Рассказчик: Юрий Викторович Никандров.
Собеседница: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 24 августа 2026 года.
Дата публикации:
Юрий Викторович, расскажите, пожалуйста, о своих родителях, о бабушках и дедушках, какой была семья на момент вашего рождения.
Я 1942 года рождения, ветеран Коломенского завода тяжёлого станкостроения. Род наш известен с 1704 года, с Петровских времён, мы из сельца Малое Уварово – это моя бабушка рассказывала мне, и я запомнил несколько поколений. Всего нам известно 13 поколений. Но когда я обработал свои материалы, то мой младший сын, Никандров Александр (он профессиональный историк, бывший декан и заведующий кафедрой истории в государственном университете в Коломне), пользуясь новыми возможностями, которые стали доступны в наше время, помог мне составить уже окончательно генеалогическое наше древо. Выглядит оно таким вот образом… Здесь в конце уже я и мои сыновья, мой внук, мои правнучка и правнук.
Одна из первых общих семейных фотографий у меня сохранилась. Когда она сделана точно, установить невозможно. Снимали в Голутвине, в Коломне. Здесь я, мой дедушка Василий Андреевич, моя бабушка Анастасия Ивановна, отец мой Виктор Васильевич Никандров, мать моя, дядя Сергей Васильевич, тётя Валентина Васильевна. Вот это первая моя сохранившаяся фотография в Коломне (родился я не в Коломне).
Очень много мне рассказывал и дед, и то, что он рассказывал мне, когда я учился во втором классе, мне по жизни пригодилась очень, и даже по некоторым вопросам я с военными мог спорить по строению армии и т. д. А бабушка мне рассказала всю предысторию нашего рода.
Расскажите о бабушке и дедушке. Чем они занимались? Откуда они родом?
Дедушка из Малого Уварова – вся эта ветвь, начиная с Петровских времён. Там был дом, второй дом уже был построен в 1922 году в центре села, на месте конюшни в поместье барском. Дед работал по рабочему снабжению, по торговле. Он учился мальчиком в Петербурге, работал, за хорошую работу его наградили часами Павла Буре. Эти часы идут очень хорошо, они у меня до сих пор.
Такая семейная реликвия.
Да, последнее, что осталось от деда. По рассказам, вместе с дедом работал брат нашего знаменитого маршала Катукова, он уроженец Большого Уварова. Что касается бабушки, она из сельца рядом – Богородского. Она мне рассказывала про клад Марины Мнишек. На основе её рассказов я составил схему расположения нашего дома в Уварове. Там, напротив нашего дома, стоял дом, где жил знаменитый Разорёнов Алексей Ермилович, автор песни «Не брани меня, родная». Я хорошо был знаком с одним из его потомков, тоже поэтом, Борисом Павловичем Разорёновым, у него стихи замечательные. Сейчас в этом доме живёт его сын Олежек, дом известный, туда очень часто возили экскурсии.
Юрий Викторович, расскажите, как бабушка с кладом Мнишек была связана?
Это просто легенда, которую ей кто-то рассказал, она и место показывала.
«Дядя во время войны соединял Сталина с Говоровым»
Мой отец, Никандров Виктор Васильевич, в 1938 году с отличием окончил девятую школу имени Горшкова, он о ней много рассказывал. Он очень хорошо всегда отзывался о преподавателе математики и физики – это был отец нашего знаменитого флотоводца Сергея Георгиевича Горшкова. И об учительнице литературы Ямпольской очень тепло отзывался.
После этого отец поступил на физмат Горьковского университета. 30 июня 1941 года в Горьком он сдаёт последний экзамен за третий курс, приезжает в Коломну и устраивается работать техником военной приёмки на завод, назывался он тогда ГОРОС имени Ворошилова. Это был крупнейший в стране артиллерийский завод. На нём отец начал примерно с августа работать, а в октябре он вместе с моей матерью уезжает в Красноярск – завод эвакуировался. Туда же поехали два моих дяди – брат отца и брат матери, они работали токарями на заводе.
Моя мать, Татьяна Андреевна Ситникова, после окончания 10 класса в 24-й школе работала в Гололобовской школе: тогда разрешали тем, кто имел 10-летнее образование, работать уже учителями. Она работала пионервожатой в Гололобовской школе и некоторое время учителем начальных классов в деревне Апраксино перед войной.
В октябре родители эвакуировались в Красноярск. Условия там были очень тяжёлые, невероятно трудные, они рассказывали. Я родился там, в Красноярске, 2 декабря 1942 года. А в 1944 году отца вызвали на работу назад, в Коломну. Здесь он стал уже мастером военной приёмки. Семья вернулась в Коломну. И вот та фотография – первая, которую сделали в Коломне. На ней есть мой дядя, Никандров Сергей Васильевич, он во время Великой Отечественной войны был начальником радиостанции и соединял Верховного главнокомандующего Сталина с Говоровым и с Ждановым. Об этом он рассказывал некоторые эпизоды. Например, он отличился при снятии блокады Ленинграда, потому что вступил с фашистами в радиоигру. За это он получил орден Красной Звезды. Закончил он службу подполковником, преподавателем на кафедре Академии имени Можайского в Ленинграде.
Мой дед и бабушка по материнской линии были Ситниковы, родом из-под Раненбурга, ныне это город Чаплыгин. По рассказам, дед был хорошо знаком с Мичуриным в своё время. Но перед войной, где-то в середине 30-х годов, он начал работать на мельнице мельником – в Малом Уварове. И когда, предположительно в 1937 году, прорвало плотину (а запруда была большая, потому что там ходили на лодках, рыбу ловили – мне это рассказывали), он поругался с председателем Богородского сельсовета из-за того, что плохо помогали восстанавливать эту плотину. Последовал донос на него, и в марте 1938 года его жизнь закончилась, к сожалению, на Бутовском полигоне. Вот такая трагическая судьба…
«Мы пошли и купили солёных помидоров зелёных и напились сиропа»
Может быть, что-то вспомните из своего самого раннего детства?
Из самых ранних воспоминаний… Я хорошо помню, что комната коммунальная у нас была на улице Суворова, в доме 16, на втором этаже, с балконом.
Это в 1944 году, когда вы приехали?
Сначала мы поселились на съёмной квартире у Разорёновых, на Спичечной улице. А потом отцу, году, наверное, в 1946-м дали квартиру. Вот это я помню хорошо. Немцы тогда ходили, они строили будущий ЗТС (Завод тяжёлого станкостроения – ред.), монтировали оборудование. Мы за ними бегали, кричали: «Гутен морген! Гутен таг!» Они ходили без охраны. А наши заключённые мостили всю улицу Суворова булыжником, их охраняли с автоматами и с собаками. И хорошо я помню события, когда была в 1947 году реформа денежная, когда отец пришёл и рассказывал, как покупки, как деньги пропадают.
Расскажите немножко об этом.
Деньги мы имели небольшие, тогда деньги совсем другие были, и ходили мы продукты кое-какие покупали. Я помню, отец дал немного денег, мы пошли и почему-то купили солёных помидоров зелёных и напились сиропа (раньше продавали сироп). Вот это я помню.
В 1950 году мы из комнаты, которая была у нас на Суворова, 16, переехали на улицу Суворова, дом 76. Здесь у нас уже была двухкомнатная квартира.
То есть это расширение?
Новую квартиру мы получили, потому что в 1948 году у меня родился брат Владимир – нас уже стало четверо. Поэтому мы из района, как его все любили называть, ЦЛПБ, переехали в двухкомнатную квартиру. Сюда, я помню, часто приезжал мой дедушка по отцу, мы с ним очень много разговаривали.
«Плохие ученики сидели за партой по трое»
Как я учился, в каких школах? Пошёл я в школу номер 24, учился там с первого по седьмой класс. Условия были очень трудные. Так как класс был переполнен – где-то под 50 человек, – плохие ученики сидели за партой по трое. По три человека за партой сидели! А уже с пятого класса к нам присоединились из 25-й школы девочки, то есть обучение смешанное стало. Восьмой, девятый и десятый классы я учился в новой школе – в одиннадцатой. Конечно, там условия были совершенно другие. Школу я окончил в 1960 году, с серебряной медалью. Я давал последний звонок! И часто потом ходил в родную школу на многие юбилеи. Последний раз в 2024 году я напутствовал там учеников, когда ходил на Последний звонок. Кто запомнился особенно из учителей… Учитель начальных классов Иванова Анна Петровна, со второго класса она у нас была. Учился я у нее практически на отлично, но бывали и четвёрки.
А чем она запомнилась?
Она была в возрасте, очень добрая. Но ей приглашать приходилось родителей, потому что и хулиганы были. Рядом был Ленинский посёлок – это шпана была, из-за них даже трудно было из школы возвращаться, потому что постоянные драки. Поведение некоторых учеников в школе было не очень хорошее. Анна Петровна говорила, когда я выходил к доске: «Вот смотрите на него: задачи решает, как орешки щёлкает!» Вот это я запомнил: как орешки щёлкает.
