я поиграл с разными звёздами»

Тем не менее, я был благодарен: несмотря на то, что эти руководители меня наказывали, в то же время они разглядели во мне музыканта и способствовали тому, что я познакомился с очень многими известными музыкантами того времени. Например, был такой бар-ресторан «Элефант» в центре Москвы, на Петровке. Я там показал, что я играю, они говорят: «О, хорошо, будешь у нас арт-менеджером, будешь музыкальные группы на вечера находить». Я говорю: «Отлично!» То есть я работал в офисе, а вечером шёл в «Элефант» вечеринки всевозможные устраивать. В этом «Элефанте» были Пугачёва, Киркоров, Пресняков, Кальянов, Никулин – вот эта вся компания.

Но они через вас уже шли?

Нет. Они приходили просто пивка попить, день рождения отметить. И я вот это всё видел. Так я познакомился с Пресняковым-старшим и так далее. Играл на дне рождения Кальянова. А когда менеджером был, искал группы. Направление было выбрано, согласовали с руководством, – ритм-энд-блюз, блюз, рок-н-ролл. Я ходил по всем клубам, отбирал коллективы, приглашал. Естественно, они стали слетаться, как только узнали, что есть новая точка, новая площадка, закидывали демонстрационками – у меня до сих пор они сохранились, группы, которые впоследствии стали очень известными. Такие прикольные демонстрационки на кассетках или на первых дисках компактных. И я условие ставил: со всеми хочу играть, джем-сейшн обязательно. У меня сразу же была и практика, и знакомства появились, и дальше все пошло-поехало. Я так, собственно, руку и набил.

Это к вопросу о том, что есть жёсткий руководитель – и он же одновременно и человек. То есть человеческий подход. Когда человеческий подход заключается в том, что мы друганы, то не соблюдаются никакие рамки в работе, субординация. А субординация должна соблюдаться: на работе по имени и отчеству, всё как положено, а после работы – пожалуйста. Если надо помочь, беспроцентный кредит – люди давали. Но в то же время спрашивали. Нет – значит, извини, отвечаешь рублём. И всё было в порядке. Вот эту школу я прошёл, очень хорошая была школа. Причём во многих организациях я работал, и у меня как-то получалось так, что везде был одинаковый подход. Я видел, что директор – это не тот, кто своих берёт, с которыми удобно работать, а тот, кто берёт профессионалов, которые терпеть друг друга не могут, но он находил к каждому подход, и они все работали на одну цель, и всё успешно функционировало. И я просто очень благодарен, что те, с кем мне довелось эти годы провести, замечательные люди просто! Особенно (уже, к сожалению, его нет) Олег Юрьевич Смирнов – он для меня много сделал. После Липкиной, после Максимовой, после Цымбалова Смирнов однозначно в этом ряду, без которого меня бы не было никогда, это точно.

Получается, у вас была перспектива серьёзная остаться в шоу-бизнесе.

Ну да, я поиграл с разными звёздами. Я терпеть не мог и до сих пор не люблю памятные фото: я с таким, я из них, я тут… Поэтому у меня много чего не сохранилось. А так бы можно было показать, с кем я и чего.

Вы чувствовали, что вы, может быть, уже звезда?

Звёздную болезнь я пережил, ещё будучи солистом хора, в детстве. Вот тогда у меня была звёздная болезнь! Мне до сих пор стыдно за это, но я её пережил. Это к вопросу о том, что я ломал не один раз об колено свой характер. Это выглядело так примерно. Вот мне кажется, что мир огромный, вселенная. И вдруг в один прекрасный момент ты понимаешь, что твоя вселенная – это маленькая точечка, что ты не знаешь мир этот совершенно. И вот это расширение производило на мозг, конечно… ты вдруг открывал для себя такие вещи, от которых даже ценности менялись у тебя. И на психику это сильно влияло. Нужно было как-то совладать со всеми чувствами, эмоциями, которые при этом раскрывались. Я вдруг видел совершенно другие подходы, другой менталитет людей…

Наверное, ещё Москва, да? Концентрат такой, сгусток жизненных ситуаций…

Конечно. Я видел щедрое пожертвование, великодушие и видел и подлость, и предательство – всякое было. Всё надо было пережить. В общем, Москва дала мне очень много.

Как долго этот период продолжался? Когда следующее переключение состоялось?

