Рассказчица: Виолета Рейгите.
Собеседница: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 26 января 2026 года.
Дата публикации: 25 марта 2026 года.

 

«Мне нравилась тревожная литература. Это сформировало во мне человека без кожи»

Сегодня в центре нашего разговора будут какие-то отдельные события, какие вы выберете, – повороты вашей судьбы, биографии.

Я по отчеству Йоновна, но в Литве не принято отчество использовать, так что в России для меня в новинку стало, когда иногда меня так называют. Родилась я в Литве 1 января 1960 года, в городе Каунас – это в то время был второй по величине город Литовской ССР, почти вторая столица Литвы. Столица Вильнюс, а Каунас – как Питер в России. Он более литовский город был в то время, потому что в Вильнюсе очень много было национальностей. Могу лишь сказать, что, когда я уже училась в Вильнюсе, где-то в 1978–1979 годах, литовцев в столице было всего лишь около 33%. Остальные жители – поляки, русские, евреи, караимы в пригороде Вильнюса Тракае (это такой красивый городок!). И это, конечно, накладывало печать на этот город.

К моменту вашего рождения чем занималась семья?

Я родилась в Каунасе, потому что мама моя в то время жила в Каунасе, но выросла я на самом деле в деревне. Потому что мама очень рано умерла (мне было три года и три месяца примерно) – в 1963 году, в апреле, она болела раком. Почти за год до этого бабушка взяла меня в деревню – это самый север Литвы, на границе с Латвией. (Вот эта маленькая фотография – портрет мамы моей, тогда не так много фотографий было.) В городе я родилась, но прожила там совсем недолго, правда, потом не раз туда возвращалась.

Как называлась деревня, куда вы уехали?

Деревня называлась Забишкю, Биржайского района. Это такая деревенька-деревенька. Повезло, что это было очень красивое место: кругом леса, рядом речка. Так что я такое дитя природы, можно сказать. Бабушка, конечно, всё время была в трудах – она была колхозницей. Могу честно сказать, что она трудилась не от зари до зари, а от темна до темна. Если зима, то вставала часов в пять – всё это растопить надо было. Вода из колодца, удобства все тоже на улице. Но это такая хорошая, здоровая жизнь на самом деле!

Кто же за вами присматривал, если бабушка всё время работала?

Когда бабушка была в колхозе, вторая бабушкина дочь, то есть мамина сестра. Мою маму звали Она-Саломея, такое двойное имя. А вторая дочь бабушкина Татьяна, она жила вместе с ней в этом деревенском доме.

Фамилия ваша откуда?

Бабушкина фамилия была девичья Клинцарайте, а уже после замужеств Цирулене. Если женщина замужняя, то фамилия всегда заканчивалось на «ене». Насколько я помню про корни, дедушка, которого я не застала в живых, был старше бабушки. Он был тоже литовцем, но каким-то образом его судьба занесла в Америку. Я подробности не знаю, но как-то они познакомились, и он потом из Америки вернулся в Литву. Как бабушка рассказывала, он был весьма состоятельным, но как-то угораздило его неудобно деньги перевести, которые он с собой перевозил, в дойчмарки, а это был момент, когда обрушился курс, и он приехал уже весьма-весьма не состоятельным, скажем так.

Чем же он занимался?

Честно говоря, я даже не знаю, чем он в Америке занимался. Бабушка была трудягой, очень оптимистичной всегда, щедрой души человеком, не унывающим никогда. Конечно, были тяжёлые времена очень. Бабушка получала пенсию в то время 22 рубля. А я за потерю кормилицы, мамы, получала 18 рублей. Отца в моей жизни не было: он только поучаствовал в зачатии, а потом дочь ему не нужна была.

 

«Бывало, что и с синяками от хоккейной шайбы ходила»

То есть из самых близких у вас были бабушка и тётя?

Да. Честно скажу, что бабушка, конечно, меня любила, старалась заботиться обо мне, насколько могла, но была человеком довольно суровым. В этом же доме жили сыновья тёти, младший из них, с которым я больше в детстве общалась, был на пять лет старше меня, и, конечно, мне от него доставалось. Я такую довольно спартанскую школу прошла у него. Бывало, что и с синяками от хоккейной шайбы ходила – ему одному скучно бывало, он меня вытаскивал. Зимы в то время холодные были, но холодно, не холодно – куда-то на пруды ходили. Помню, мы на первый лёд вышли, проломились по пояс, а до дома было где-то с полкилометра…

На реке стояла деревня?

Речка была немножко подальше, тоже где-то с полкилометра. А пруды, наверное, чуть ближе были, может быть, метров 300–400.

Природа была очень красивая: недалеко от дома были и пруды, и дубы, дубовая роща. И растительность настолько богатая была – все эти цветочки я помню! – мало где такое найдёшь. Конечно, всё это запомнилось. И заболоченная местность была, и ягода там была… Бывало, что двоюродный брат этот, Арвидас, подбивал меня на какие-то хулиганские затеи. Например, у нас рядом с домом телёнок был привязан. И Арвидас подбил меня на то, чтобы комьями земли покидать на него. Я маленькая была, особого вреда не нанесла, но сам этот факт бабушка увидела и, не разбираясь в чём дело, прутьями меня отстегала по ногам. Следы где-то с неделю были видны…

Обидно было, наверное, ещё ко всему прочему…

Да, обидно бывало часто. Наверное, оставило след то, что без мамы, – конечно, не хватало любви и тепла. Тётя меня недолюбливала на самом деле, она сложный человек была. Я довольно много была предоставлена сама себе. Например, когда двоюродный брат учился, я частенько оставалась одна.