Особенно я ещё полюбил, и на всю жизнь, историю. Я, учась во втором классе, у соседа взял учебник по истории за четвёртый класс и весь его проштудировал. Весь проштудировал! И даже брал учебники более старших классов. С тех пор я историей очень увлекаюсь, но не просто историей, а историей техники историей астрономии, историей путешествий – у меня очень и очень много материалов и очень много книг. Это в школе мне привили любовь. Правда, учителя по истории менялись практически ежегодно, но запомнилась мне первая учительница. Её фамилия была Деркач, потом она сменила фамилию, стала Букашкина, Валентина Георгиевна. Деркач, знаменитый в Коломне тренер по лёгкой атлетике, – это её сын. С ним мы хорошо общались и дружили.
Второй предмет, который мне тоже полюбился на всю жизнь, физкультура. Преподаватель был исключительно замечательный – Василий Васильевич Аверьянов, участник Великой Отечественной войны. Он воевал в отряде спортсменов, который был создан под Москвой, там он обморозил ноги. Это был человек необыкновенной души! К нам очень хорошо относился, всё рассказывал, давал наставление – и я настолько полюбил лёгкую атлетику, что участвовал в очень многих соревнованиях. Но и не только по лёгкой атлетике, но и по другим видам спорта. Я семь лет ездил в пионерский лагерь, тогда он назывался «Акатьево», сейчас это «Орлёнок». Там я участвовал в соревнованиях, уже начиная со второго класса, по бегу. Ходили мы на соревнования в московский соседний лагерь, переплывали туда через Оку, в Сосновку. А когда я учиться начал в старших классах, то я был чемпионом среди школьников Коломны, начиная с девятого класса, в беге на 100 метров, в прыжках в длину. Был я капитаном легкоатлетической команды школьников города, мы ездили выступать на стадион Юных пионеров в Москву. Я выступал там в беге, и приходилось мне, защищая честь Коломны, выступать даже в восьмиборье: и метать, и прыгать, и с шестом прыгать. И с шестом что удивительно: когда старший судья соревнований посмотрел, как участники обращаются с шестом, он почти всех отстранил от соревнований, потому что люди впервые его взяли; а я там уже натренировался и сумел неплохо прыгнуть с шестом.
Это всё благодаря вашему учителю физкультуры?
Не только, я занимался ещё. Была такая школа лёгкой атлетики, Райнич её руководитель. О них очень хорошо пишет Макеев, который книги издаёт про лёгкую атлетику и вообще про спорт. Когда был первый набор в эту школу, то, так как мы уже до этого занимались, а я был старостой легкоатлетической секции, я даже помогал принимать экзамены, в том числе у него. И после этого школа начала работать. Там Михаил Нестеренко, знаменитый тренер, отбирал нас и готовил к соревнованиям, которые были в Москве. И он мне говорил: «Ты смотри, с шестом-то сложно, ты не подведи!» Ну, вот шестом я не подвёл. И потом я выступал очень много на соревнованиях, но в основном по Московской области, ездил во многие города – это уже я выступал за родной завод, за команду ЗТС.
Продолжу про учителей, про предметы, которые мне особенно нравились. По географии был Фролов Владимир Александрович – замечательный преподаватель, очень интеллигентный, потом он стал завучем. Он приучил работать с картами. У меня сохранились контурные карты, которые он требовал от нас очень тщательно заполнять. Я именно тогда полюбил работу с картами, и когда мы уже позднее начали ездить во всякие путешествия, я всегда легко составлял карты. И когда наш клуб «Садко» (коломенский историко-патриотический клуб путешественников, организованный Ю. Л. Яшновым – ред.) ездил, я всегда сидел со своими схемами и картами впереди, рядом с шофёром, и я всем рассказывал, куда мы едем. Про это очень много говорили, много написано, как мы путешествовали с «Садко», он и сейчас действует в Коломне.
Из учителей математики мне запомнилась Купцова Зоя Ивановна. (Учителя у нас менялись довольно-таки часто…) Физику вёл очень оригинально Юрков Генрих Семёнович. Химию преподавал, я считаю, великий химик, про него очень много писали, Мизрахи Иуда Борухович. Это что-то необыкновенное! Кстати говоря, у него учились в 24-й школе, до войны, дядя мой и моя мать.
Немножко о классных руководителях хотелось бы сказать. В 6-7 классе у нас была замечательный классный руководитель – Браславская Инна Семёновна. Она вообще была учитель немецкого языка, но при этом необыкновенный организатор. Допустим, после окончания каждой четверти она говорила: «Сейчас вы подойдёте, и все родители потом подойдут к доске, которая висит у меня в классе, на ней вы все по ранжиру, то есть по успеваемости». Я всегда впереди этого списка был. И когда я отцу говорил, что я по ранжиру впереди, он мне говорил: «Надо, чтобы были все пятёрки. По ранжиру-то ты первый, а пятёрки-то у тебя не все». Браславская же организовала у нас в классе тимуровский отряд (тогда это модно было). Я был председателем этого отряда, мы ходили в заводской детский садик № 9, на Окском проспекте который расположен, шефскую помощь оказывали воспитателям: с ребятишками в игры играли. Ещё мы собирали металлолом – это ответственное дело было.
Ещё у нас классным руководителем (к сожалению, только один год, в девятом классе) был наш знаменитый химик Мизрахи. Мы его звали Юда Борисович. Какой был необыкновенный классный руководитель! Как он вёл занятия, как он заботился обо всех учениках! Какой у него был порядок, какая дисциплина! Я уж не говорю об ответах – какие ответы он требовал на уроках химии! Он сумел организовать бесплатную поездку по Пушкинским местам! Это самая длительная в моей жизни поездка была бесплатная! Мы с нашим классом посетили Санкт-Петербург, Михайловское, могилу Пушкина, Царское село, фонтаны (они ещё тогда были полуразрушенные все) и другие места. Но было одно условие, чтобы попасть в эту группу: хотя бы один родитель должен был обязательно работать на ЗТС, потому что всю поездку оплачивал завод.
Любимый предмет у меня был астрономия. Учительница, которая вела астрономию в 10-м классе, математичка была. И она меня стала вызывать практически чуть ли не через урок, чтобы я выходил и рассказывал, так как у меня очень много, помимо, конечно, школьной программы, по астрономии было собрано материала. Например, надо было объяснить, что такое параллакс, – и я своим одноклассникам рассказывал, что это. Любовь к астрономии у меня сохранилась: есть у меня и подзорная труба, но сейчас уже, конечно, время проходит…
Директора школ, я считаю, очень большую лепту внесли. С первого по шестой класс директором 24-й школы был биолог Матыско Михаил Васильевич, участник Великой Отечественной войны, всегда ходил с наградами. Жил он в школе – тогда была такая система. Начиная с седьмого класса, когда я перешёл в школу № 11, директором был замечательный Воронин Иван Павлович, самый настоящий интеллигент. Когда я заканчивал седьмой класс, он подошёл, взял мой документ об окончании седьмого класса, взглянул, подошёл к матери и говорит: «Ну, я смотрю, за медаль можно бороться!» Так оно и случилось через несколько лет, в десятом классе.
Из завучей запомнилась Горячева Зоя Фёдоровна. А вот лаборантом по химии работал Павел Исаевич Сигал – будущий заведующий Коломенского гороно. Какие у нас уроки химии проходили! Преподаватель какой, какой лаборант! Как мы знали химию! Сейчас я стараюсь все учебники просматривать у своих внучек (одна сейчас пойдёт в восьмой класс, другая в пятый). Учатся они очень хорошо. Честно говоря, в некоторых учебниках, связанных с нынешней компьютерной техникой, я только картинки разбираю, ничем даже помочь им не могу, только вопросы могу задавать.
«Спортивные площадки мы сделали сами. Во дворе делали байдарки»
Случилось так, что жил я первоначально всё время на улице Суворова, в нескольких местах. В 1952 году, когда я учился во втором классе, мы из первого этажа дома, двухкомнатной квартиры, переехали в более благоустроенную двухкомнатную квартиру с балконом на втором этаже в соседний дом. Система распределения квартир тогда была другая: у директора был фонд, и он им распоряжался – директор завода генерал-майор Носовский Наум Эммануилович. У нас в квартире был телефон автоматический: это на завод, который восстановили, привезли в целости и сохранности всё оборудование, в том числе автоматическую станцию на тысячу номеров – я на ней бывал у друга своего, который потом работал начальником этой телефонной станции. Во всём городе, даже вся власть соединялась только через телефонисток. А у нас в квартире стоял бесплатный телефон! И я отцу на завод звонил. Но беда в том, что и отцу – тогда время было такое, ещё Сталин был жив, – звонили без конца, т. к. он был начальником ОТК завода. Он давал команду и по ночам, что делать, потому что продукцию-то надо сдавать. Это была очень ответственная работа.