Когда предприятие, мощное, можно сказать, российского масштаба, где я занимал достаточно хороший пост, разорилось из-за кризиса финансового, который был тогда в стране. Тогда произошёл скачок курса валюты, в 2008-м или даже позже, когда в два раза всё обесценилось резко. А у нас была продукция премиум-класса, и встал вопрос: либо мы выпускаем по-прежнему премиум-класса, но при этом никаких гарантий никто не даёт по продаже, потому что слишком дорого всё, и сколько это период кризиса продлится, никто не знал, либо мы переходим на дешёвую продукцию. И вот на этом мы не сошлись. Мы считали, что на дешёвую надо переходить, практически весь коллектив, а руководство считало, что надо оставаться в премиум-классе. И на этом не сошлись – все уволились, и всё развалилось. Я остался без работы, долгое время не мог себе работу найти. А потом мне подвернулось предложение. Если бы не Нисон Семёнович Ватник, золотой человек, то моя судьба непонятно, как сложилась бы. Опять у меня на пути встретился хороший человек, который говорит: «В аспирантуру поступай».

А вообще весь этот период 90-х вы держали связь с городом?

А как же, я же здесь играл. Я же всё время играл какие-то свадьбы, дни рождения… Тот же ВИАТ ещё какое-то время просуществовал, и поэтому я играл с ним тоже.

Для вас это важно было в исполнительском, музыкальном смысле? Или это связь с городом?

И связь с городом, и вообще здесь же людей много хороших. Как я могу бросить? Мне с ними комфортно, мне с ними приятно работать. Много профессионалов.

В плане истории что-то было в этот период?

Продолжал работать с клубом краеведов. Но это было вялотекуще, я бы сказал, в принципе, я выпал по истории на долгий период.

И возвращение состоялось уже…

Только благодаря тому, что мне предложили аспирантуру. Вот тут состоялось возвращение. И вот здесь всё закипело, фактически очередной прорыв. Я занялся биографией известного коломенца Ивана Андреевича Слонова. Когда я выяснил, где он умер, когда умер точно, нужно было провести архивные поиски. Я с ними успешно справился, даже больше, чем люди вообще представляли. Одно задание давали, второе, третье – со всеми я справлялся, как-то у меня хорошо получалось, быстро и в полном объёме. А потом нужна была работа. Я просил – и в итоге попал работать туда, где я сейчас работаю, в Государственный архив научно-технической документации, где занимаюсь родословными исследованиями, генеалогическими. Параллельно учился в аспирантуре заочно. Закончил, но не защитился. Я это называю в шутку «какаин»: какая степень? – какаин (кандидат в кандидаты исторических наук)!

Что ж Нисон Семёнович вас не удержал?

А вот тут опять законы стали меняться. Мне в этом плане что-то совсем не везёт. Когда я поступал, кандидаты исторических наук имели право заниматься аспирантами, а в первый же год учёбы закон поменялся – только доктора имели право. И Нисон Семёнович вынужден был меня отдать в руки другого научного руководителя. Сперва это был Ковалёв Дмитрий, потом Алексей Мазуров. Но не успел я защититься по разным причинам, в первую очередь по своим.

Не планируете?

Планирую, однозначно. Но это непросто сейчас: надо найти научного руководителя, надо найти диссертационный совет…

Какой резон-то вам-то? Уже у вас имя есть в науке…

Помните: без бумажки ты…, а с бумажкой – человек? Этот принцип работает до сих пор.

Монографию планируете?

У меня есть две: дипломная и та, что недавно вышла – «Страницы истории Вознесенского храма» совместно с Евгением Ломако. Я считаю, это замечательная книга, она удалась, работа была тяжёлая над ней, но удалось осуществить то, что ещё никому не удавалось, – такого подхода, во всяком случае, не было: показать историю храма не просто на шкале времени, а через историю прихожан и прихода. Это совсем другое восприятие. Такого подхода к раскрытию темы истории храма я ещё не встречал. То есть каждое изменение состава прихода вело к изменению облика храма – это видно прямо сразу. И что именно родственные связи играли роль в том, почему такой проект был выбран, а не другой. Вот эти все цепочки показываются. Тогда, на тот момент (да и сейчас зачастую тоже, но в меньшей степени) родственные связи играли большую роль в происходивших событиях.

Вы получаете какую-то критику на эту книжку?