Запомнилась такая картинка яркая из детства. Мне было, может быть, годика четыре в то время. Бабушкин сын, который в то время в Латвии, в городе Тукумс проживал, привёз бабушке… даже не колясочку, а просто раму с небольшими бортиками на колёсиках. И вот бабушка с ней уходила колхозные работы выполнять – на бесконечные поля, где получали норму, которую надо было прополоть, например. Скажем, кормовая свёкла: её надо было прополоть, вырастить, потом урожай снять, сдать. Или лён, помню, был, его тоже собирали – перевязывали, ставили в снопах – такие яркие картинки из детства…

И вот бабушка с этой колясочкой со мной возвращается домой, уставшая, тянет её. А там кочки, камни на дороге – эта коляска переворачивается, я вываливаюсь. Мне не больно, мне почти смешно, а бабушка прям расплакалась. Вот такие яркие картины. Конечно, она уставала, но это была привычная деревенская жизнь – без праздников, без отпусков…

Голодать не голодали, потому что скотина была своя, был свой огород. Огороды были большие, всё выращивали сами, буквально всё, что можно было вырастить, любые овощи. И, конечно, как только чуть подросли, научились отличить траву от культуры полезной, – тут же наравне со взрослыми трудились. Поэтому все деревенские работы я знала, подросла – и топором махала, и вилами, и колоть, и рубить умела, в общем, всеми инструментами владею, через всё это прошла.

Получается, мужские руки в семье были только у братьев?

Нет, был дядя ещё, муж тёти, который трудился на лесоповале в Латвии. Поскольку Латвия была рядом, буквально на границе, он уезжал туда. А тётя была домохозяйкой: ей в молодые годы довольно сложную операцию сделали, так что у неё не очень со здоровьем было, и она в колхозе не трудилась.

Всегда у нас как минимум две коровы были, телята, свиньи. В более раннем возрасте, я помню, были и овцы, и индюки, и кур много – как говорится, всё, чтобы прожить. В магазине мы покупали только муку, соль, сахар, хлеб. Хотя в раннем детстве свой хлеб тоже пекли. Помню печь, помню, как бабушка клала листья аира – они аромат придавали, – помню, как пекли этот домашний хлеб. Очень вкусный! Этот вкус, конечно, запомнился. Но чуть позже уже хлеб печь перестали, стали покупать.

Так что бабушке было трудно: она очень много трудилась, и надо было меня как-то поднимать, иногда что-то перешивалось из своих обносков на меня…

 

«Он из моего пионерского галстука сделал красный фонарь»

Я покажу несколько фотографий из своего детства, они очень любительские, дома сделанные… Это мои первые шаги на лыжах.

Сколько вам здесь лет?

Годика четыре, может быть, чуть больше – я маленькая всегда была… Здесь я с невестой старшего двоюродного брата, Региной…

Чьи это снимки?

У нас в семье впервые я тогда увидела, что такое фотография. Двоюродные братья фотографировали. Сначала старший, Лаймонас (он был на 5–7 лет старше младшего брата Арвидаса), этим занялся. Я помню, два фотоаппарата в разное время у нас были: «Зоркий», а второй не помню…

«Смена», может быть?

Нет, «Смену» я уже сама купила, сразу после средней школы, потому что я уже сама заинтересовалась.

То есть семейным фотографом был ваш старший двоюродный брат.

Да, но я когда увидела это чудо – как проявляется фотография, как начинают наши лица проявляться, – это уже младший, Арвидас. Я помню, как (я уже в школе начальной училась) он из моего пионерского галстука сделал красный фонарь и сжёг этот галстук в итоге!..

А где у него лаборатория была?

В доме, в комнате, просто в комнате. Ничего там особенного не было, только ванночки, фотоувеличитель и вот сделали этот красный фонарь. Помню, как он меня учил фотографировать: «Вот так сведёшь, чтобы не два носа было, а один!..» Вот это самая ранняя моя фотография, которая сохранилась. Это, видимо, мама меня где-то в студии в Каунасе фотографировала.

Чем мама занималась, не помните?

Мама последнее время, насколько я помню по рассказам, вроде бы работала на табачной фабрике, кем – уж и не знаю… У меня живого образа мамы не осталось, только фотографии…

Ещё из ранних значимых фотографий: мне, может быть, год. Здесь больше, наверное, я уже в школе училась – такая в лесу маленькая… Это старший двоюродный брат снимал. Это во дворе – уже младший снимал. Я его снимала, а он меня… Две фотографии сохранились – это важный очень момент для меня, он запомнился как первый праздник в моей жизни, который мне устроили, дарили цветы. В Литве католическая вера, крещена я была в детстве, и этот праздник… я даже не знаю, как назвать его по-русски… наверное, воцерковление: первая исповедь, первое причастие, перед этим обучение…

Сколько вам лет было?

Лет семь, я уже в начальную школу пошла, я так думаю.

А по-литовски как называется этот праздник?

Наверное, конфирмация.

А кто занимался приготовлением?

Бабушка, всё бабушка.

В деревне был храм?

Не в деревне, надо было ехать из деревни километров 10 в городок Радвилишкис, там был храм красивый католический, костёл. Это с того же праздника фотография – приехала моя двоюродная сестра Аусма из Латвии. У нас часть родни в Латвии проживала. У бабушки, её звали Мария, были ещё два приёмных сына, то есть её мужа сыновья (она была не первой супругой у дедушки). Иногда к ним ездили в гости, но довольно редко, потому что скотина была, от неё трудно оторваться, и если свадьба или похороны, надо было просить соседей, если с ночёвкой на день уезжали.

Это на сенокосе, фотография из домашнего архива. Я когда уехала из Литвы, я эти альбомы немножко раздербанила и что-то забрала себе на память.

Это я в начальной школе, уже принятая в пионеры. Я пошла в начальную школу с шести лет. Помню, как меня привели, учительница ещё сомневалась, потому что я самая маленькая была. Но поскольку я уже почти умела читать – я очень рано начала читать и уже цифры умела писать, – и на доске продемонстрировала это, то решили меня допустить.

 

«Портфель чуть ли не по земле волокся у меня»

А кто занимался вашим обучением в семье?

Арвидас, двоюродный брат, который на пять лет старше. Помню, когда он учился, что-то зубрил – я с ним, то есть мне нравилось. Даже первые русские слова… У него была книга, где на форзаце корабль был нарисован – и я запомнила это слово «корабль», русское уже.

В семье говорили на литовском?

Даже нет. Когда я приехала, бабушка меня забрала, первые слова я литовские умела говорить. А в семье у нас в деревне почему-то разговаривали по-латышски: жили на границе с Латвией, часть родственников жили в Латвии. И у нас, я не знаю даже почему, в соседних деревнях тоже, некоторые люди по-литовски и по-латышски между собой разговаривали. И когда я пошла в начальную школу, там иногда надо мной посмеивались, потому что я с акцентом разговаривала на литовском. В школе всё было на литовском, а я с латышского на литовский переходила.