Жизнь тогда во дворе была совсем другая. Многое покажется очень странным сейчас. В подъездах убирались по очереди сами и следили: попробуй плохо уберись! Деревья все мы сажали сами – каждый участвовал в посадке деревьев, за каждым были закреплены определённые деревья. У меня есть фотография – нас сфотографировал Герой Советского Союза Захаров Сергей Иванович, который жил в соседней квартире, у своего тестя, – под его тополем. Мы с ним липу сажали, она и сейчас растёт перед входом (там сейчас какой-то магазин, в этом доме на улице Суворова). Спортивные площадки мы сделали все сами и занимались там спортом. В шахматы я научился играть, просто стоя во дворе и смотря, как взрослые играют. И первый разряд я получил по шахматам! В лагере я получил пятый разряд – тогда начиналось с пятого разряда. Во дворе делали байдарки – у нас жили такие специалисты, Замалины, они сами делали, и мы все байдарки себе сделали, с которыми на Оку ходили. Очень много самоделками занимался ещё Рыжов Валерий Александрович – главный конструктор по дизелям Коломенского завода. Мы с ним общаемся до сих пор. Его отец был мастером, преподавал в техникуме. Очень со многими из тех, кто жил в нашем дворе, я до сих пор общаюсь. А из нашего класса, к сожалению, осталось не очень много, но те, кто в Коломне, совсем недавно у Кунцевича Станислава, одноклассника моего, в саду собирались, вспоминали годы своей учёбы.
У нас домоуправом была Новгородова Полина Яковлевна, она всё время была на участке, мы все её знали, она все дела организовывала. Конечно, когда-то она работала и в какой-то своей конторе, но потом её, так как она очень инициативная была, а в городе много нареканий имела знаменитая баня ЗТС, её поставили туда, и она до конца дней своих работала заведующей баней.
Летом на одну смену я обязательно ездил в пионерский лагерь в Акатьево, семь раз ездил. Потом я туда ездил, когда в нём сестра моя младшая была, а потом по роду своей работы – я отвечал за лагерь, когда работал руководителем в комитете профсоюза заводском.
Вам, ребёнку, нравилось в пионерском лагере? Что больше всего?
В пионерском лагере тоже всё было несколько своеобразно. Во-первых, очень строго было. Линейки проводил очень строгий физрук, он и физкультуру вёл, и все соревнования (есть фотографии, на которых я участвую ещё пятиклассником, шестиклассником в эстафетах). Ходили очень много строем. Изучать надо было обязательно песни, например, «Варяг» наизусть надо было знать, её текст вывешивали, и под эту песню у нас были построения, линейки. Кинофильмы показывали нам на простыне вечером. Но мне лично, конечно, больше всего нравились разные спортивные соревнования, они практически каждый день были. И очень мне нравилось, как это называлось у вожатых, знакомство с окружающей местностью: нас выводили, иногда даже, так сказать, подпольно на берег Оки купаться, хотя это не совсем разрешалось, ходили мы в походы по окрестностям, например, к церкви в Апраксино. В уже более старшем возрасте, в седьмом классе, пионерлагерь организовал пеший поход через Лукерьино, где мы ночевали (там потом моя вторая бабушка станет жить), до Воскресенска! В Воскресенске мы ещё раз переночевали, в школе, затем на поезде к речке вернулись, и катер нас довёз обратно в пионерский лагерь. Вот такой поход был, очень хороший, запоминающийся.
«Дочь Сталина»
Когда мы занимались спортом, то жил вместе со мной и учился в одном классе Фесенко Николай. Он был в некоторых видах лёгкой атлетики сильнее меня. Я в восьмиборье выступал, в барьерном беге победителем был, но я не мог его обогнать на 100 метров, зато в других дисциплинах, где он не выступал, я первое место занимал. Он поступил после окончания школы в Институт физкультуры в Москве, учился в одной группе с Брумелем, знаменитым нашим чемпионом, который 2,28 брал в высоту (я на все международные соревнования, которые были в Москве, ездил смотреть). Николай очень много рассказывал о своей учёбе, о Брумеле и кое-какие сувениры, которые дарил им Брумель, когда приезжал с соревнований в США, мне дарил, даже некоторые вещи, которые у него были в двух экземплярах, я в них ходил.
Возвращаясь к учёбе. 1960 год, 10 класс, 22 выпускника. Класс небольшой, мне нравилось сидеть сзади. Однажды меня классный руководитель, чтобы наших нерадивых хулиганов немножко разбавить, решил пересадить меня вперёд, я там посидел недельку и попросил вернуть меня на моё место, где я сидел один за партой. Когда мы окончили школу, у нас было три серебряных медали: ещё в нашем классе Лашманова Лариса и в соседнем классе (было два десятых класса) Дворова Сталина. Её имя, Сталина, помогло её отцу на фронте. Он потом рассказывал, что у него там произошёл не очень хороший эпизод: он был лётчиком и не в том месте сбросил бомбы, но когда стали разбирать его дела, взяли фотографию, а там написано: «Дочь Сталина». Это вот сыграл роль, и его простили!
А по какому предмету четвёрка у вас была, почему медаль серебряная?
А вот четвёрка-то у меня была по предмету, который я потом великолепно преподавал, – по черчению. Хотя я, когда уже начал работать потом в колледже и в институте, студенты, у которых я руководителем дипломных проектов был, мне звонят: перед ними дипломный чертёж, а я, чертежа перед глазами не имея, ему по памяти говорю: у тебя вот в том-то месте такое-то отверстие, вот туда-туда, то-то…
Обидно вам было за четвёрку?
Нет, не было. Ну, так не думалось тогда.
«Я не глядя, по звукам, могу сказать, какой инструмент работает и что обрабатывает»
Потом я учился в нашем заочном ВЗПИ, в филиале. Поступал я в Ленинградский военно-механический, но по ряду обстоятельств учиться начал здесь. Потом, уже будучи на пенсии, я буду руководителем практики студентов, которые будут на КБМ приезжать из Ленинградского военно-механического института (это сейчас Балтийский университет).
Как вы выбирали продолжение обучения? Почему именно туда поступали?
Ну, это так получилось. Мне просто так понравилось. А вообще, мы с отцом ездили в Станкин. Отец оканчивал Станкин, высшие инженерные курсы с отличием, и там у него, видимо, осталось хорошее знакомство – он привёл меня к декану, сказал: «Вот отличник из Коломны». Тот ответил: «Хорошо, берём на заметку». А потом мы с ним поехали в Петербург, и я передумал.
То есть это было ваше решение?
Моё. Сейчас я думаю, что мне надо было идти учиться на историка – чтобы иметь документ, потому что я стал вести экскурсии, я предлагал подменить преподавателя истории, но мне говорили: «Историка мы найдём. А вот как нам найти того, кто будет технические сложные дисциплины преподавать?»
Когда я начал учиться в ВЗПИ, в 1960 году, после первого семестра, я попал на доску почёта. Фотографии тогда вывешивали… А там ещё продолжала висеть фотография моего отца, потому что он в 1961 году этот же вуз с отличием окончил – первый выпускник с красным дипломом. О нём статья недавно была в газете «Ять».
Когда учился в институте, очень многие сыграли большую роль, огромную, в моих знаниях. Во-первых, директором института был Смирнов Дмитрий Иванович, инвалид Великой Отечественной войны. Он до этого работал замдиректора в колледже – когда историю я стал писать, о нём я писал, фильм о нём снят был. А потом он перешёл работать в наш, как я по-старому его называю, педагогический институт, там и закончил свою работу.
Сопромат – сложная такая дисциплина – преподавал у нас Овечкин Николай Николаевич, будущий доктор наук, во ВНИТИ работал, автор многих монографий, учебников, автор многих испытаний, что проводил Коломзавод.
Режущий инструмент у нас преподавала женщина, но замечательная, Артёмова Ольга Ивановна. Она досконально всё разрабатывала, все режущие инструменты. Поэтому я говорил студентам: я не то что по виду, я даже, стоя у станка, отвернувшись, по звукам, могу сказать, какой инструмент работает и что обрабатывает. Даже по звуку, не глядя! Я иногда, когда со студентами из колледжа ходил, этот эксперимент ставил. Я говорил: подведите меня к какому-нибудь станку, потом его включите – и я вам расскажу, какой станок работает и что на нём делается.
Детали машин нам преподавал Марков Константин Иванович (он тоже ушёл потом из колледжа), о нём фильм тоже снят. Он очень хороший был, мы с ним подружились, хотя, конечно, он намного старше меня был, участник Великой Отечественной войны.
Станки – дисциплина тоже одна из основных – у нас вёл главный инженер ЗТС Афанасьев Владимир Алексеевич, замечательный преподаватель. Ну, вы сами представляете: главный инженер завода! Он проводил занятия на заводе. Когда мы учились в институте, то очень много ездили по предприятиям: на шарикоподшипниковый, на автомобильный, в Политехнический музей ездили. А вообще я по жизни столько объездил заводов! Это невероятно! Сколько заводов, сколько дворцов науки и техники я объездил!
