Собеседник: Игорь Сорокин.
Дата интервью: 16 сентября 2015 года.
Дата публикации: 10 июня 2026 года.
«коммуналки в этом доме считались хорошими»
Моя девичья фамилия Ермакова. Я родилась в этом доме, прожила до 20 лет, потом вышла замуж, стала Андрианова.
Наталья Ивановна, вспоминайте, пожалуйста, вашу жизнь в этой квартире.
Вы знаете, тогда наши коммуналки в этом доме считались хорошими. Когда я училась в школе, говорили: «О, ты живёшь в таком доме!..» У нас в то время, сразу после войны, была канализация – когда в городе её как таковой не существовало. У нас была большая яма, в углу нашего двора, и туда была проведена канализация, туда смывалось всё. Плюс вставали, как на вокзале тогда, – вы, наверное, помните, в туалете на вокзале такие были «лапти» – вот такая была канализация.
В первую очередь нам пустили газ, когда газ пришёл в Коломну, – наш дом газифицировали, сломав четыре больших русских печи, которые стояли на кухне, в которых родители наши пекли куличи, друг за другом занимая очередь. В то время, когда печи не были в ходу, на них стояли примусы, керосинки, керогаз – у кого чего было, чем пользовались до газа. А потом, когда газ пустили, печи эти сломали и сделали на этом месте прачечную.
Что такое прачечная? Две раковины, ванна, одна на 12 квартир (я буду говорить про нашу половину, на 12 квартир) и газовая плита, где можно было нагреть бачок воды, если хочешь в ванной ополоснуться, а вдоль двух стен висели корыта. У кого уже были стиральные машины – такие, которые выкатывали из квартиры и привозили туда. В общем, жили – не ругались, ругани особо не было.
На кухне стояло много плит, у каждого была своя плита с кем-то пополам. Допустим, у нас были две конфорки, и две конфорки соседские. Каждый следил за своей половиной, такого не было, как иногда показывают… Мы не слышали ругани, очень дружные были.
У нас был длинный коридор – от начала дома и до его середины, где сходится углом дом. Допустим, в нашем коридоре было 8 квартир, и мы из этих 25 метров коридора кусок, каждый у своей двери, тёрли кирпичом и такими металлическими тёрками, потому что полы были не крашеные после войны. Потом нам покрасили полы, или, может быть, сами красили, но это уже были времена другие… Наверху освещался этот коридор двумя большими фонарями, которые выходили на крышу. Вот как, допустим, в ЦУМе, в ГУМе такие фонари. Их, конечно, было сложно мыть – всегда мужчины вытаскивали рамы…
То есть фонари запитаны были с крыши?
Фонари выходили на крышу: крыша была таким конусом, где тоже стёкла были, и здесь конусом – такие двойные стеклянные, то есть световые фонари, не электрические. Потом, я не помню, в какие конкретно годы, их убрали – заделали и крышу, и потолок, и уже освещение пошло обычное. За свет платил РЭУ, мы не платили за свет. У нас только газ был – по большому такому счётчику считали, по едокам. Мы платили за четверых: сколько там у тебя кипит чайник или кастрюля, сколько там нагорало – не было скандала, по едокам мы за газ платили.
Что ещё было интересного? Когда были праздники, мы не то что отмечали их на кухне, но как-то весело все там готовили. Женщины, которые были вдовами, собирались на этой кухне. У меня папа был дома, поэтому мама особо там не бывала, там только вдовы собирались.
С демонстраций все приходили в наш дом – кто попить, кто чего, потому что у нас центральная парадная была всегда открыта. В общем, жили более-менее дружно. Допустим, соседи наши ездили в Татарстан, вернулись и привезли рецепт беляшей. Конечно, тогда такого понятия ещё не было – после войны город, вы знаете, как жил – годы были трудные. И вот, значит, привезли рецепт – и все начали на кухне готовить беляши! Мы узнали, что такое беляши. Сейчас-то это кажется в порядке вещей, всё доступно. Ну, жили неплохо, дружно.
Дверь в нашу квартиру была рядом с кухней, и мама с общей кухни приносила кастрюлю, мы садились на своей маленькой кухне. Здесь у нас была и прихожка, где вешалка висит, и уже холодильник был у нас в 1965-м. Я из Туркмении им прислала – там легче было, здесь нельзя было достать. Он тогда стоил 311 рублей, и 10 рублей я ещё отдала за то, чтобы по железной дороге из Туркмении его доставили… В общем, это такая прихожка была, где можно было разуться, раздеться, повесить одежду, и даже ещё стоял холодильник. Значит, это была всё-таки квартира, хотя не было туалета и воды.