Вы практически билингва с самого начала?

Ну, почти.

Какое впечатление на вас произвела начальная школа?

Довольно противоречивые впечатления, воспоминания. Четыре класса в начальной школе я училась. Запомнилось, как мне купили большой портфель, потому что маленького не нашли, он чуть ли не по земле волокся у меня. Поскольку в одном классе, в одной комнате, у нас по нескольку классов одновременно учились, то знания за эти четыре класса были довольно неосновательные. Всё остальное бы ничего – читать-то я и без школы очень полюбила, потом уходила в чтение с головой, но именно математику, азы, не заложили. И в дальнейшем, в более старших классах, конечно, с математикой у меня были проблемы – и на всю жизнь они у меня остались.

Читали на литовском?

Да. Иногда могла какие-то книги на латышском читать, например, классика латышского Вилиса Лациса – про жизнь рыбаков в Латвии (фильмы есть в латышском кинематографе, поставленные по его книгам).

Книги где брали?

Была библиотека в том же здании, где школа начальная. И поначалу я брала книги для младшего школьного возраста. Но я очень быстро прочла всю эту литературу, мне уже там нечего читать было, и я так робко попросилась – и меня пустили во взрослое отделение. И там я уже начала!.. В общем, могу сказать, что до 10 лет, именно за эти четыре года, я прочла всего Майн Рида, Купера, любила читать про индейцев, про рыцарей, про благородство, страсти, любовь… Райдера Хаггарда читала… Одна из серьёзных книг была Сенкевича «Крестоносцы», такая душещипательная – она уже историческая, но там тоже такие страсти! Книга очень интересная, меня удивил главный герой своим благородством. Крестоносцы, которые насаждали свою веру, похитили его дочь, обидели её (она потом сошла с ума) и поймали его самого, заманили этой дочерью, выкололи ему глаза и отпустили. Но потом рыцарь, у которого эта девушка была дамой сердца, с другими рыцарями поймал негодяя главного и привёл к отцу незрячему. И описывается, как все содрогались от того, как он сейчас будет мстить, какая кровавая сцена может произойти. А отец отпустил этого негодяя, решил, что всё зло, которое могло быть, уже сотворено, что такой урок ему будет более поучителен. Вот это потрясло меня! То есть вот такие впечатления из детства, из этих книг.

…Это из средней школы, это мой физрук, с которым у меня очень хорошие отношения были…

Я помню, что тётя, когда видела, что я читаю, постоянно находила мне какую-нибудь работу. Хотя бабушка меня воспитывала, но тётя тоже принимала в этом участие… И мне бывало обидно.

Отрывала от чтения…

Да…

Как вы думаете, такая литература на вас каким образом повлияла, на вашу личность?

Очень сильно повлияла. И то, что я много была предоставлена сама себе, и этот мир… Сейчас я могла бы сказать, что, наверное, не стоит в таком раннем возрасте начинать читать такую серьёзную литературу. Потому что создаётся чересчур идеалистический мир, и потом, когда в твоей личной жизни всё происходит по-другому, эмоциональный уровень уже очень расшатанный. И в детстве я очень часто плакала, тяжело воспринимала обиды. Наверное, как-то повлияло и это детство, и литература такая. А мне нравилась такая тревожная литература. Это, наверное, сформировало во мне такого человека без кожи. Потом фильмы были такие, что я смотрю и плачу. И книги многие позже уже когда читала, ревела, плакала. Я помню, когда в более взрослой жизни «Белый Бим, чёрное ухо» Троепольского читала, я полдня потом ревела. Мне тогда уже было года 22 примерно, я в общежитии работала уже в Каунасе, но девчата уехали, – и я одна обревелась в подушку. Так что я не советовала бы так рано начинать читать такую серьёзную литературу.

 

«Это был человек такой светящийся»

Четыре класса я отучилась в начальной школе деревенской, как я уже сказала, знания довольно поверхностные были заложены. И на семейном совете решили, что в пятый класс лучше меня отдать в районную школу-интернат. Там обеспечение полное, а у бабушки действительно не было денег, чтобы меня достойно одевать. Я в начальной школе была одета хуже других детей, из-за этого иногда абьюз был…

А формы не было?

В начальной школе не было формы – у кого что было, тот то и надевал. Меня ещё подкосило то, что не было уверенности в себе, я робкая, неуверенная в себе была.

Какое было расписание в интернате? Вы там до выходных были?

Там был корпус, где мы жили, и был корпус, где учились. Сначала мы бегали из корпуса в корпус по улице, а потом их объединили пристройкой. Там мы полностью проживали, но когда мы немножко подросли, нас отпускали, когда приезжали близкие люди, у кого они были.

Вы с бабушкой и с семьёй виделись раз в месяц?

Да, я приезжала где-то раз в месяц.

Школу-интернат я вспоминаю – довольно светлые воспоминания. Мне повезло – там встретились очень хорошие учительницы, первая – учительница литовского языка.

Это был человек, которому я благодарна. Мне казалось, что только со мной она так себя ведёт: она, например, шла навстречу мне и всегда улыбалась. Это была не кривая лицемерная улыбка тёти, это был человек такой светящийся. И, пожалуй, первые душевные порывы, любовь, которая в душе ребёнка просыпается, – это было чувство к этой учительнице. Её звали Ванда, она меня учила в пятом, шестом, седьмом, восьмом. Потом она взяла другие классы, и пришла другая учительница, которая первое время не очень у нас… Ну, мне очень обидно было, печально, что та учительница ушла. Но потом и с этой учительницей тоже наладились отношения. То есть так получилось, что именно с гуманитарными предметами, с учительницами мне очень повезло – действительно очень светлые люди были.

Какие любимые предметы были?

Родной язык, родной язык литература.

…Конечно, эти фотографии уже не того периода, когда она учила, это я потом уже приезжала к ним в гости. С этими четырьмя учительницами – двумя литовского языка, русского и английского – у меня связи сохранялись ещё долгие-долгие годы. С некоторыми, с учительницей русского и второй учительницей литовского, я ещё переписывалась долгие годы. Царствие Небесное, все они уже ушли из жизни, в разные годы…

Это учительница Ванда, примерно конец 1990-х. Я какие-то дни даже пожила у неё. То есть я приехала в гости к учительнице русского языка, но когда она узнала, что я приехала (они общались между собой), она говорит: «А что же ты Виолетту ко мне не привела?» И на следующий день она привела меня. Это была очень тёплая, приятная встреча. Это был очень щедрый, тёплой души человек.