Пока нет, а хотелось бы. Но только объективную. Есть критиканство, а есть критика. Но критику хотелось бы реальную, нормальную. Было кое-что высказано, но я не посчитал это серьёзным, например: как могли спланировать треугольник, тогда же воздушного шара не было? Ну, у меня возражение сразу: а как же тогда построили деревянные башни Коломенского кремля? Та же самая, например, Свиблова башня деревянная была – её как-то построили, она же не низкая была, хоть и деревянная. Значит, с неё можно было окрестности осмотреть, созерцать. А раз уже такие вещи высотные были, значит, можно было посмотреть. Тем более Коломна была одноэтажная преимущественно, утопала в садах, но виды были прекрасные. Достаточно подняться на 10-метровую высоту – пожалуйста, всё видно.

 

«Говорят, даже Элтон Джон в свою коллекцию у него купил»

Мы не поговорили совсем о том, как менялась Коломна за время вашей жизни: 80-е, 90-е, нулевые. Что можете особенного отметить?

В Коломне много интересных людей проживает. И очень хочется этих людей узнать. Хорошо, когда ты не просто со стороны с ними знакомишься, а через какую-то тусовку. Был такой мастер по изготовлению очков из дерева – никаких металлических или пластиковых элементов там не присутствует. Только из дерева, причём иногда из драгоценных пород дерева. Это был Антон Салтанов. В Коломне он оказался не просто так, здесь жила его родная сестра Надежда Салтанова. Она училась в пединституте на филфаке и была замужем за музыкантом, который в некоторых кругах очень популярен, Алексеем Заевым. Он вышел из видновской группы музыкантов, откуда, например, Найк Борзов происходит, откуда происходит группа «ХЗ».

У Заева своеобразные такие тексты были. Он сам музыку писал, стихи и сочинял музыку на стихи известных западных поэтов, но таких философских поэтов. С ним сотрудничала Наталья Медведева, известная жена Лимонова. Он даже с ней записал альбом совместный когда-то. Заева сейчас, правда, нет в живых, но он жил в Коломне. Я тогда в разных группах рокерских играл местных, а он ходил на эти рокерские тусовки и там меня заприметил. Так мы с ним подружились. Я приходил к нему домой, он на улице Ленина жил с Надеждой, а через Надежду я познакомился с её братом Антоном. Вот, собственно, цепочка такая.

У Антона мастерская была по адресу: улица Левшина, дом 26 – красное двухэтажное здание, кирпичное, построенное когда-то фабрикантом Бабаевым для производства шёлковой продукции, там была ткацкая фабрика шёлковая. Её планировка до сих пор и осталась – с высокими потолками, фактически заходишь, а квартиры представляют из себя небольшие цеха. И вот как-то я зашёл в мастерскую к Антону, а он тогда был болен тем, что осваивал новый вид продукции – футляры деревянные для мобильных телефонов. Тогда входили в моду мобильные телефоны, не у всех они были, а уж тем более футляры деревянные. То есть был такой порыв у него: вместо того чтобы стразами украшать, какими-то драгоценностями, давайте из драгоценных пород дерева сделаем.

Но мне больше всего нравились очки. Вот у меня такие очки, которые я в своё время на память взял у него. Они мне понравились по форме, косые такие, прямо на меня сразу легли. Я говорю: «Это моё!» Он говорит: «Ну и забирай» – «Отлично!» И вот я их храню. У него они номерные все, он писал на дужке, как на моих написано: АС и номер 156. Очки его пользовались популярностью, он реально на них хорошо деньги зарабатывал. Говорят, даже сам Элтон Джон в свою коллекцию у него купил. Не знаю, насколько это достоверно, но свидетелей этому много.

Вот такой замечательный мастер жил у нас. К сожалению, очень рано ушёл, причём обидно: поехал кататься на лодках по сибирским рекам, и там укусил его клещ энцефалитный, а это вовремя не распознали. Умер он в Коломне, такая вот беда… Сейчас о нём практически никто и не помнит, и я очень рад, что есть возможность напомнить, что был такой замечательный человек. Таких наверняка у нас в Коломне очень много было мастеров – в чём-то другом.