Руководителем дипломного проекта у меня был начальник зуборезного бюро в отделе технолога на ЗТС Лобоцевич Вячеслав Дементьевич. Тема дипломного проекта – специальный карусельный станок для обработки столов для зубофрезерных станков. Так вот, часть некоторых работ, которые я делал, когда выполнял дипломный проект, при проектировании инструмента – шабрящий резец специальный, – мне потребовались, когда мне пришлось руководить работами перед сдачей японцам самого большого в мире карусельного станка. Дипломный проект защищался на заводе, в цехе, комиссию возглавлял директор Рамзи Билик Манонович, в комиссии были главный конструктор Налётов Сергей Павлович, конструктор всех наших станков, и главный технолог, мой непосредственный начальник, Глаголев Вячеслав Павлович. Защитился я на отлично.
«Размер станка больше Маринкиной башни!»
Очень короткая история о том, почему появился завод тяжёлого станкостроения именно в Коломне. В 1914 году Липгарт организовал фабрику сельхозмашин, она чуть-чуть проработала, выпускала плуги и сеялки, и началась война. Фактически она стала снарядным отделом Коломенского завода. Перед Великой Отечественной войной это был завод ГОРОС, а с 1943 года на этой площадке был завод № 79, который студебекеры собирал, вилисы, а потом перешёл на выпуск радиолокаторов. Один цех от завода взяли и на его базе организовали знаменитый КБМ. А в январе 1948 года резко изменилась судьба нашего завода. На базе того оборудования, которое привезли из Германии, из Дюссельдорфа, со знаменитого завода Шис (когда-то он был Шис-Дефрис (SCHIESS DEFRIES – ред.), но Дефрис еврей, его Гитлер убрал из названия), которое немцы пленные помогали монтировать, с января 1948 года здесь официально был организован Коломенский завод тяжёлого станкостроения. Есть марка известная – КУ – значит, коломенский уникальный. Станки бывают настольные, мелкие, средние, тяжёлые. А наши уже не подходят даже и под тяжёлые! Это сверхтяжёлые, уникальные. Размер станка, о котором я сейчас буду рассказывать, больше Маринкиной башни! В апреле 1948 года по чертежам московского завода «Красный пролетарий» было изготовлено два токарных станка, небольших. В июне 1948 года, буквально через несколько месяцев, директором завода становится генерал-майор инженерной службы Носовский Наум Эммануилович, исключительно замечательный человек. Я видел, как он однажды у соседей, у Захаровых, у племянницы на свадьбе плясал. Я видел, как генерал пляшет на свадьбе! Последующих директоров (а он уйдёт скоро с завода) я очень хорошо знал, а под руководством нескольких я непосредственно работал.
В 1948 году, в сентябре, будут выпущены уже зубофрезерные станки. Отец мой в 1948 году назначен сначала исполняющим обязанности, недолго (он не хотел становиться, но его, так сказать, принудили), и до 1965 года – начальником ОТК завода. Это очень ответственная должность.
Почему он отказывался?
Ответственная работа! А ещё шёл 48-й год. Заместителем быть легче. Я думаю, это какую-то роль сыграло и в том, что квартиру он получил.
В 1950 году был выпущен большой карусельный станок. И на этом станке, как и на всём остальном, стояло клеймо начальника ОТК, как и на всех самых сложных и ответственных деталях, – 15 лет оно будет стоять. Оно сохранилось у нас – клеймо начальника ОТК завода, вот здесь буква Н – Никандров. Мне приходилось бывать на некоторых заводах, где стоит наше оборудование, особенно в Ленинграде, на металлическом заводе. И на паспортах везде подписи и печать отца стояла.
В 1953 году был изготовлен тяжёлый карусельный станок уже диаметром 20 метров (вообще мы, машиностроители, всё называем в миллиметрах: 20 тысяч миллиметров). В 1953 году был изготовлен в единственном экземпляре строгальный станок из железобетона. Тогда мода была такая – из железобетона станок. Я его хорошо помню. И в 1955 году были изготовлены два пресса гидравлических. Это первые прессы. Есть фотография, отец мой на ней, – там все, кто принимал этот первый пресс. Я потом знал всех этих людей. А в 1958 году был изготовлен пресс модели П-307 усилием 10 тысяч тонно-сил для изготовления корпусов орбитальных автоматов корабля «Восток» – это то, на чём летал Гагарин. Пресс, на котором делали сам корабль, изготавливали у нас. Фотографий тех, кто принимал в этом участие, не было – всё было засекречено.
Был изготовлен очень интересный пресс для мясокомбината Микояна: в него помещали полуразделанную тушу – а из него сразу фарш выходил. Вот насколько мощным был! Те инструменты, которыми его делали, я видел, когда пришёл, но это было до меня сделано. По моим сведениям, этот пресс до сих пор там работает.
А на мясокомбинат коломенский?..
Нет, для Москвы делали. У нас тогда, может, и мясокомбината ещё не было…
Станки для алмазов, телескопов, океанских лайнеров и орбитальных станций
А в 1959 году был сделан пресс модели Д-1143A. Это первый пресс для того, чтобы изготавливать искусственные алмазы. История такова. В Америке в 1959 году выпустили первые искусственные алмазы – порошок, не крупинку, а порошок. А у нас в 1960 году – на коломенских прессах они были изготовлены во многих местах. Мне приходилось на заводы ездить, забирать эти образцы, уже несколько позже, для испытаний: на Ленинградский коксогазовый завод, Томилинский завод алмазных инструментов… И вот я в руках держу инструмент: крупинка – это искусственный алмаз. И другой материал ещё берут – кубический нитрид бора, эльбор – получаются те же режущие свойства. Но это всё искусственное, сделанное на наших прессах. Мне пришлось руководить испытанием этих инструментов.
В 1966 году в строй вступает прецизионный цех номер 3, самый крупный в мире из станкостроительных заводов, цех, в котором поддерживается температура 20 плюс-минус полградуса, потому что температура влияет на точность измерения (каждый машиностроитель знает это).
Изготавливались у нас также мастер-станки, станки для колёс диаметром 12,5 и 14 даже метров для зубчатых колёс. Был изготовлен станок для КУ-250 в 1973 году – для Красноярского завода экскаваторов, для изготовления шагающих экскаваторов: 20 метров диаметр колеса, модуль 60 зубьев. Для сравнения, в автомобилях модуль 3. Можете себе представить?! Вот такие очень сложные большие детали. Были изготовлены два станка для обработки зеркал крупнейших в мире телескопов, в 1974 году, там тоже очень интересная, сложная технология. В Лыткарине изготавливали эти зеркала шестиметровые весом 42 тонны. Остывали они несколько лет!
Изготавливались в 1977 году у нас станки для того, чтобы делать гребные винты к океанским лайнерам. Для электростанций турбины все делаются только на наших станках. Был изготовлен карусельный станок модели КУ-466 диаметром обработки 22 метра, но он был одностоечный – это для Атоммаша. Его, к сожалению, в лихие годы продали в Китай.
В 1981 году изготовлено 20 станков для автоматической линии КамАЗа. В 1985 году выпускается серия станков СВО (станки вафельной обработки) с 1 по 21, это станки для изготовления корпусов орбитальных станций «Мир», корабля «Буран». И в 1987 году завод начинает выпускать гидростаты и газостаты – установки, которые позволяют получать металл с совершенно новыми свойствами. Когда Пауэрса сбили, детали его самолёта изучили, и на некоторых удельный вес отличался от обычного – оказалось, что у них такая технология была, газостаты и гидростаты разработаны. Вот у нас тоже было это разработано.
«Наша лаборатория была как полигон для московских институтов»
Теперь о моей непосредственной работе. Начал я работать в 1961 году (на самом деле 1960), 21 сентября – мой первый рабочий день на нашем родном коломенском заводе.
Это по распределению?
Какое распределение? Я только школу закончил! Это ещё до института. Я только окончил школу, и тут же, через месяц, в институте начал учиться. Я начинал токарем-расточником на координатно-расточном станке в инструментальном цехе. Это самые точные станки, которые были на заводе. Естественно, там самые квалифицированные специалисты. Наставником основным у меня был (недолго, он скончался) Климов Валентин Васильевич, токарь-расточник высшей квалификации, его портрет постоянно висел на ВДНХ. А затем наставником стал его брат Павел Васильевич Климов. Старшим мастером был Скучалин Николай Иванович, мастером – Пшенников Павел Фёдорович, начальником техбюро – Шипов Евгений Александрович, замначальника цеха – Руин Григорий Николаевич, будущий лауреат государственных премий, он потом будет главным технологом, а затем – последним нашим родным генеральным директором на станкозаводе. Я под его непосредственным началом буду работать. А начальником цеха был Федулов Виктор Иванович, старейший инструментальщик, замечательный, о нём фильм был снят. Когда ему исполнилось 100 лет, я уже работал в это время в колледже, я был в числе немногих приглашён на его юбилей, который организовала его внучка, Екатерина Федулова, она фамилию деда оставила, это наша знаменитая киноактриса (фильм «Питер FM» и очень-очень многие фильмы). У меня с ней переписка была и очень много фотографий сохранилось. О нём я в газете поместил материал, поддерживал его до последних дней и провожал в последний путь.