А это Ада, учительница русского языка. К ней я частенько приезжала. Мы довольно близко общались ещё много лет. Я потом в России когда была, привозила ей что-то из русской литературы, которую она очень любила, или пластинки привозила.

С какого класса русский язык начали преподавать?

Если я не ошибаюсь, первые слова начали ещё в начальной школе учить, во втором-третьем классе, в четвёртом читали по-русски какие-то простые тексты, а в пятом уже изучали наравне с литовским – у нас практически каждый день, наверное, уроки были русского, литература, всякие собеседования, сочинения писали. Я помню, что классные подружки частенько меня просили помочь текст составить или сочинение написать.

То есть вы чувствовали себя уверенной?

С русским да: я уже и книги на русском читала. Мне нравился русский язык. Разговорный, конечно, я уже только когда уехала в Россию, стала практиковать.

А английский язык с какого класса?

Английский язык, наверное, с пятого всё-таки. Вот учительница английского языка, тоже замечательная женщина. Она училась в том же интернате, потом, после окончания университета в Ленинграде, она уехала на Камчатку, какие-то годы там жила и преподавала, а потом вернулась в этот же интернат, где она когда-то сама училась, и преподавала нам. У неё был прекрасный английский язык.

 

«У меня рекорд был 60 отжиманий!»

Интернат где находился?

Город Биржай. Это районный городок, от нашей деревни где-то 35 километров.

…Это воспитательница наша в старших классах.

Как в целом период в интернате вы оцените с точки зрения образования?

Образование было на довольно среднем уровне. Не самый высокий уровень по сравнению с другими школами в этом городке (там ещё как минимум две средние школы были). Но уже годы спустя, например, учительница литовского языка, которая потом преподавала в других школах этого городка, рассказывала: ученики там более сильные, но сочинения интернатские дети писали более эмоциональные, более душевные – те ученики напишут правильно, но читать их скучнее.

Ещё из школьной жизни: это одноклассник, с которым мы немножко дружили, который определённую роль тоже в моей жизни сыграл потом, пригласив меня в Комсомольск-на-Амуре.

Кем были ваши одноклассники, откуда дети?

Дети были разные: из многодетных семей, у которых были родственники, у которых была одна мама, например, были и такие, у которых никого не было, одна девочка была – рождённая в тюрьме, были такие, чьи матери второй раз вышли замуж, не захотели заниматься этими детьми (у нас в пятом классе такие были). Разные дети были, совершенно разные.

Как у вас складывались отношения с одноклассниками?

Довольно дружный класс был. Были соревнования всякие, я занималась спортом. Я такую спартанскую школу прошла у двоюродного брата. Я маленькая была, и меня вначале в спецгруппу определили: вроде как на уроках физкультуры я не потяну. Но это только из-за маленького роста. Там был кружок гимнастики, мне сразу захотелось, я пошла, а учитель физкультуры говорит: «У тебя же спецгруппа, тебе нельзя гимнастикой заниматься». Я так обиделась: как так?! Хлопнула дверью, ушла. Но забыла свою кофту и вернулась за ней, а учитель говорит: «Из-за чего у тебя спецгруппа?» – «Из-за маленького роста!» Он говорит: «Да? Только из-за маленького роста? Ладно, тогда оставайся».

Потом я и в соревнованиях участвовала, и бегала. Как-то раз, то ли в 10-м, то ли в 11-м классе у нас были районные соревнования, я представляла нашу школу. И я в этих соревнованиях заняла первое место по многоборью. Там были метание гранаты, бег – эти дисциплины я сдала средне, но я самая сильная была в отжиманиях, поскольку я занималась. У меня была мечта физкультурой заниматься, поступить в физкультурный институт – и двоюродный брат меня немножко стал подготавливать. Я вставала рано утром, где-то за час до остальных в интернате, выходила, бегала, потом подтягивалась, отжималась. И в отжиманиях мне не было равных: у меня рекорд был 60 отжиманий! Раз 30 от пола я всегда могла отжаться, и на уроках тоже.

Эта физическая подготовка как-то вам в будущем помогала?

Конечно, конечно! Физическая подготовка понадобилась на комсомольских стройках – и бетон кидать, и ломами, кувалдой приходилось работать. То есть я была таким крепышом, вроде маленького роста, но крепышом.

Это я в 10 классе, на Дни Пушкина нас вывезли в Пушкинские места: Псковская область – Михайловское, Тригорское, Пятигорск. И вот как раз учительница литовского языка, я рядом сижу.

Впервые так далеко вы выехали?

Так далеко, наверное, впервые. Хотя, знаете, ещё что запомнилось: мы побывали в Красногородске, потом в Раквере в Эстонии. В то время мы дружили: Латвия, Эстония, Красногородск из России. И были школьные фестивали, весной уже, по окончанию учебного года, мы периодически ездили друг к другу в гости, памятные места смотрели в городе, участвовали в соревнованиях, было общение, концерты. Было очень интересно.

Именно школами дружили?

Да, именно школами. И эта внеклассная культурная жизнь в интернате действительно очень интересная была, довольно насыщенная. Единственное, жалко, что именно в этой школе выбили из нас веру напрочь – атеистические были часы. Потом уже, через годы, когда я в 1984 году приехала в Коломну, только здесь уже пришла к православию, заново вернулась.

 

«Мне захотелось стать водителем»

Вы до 10 класса были в интернате?

До 11 класса.

Это полные 11 классов, или какой-то вы пропускали?

Нет-нет, полные 11 классов. Я не знаю, как во всех республиках Советского Союза, но в России тогда было 10 классов, а у нас было 11 классов. Не знаю, с чем это связано.

У вас не было выбора в девятом классе: покинуть школу или остаться?

Можно было уйти в какое-нибудь профтехучилище, но для меня не стоял такой вопрос, я решила окончить среднюю школу. У меня такой зигзаг был: мне захотелось стать водителем в старших классах! Многие мечтали о высшем образовании, а у меня такой бзик. Хотя я училась довольно неплохо, единственное – с математикой у меня плохо было. И мне захотелось стать учителем.