Мы сейчас на кухне Арткоммуналки находимся – это была квартира Пассмана. Если у нас метраж был около 30 метров, то у него был за 40 – он себе пристроил. Он прорубил в доме вот то окно, и за счёт двух кладовок сделал себе кухню: у него там были и газ, и вода – полностью всё сделал и не касался нашей общей кухни. Пассманы были люди интеллигентные. Они к нам после войны сразу приехали. Отец у него был юрист, правда, у него было плохо со зрением, а мать была санврач – по детским садам, по всему. А сам Семён Пассман был журналистом – он окончил МГУ. А когда приехал сюда, в Коломну, то устроился в девятую школу, преподавал. Это в то время, когда я в 1954–1955-м окончила, а там учились ребята, с которыми мы дружили, – вот он им преподавал в девятой школе русский и литературу.
То есть он старше вас?
Он старше, лет на восемь, а может быть, даже на 10. Я что хочу сказать по заработкам, по положению Пассманов: у них первый в квартире телевизор появился, первый приёмник «Мир». У них по тем временам было настолько много книг: стеллажи от начала и до конца комнаты! Мы все, девчонки такого возраста из нашего дома, к нему ходили. Даже, я помню, придёшь – кто-нибудь из ребят скажет: «Слушай, писали вчера сочинение, ошибки посмотри!» Вот у него стоит стакан с ручками и карандашами. Берёшь, слюнявишь, чтобы исправить ошибку!..
Мы к нему ходили, как домой: телевизор смотрели постоянно. Во всём доме ни у кого не было телевизора, появились вскоре, но вначале только у них был. И мы смотрели сквозь линзу телевизор «Ленинград». Ещё у меня фотография есть: я, уже десятиклассница, стою около его приёмника «Мир».
Он был женат, жена Лена была украинка. Но это просто такая одна семья была.
Остальные семьи были простые: одна была портниха, мама моя была парикмахером – к ней народ приходил завиваться, и я всех этих её тёток, как говорится, видела. Перед праздником – в апреле, перед маем – все хотят красивыми быть. А у нас же вот здесь была автобусная остановка – и со всех ближайших деревень приходили, кто только мог. Тут парикмахерская напротив была, там говорили: «Идите к Рае» – к маме то есть. У неё клиенты были разнообразные.
То есть в парикмахерской была очередь, попасть невозможно?
Да. Там была большая очередь, а мама и в четыре вставала, и в пять вставала и принимала клиентов в нашей маленькой кухоньке, завивала – тогда завивки были разные. Парикмахерская была рядом с аптекой, на ул. Октябрьской Революции, дом 202.
На коньках – за фурой с хлебом
У нас дружные были ребята. Вот в монастыре хулиганские ребята были, мы с ними не дружили. У нас, в основном, жили офицеры и преподаватели – в нашем коридоре, на нашей половине. Так что у нас ребята хорошие были, мальчишки. Они были 1935, 1937 годов рождения. Я вот с 1938-го, но были девчонки и с 1939-го, 1936-го, с которыми мы дружили.
Мы нормально, дружно жили. Зимой мы заливали каток сами себе. Перед домом есть лестница – у нас там ледяная горка была всегда. Мы вёдрами таскали воду отсюда, потом кто-то нам выделил шланг, мы уже через окно его тянули и заливали. На коньках мы катались здесь и по улице Зайцева: вечером цеплялись за телегу, которая везла хлеб, за фуру – тогда хлеб возили на гужевом транспорте, не было машин. И вот мы до Пятницких ворот за ней на коньках! Коньки были, конечно, не такие, как у вас висят: мы привязывали «снегурочки» на валенки в то время. Потом уже, когда мы стали на каток ходить на стадион «Авангард», потом на «Старт», который был у училища артиллерийского, уже повзрослели когда – тогда уже были вот такие коньки.
Так что мы жили неплохо в этой коммуналке. Я квартир много сменила: муж переезжал – квартиру дали одну, потом другую… Поэтому для меня квартиру менять привычно – я уехала отсюда в 20 лет, и пока муж не демобилизовался, квартир было много. Но я вспоминаю не то, что плохо, – плохое вспоминать нечего.
Видите, какие у нас подоконники большие. А у нас во дворе была арка – сейчас её заложили, сделали подсобки какие-то. Когда я ещё маленькая была, я на этом окне сидела, ждала, когда мама с работы придёт – у нас окна на ту сторону выходили. Я очень боялась не то что темноты, а когда пасмурно, темнеть начинало, ещё свет нельзя зажечь – вроде ещё рано. И вот я сижу и жду, когда мама появится. Мама появилась – я радостная, значит, всё хорошо.