Совмещать учёбу и работу на станке было очень сложно, потому что работа была в две смены: когда вторая смена – уже неудобно, нужно было ходить в другие группы на занятия в институт. Обучение было хорошее, вечернее. И в 1963 году я перешёл на работу в технологическую лабораторию, в отдел главного технолога, Глаголева Вячеслава Павловича. Я работал там сначала техником, потом старшим техником, инженером, и в 1968 году я уже стал начальником технологической лаборатории на 11 лет. Там тоже у меня были хорошие наставники, большинство старше меня: Гордеев Борис Павлович, он одно время исполнял обязанности начальника лаборатории, Черенков Николай Васильевич, необыкновенный специалист, и рабочие – допустим, токарь, бригадир Филатов Николай Васильевич, универсал, который великолепно работал на всех 15 станках в лаборатории. Вот какая квалификация была! У кого приходилось познавать азы! Ветловских Василий Александрович, участник Сталинградской битвы (мы с ним дружили), слесарь, который выполнял все наши слесарные работы. В лаборатории мы испытывали все новые инструменты, которые появлялись в стране, новые инструментальные материалы. Наша лаборатория была как испытательный центр, полигон для московских институтов: чтобы им по большим заводам не мотаться по стране, они сюда всё возили – к нам и на Коломзавод. Я хорошо знаком со всеми, кто на Коломзаводе занимался в технологической лаборатории. Помимо этого мы обязаны были разрабатывать новые технологические процессы и внедрять их, чтобы облегчать производство, инструкции всевозможные составлять. Должны были принимать участие, когда сдаются первые образцы станков, потому что обычным слесарям-сборщикам очень трудно проводить испытания, и мы обязаны были на сложных испытаниях руководить ими.
Первая моя работа была написана ещё в лаборатории. Я быстро начал сам проводить испытания, конечно, с руководством, с подсказкой. Но первая самостоятельная работа моя – в 1967 году, когда я был старшим инженером в лаборатории: я написал инструкцию по обработке труднообрабатываемых материалов – это те стали, необыкновенные сплавы, из которых на заводе делали детали прессов (станки делаются из чугуна). На каждый вид требовались обязательно свои режимы испытания. Я написал страниц на 40 инструкцию специальную по обработке, которая всё время применялась. Вторая работа была, когда сделали специальный суппорт на токарный станок, чтобы обработку перевести с револьверного станка. Два человека на револьверных станках последовательно обрабатывали молоток, а мы сделали резец на токарный станок – и одновременно, за один проход это делали. И сделали приспособление – стол карусельно-фрезерный, чтобы вторую сторону быстро делать, чтобы детали как орехи сходили, автоматически. Но тут Черенков Николай Васильевич в основном делал, я больше как помощник был, и Вехов Алексей Иванович, великолепный конструктор в отделе технолога (затем он перейдёт когда на пенсию, чтобы полностью получать зарплату, он перейдёт в лабораторию к нам работать слесарем). Почему эта работа имела значение? Работали в три смены. Завод выпускал миллион штук молотков в год! И вот насколько ускорилась работа, когда внесли изменения! Вот эти первые документы я ходил к новому главному инженеру Коненко Константину Емельяновичу подписывать как инженер рядовой.
Затем в нашей лаборатории, уже когда я работал руководителем лаборатории 11 лет, мы проводили испытания металлокерамики. Это был материал новый: соединение, грубо говоря, глины с твёрдым сплавом – получается так называемая чёрная металлокерамика ВОК-60, которая обрабатывает закалённые материалы. Это мы делали с Московским институтом твёрдых сплавов (ВНИИТС). Это были первые у нас в стране образцы чёрной металлокерамики ВОК-60. В Коломне от института руководил Стукалов Иван Михайлович, он здесь проживал постоянно, проводил испытания у нас и на Коломзаводе – они шли практически в одно и то же время.
Следующие испытания были новых марок твёрдых сплавов. Испытывали мы все марки, так что мне знакомы марки всех ведущих стран: Австрия, США, ФРГ, Швеция, – и все наши марки. Новые марки наших твёрдых сплавов в большинстве своём превосходили даже швейцарские, особенно сплав марки ВК10-ХОМ (вольфрам, кобальт, хром особо мелкозернистый). И чтобы закончить о твёрдых сплавах: в народе он имеет название «победит». Почему? Это история началась ещё до войны. В Москве был завод «Победит», на его базе институт, где разработали сплав – он побеждал, снаряд с таким наконечником броню пробивал у танков.
Мы проводили испытания новых образцов режущих инструментов, которые делал Всесоюзный научно-исследовательский инструментальный институт. Руководителями работ были Акимов Андрей Васильевич (резцовая группа) и Фадюшин Иван Лаврентьевич (сверлильная группа) – кандидаты наук, руководители отделов в институте, хорошие мои знакомые. Честно говоря, очень много заимствований было, отечественной переработки, того, что разрабатывалось в Швеции. Раньше выставки в Москве проходили, в Сокольниках. Я сам очень много раз на выставки ездил, тоже кое-что подглядывал, подсматривал. И вот институт разрабатывал уже наши, полностью наши образцы. А испытания все проводили у нас. Мы потом большинство инструментов под себя перерабатывали. Кстати говоря, в этот институт перейдут несколько моих молодых сотрудники – тех, которые здесь себя хорошо проявили.
«Завод изготовил цепи для Московского метрополитена, взамен метрополитен собрал два панельных дома на ул. Суворова»
Ещё у нас была связь с Красноярским институтом, который занимался разработкой электронных измерительных приборов на основе обкатного ролика: делается обкатной ролик очень точного диаметра, в основном 100 мм, для точного расчёта. Этот ролик обкатывается по детали, а потом пересчётом идёт и определяется диаметр детали. Потому что для таких огромных размеров нет ни привычных линеек, ни штангенциркулей, ни микрометров – всё на двух метрах заканчивается. А как измерять-то 20 и более метров? Вот электронные такие приборы были. И самый основной прибор, разработкой которого я руководил, – это АИП-1М, прибор для измерения точности перемещения цепей подач зубофрезерных станков. Проще говоря, это электронный прибор, который позволял измерять точность работы перемещения зубофрезерного станка. Руководил работами специалист из Красноярска – Трутень Владимир Александрович, а за комплектующими приходилось ездить и в Москву на фирмы (у него брат работал на одной закрытой фирме, он нам помогал), и на завод «Калибр» (там шкалу нам нарезали), и в Одессу, Свердловск, Челябинск. Это был сложнейший прибор! Очень многие свои работы мы выставляли на ВДНХ и получали там медали – около 20 медалей разного достоинства. И когда мы попытались этот прибор выставить на ВДНХ, нам это запретили и потребовали сначала оформить патент. Мне пришлось два месяца работать в Москве, в институте по изобретениям, составлять документы, подготавливать материалы. По-моему, запатентовали его в восьми ведущих странах, типа Японии, США, ФРГ, Великобритании, Франции…
Это какой год?
Это началось в 1968 году, а документ окончательный наградной я получил в 1975 году. Надо было внедрить его. Так вот, этот прибор мы изготовили, патент подготовлен был – после этого разрешили на выставку отправить. На выставке получили мы восемь медалей только за этот прибор! Я и руководитель работ – золотые медали, кто-то серебряные и бронзовые. У этого прибора будет очень интересная судьба. Мой однокашник по институту и аспирантуре был назначен руководителем по сдаче этого станка в Японию. Он там жил три года в Японии и рассказал мне, что японцы наш принцип использовали. Так как раньше всё публиковалось в справочных изданиях, японцы честно поступили: написали, что по нашему изобретению своё сделали. Но они сделали благодаря своей электронике сразу в 20 раз точнее нас!
Какие ещё были интересные разработки, можно очень долго перечислять, я назову некоторые. Допустим, токарные шевера мы делали, иглофрезы, которые сейчас широко используются, зинкера с кольцевой заточкой, когда потребовалось изготовить очень много цепей для Московского метрополитена (там авария произошла, потребовалось менять цепи, а цепи там такие же, как велосипедные, только гораздо больше). Была договорённость, что наш завод изготовит эти цепи, а Московский метрополитен поставит нам заготовки и соберёт два панельных дома – они стоят на улице Суворова, у остановки, два панельных дома десятиэтажных. Для этого была разработана технология: Гордеев Борис Павлович предложил зенкер с кольцевой заточкой. Такая вот была интересная работа.