Учителем или водителем?

Водителем. Учителем потом тоже была мечта. Но поскольку я уже готовилась к тому, что буду водителем, я немножко упустила образование, подготовку к высшему. Поэтому была неуверенность в себе, к тому же финансов не было, я думала, что не смогу в институте, в университете учиться… Но потом меня стали все дружно отговаривать от того, чтобы стать водителям: мол, дадут тебе старую машину, будешь навоз возить! – и выбили меня из этой колеи, я уже не готова была поступать…

Учительница литовского на этой фотографии, это уже после школы, конец 1980-х годов. Это я с её дочкой в гостях. У неё такая библиотека была огромная! Это она уже в Каунасе, она туда потом переехала. А когда я у неё училась в Биржае, её библиотека (потом она её перевезла в Каунас) была мне доступна, я могла приходить к ней в гости, брать любые книги, читать.

Я очень рано насытилась художественной литературой, пресыщение даже появилось, и очень рано начала читать мемуары, воспоминания о художниках, композиторах, о жизни замечательных людей (такая серия в России была, а там была другая серия, «Силуэты» называлась).

Эта учительница в моей жизни на самом деле очень большую роль сыграла. Понимаете, у меня через год после средней школы бабушка умерла, и я, можно сказать, осталась как есть. Тётя, конечно, прилагала всяческие усилия, чтобы я осталась в деревне, чтобы помогала ей. Она сама рассказывала, что, когда моя мама уже была сильно больна, она просила разрешения у неё удочерить меня. Но, как она сама говорила, мама отказала, сказала: пускай воспитывает бабушка. И я своей маме очень-очень благодарна за это. Потому что могли сделать так, что я бы не знала, кто на самом деле моя мама. И не дай бог, если бы тётя стала моей родной мамой. Она была очень рациональным человеком, материалистом, где-то лицемерной. Я какое-то противостояние почувствовала к этому рациональному мещанскому миру, поэтому очень рано к чтению потянулась, к искусству, то есть меня совершенно другой мир интересовал.

…Это как раз школьные годы, наша учительница Рита Винтюнене. Она была и писательницей, несколько книг выпустила, публицистом была, и юмористические книги у неё были. И потом у неё вышла книга «Болезненные прозрения» – о её возвращении к вере.

Первое моё знакомство с настоящим искусством (она на это сильно повлияла) произошло, когда я в девятом или в десятом классе была: она принесла к нам в класс репродукции Чюрлёниса, это всемирно известный художник, композитор. Он был самоучкой-художником, но, пожалуй, он в мире даже более известен как художник, чем как композитор, хотя его музыкальные произведения тоже известны: две симфонические поэмы, он народную музыку воскрешал и собирал народные песни…

Кстати, у меня и сейчас есть виниловые пластинки, очень много – я как раз со старших классов начала собирать свою фонотеку. Сейчас у меня около 500 пластинок самого разного жанра. Потом появилась классика, джаз, авторская песня. Уже с приездом в Коломну как раз увлеклась авторской песней. Есть уникальные пластинки: Шаляпин, голос Ахматовой, записанный на пластинку.

Я принесла показать магнитик с холодильника – это одна из репродукций Чюрлёниса, называется, кажется, «Бичулисте» – это вроде слова «дружба», но более тёплое, более деликатное слово. Здесь он изобразил своего мецената, Брониславу Вольман, которая сильно помогала ему, и здесь она как бы отдаёт всё самое светлое и доброе, как бы протягивает…

Когда я в 10-м классе была, учительница Рита свозила нас в Каунас, где находится галерея имени Чюрлёниса, где самое большое количество его оригинальных работ собрано, там есть отдельный зал, где можно его музыку послушать. Все школьники особо не вникали – пробежались за 15 минут и уже идут назад, она смотрит: а я прошла всего лишь несколько картин. Она говорит: «Ты залипла?» Я говорю: «Ну да…» Вот она говорит: «Ладно, не спеши. Мы на пару часиков пойдём погуляем, а ты можешь тут оставаться». Там рядом стоял автобус наш. И я все эти два часа провела в галерее. Обошла все картины, потом послушала музыку. И была очень довольна этим.

Я говорила уже, что я начала читать о людях искусства, о Чюрлёнисе, переписку читала с его будущей женой Софией Чюрлёнене-Кимантайте. У него такая трагическая судьба, он очень рано умер: родился в 1885 году (в 1875 г. – ред.), а умер в апреле 1911 года, то есть прожил довольно мало. Его судьба чем-то схожа с судьбой Ван Гога, пожалуй, такая же трагичная – он перенапрягал себя работой. Он ещё поднимал своих старших братьев (у них большая семья была), старался им помочь получить образование. Сильно заболел. Его психика не выдержала этой работы. Его поместили в специальный санаторий, запретили рисовать, всё забрали у него, он не мог сочинять. Наверное, хотели как лучше, но это наоборот подействовало на него только хуже. Он как-то выбрался из этого санатория в зимний лес, зимне-весенний, и заблудился, сильно замёрз и умер от воспаления лёгких…

 

«Была тяга к искусству, к просторам каким-то, познанию мира»

Вы окончили школу…

Да, я окончила среднюю школу и поступила, когда меня отговорили стать водителем, всё-таки в политехнический, с подачи двоюродного брата, на ремонт и эксплуатацию дорог. Что совсем не моё было! Там главное – высшая математика, начертательная геометрия… Я кое-как готовилась, поступила туда, но потом бывало, что до пяти часов утра засиживалась с чертежами – и поняла, что не стоит себя мучить, что я всё равно не буду работать и не окончу. Месяца три проучившись, я бросила, вернулась обратно в деревню. Мне ещё не было 18 лет, и меня вроде бы обещали устроить на работу – был такой завод «Экран» в Литве, в Паневежисе, где выпускали цветные телевизоры «Таурас», первые цветные телевизоры. Но когда мне уже стукнуло 18 (я так поняла, что, скорее всего, с подачи тёти), мне сказали, что нет общежития – слукавили, скорее всего, потому что она хотела, чтобы я осталась в деревне, договаривалась, чтобы я в колхоз пошла, обучалась. Конечно же, это было не моё!.. Была очень тягостная атмосфера в доме: тётя выговаривала, что я дармовой хлеб ем, хотя, разумеется, я всё по дому делала, и постоянные ссоры с бабушкой. И я, не выдержав, уехала в другой район, на кирпичный завод, где работала моя одноклассница бывшая.