У нас ведь было же до войны паровое отопление здесь: внизу стояли батареи, на центральном входе тоже стояли – метр-полтора, такие батареи. Когда война началась, отопление прекратилось, нам всем пришлось ставить печки – и чтобы отапливаться и чтобы готовить. Тогда у всех трубы были в форточки протянуты от этих печек. Но потом восстановили паровое отопление, потому что батареи-то все висели, и у нас отапливались даже и коридор, и подъезд – вот эта лестница, где кадастровый отдел сейчас. Туда приходили те, кто кололся. Наркоманы уже в то время были – в аптеке покупали, и мы видели эти шприцы около тёплой батареи внизу… Так что у нас отопление было, мы уже печки сломали военные. Поэтому мы неплохо жили по сравнению с многими: у нас и отопление было, и газ…
«Вот что значит детство – всё помнишь!..»
А здесь что было ещё раньше?
Это был постоялый двор, всё было рассчитано на какого-то купца, как рассказывала моя бабушка. Мы жили в 4 квартире, а бабушка в 15 жила, у того выхода – там же у нас есть ещё выходы и на улицу, и из-за этой арки, которой сейчас нет.
То есть она жила в самой крайней квартире?
Нет, она не самая крайняя получается. Она третья от того дома, от 207-го. Бабушка эту квартиру как получила? Её дом, частный дом, находился около «белого дома»: там стоял красный дом четырёхэтажный, который сейчас снесли, вместо него стоит долгострой (сейчас здесь сквер – ред.) – вот на этом месте стоял бабушкин дом. И в 1930-х годах его сносят. А там у них и лошадь была, и сараи были – в общем, всё. Такой вот Коломна была в те времена. Дом сносят и бабушке дают квартиру в этом доме. А когда мама вышла замуж в 1936-1937 году, ей дали комнату в рабочем посёлке, поскольку семья-то расширилась. Это сейчас 316-й дом, четырёхэтажный, там была квартира с подселением, то есть жила семья, и к ней в одну комнату кого-то подселяли – как коммуналка на двоих. В 1943-м рождается мой братик. Маме тяжело. Рынок был у нас только один в Коломне – старый коломенский рынок, за сквером Зайцева. На этом рынке всё было. Но маме тяжело было туда ходить (за молоком, за всем), трамваев-то ещё не было, первые трамваи пошли только в 1948 году в Коломне. И мама поменялась: комната в той квартире на комнату здесь, в этом доме. Как потом так получилось, я не знаю, как-то никогда не интересовалась, но, наверное, из-за того, что нас было уже четверо, она добилась вот этого одного окна и восьми метров дополнительно к нашей комнате. У них с отцом там была спальня, а мы с братом жили в этой 22-метровой комнате.
Расскажите, две эти части квартиры, в углу которые встречались, как-то были разделены?
Нет, были все целиком. Единственное, в нашем коридоре восемь квартир было, а там четыре. Но там во время войны и после войны вместо четырёх шесть семей жило – в квартирах, где было по две комнаты.
Мне кажется, часть, которая по ул. Октябрьской Революции, длиннее…
Длиннее получается. Потому что эти четыре квартиры были, потом пошёл коридор. Он не прерывался, и эти квартиры здесь начинались: одна квартира, вторая квартира и третья. А здесь были туалеты общие, и для нас, для нашего коридора – всё было единое. Потом пошёл вроде тамбура – выход на центральную улицу, Октябрьской Революции, и их выход во двор. И начинался маленький коридор, где были три квартиры до следующего дома: бабушкина, тёти Наташи и ещё одна, Шиловых, но они потом переехали. И по этой стороне – здесь разводились, делились пополам… в общем, три основные квартиры были в этом коридоре (напротив, конечно, тоже квартиры были). А потом, через какое-то время, нам делают капитальный ремонт, и во время ремонта ставят двери между этими коридорами. Им делают туалет, нам делают туалет. И за счёт вот тех больших снесённых четырёх печей нам делают туалет, прачечную – в общем, мы от них получаемся как бы изолированы коммуникациями этими. И там дверь стоит, просто обыкновенная дверь. И туда вставляли рамы: сейчас они не открываются, а мы их вынимали, они целиковые были. И у нас там как бы склад всех рам был для нашего коридора. А раньше всё это было единое.
То есть можно нарисовать две схемы: как было до капитального ремонта и после?
Я могу нарисовать, но я, конечно, не выдержу размеры все, примерно сделаю.