Ещё делали шабрящие фрезы: чтобы вручную не шабрить слесарям – это трудоёмкая операция, чистовая отделочная обработка, – делали специальную заточку на фрезе и шабрили на станке.
Когда завод начал выпускать новые станки, карусельно-шлифовальные, проблема была, как крепить планки: станок чугунный, а планки должны быть закалёнными металлическими. И вот мы с Ковылиным Анатолием Васильевичем (его потом в Москву забрали работать) сделали раскатку, форму планки изменили – сделали её как ласточкин хвост – вставляем в паз и раскаткой раскатываем. И она держится без винтов! А то были винты, на которых ролики скакали.
Два Николая Васильевича и самый большой в мире станок
И расскажу я вам об испытании знаменитого станка модели КУ-299. Это самый большой в мире станок и самый дорогой. Это карусельный станок, у него две планшайбы – одна внутренняя диаметром 8 метров, другая наружная диаметром 20 метров. Станки портального типа, то есть как портал. Этот станок был сделан как детский конструктор (автор – главный конструктор, главный инженер, я к конструкции никакого отношения не имею), его можно собирать. Вот Маринкина башня у нас диаметр имеет 11 метров, а здесь – 20 метров, у башни высота, по-моему, 30 метров, а здесь 25. Вес у него 2400 тонн. Его отправка – целая эпопея! Он же в разобранном виде. Как его в Японию отправляли – целая история! Так вот, для этого станка разобрали специально пролёт в самом нашем крупном 11-м цехе. И там, на специальном стенде, начали сборку этого станка. Станок собрали. И в четыре часа спускается к нам в лабораторию главный технолог Глаголев Вячеслав Павлович и говорит мне: «Вот вам задание: сейчас идёте на этот станок, вот вам эскиз японский. Завтра приедут японцы, и при них нужно будет по этому эскизу обработку провести. Но сейчас вы должны будете показать нашим слесарям, как производить эту обработку, подобрать инструменты, всё сделать и показать».
Ну, я забираю двух Николаев Васильевичей – Черенкова, он в это время уже старший инженер в лаборатории, и Филатова, бригадира, он специалист, на все руки мастер. Мы набираем своих резцов, твёрдосплавных, новейших, и идём. Нас встретил начальник сборки станка – первый раз, больше я никогда не встречал в жизни, была учреждена такая должность, на неё был назначен Шклярман Борис Самуилович. Естественно, он нас ждал, спросил: «Что вам нужно?» Мы объяснили, что нам нужно, чтобы открыта была инструментальная кладовая цеховая, чтобы нам был подход к станкам, где мы поправим свои инструменты. Всё было сделано.
Когда я глянул на этот чертёж, всё мне сразу стало понятно, хоть он и на какой-то странной для нас бумаге пергаментной был: они собираются что-то делать для обработки турбин гидростанций. Мы инструменты подготовили, специалисты были – уже все всё с полуслова понимали. А слесарей, которые будут сдавать японцам, только два человека было – Кисляков, бригадир, потом в газете очень много писал об этом, со своей стороны взгляд. Эти слесаря стояли и смотрели. Мы им говорили, какие режимы включить, какие обороты, какие подачи, как чего ставить, потому что там резец надо поднимать краном, он 20 кг весом. И мы эту обработку сделали. А дежурила большая бригада во главе с контролёром Пархоменко – они приступили к измерениям. Всё замерили, сверили с эскизом, паспорт обработки составили и доложили начальнику сборки станка. А у него специально телефон был установлен, мы с ним идём в его будочку, он набирает домашний номер (а уже далеко за полночь) директора завода и докладывает ему. Ну, директор сказал только две фразы: «Вызовите мою дежурную машину из гаража и по домам их развезите. И чтобы Никандров зашёл утром перед работой ко мне». На машине Николаи Васильевичи поехали, мне машина не нужна была – я в 10 минутах ходьбы от завода жил, на углу улиц Суворова и Ватутина.
Утром я захожу в приёмную директора, там народу полно. Секретарь директора, Нелли Андреевна: «Где вы?! Он вас ждёт, давайте заходите!» Я зашёл к директору, рассказал ему коротко, очень быстро всё, он поблагодарил. Тогда были премии – за новую технику, за экспорт – нам премию дали, не забыли. Вот такой станок – до сих пор никто его по размерам и по назначению не превзошёл.
Интересное было и продолжение. Когда наша страна думала, что Бразилия, строя свои крупные гидростанции на реке Парана, закажет турбины на Ленинградском металлургическом заводе – это единственный завод, который мог такие заказы делать, – то заказ неожиданно выиграли США. А на чём делать будут? А вот делать-то они стали на нашем станке КУ-299! Как рассказывают (может, это байка, не знаю), якобы Брежнев возмутился, кулаком по столу стучал. Но руководил поставкой станка и приобретением его сын, который был замминистра внешней торговли, и взяли за него не золотом, а взяли отличными станками и инструментом японским. Маленькие станки, конечно, непревзойдённые японские, они были установлены в Северодвинске, где делают наши атомные подводные лодки. И шум винтов наших якобы не стали улавливать, из-за чего был скандал между Японией и Америкой.
Спички для космонавтов
Следующий эпизод – нам пришлось принимать участие в изготовлении спичек для космонавтов. Я был вызван к главному инженеру нашего главка в Министерство – Лев Сновский, он когда-то работал главным технологом у нас на заводе. Оказалось, что на Балабановской спичечной фабрике не могут сделать гребёнку, чтобы нарезать баклуши для изготовления спичек. И нам дали две недели срока и эскиз этой гребёнки. Мы взяли чертёж, посмотрели: вроде ничего особенного – плита, а в ней пазы. Начали делать – и у нас паз не получается прямой. Начинаем мудрить – опять ничего не получается! Тогда Гордеев Борис Павлович, старший инженер, предлагает: «Давай сделаем сразу фрезу одну целиковую». И мы делаем ступенчатую фрезу специальную большую, обрабатываем её, закаливаем. Берём очередную заготовку. Гордеев когда-то работал на флоте в ремонтной мастерской на корабле «Валерий Чкалов», и он сам встаёт за станок, не доверяя фрезеровщикам, и начинает обрабатывать. Мы измеряем – у нас всё получается! Делаем вторую такую же, упаковываем, и я еду в Москву, в министерство, сдаю эту гребёнку. Но когда мы делали, мы думали: что это за спички такие? куда такие спички толстые? А потом уже, когда павильон машиностроения (я там много раз был и в оценочный комитет входил даже) превратился в павильон космоса, там были выставлены спички – аварийный набор. Вот теперь стало понятно! Это спички, которые горят даже в воде. И когда приезжала к нам депутат Государственной думы Валентина Серова, я с ней разговаривал, и она об этом факте упоминала, когда выступала у памятника Юрию Гагарину. И лётчики мне потом говорили, что в аварийный набор эти спички входят.
Заказ со спичками в каком году был?
Примерно в 1972-м.
Имелся у нас прибор такой – электрический нутромер. Детали у нас большие в прессах, длинные, несколько метров, большого диаметра. И вот был сделан электронный прибор для того, чтобы измерять эти детали. И вдруг поступает звонок с ВДНХ и параллельно из Дубны (а на выставке наш прибор был): «Вам необходимо измерить детали в Дубне. Вы прибор заберёте с выставки, поедете туда, вас встретят». Оказалось, что длина измеряемой детали чуть побольше, чем у нас даже максимальная – пришлось нарастить, и диаметр несколько другой – пришлось дополнительные штыри делать. Вот ездили мы туда, измеряли – и наши электрики получили бронзовые медали за это.
Очень интересная вещь была, связанная с работой железнодорожного бюро Люблино. Там на железной дороге система такая: когда нагартовываются (наклёпываются) обода колёс, их снимают, протачивают и обратно возвращают. И вот Рязанский завод станкостроительный, наш коллега, поставил туда новые станки для обработки колёс. Но получилась, что нагартовка идёт очень сильная, и инструменты, которыми там работают, никак не могут обработать, резцы не работают. Вот тогда нам поступил звонок из Министерства: «Берите свои сплавы и езжайте туда, помогайте». Мы набрали новейшие твёрдые сплавы, приехали, начинаем делать – у нас ничего не получается, даже с новейшим твёрдым сплавом. И тогда был предложен совсем другой метод. Обычно деталь при обработке надо охлаждать смазочно-охлаждающей жидкостью, чтобы не было нагрева инструмента. А здесь сделали наоборот: ТВЧ (токами высокой частоты) нагревали резец – и этот очень неудобный слой как по маслу весь сходил. И обработка стала проходить очень легко и быстро. И тогда поступает приказ от замминистра по новой технике Прокоповича оставить этот прибор им, а себе потом ещё сделать. Мы, естественно, этот прибор оставили, а когда он на выставке демонстрировался, наши электрики за него получили бронзовые медали. С Прокоповичем потом мне пришлось много встречаться по приятным случаям – оформлять премиальные документы на завод, документы на награждение того, что проходило по ВДНХ, – его подпись была последняя, окончательная: вначале согласование было в партийных организациях, а потом уже к нему нужно было ездить. Однажды получилось так, что в субботник я должен был ехать и обязательно в этот день подписывать документы на представление на выставку. Захожу в кабинет. Сидит секретарь. Она мне говорит: «Он занят. Посидите, подождите». Ну, я жду. Проходит буквально немного времени, и вдруг открывается дверь, выходит этот замминистра в халате – оказывается, он у себя на столе в субботник порядок наводит. Он на меня смотрит: «А ты чего тут сидишь?» Я объяснил. «Ну, так заходи», – говорит, обнимает. Я захожу. Он посмотрел эти документы, все подписал. Он подписывает один только экземпляр, остальные экземпляры уже секретарь штампует. Я выхожу, документы ей подаю, она: «Да-да-да! – всё наштамповывает. – Ой, приезжайте, приходите!» Совсем изменилось отношение.