Это была чисто физическая, очень тяжёлая работа. И первая моя запись в трудовой книжке как раз оттуда: принята 1 марта 1978 года на Краштайский завод стройматериалов съёмщицей-укладчицей. Там сырые кирпичи делали, один кирпич весил 4 кг. Эти кирпичи клали на такие полочки на вагонетку – наверное, в три этажа и в два ряда полочки. Потом эта тележка переворачивалась, на таком крутящемся рельсе – по рельсам приталкивали эту вагонетку. И вот эти сырые кирпичи надо было брать оттуда и класть на конвейер, то есть шаг делаешь к тележке – шаг делаешь к конвейеру, кладёшь. И так всю смену, восемь часов с напарницей работали вдвоём. То есть с одной стороны она доставала кирпичи, с другой я, и надо было наравне с ней работать. Женщина была такая, как зверюга! Мне ещё показалось, что она хочет показать мне, что я-то не смогу с ней тягаться. Какое-то время я держалась наравне с ней, но, конечно, через несколько часов я стала обливаться холодным потом. Хорошо, что эта девчонка-одноклассница пришла мне на подмогу: «Иди, – говорит, – отдохни немножко». Я помню, третья смена была, ночь. Я вышла на улицу, присела немножко отдохнуть, подышать. Думаю: да, я попала! Но всё равно мысли возвращаться в деревню у меня не было.

Не знаю, сколько бы я выдержала такой работы. Такая и печальная история, но, может, она как-то спасла мне в какой-то степени здоровье: через месяц я уже укрепилась, работала сама в три смены. Жила на квартире у сестры моей одноклассницы. Высыпаться не удавалось – там маленький ребёнок был, так что сурово было…

Но заболевает бабушка воспалением лёгких. У неё уже хроническое воспаление лёгких было. Её отвозят в больницу. И мне тётя сообщает, что надо увольняться, ехать в больницу ухаживать за бабушкой, потому что бабушка уже совсем слабенькая и нужен уход за ней. Вот так я через месяц уехала с этого завода, уехала в город Биржай, где я училась, и стала ухаживать за бабушкой. Она где-то недели через три на моих руках так и угасла, умерла.

Я опять осталась в подвешенном состоянии. Конечно, для меня это был удар – последний близкий человек ушёл из моей жизни.

И тогда мне старший двоюродный брат, сын тёти, предложил устроиться к ним. Они работали в соседнем районе Пасвалис. Вам встречалась, наверное, молочная продукция «Сваля» – это оттуда, из этого городка, там большой молочный комбинат, который выпускал молочную продукцию. Жена брата работала на этом молокозаводе. А у них было трое детей, и один из мальчиков переболел менингитом (вот он на фото – это уже мои первые фотографии «Сменой»), ему нужен был усиленный уход, наблюдение: нельзя всё, что хочешь, есть, надо режим соблюдать… И поскольку его жена два дня работала, два отдыхала, в таком же режиме устроили и меня. Там по восемь часов работали, где-то с полседьмого утра, потому что очень рано молоко привозили на сепарирование – меня сепараторщицей молока поставили. Если посмотреть трудовую, там записано: 5 июня я принята на должность сепараторщика-изготовителя молочной продукции, сначала ученицей, потом присвоен на второй разряд.

Как долго вы там проработали?

Вот недолго я там проработала, потому что поняла, что мне нужно смотреть в перспективу. И как раз тогда я уже увлеклась фотографией, полюбила фотосъёмку. (Кстати, я не показала: это младший двоюродный брат Арвидас со своим отцом, это он, скорее всего, в отпуск приезжал из армии.) И у меня появилось желание стать фотографом.

Прямо одномоментно?

Фотография была увлечением, манила уже, была тяга к искусству, к просторам каким-то, познанию мира. Я поняла, что в этом городке я зависима полностью от обстоятельств, и решила попробовать – поехала в Вильнюс, где было училище, где готовили фотографов. Но, чтобы туда взяли, нужно было направление из своего района – чтобы потом туда же и устроить, работой обеспечить.

Система распределения работала…

Да-да-да. Сначала я попробовала в своём районе получить это направление, в Биржае. Они сказали, что им не нужно, направление не дали. Тогда я пошла в Пасвалис, там сказали, что им тоже не требуется. Но я там расплакалась и говорю: «Я сирота круглая, мне нужна специальность…» И они написали мне направление. Но когда я приехала с этим направлением в Вильнюс, там посмотрели по документам и говорят: «Да что же они? Им же не нужна штатная единица!» – и не взяли меня на фотографа.

 

«Я сразу очень полюбила Тарковского, провалилась в него»

Мы с одноклассниками встретились, переговорили… А рядом было училище, на линотиписта обучали. Знаете, что такое линотип? Это так называемая высокая печать, свинцовая. Линотипы такие большие… В фильме Тарковского «Зеркало» есть сцена, где женщина, мать героя, которая корректором работала, бежит – она вспомнила, что как будто сделала ошибку в очень ответственном тексте про руководителей. И прибегает, вся мокрая после дождя, в типографию, а там эти линотипы работают… Ну вот, я решила, что это ближе к культурной среде: во-первых, Вильнюс, столица, во-вторых, типография, печать, может быть, там книги печатают…

Туда меня взяли без проблем, а моих одноклассников, к сожалению, не взяли, потому что у них хотя бы по одному родителю было, или многодетная семья. У меня родителей поскольку не было, меня взяли и выделили общежитие. Там я два года проучилась, в 21-м техническом училище, с 1 сентября 1978 года. По окончании меня приняли в Тракайский отдел на должность машиниста пятого разряда.