 

«На первом же концерте я вышел в валенках 45-го размера и в шинели»

Что касается тусовок музыкальных. У нас рок-клуб же в Коломне существовал, как ни странно, под патронажем комсомола. Ну, а как? Хочешь, чтобы всё было цивилизованно, значит, надо руководить этим. Естественно, что сильно цивилизованно всё равно не получалось. Самые роковые тусовки проходили в клубе посёлка Кирова (Протопопово). Там все тусовки собирались, все андеграундные концерты игрались. Групп было очень много.

Именно коломенского происхождения?

Да, в большинстве своём. Но и приезжали. Как раз Лёша Заев приезжал и выступал с местными музыкантами. Тогда прозвучали знаменитые песни, хиты, типа «Лётчик Талалихин» из репертуара группы «ХЗ». Вот тогда все познакомились. Тогда коломенское роковое сообщество помешалось на этой группе «ХЗ», продавали кассеты везде… Это такая матершинная группа: ХЗ – это «х… забей». Сейчас эта группа не существует, к сожалению многих поклонников. Концерты регулярно собирали даже тысячные залы, представляете?

Где? Здесь?

В Москве, это же видновская группа. Я участвовал в одном таком концерте-тысячнике – это незабываемое впечатление! Это не зал небольшой, на 50 человек, это больше тысячи человек собирается. И все поют, песни, все их знают. Одна из самых безобидных песен, например, такая: «Велика старуха Русь от конца до края. Я, наверное, обосрусь, место выбирая…» Это самое, можно сказать, безобидное, нематершинное. Но, опять же, есть матерные группы, у которых мат ради мата, от их текстов просто выворачивает наизнанку, потому что это и некрасиво, и просто вульгарно. А здесь просто других слов не вставишь, это всегда смешно, с юмором подаётся. А в музыкальном отношении стили все, какие только угодно, от джаза и до авангарда и хеви-метала. Песенки все короткие, от 30 секунд до полутора минут, не больше. С группой сотрудничали такие известные музыканты, как, например, Алексей Глызин, Марина Хлебникова (она себя преподносила в альбомах как Марья-искусница). На концертах неоднократно выступали Кирилл Немоляев из группы «Боня Нем», Лаэртский. Песни для группы с удовольствием другие исполнители предоставляли. Олег Коврига, например, правда, он сотрудничает уже не с ХЗ, а с одним из основателей группы, Игорем Бажановым «Бегемотом». Опять же про «Бегемота»: первое его появление в Коломне было с таким вызовом. Он уже снимался в фильме «Авария, дочь мента», главного панка играл, с таким хаером. Когда фильм вышел, он имел очень большой успех, и этого панка заприметили. И вдруг этот Бегемот приезжает в Коломну. Собралась компания честная рокеров местных, ждут появления звезды. И вдруг появляется лысый парень без хаера на площади перед кинотеатром «Горизонт» (где маленький проход между домом по Шилова и «Додо пиццей»).

Там вроде и площади-то особо нет?

Площадь перед «Горизонтом», самый конец. Мы стоим. Идёт звезда. Подходит. Как звезда здоровается со всеми. А потом встаёт у берёзки и спокойно делает дело. А мы: «Ничо се! Что делать? Сейчас милиция поедет – нас же всех повяжут!» Ничего, нормально, это же панк! Вообще Игорь Бажанов очень хороший, щедрый человек, я с ним до сих пор сотрудничаю в его уже сольном проекте. Он очень хорошо относится к музыкантам, к людям, несмотря на внешне эпатажный характер. Ну, бывает резким – это к вопросу о том, что можно быть жёстким руководителем и хорошим человеком. У нас в Коломне я чаще встречаю такое: если жёсткий руководитель, то сразу к тебе отношение как к плохому человеку. Хотя я считаю, что это неправильно. После московских руководителей я могу сказать, что надо спрашивать жёстко, но в то же время руководитель должен заботиться о каждом своём сотруднике.

Так вот, в Коломне было много очень групп рокерских, панковских в основном. Я состоял в группе, которой руководил Сергей Тимохин, он сейчас батюшка в белоомутском храме. А когда у нас группа была, я не умел ещё практически играть на саксофоне, фактически первые шаги тогда делал. На первом же концерте, который был в ДК им. Ленина, я вышел в валенках 45-го размера и в шинели. Как Филиппок такой!

Это образ такой был?