Может быть, прямо с номерами квартир и кто жил в них?
Я в уменьшенном виде сделаю: здесь ничего, здесь тоже квартиры будут в итоге, это наш коридор 25 метров примерно и восемь квартир. Последних жильцов называть, наверное, буду, потому что они менялись.
Кого помните.
Я помню, кто были настоящие… Это квартира, которая не существует, – квартира № 2 Глазуновой. Дальше чёрный ход. Дальше квартира № 3 Степановых, она за этой стеной. Вот у этого было три окна здесь, а у Степановых было узкое окно, небольшое. Но эти квартиры были все большие. Теперь надо своё не забыть – квартира № 4 Ермаковых. Квартира № 5 Невские. Квартира № 6 Лазаревых. Квартира № 7 Конычевых.
А проход к парадной лестнице?
Ещё не дошли. Он должен был быть у вас здесь, Конычев, но фамилия другая у него, потому что Заев он. А это были Конычевы, я имею в виду родители. И квартира № 8 Китиных. Так, Лазаревы – Пехтеревы: Василий Васильевич Лазарев был начальником ЖКУ Коломзавода, он быстро от нас смотался, оставив квартиру дочери, она вышла замуж – стала Пехтеревой, она с 1928-го, Тамара. Невские в Москву уехали, когда квартиру расселили.
Так, а здесь кухня: я рисую кухню, когда уже убрали печи, потому что здесь будет туалет, мужской и женский – два туалета. Здесь, как бы не соврать, были раковины с кранами, газовые плиты. А вот здесь, в пристрое, была прачечная. Здесь у каждого были шкафчики, вернее, настоящие кладовки, которые были примерно метр – метр двадцать, а высотой наравне с кухней. На нашей стороне они не сохранились, потому что когда нам вот это пристроили, нам сделали шкафчики такие, они на ножках стояли, дверь открываешь – там две полки, на них можно было тазы для варенья, кастрюли хранить, тот же дуршлаг, чтобы не таскать каждый раз их на кухню, чтобы принести только продукты и готовить. Они уже здесь были, вот так. А я туда вход-то не нарисовала… вход между нами, вот здесь дверь была.
Теперь дальше. Между нами вот этот коридор был. Здесь четыре квартиры.
То есть получается, там парадная дальше идёт, за Китиными?
Да, за Китиными парадная.
Это на второй этаж выход?
Да, на второй этаж, к вам. По этому коридору дверь… А здесь двери никакой, конечно, не было.
Пошли дальше. Теперь их коридор: здесь вот три квартиры. Нумерация здесь немножко не будет совпадать, потому что у нас 26 квартир было, а вот когда делились там… Квартира № 11 Фроловых, квартира № 12 Плахова. Вот что значит детство – всё помнишь!.. Квартира № – это Царьковы.
Вы сможете всех их найти?
Не то что всех… Царьковой телефон у меня есть, Гурий преподавал в восьмой школе физкультуру, сейчас не преподаёт, брата его я тоже знаю, но телефона нет брата, он живёт здесь тоже, в нашем районе. Я-то живу сейчас на Мосэнерго, в Голутвине. Плаховых никого нет. Фролова Лариса, она с 1932 года, жива-здорова, иногда перезваниваемся.
Теперь дальше…
А угол?
Ну, там четыре квартиры. Там кто жил, да?
Квартиры №№ 9, 10…
Здесь получается, что нет 9, 10, потому что там разделились. Власовы жили – она замуж вышла, Кожемякина, что ли, стала, – у неё отдельный лицевой счёт. Там действительно народу много жило, а толком я даже вспомнить не могу. Ну, напрячься можно…
Ладно, я поехала дальше. Опять здесь вход, это с ул. Октябрьской Революции, парадный. Теперь пошли до конца: три квартиры, они большие все. Квартира № 15 – моей бабули, Шкариной. Квартира № 16 – Александровы. Ребята все живы, но они не пойдут сюда, они заняты, шофёры. Здесь квартира № 17 – жили Шиловы. Но Шилов поменялся: эта площадь была у них самая маленькая, и они поменялись ещё при моей бытности. Это наш бывший редактор «Коломенской правды», Юрий Шилов, его я встречаю. Ну, он на 11 лет помоложе меня. Я уже невеста была, замуж вышла, а он ещё пацан был. Как-то мы встретились, поговорили, он рассказала про сестру.