Хочется ещё упомянуть очень важный момент. Когда я училась в этом техучилище, один из наших одногруппников, он был из Каунаса (ездил каждый день из Каунаса на электричке в Вильнюс), сказал, что в Каунас привезли ретроспективу фильмов Тарковского. Я тогда ещё не знала, кто такой Тарковский. А он с таким восхищением об этом говорил, что я поняла: надо ехать посмотреть. И поехала. Я жила на стипендию довольно скромную, получала 37 рублей, если не ошибаюсь. Другие получали около 30 рублей, а я чуть побольше, плюс мне кое-какую одежду выделяли, талоны первый год выдавали на питание, чтобы можно было нормально покушать хотя бы раз в день, – то есть немножко поддерживали какое-то время. Когда что-то меня переклинивало – мне нужно! – я, если деньги были, не задумывалась о том, как я проживу. И я поехала.

Первый фильм, который я посмотрела, – «Иваново детство». Я сразу провалилась! И ещё я съездила, посмотрела «Андрея Рублёва», «Зеркало» и «Солярис». И я сразу очень полюбила Тарковского, провалилась в него – такой совершенно особый, какой-то широкий мир открылся, глоток свежего воздуха был, взгляд в эту метафизическую жизнь…

Когда я заканчивала в Вильнюсе обучение в этом училище, в город привезли фильм Тарковского «Сталкер», на который я сходила три раза. Я настолько погрузилась, мне настолько понравились эти стихи, эта музыка Баха, что я ходила как пьяная после этого, про себя эти строчки повторяла… То есть мне всё было мало. И я решила, что надо сходить ещё раз – в последний день, когда этот фильм был в прокате, и на последние деньги поехала. А тогда я уже была устроена в тракайскую типографию и жила за Тракаем. Тракай – это очень интересный городок среди озёр, там на острове есть средневековый замок. Туда у нас с моим другом-туристом Олегом Кузьминым из Коломны был велопоход позже…

В общем, поселили – 13 километров за этим Тракаем, на турбазе, пока было тепло, до осени. Какое-то время я там жила одна, а потом подъехали ещё две одногруппницы – нас взяли в эту типографию, не хватало кадров. И я на последние деньги пошла в четвёртый раз на «Сталкера». Мне хотелось запомнить окончательно стихотворение Арсения Тарковского: «Вот и лето прошло, словно и не бывало. На пригреве тепло, только этого мало…»

Чтобы доехать обратно с этого последнего сеанса, у меня не было денег, не хватало. На троллейбусе я доехала, докуда можно было, до конца города, а потом я рассчитывала на попутке доехать. А уже поздно было, последний сеанс, уже одиннадцатый час. Никто не останавливается. Пришлось несколько километров пройтись до основного шоссе. Там тоже никто не останавливается. Наконец останавливается одна машина. Я подхожу близко и вижу, что это такси. А у меня денег нет! Я говорю: «Извините, я не видела, что это такси» – у него погашены огни были. И я дальше пешком, сняла неудобные босоножки на высокой платформе – и босиком по асфальту. Думаю: будь что будет, но я утром должна быть в типографии в Тракае! Через какое-то время, километров семь я, наверное, успела пройти, останавливается легковушка, спрашивают, что случилось. А я близко уже к рёву, говорю: так и так, такая ситуация. Он говорит: «Садись, до Тракая довезу, а дальше мне не по пути». Так что он километров 20 меня подвёз. А потом через весь этот растянутый между озёрами городок ещё 13 километров ночью я прошла. Дома была где-то полтретьего ночи. Утром встала, чтобы поехать на работу в типографию, потому что меня посадили набирать районную газету, а её надо было успевать выпускать (она, не помню, раза два или три выходила в неделю).

Не пожалели о том, что пошли на «Сталкера» четвёртый раз?

Не-е-ет! Мыслей таких не было! Я вот такая упёртая была! Никакого сожаления. Это интересно было! Это же познаёшь себя, раздвигаешь границы своего восприятия мира, это наоборот самое интересное было, такие моменты, самые яркие, самые интересные.

 

«Я работала от души, порой пример даже мужичкам показывала»

В этой типографии я тоже проработала недолго, потому что, как я уже сказала, надо было успевать набирать районную газету, а линотип мне дали бракованный. Собираешь строчку (а всё должно происходить быстро, мы вслепую были научены уже набирать), потом быстро отправляешь на литейный аппарат. Тут котёл с испарениями вредными, там свинцовая палка, которая опускается в этот котёл, тает и постоянно пополняет уровень металла в котле. И строчка должна идти по кругу: там матрицы, на которых выгравирована буковка, должны бегать по кругу, то есть строчки поднимаются наверх, идут в такой магазин… Но этот линотип работал так: я строчку собираю, отправляю её в литейный аппарат, котёл придвигается, строчку отливает. И дальше опускается такой «журавль», на нём рельефные пазики, на которые должны нанизываться вот эти матрицы. А они не нанизывались. То есть эта строчка раз! – и разбрасывается. Каждый третий раз, может быть, нанизывалось, а то половину этих матриц разбрасывает, то всю строчку разбрасывает… В общем, встаёшь, собираешь эти матрицы, поднимаешься наверх и вручную уже их опускаешь.

Мучение…

Это не то что мучение, это раз в 20 дольше получается, если не в 30! Вся эта операция такой тормоз, что в итоге я там задерживалась до восьми часов вечера, бывало, с головной болью уходила.

В итоге я прочла объявление, что идёт набор по комсомольской путёвке на комсомольские стройки в Набережные Челны, на КамАЗовские стройки, тогда известные. В типографии нам надо было отработать два года, а тут комсомольская организация брала под себя, и увольняли уже по другой статье. В итоге я была уволена с работы по ст. 39 п. 5 КЗОТ Литовской ССР «в связи с отъездом на Всесоюзную ударную стройку», т. е. на строительство Камского объединения большегрузных автомобилей, с 11 декабря 1980 года. И я уехала в Набережные Челны.

Сначала мы работали бетонщиками, формовщиками. Я работы не боялась, я уже была физически к этому подготовлена, даже в какой-то степени интересно было. Мы с одним парнем подружились – нас в бригаде было двое, и ещё нам одного солдатика, немножко симулянта, дали. Я работала от души, порой пример даже мужичкам показывала, некоторые даже удивлялись, этот солдатик удивлялся, он чеченец был.