Да, типа того. Это 1989 год где-то, как раз «ХЗ» только появились. Вот у меня был такой образ смешной, это запомнилось очень сильно, но играть я и не играл фактически – что-то там не в тему дунул. Дальше я просто в этой тусовке вращался – здесь поиграешь, там… Мне очень нравилось играть на ходу и импровизировать. Заев меня и заметил на одном из концертов и пригласил записываться в очередной альбом «ХЗ».

Как всё прошло?

Отлично всё прошло. С тех пор практически на всех альбомах «ХЗ» звучит мой саксофоне, в том числе на хитовых вещах, которые у них есть.

Дальше Найк Борзов меня стал приглашать, я тоже в его альбомах записывался. Ездил с ним в турне, посвящённое альбому «Лошадка», – пол России объездили, от Калининграда до Новосибирска. Я брал отпуск на работе, у меня вариантов не было. А дальше так и пошло: с этими рокерами, с этими… со многими играл и записывался. Не всё сохранилось, не все записи уцелели, а уж про фотографии вообще молчу – я просто не фотографировался. Играл, например, в группе «Ночной проспект» – коломенская группа рокерская, оттуда вышел Эдгар Герман – он сейчас известный, в Германии живёт, а тогда он был Гарик Плаушинайтис. У него мама была декан иняза, поэтому мы репетировали прямо в институте, на пятом этаже, где деканат был. Прямо поздно вечером в рекреации выставляли аппаратуру – и поехали.

Позволяли?

Да, тогда это возможно было. Сейчас это невозможно даже представить! И вот на весь институт грохот стоит! Мы тогда интересные вещи брали – какую-нибудь Шаде, пытались по мере возможности повторять, делать кавер.

На какой почве выросла эта жизнь коломенская рок-музыкальная?

Эпатаж – вот вся почва тогда. Тогда было веяние такое – всё необычное, эпатирующее: не умею играть, главное, что-то своё придумать, пусть это ужасно слушается, но зато своё. Было такое веяние даже: если ты что-то слушаешь и повторяешь, то ты не музыкант вообще. Мне никогда это непонятно было, я всё равно слушал и старался копировать, повторять партии. В итоге всё равно все пришли к тому, что надо уметь играть хоть как-то, чтобы хоть какая-то картинка была музыкально красивая.

Групп было много. В интернете можно посмотреть. Была группа «В Африке», группа «Трещина». Каких только не было названий!

Как так получилось, что именно протопоповский ДК был таким центром? Там какой-то был руководитель, что ли?

Да нет, просто на отшибе, знаете, с глаз долой… Там зал был для тех времён нормальный. Сейчас ремонт сделали, там, конечно, цивильные условия. Тогда колонки все перебирались, постоянно динамики горели, их палили музыканты. Там же на полную громкость вырубали – естественно, всё время горели эти динамики. А где их взять? Купишь? Нет. У нас были умельцы, которые всё это делали, латали.

А публика какая приходила?

Придут, напьются – всё хорошо, в безудержном экстазе. Есть ролики, можно посмотреть, какая публика была и какие танцы были.

Это в основном местные или тоже какие-то приезжие были?

Да нет, местные, конечно.

Те же студенты, да?

Трудно сказать, кто. Наверное, студенты были. Весёлое время было, да, весёлое. Конечно, и тревожное – у родителей особенно, потому что выпивка есть выпивка… Были такие, которые спивались, это самая беда, конечно, которые это взяли себе за образ жизни. Музыканты были у нас, которые в итоге ушли рано из-за этого и как музыканты не состоялись, но зато поэпатировали.

С отцом Сергием я, например, до сих пор общаюсь, он поддерживает до сих пор музыкальную жизнь, и в Белоомуте очень часто проходят интересные концерты, именно с участием живых коллективов.

Кстати, у матушки Ксении же тоже довольно серьёзные коллективы выступали. Это вообще параллельная жизнь?

Это жизнь мне абсолютно неизвестна. Вот старая «Лига» – это другой вопрос, но она тогда ещё не имела никакого отношения к церкви. И, откровенно говоря, это, на мой взгляд, были обычные бандитские притоны, хорошо, что их разогнали. Там уже было серьёзно, не эти детские пляски в ДК им. Куйбышева – и со стрельбой, и доходило до убийства, поэтому эта история мне не нравится.