Изготавливали в нашей лаборатории разные образцы ширпотреба: дрели, ручки-кнопки мебельные – на токарных полуавтоматах. Потом Любимовский завод стал филиалом, ему передали эту ручку-кнопку изготавливать. Чем она характерна? Во-первых, вы видите, она изготовлена в середине 70-х, но она вся блестит. Почему? Потому что она обработана алмазным выглаживателем! Всё это на автомате делалось, как горох сыпалось. А потом, когда она вся обработана, ставили на карусельный (сделали станочек специальный) и делали вот такую насечку алмазную. Вот эту насечку Мишин Вячеслав Михайлович у меня делал – впоследствии главный технолог завода! Я к нему потом, когда уже в институте и в колледже преподавал, за своими старыми чертежами ходил (студентам нужны разработки были).
Были и другие образцы ширпотреба: и печки всевозможные пытались делать, и петли мебельные. Но самый большой доход давал хорошо нам с вами уже знакомый молоток. Над заводом всегда, особенно городские партийные власти, потешались: «Такой завод – и выпускаете какой-то молоток!» А когда филиал завода стал в Любимове, там и ручки к молотку стали делать – получилось готовое изделие, 45 копеек стоило, так на нём и выбито было.
Ещё у нас была изготовлена головка токарная к револьверному станку. Специальный станок-то токарный, а головка у него револьверная, чтобы поворачивалась и несколько инструментов не менял рабочий каждый раз, а повернул – другой, повернул – другой (шесть, по-моему, инструментов разных). Вот такую головку разработали для ускорения обработки, на ВДНХ её выставляли. Тогда были смотры научно-технического творчества молодёжи, и на областном смотре мы выставляли эту головку с конструктором Ковылиным Анатолием Васильевичем – и получили удостоверение лауреатов премии НТТМ. На конкурсе НТТМ всесоюзном тоже получали награды, уже за другие инструменты. И на городском конкурсе НТТМ я получал дважды награды.
Китайский шар для Конотопа
Когда близилось 60-летие первого секретаря Московского областного комитета партии, члена ЦК Конотопа Василия Ивановича – он с Коломзавода выходец, а первый секретарь горкома был Журавлёв Георгий, тоже с Коломзавода, – родилась идея подарить ему китайский шар. И нам было дано такое задание, показали эскиз, чертёж…
Китайский шар я впервые видел в Москве в 1955 году в марте, когда я был учеником пятого класса, на каникулах: отец мой оканчивал высшие инженерные курсы при Станкине, и я туда к нему на неделю приехал. Мы с ним всё обошли: и мавзолей Ленина–Сталина, и планетарий, и музей Ленина, и цирк… И побывали в музее «Подарки Сталину». Там лежал подарок Сталину от Мао Цзэдуна – китайский шар, но он был сделан из слоновой кости, синего цвета. Затем я этот китайский шар много раз видел, когда приезжали к нам специалисты-токаря из инструментального института в Москве, с которым мы тесно сотрудничали. Они приезжали с показом, и в конце всегда показывали такой шар. Они примерно кое-что говорили, но секрет держали, будь здоров! Есть книга одного изобретателя московского, он тоже показывает этот шар, но тоже порядок обработки не рассказывает. А вот я вам сейчас рассказываю порядок обработки, что пришлось нам сделать.
Вначале был изготовлен специальный дополнительный суппорт с червячной передачей, чтобы резец вращался в двух плоскостях и ставился на токарный станок. Таким образом мы изготавливаем шар диаметром 49,6 мм. Пуповинку тут убирает наш слесарь. Николай Конопатов этот участок работы проектировал, делал (потом он перейдёт руководителем работать на подмосковный военный завод). После этого наш слесарь знаменитый Ветлужский Василий делает специальное приспособление, чтобы очень точно разметить сферу на 12 участков, чтобы все будущие центры сходились в центре. Всё у него получилось. А мы за это время изготовили специальные свёрлышки, резечки всевозможные. Затем этот шар берёт токарь Мозголов Валерий, чуть-чуть постарше меня, и по имеющейся разметке обрабатывает 11 фигурных отверстий, которые должны сойтись в центре. Набор инструментов был – как у какого-то врача или у хирурга! Но как только мы поставили обрабатывать 12-е отверстие, у нас всё смешалось, всё срезалось, все началось крутиться внутри. Испортили первый шар.
Мы начинаем думать, как же быть. И вот наше ноу-хау: мы делаем сюда три пробочки специальные, три отверстия, жёстко крепим. И когда мы закрепили, в эту цангу нашу разрезную поставили, и обработали последнее, 12-е. Обработали, проволочки вынули – и вот она внутри, неразъёмная матрёшка. Вот так это дело было сделано.
Дальше я иду в мастерскую, где макеты делали всех-всех станков, прессов будущих, – в художественную мастерскую, к начальнику, Кузьмину Михаилу Сергеевичу – он был невероятный художник и скульптор. И я ему объясняю, что нам нужна подставочка для подарка. Он говорит: «Отгравировать я вам отгравирую, но давай мы сделаем не так. Давай сделаем такую композицию: большой шар, а наверху ваш маленький – и будет как взлетающая ракета. А здесь мы все надписи ему сделаем». Он как скульптор и художник уже предлагает свой вариант! Да, но дело за «малым»: теперь надо сделать большой шар! Я берусь за этот расчёт, он у меня сохранился с тех времён, чертёж большого шара (у него диаметр 97,2 мм). Делаем мы этот большой шар, приносим Кузьмину, он нам оформляет всё, дарственную надпись делает: Конотопу от коломенцев.
(Для сведения. Эта мастерская располагалась на первом этаже. Наша лаборатория тоже на первом этаже. И в углу этой мастерской было такое место, где рабочие иногда собирались втихаря курить. Там был стеклянный витраж, который делал будущий наш знаменитый художник Михаил Абакумов – он начинал работать художником у Кузьмина, а уже потом пощёл в художественное училище.)
Подарок этот подарили. И потом нам пришлось делать эти подарки – и в министерство всем крупным начальникам, и в академию наук… Рабочим уже за это ничего не платили, поэтому делали, конечно, с большой неохотой и просили прекратить.
Проходит некоторое время, буквально несколько лет – и вдруг опять поступает такой заказ. У нас был секретарь парткома Муравлёв Евгений Константинович, а по своей жене он далёкий свойственник Калашникову. А вся родня второй жены Калашникова работала у нас на ЗТС, я их всех хорошо знал. И вот решили его удивить. Покупным подарком его не удивишь, потому что они все за его счёт ездили 60-летие его отмечать в Ижевске. И попросили нас повторить этот шар. Ну, Калашникову надо делать! И мы изготавливаем такой же подарок Калашникову. Говорят, что он очень удивился и обрадовался. Когда открывали памятник Калашникову в Мемориальном парке, приезжала его дочь, я её спрашивал, куда наш шар делся. Она говорит: «Мы всё раздали по музеям».
В 1974 году ещё одна наша работа была выставлена на областной выставке, подведение итогов было в Королёве. Председателем оценочной комиссии был знаменитый конструктор, соперник Королёва, Челомей. Мы поехали туда втроём: я, конструктор нашего отдела, с которым мы очень много вместе делали, Самохвалов Александр Михайлович, потом он у главы города будет заместителем, и токарь, который те шары делал, Мозголов Валерий Алексеевич. Мы выставляли приспособление для шлифования круглых деталей большого диаметра так называемой бесконечной лентой: вместо того чтобы обычным кругом долго обрабатывать, была лента специальная съёмная. Мне стало известно потом, что эту ленту стали использовать, когда наши ракетные изделия обрабатывали, чтобы быстрее шлифовать. Нам тогда присвоили звание лауреатов премии комсомола Подмосковья в области науки и техники. Вручал сам Челомей. Одновременно премию (я рядом с ней сидел, буквально как с вами) получала за свою книгу Марина Попович. И мы хотели автограф у неё взять, но у нас вообще ничего не было, на чём расписаться, – и она нам на наших коробочках оставила свою роспись. Потом мы эти коробочки где-то потеряли, честно говоря…
Пришлось мне выступать и в колонном зале Дома Союзов, когда мне вручали золотую медаль за вот этот прибор. После у нас тоже интересные работы были. Мы выставляли одно из своих приспособлений для проточки точных конусов. А когда первую телескопическую удочку сделали в Минске, они использовали приспособление, которое мы на ВДНХ выставляли: раньше ты обязан был и все чертежи и все описания выставлять. Вот они с помощью такого приспособления сделали и в знак благодарности нам прислали посылку – несколько удочек. Когда я открыл посылку, не зная, что там, мои рыбаки, которые при этом были, их разобрали, но у меня удочка одна осталась.