Я стала общаться с крановщицей мостового крана, с которой мы работали. Без крана там ничего не поделаешь. Мы заливали сваи, которые в строительстве потом использовались: доставали формы, мазали их, заливали бетоном – вручную из такой бадьи, которую кран подвозил, потом вибрировали в формах бетон, потом в парокамеры складывали, закрывали. Работа была в три смены, тоже когда выспишься, когда нет. И когда я пообщалась с крановщицей, у меня появилось желание работать на кране, поскольку это всё-таки техника, а я когда-то мечтала быть водителем. Я посмотрела, немножко с ней покаталась. Когда я изъявила такое желание, меня послали в учебный комбинат. Мы там проучились месяца четыре…

Там же, в Набережных Челнах?

Да, там же. 13 февраля мне был присвоен четвёртый разряд формовщика, а 6 апреля 1981 года я была направлена на курсы машинистов электромостовых кранов, и 16 июля присвоен четвёртый разряд машиниста электромостового крана. 17 июля переведена на кран в формовочный цех № 3. Там тоже надо было отработать два года, как нам сказали, но когда мы учились, преподаватель была очень хорошая женщина, и она нам по секрету сказала: «Вас будут заставлять отрабатывать, но на самом деле, по закону, вы не обязаны». Я там какое-то время поработала. Но я переписывалась с учительницами литовского, русского языка. И учительница русского языка как-то приболела и одно письмо мне такое написала: «Я тебе приготовила книжки, они будут на такой-то полочке…» И эта фраза меня так зацепила, как-то меня заклинило, думаю: наверное, надо ехать. К тому же уже немножко ностальгия была, тянуло в Литву. С другой стороны, парень, с которым мы дружили, бывший афганец, очень нервный был. И у нас сложные стали отношения, пугавшие меня.

Я решилась уехать. Пришлось немножко к хитрости прибегнуть. Надо было предоставить медицинскую справку, что ты не можешь работать на кране. А я пришла, расплакалась: у нас конфликтная ситуация, кран ломается… На самом деле, я приврала чуточку только. Кран ломался, и надо было по путям наверху – там балка вот такой ширины, по ней проходят рельсы, – и надо умудриться по этой балке, по этой рельсе (если, например, кран остановился не у площадки, где есть лестница) проходить. Мне на самом деле это не страшно было, я привыкшая была к подобным вещам. Но я немножко приврала, что у меня голова кружится, расплакалась. В общем, мне дали справку, что я непригодна для подобной работы. И меня обязаны были оттуда отпустить – и 25 марта 1982 года я уже была уволена.

 

«Это возможность узнать мир, когда денег нет путешествовать»

Я уехала из Набережных Челнов, приехала в Вильнюс, ещё немножко поработала крановщицей, но там тоже такой бардак был… А в это время моя учительница английского жила в Каунасе уже, и я когда ей рассказала, какой в общежитии бардак, она перетянула меня в Каунас. В Каунасе я устроилась на завод ЖБК крановщицей (ЖБК – это железобетонные конструкции). Учительница моя помогла мне, поселила у народной художницы, полячки, очень экзальтированной дамы. Она на лето уезжала на дачу, а я осталась и ухаживала за её стареньким мужем, помогала ему, поэтому мне бесплатно комнатку выделили. Но приближалась осень, я представила себе, что эта дама приедет и надо будет жить с ней бок о бок… С учительницей я поговорила, сказала, что я не выдержу, хочу куда-то опять уехать, куда-нибудь далеко. Она говорит: «Я видела в газете объявление о стройках в Комсомольске-на-Амуре». Я говорю: «О, это моё!» Потому что это возможность узнать мир, когда денег нет путешествовать. А тут по путёвке! И я уехала туда.

Ещё очень интересный момент был. Я уже собралась туда ехать – и вдруг получаю письмо из Комсомольска-на-Амуре. Думаю: как так? Откуда? Меня там никто не знает! Оказалось, что к тому времени уже мой одноклассник уехал туда со своей будущей женой (они там потом поженились). Мне стало так интересно! Оказалось, что они двумя или тремя месяцами раньше, то есть с первой группой, туда уехали. И потом формировали вторую группу. Со второй группой я приехала. По приезду они сразу меня повели знакомиться с сопками, мне сразу эта картина запала в душу: уже выпал первый снег, лиственницы пожелтели – и вот эти иголочки на белом снегу жёлтым ковром, узорным… Такая красота!

Я потом немножко пожалела, что я оттуда тоже через год сорвалась. Очень интересные, приятные впечатления от Комсомольска-на-Амуре. Там тоже я работала на кране, на козловом – переэкзаменовка просто была уже по пятому разряду.

Год я там примерно отработала – опять какая-то ностальгия возникла. Там тоже немножко неразбериха на работе была, и временно меня отпустили – и зря. Там какой-то ремонт, какая-то пауза возникла, и во время этой паузы многие из наших стали уезжать. И я тоже сорвалась. Хотя потом немного жалела. И сейчас иногда жалею. Там можно было спокойно квартиру получить – вообще никакой проблемы не было бы. Там можно было горячую сетку по первой группе заработать…

Но дело сделано, вернулась. Опять немножко поработала в Каунасе, на том же заводе ЖБК, с которого уехала. Не знаю, сколько бы я там продержалась, но там меня достали. У меня с детских лет обострённое чувство справедливости. А там пришёл по технике безопасности инспектор, стал всё проверять. У меня всё работает, всё нормально, но: наверху есть линейка, ограничитель высоты подъёма, и всё работало, но эта линейка была согнутая. А я помню, что она согнутой такой же была, ещё когда я работала там полтора года назад. И инспектор придрался, что согнутая линейка. Решили меня за то, я её якобы согнула, наказать на проценты. Я думаю: ах, так! Это меня так довело! А тут попалось в газете информация, что набирают по третьей комсомольской путёвке в Таганрог, на строительство комбайнового завода. И я пришла увольняться, говорю такая: «Ах, так! Да эта линейка уже тогда была согнутая! А вы на меня!..» Они уже шаг назад готовы были сделать: «Ой, если вы только из-за этого…» Я говорю: «Ну, не только из-за этого…» И в итоге я уехала. Уехала уже в Таганрог.

Я сейчас, когда анализирую прошедшую жизнь, думаю, что какие-то вещи в нашей жизни, наверное, предрасположены. Мы, наверное, с какими-то людьми обязаны встретиться, даже если такой вот петлёй или зигзагом. Видимо, какой-то есть уговор, перед тем, как воплотиться на Землю, какой-то контракт мы там заключаем…