 

«Старик, торгующий браслетиками»

Вот книжка, которая вышла к 800-летию нашего города. Автор Григорий Петрович Ефремцев. Она была подарена моей бабушке: «Участнику торжественного заседания, посвящённого 800-летию Коломны, Пищулиной Клавдии Фёдоровне, горком КПСС, исполком горсовета, 26 сентября 1977 года» – дарственная надпись. Здесь экслибрис – все книги у меня оштампованы. Это я сам уже делал, учась в институте, мне делал мой однокурсник Дима Дериенко. Эта книжка и символична для меня: я здесь запечатлён на фотографии – это детский сад «Солнышко», о котором я говорил, где мне первые уроки музыки преподали фактически, где я познакомился с тренером по конькобежке, моим однофамильцем. И до сих пор с ним поддерживаем отношения. Я очень часто играю на его персональных выставках.

Вот этот мячик, он непростой. Ему больше 70 лет. Я, будучи ребёнком, играл с ним. И дядя мой, когда был маленьким, в 1955 году тоже с этим мячиком играл. Я не знаю, кто его выпускал, здесь никаких отметок нет. Он был больше, он сдулся, потому что очень много трещин. Конечно, мне бы хотелось, если это возможно, чтобы кто-то его отреставрировал, – это реально музейный экспонат! На сегодняшний момент я таких не видел больше нигде.

Здесь две папки – это малая часть моего семейного архива. То есть всё, что раньше было в чемоданах, в тумбочках, в шкафах, было собрано, отсортировано по каждому человеку из моей семьи, из моего рода, каждая папка подписана, всё по хронологическому принципу построено. Можно проследить историю жизни того или иного человека от рождения до смерти. Я принёс две папочки (у меня целый шкаф большой) – начало моей жизни и конец жизни моего деда по маминой линии.

Начнём с себя. Фотографии в люльке я показывать не буду: вы же сами знаете, что самая традиционная фотография – показать, что ты мальчик, а не девочка!.. Вот сохранились бирки из роддома. Мама их сохраняла, я их тоже сохранил.

Почему две?

На ручку и на ножку, это вроде стандарт.

А это волосы – на один год отрезали. Я их не распаковывал, конверт как он был, так и есть.

То есть вы не знаете, какого они там цвета?

Давайте прямо сейчас и посмотрим. Вот они, лежат…

А это вот мама записывала первые мои слова. Например, «спрятал» я называл «пасела», «р» не выговаривал. Это август 1972 года. «Возьми на руки» – «на зили», «спасибо» – «топися», «мотоцикл» – «тацицы», «автобус» – «татопа». «Как на Вадикин день рождения испекли мы каравай» звучало «писякули каяяй». Отец курил тогда – «папа, пошли килить» вместо «курить». «Р» давалось мне долго. В детском садике учили очень просто: взяли обычную зубную щётку и оборотной стороной на язык – я как сейчас помню эти пытки. Но я научился говорить «Р». Когда я сказал «Р», я даже сам не поверил! И потом пошло, зарычал.

Кстати, есть какая-то история, связанная с тем, почему вас назвали именно так?

Мама сказала, что ей пришло в голову озарение, что я должен быть Вадиком. В роду не было вообще, я единственный по всем линиям Вадим. Вот Виктор, понятно, брат, – он назван в честь деда.

Вот знаменитая фотография – здесь все друзья Кочетовы. Они жили прямо рядом с Мемориальным парком, в военных домах Он, кстати, умер в 92 года, Кочетов Иван Павлович. Долго время я его встречал на улицах города – такой старик, торгующий браслетиками. Он их сам изготавливал, такие мелкие браслетики из бусинок, из бисера…

Куда ребёнка отправляли летом? Естественно, в пионерские лагеря.

Даже в таком малом возрасте?

Родителям мной заниматься некогда было. Моя мама в своё время подписывала: май 1975 года, посёлок Малаховка, санаторий.

Это обязательный поход на могилу деда 9 мая. После этого традиционно застолье было в квартире. С соседями встречались: пожалуйста, приходите все, дом открыт. Сейчас, наверное, тоже у некоторых это есть, но в моей семье так уже не заведено.

А почему такая открытость, расположенность?..

Обстоятельства меняются уже. Тогда сами готовили, а сейчас проще куда-то пойти, потому что после гостей море посуды надо мыть.

Но вот их-то это не смущало.

А нас сейчас смущает…

Фотография у знамени в пионерском отряде – это не каждому было дано, тем более в таком юном возрасте.