Приходилось помогать ездить с московскими институтами. Когда переходили с «копейки» в Тольятти, на ВАЗе, на 11-ю модель, я помогал инструменты настраивать, их закупали долго, несколько лет, за золото, дорогие шведские и американские инструменты. И там я впервые увидел прообразы станков с ЧПУ, которые Швейцария поставила. У нас они появятся не скоро.
В 1979 году мне предложили перейти на работу в профсоюзный комитет объединения, я был 14 лет заместителем председателя профкома по производственно-массовой работе, то есть это все виды соревнований с заводами (заводы разные: Краматорский завод на Украине, Электростальский завод, Горьковский завод), соревнования среди бригад. Курировать пришлось совет новаторов 11 лет, школу коммунистического труда, совет бригадиров, совет мастеров, общество изобретателей и рационализаторов – я входил в президиум ВОИР (Всероссийское общество изобретателей и рационализаторов – ред.) и городской, и областной, и министерский. Самая большая моя заслуга, я считаю, в этом деле – я разработал положение о ветеране завода ЗТС. Требования к ветеранам мы взяли более жёсткие, чем в стране: 30 лет надо отработать, а не 25, потому что когда сначала посчитали, оказалось, что более чем 2000 человек надо присваивать. И положение, и удостоверение – всё это я разрабатывал.
После профсоюзного комитета мне пришлось поработать в испытательном центре. Это связано с проведением испытаний на сертификацию продукции. Там руководителем был необыкновенно эрудированный человек – Полонский Михаил Владимирович, кандидат наук. У него я очень многому научился. Пришлось оформлять документы, а документы у нас очень непростые. Например, требуется испытать пресс в сборке. А как испытать в сборке, когда пресс можно собрать только там, где его будут устанавливать? Мы одну треть только можем собрать. Поэтому приходилось очень многие вопросы решать.
«Общий стаж на заводе – 350 лет!»
Скажу несколько слов итоговых о ЗТС. Это самый большой в мире завод – Коломенский завод тяжёлого станкостроения. Всего в министерстве 16 заводов тяжёлого станкостроения было в стране. Я, конечно, на всех на них был – и учился, и помогал. По площади завод 100 гектар. По габаритам оборудования – самый большой в мире. По размерам выпускаемых станков и прессов – самый большой в мире. По количеству работающих из станкостроительных – самый большой в мире – 9605 человек.
На какой период?
Это 1970–1980-е годы. Потом уже начнётся в 1990-х резкое сокращение. Было 28 цехов и 60 отделов. Продукция поставлялась в 54 страны мира. Было выпущено всего до 2002 года 8535 тяжёлых специальных и уникальных станков, 825 мощных гидравлических прессов! 24 работника были удостоены Сталинской и Государственной премий! Мой род Никандровых, если взять 12 человек, а с роднёй по стороне матери ещё трое, т. е. 15 человек мы отработали на заводе общий стаж 350 лет! Работали по-разному: кто-то год – и ушёл на фронт, а кто-то много больше, по 40 лет. Я работал с 1960 по 2002 год, когда уже завод закрывался.
Выйдя на пенсию, я сразу же пошёл работать в колледж, с 2002 года, преподавал 15 дисциплин, самые различные, но самые главные – проектирование инструментов, технологии машиностроения, обработка металлов. Вёл практики и преддипломные практики на Коломзаводе, на КБМ, был руководителем дипломных проектов. Как руководителя дипломных проектов меня до сих пор приглашают. Мои ученики уже занимают очень высокие должности, мы поддерживаем самый теснейший контакт. До последних лет я ходил на защиты, принимал самое активное участие. Буклет был к юбилею колледжа разработан, там я написал историю колледжа – со всеми преподавателями, директорами и, самое главное, с выпускниками, потому что там столько знаменитых выпускников! Тут я много пользовался материалами Кузовкина Анатолия Ивановича. На Коломзаводе редактор Скорочкина Светлана обещала выборку из моих материалов в газете опубликовать. С московским издательством «КНОРУС» я заключил два соглашения и предоставил им проекты двух учебников: по введению в специальность небольшой учебник и учебник проектирования инструментов. В издательства мне сказали: «В советское время вы бы от нас уехали на машине, а сейчас давайте деньги, а расплачиваться будем потом – вашими же учебниками». А чтобы твои учебники распространялись по стране, нужно иметь того, кто распространяет. Сейчас присылают деньги на приобретение учебника и указывают, каких авторов надо приобрести. То есть тут всё уже связано. И это дело у меня застопорилось.
Я вёл кружок «Стружка» для тех, кто любил заниматься дополнительно, я с ними ходил по заводам в Коломне, на Луховицкий авиационный, в Тулу возил их, в музеи. И эти люди, как правило, с отличием заканчивали учёбу. За этот кружок у меня очень много благодарностей областных.
На кафедре технологии машиностроения и САПР (системы автоматического проектирования) я долгое время работал, на лето даже приходилось оставаться за заведующего кафедрой: все в отпуске, а я пенсионер. И там очень много участвовал в издании всевозможных справочников. Последний раз меня приглашали, когда отмечали юбилей ЗТС. Грамоту мне вручили на металле – уже от новой фирмы, преемницы ЗТС, – «Станкотех».
Про мои хобби. Первое – это книги. Конечно, у отца было много книг. Но я собрал их ещё больше. У меня очень много книг по разным темам. Всевозможные буклеты собраны по путешествиям, огромное количество магнитов, под тысячу, из мест, где я бывал. Ещё хобби – марки. Когда была выставка, посвящённая заводу, в Музее боевой славы, я в качестве экспоната дополнительного выставлял коллекцию марок, на которых изображались изделия нашего завода или изделия, которые делались на наших станках.
И, конечно, я очень много интересуюсь историей. Любил я ходить за грибами, все места знал. У меня был случай, когда я набрал 605 белых, две корзинки грибов нёс! Это там, в родных местах, где бабушка жила. В саду я занимался прививкой на яблонях, на грушах.
Если по жизни сказать, мне очень, конечно, помогли и дед мой, Василий Андреевич, отец, безусловно, старался меня воспитывать, приучать к порядку во всех вопросах, главный технолог Глаголев Вячеслав Павлович (кстати говоря, он и на свадьбе у меня был), начальник испытательного центра Полонский Михаил Владимирович и (может, это покажется несколько необычно) Мазуров Алексей Борисович. Он был научным руководителем диссертации моего младшего сына. И я поражался чёткости его выступлений, тому, какой он был необыкновенный специалист. Я с ним очень много беседовал, но специальности у нас разные, я просто любитель истории.
Юрий Викторович, самый счастливый момент в вашей жизни можете назвать?
Я не знаю, какой у меня самый счастливый момент в моей жизни… Их может быть несколько… Но за последнее время самый счастливый момент – мне пришлось крестить моего правнука Петра. А так меня очень радуют мои внучки, правнучка и семья – у меня очень хорошая семья, очень хорошая родня со стороны жены, у нас были замечательные взаимоотношения.
То есть поддержка семьи – это один из самых важных моментов жизни.
Да, поддержка семьи есть и большая. Состояние моего здоровья не позволяет мне уже, как прежде, посещать клуб коллекционеров, клуб краеведов, но всё равно я по мере возможности до последнего времени был в президиуме городского совета ветеранов, по линии ветеранов выступал в школах. По возможности я до сих пор стараюсь участвовать в мероприятиях, которые проходят в колледже, он называется теперь «Коломна», директор там Ширкалин Михаил Александрович, у нас с ним очень хороший контакт и с его помощниками. Я в курсе всех их событий, успехов. А успехи там очень большие! Вот вы спросили, что меня радует. Вот потребность радует. Я с большим трудом пробивал, работая в колледже, да и в институте, чтобы ходить как можно больше на разные заводы, смотреть, как идёт там обработка, потому что потом, попав на работу, легче будет. Когда я начинал работать в колледже, все в бухгалтеры хотели идти. А сейчас идут в рабочие. И зарплату хорошую получают. И потребность именно в рабочих, в станочниках. Вот это радует. Сам я, конечно, объездил в своё время, чтобы иметь этот опыт, огромное количество заводов! Поэтому я старался передать студентам не только то, что в учебнике написано.
Большое спасибо, Юрий Викторович!