Дневник у меня сохранился только, наверное, за восьмой класс, но его здесь нет. Ранние дневники не сохранились. Вот тут как раз и был мучительная дилемма: сохранить или не сохранять? И в какой-то момент я подумал, что не надо, а потом понял, что зря это сделал. Казалось бы, что в этой тетрадке такого интересного? А сейчас смотрится, спустя 50 лет, уже совсем по-другому.

Обязательно в 22-й школе были походы в музей Коломзавода. Вот такой поход.

Получается, музей-то сложился достаточно давно именно в том виде, в котором сейчас он существует?

Он изменился очень сильно по сравнению с тем, что было, конечно, в лучшую сторону.

 

«Ярлык приклеивали: ты предатель, трус, отжирался на немецких харчах»

Из всех, кто здесь представлен, наверное, наиболее яркая личность – Надя Шацкая. Она была в перестроечное время солисткой группы «Шахерезада», изо всех углов эта группа звенела. Она даже участвовала в знаменитом «Музыкальном ринге», где присутствовала группа «Звуки Му». Кстати, со «Звуками Му» у меня несколько концертов было, потому что я знаком с музыкантом Павлом Хотиным и Алексеем Павловым, барабанщиком. У нас с ними были совместные проекты, но сейчас и такой группы нет после смерти Липницкого… Так вот, Надя в передаче «Музыкальный ринг» выступала как критик, громила группу АВИА. Все тогда возмущались: группа популярная, а она против них…

Это поездки на море. Они стали возможными благодаря тому, что отец нашёл работу новую, достаточно тяжёлую – он плавал на рыболовецких судах за границей, Тихий океан в основном. Там уже совершенно другие деньги были, благодаря этому была возможность вывезти детей на море. Мы два года ездили.

Это я бредил: тогда был конкурс объявлен – искали актёров в новый фильм про Тома Сойера. Я думал: хочу сниматься в кино! Но, естественно…

Это мои гастрольные поездки с хором «Костёр»: Ставрополь, Домбай, Теберда. Мы туда ездили то ли 7 ноября, то ли 9 мая. Было очень холодно, но горком сказал: хор должен выступать. И вот мы стоим у Вечного огня. Мы все замёрзли, очень многие заболели после этого, потому что все одеты, обратите внимание, в тёплых одеждах, а мы во всём лёгоньком. Но было сказано: не волнует ни разу – хор должен выступать. Я там заболел, потом месяц провалялся в инфекционной больнице в Феодосии, в детском отделении. А потом меня перевели во взрослое, потому что мест не было – было очень много заболевших в тот год, дети заражались.

Вот дневник, кстати, можете посмотреть, как я учился. Двоечник.

Мы совсем не поговорили про успеваемость в школе.

Средняя.

Ну, заодно вы посмотрели, как хранится всё у меня: прямо год за годом можно увидеть.

Сколько папочек у вас по вашей биографии?

Пять или шесть. По другим меньше.

Это по деду папка… По лечению: соцобеспечение отправляло его каждый раз в санаторий.

Это сидят три очень хороших человека: дед, муж родной сестры моего деда и его однополчанин. Как раз этот родственник концлагеря прошёл. В самые первые дни войны, будучи контуженым и раненым, в бессознательном состоянии, он попал в плен под Невелем. Он был командиром артиллерийского разведывательного подразделения, младшим лейтенантом. Освободили его только в феврале 1945-го. Он по всем шталагам мыкался. Где, какие конкретно – мне так и не удалось выяснить. Но после того как его освободили, в Германии уже, его сразу направили под Подольск, в фильтрационный лагерь. Он как раз там Победу встретил, дальше его определили в штрафбат, уже после войны. И штрафбат у него был в Прибалтике. Насколько я понимаю, штрафбат – до первого ранения. Пробыл он там до конца 1945 года. После этого его реабилитировали, он все проверки прошёл, ему вернули звание, наградили медалью «За победу над Германией» и отправили домой. Его звали Николай Анисимович Драгунов, уроженец Саратовской губернии.

Сколько он прожил?

Где-то около 70 лет. 1985 год он успел застать, но я не помню, получил он орден Отечественной войны второй степени или нет. Мне кажется, получил.

То есть во время войны он был молодым человеком?

Совсем молодым. Вообще судьба у него очень тяжёлая. В брежневские времена таких, как он, гнобили по-чёрному: ярлык приклеивали, что ты предатель, трус, отжирался на немецких харчах, пока все умирали на фронте. Это вот я сам лично помню из детства. Он всё время плакал, говорил: «Не могу устроиться нигде. Мне дают отказ как предателю». Но при Сталине такого не было отношения, я могу сказать это точно. При Сталине он устроился сразу по прибытии в Рязань, где жила его семья, прорабом на стройку – извините, руководителем! И долго работал, где-то до середины хрущёвских времён. А потом началось вот это. При Брежневе всё по нарастающей шло, и к концу правления Брежнева, в конце 70-х, это вообще невыносимо было. Незаслуженно!..

Вот из Киева Шпаковский, очень интересная личность. Дед вместе с ним прошёл всю войну, это был его самый лучший фронтовой друг. Умерли они почти одновременно, в один и тот же год, может быть, месяц разницы. Деду не сказали, что тот умер, он в это время лежал в больнице, и ему не стали говорить, потому что очень боялись за его здоровье. Есть прекраснейшие письма между ними, переписка великолепнейшая. Когда читаешь… Это целая отдельная история. У меня ребёнок по ним писал сочинение. До сих пор горжусь этим сочинением.

Это дед в парке Мира – любимые походы. Так как они жили на Калинина, куда им ещё ходить? Конечно, в парк Мира! Вот они приходили на травке отдыхать.

С бутербродами, с термосом…

Опять же, можно сейчас такое себе представить? За редким исключением. На лавочке, в лучшем случае. Да ещё с алкоголем… Зарядку делать он ходил в парк.

Вот этот документ интересный. Процедура получения квартиры. Это 1967 год, а заехали они только в 1971-м – четыре года эта катавасия длилась. Хотя вот написано: «Наш сотрудник, товарищ Пищулин, проживает на улице Калинина, дом 14. Ввиду того, что дом принадлежит тресту Мособлстроя № 3 и намечается перевод Пищулина в другой дом, прошу вашего разрешения на заселение указанной квартиры сотрудником нашего института».

Документы всякие о прописке моего отца. Просто так нельзя было прописать… Можно процедуру прописки показать на основании таких документов. Состав семьи – справка, кто прожил на тот момент, меня ещё нет здесь, я ещё не родился.

Вот эта серая книжка – дневник. Здесь очень интересные данные есть, мелочи такие, которые показывают прямо по дням, чем он занимался. Например: «21 сентября 1970 года. Кустовые собрания в корпусе в отделе главного технолога. Обратить внимание на рост рядов партии. 21 сентября в 14:00 во Дворце культуры завода Куйбышева состоится семинар пропагандистов». Кто сейчас об этом вспомнит? «24 сентября в 15:00 семинар комсомольских пропагандистов в парткабинете горкома партии, улица Октябрьской Революции, дом 239. Начало учёбы». Ну и дальше так вот, день за днём.

…Ну, снова, как мы видим, опять на излечении, уже третье лечение. То есть он постоянно ездил, и нормально это было – все за счёт государства оплачивалось.

Это вот книга справочная, это вообще интересная штука: это конспекты (пахнет даже, как у вас пахнут все старые вещи) произведений Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Ленина и Сталина. Не знаю, где это сделано. Судя по всему, это, скорее всего, во время его прохождения службы, либо середина 50-х, либо конец 40-х.

Это вот дали участки. Был сад, сейчас уже нет…

Мандат на городскую партконференцию: чтобы попасть, нужно мандат иметь, не просто так приходили, печатали специально, даже именные – обалдеть!..

Дальше печальное начинается. Это последнего фото при жизни – день рождения. После этого дня рождения он попадает в больницу и уже не выходит. Вот справка о смерти… Любили фотографировать, полностью весь процесс фотографировали – видите, сколько народу было…

Вот вся его жизнь, всё, что сохранилось.

Эта система очень хорошая: так мы можем показать людям, как это возможно собирать и как важно это сделать.

Ты же в процессе работы очень много открытий делаешь. Я когда собрал про маму, я рыдал потом, потому что не ожидал, что у неё такая насыщенная была биография. Я когда все папки про неё собрал, это было что-то для меня! Я листал и рыдал: я ничего не знал, получается, – как она работала, какие трудности были… Особенно когда забираешь переписку от умерших родственников, там иногда такие вещи всплывают…

Спасибо, Вадим Юрьевич.