Далее. Это коридор. Вот здесь, где Царьковы, им сделали туалеты, кухню и прачечную – когда нас разделили этой дверью. А здесь пошла квартира Зайцевых – два окна у них, но я даже не знаю, какой номер у них считался. А здесь была маленькая комната, ещё другие жили, потом её присоединили, а во время войны въехали Чёткины. Чёткина была Мария… Квартиры поделили, много сделали.
Теперь дальше. Вот этот вход, он ведёт на улицу. Вот это тоже чёрный ход, это уже сюда. И здесь пошли, против этих квартир: против Шкариной были Антоновы, потом пошли Плехановы – у них маленькие клетушки… Дальше пошёл Белов Михаил. Здесь такие комнатки маленькие, там даже 15-ти, 18-ти нет метров. И за Беловыми была ещё одна квартира, а вот фамилия жильцов… Она писала в газете про вас, про коммуналку, и рассказывала про всех, кого она помнила, Светлана её зовут, мама у неё Катя была, потом она уехала в Москву. А как их фамилия…
Она не учительница?
Возможно. Она моложе меня. Тётя Катя такая приятная женщина была… Это последняя квартира – дальше 207-й дом, стенка. У них здесь было по одному окошку.
А проезд под кем был?
Проезд был под Зайцевыми, рядом с парадной. Рядом с Царьковыми была арка, проезд, и заезжали здесь. Потом его заложили.
«Все стены были изрисованы пальмами, слонами»
Здесь вот был «Детский мир» – раньше магазин был красивый, куда мы, ребята, все бегали. Все стены были изрисованы большими пальмами, слонами – для нас, послевоенных детей, это был другой мир. Потом менялись: здесь был спортивный магазин «Динамо». Помню, подъезжала к нему одна женщина на «Москвиче», а 401-й «Москвич» по тем временам был для Коломны что-то такое!.. Она подъезжала, притом сама за рулём…
Внизу, во дворе, у нас находилась собственная котельная, которая топилась углём долго-долго. Получается, она была под самой кухней.
Вот здесь была выгребная большая яма, в которую работала канализация. Дальше здесь всё скатом было таким пологим. Сейчас там яма, гаражи настроили, а раньше заборы были, притом каменные – кирпичная кладка, вот так всё огорожено. И стояло очень много сараев, у каждого был сарай. А Семён Пасман сделал себе вместо сарая гараж, у него там «Волга» стояла. По меркам Коломны они зажиточные люди были, у них всё у первых было.
А дальше шли колодцы, и они в Москву-реку, в очистные куда-то шли – в общем, канализация была у нас.
То есть это не выгребная яма была, раз канализация?
Нет, была и выгребная. Я почему знаю, что выгребная? Раньше у нас же был магазин «Огонёк», где Ерофеев, как говорят, работал. Но его никто не видел. Ну, если он работал, то… вы знаете, там работала одна пьянь, вот честно вам говорю: там не работали нормальные.
Стояли всегда в очередь. Приезжали с тележками и со двора торговали капустой осенью. А эта большая яма была прикрыта. Ну как прикрыта? Она загорожена была. А когда подъезжала машина, высасывала нечистоты, то мы видели, как её открывали. И единственный раз был: с тележкой один пятился назад и провалился! Хотя она была хорошо сделана: мы-то бегали, играли – и ничего. Как он провалился, не знаю! И хорошо, что он был в пальто и распластался поверх этого… и ещё за ручку тележки держался – его вытащили. А это перед нашими окнами было. Так что видите, какие здесь были нюансы свои.
«Это была высшая интеллигенция, евреи»
А здесь напишите, кто жил – в 9-й и 10-й квартирах.
Власовы жили. Потом жила Кожемякина, а после них другие. Потом Марь Иванна жила, я фамилию её не помню. Такая хорошая тётка была, маленькая. Вот в этом углу – Лебедевы, у них угловая была квартира. И жили Бабиных семья. Пять семей жили там. Вот эта квартира вначале была Власовых – поделилась и стала ещё и Кожемякиной – просто входы разные сделали.
Можно теперь прогуляться по этим квартирам мысленно и повспоминать людей?
Я вам про Пасманов рассказала – это была высшая интеллигенция, евреи. Приехали они после войны в наш дом.
Дальше Степановы жили – мать с тремя детьми, муж погиб. Старшая окончила в Казани институт, там и замуж вышла, стала врачом. Средняя, 1935 года, Валентина, жива-здорова, здесь живёт, на ул. Ватутина. Работала старшей медсестрой в ЦРБ. И самая младшая из них в Москве, завуч в школе. Она замуж вышла за художника и в Москве и осталась. Приезжает сюда, к сестре, но редко.
А про квартиры, которые теперь не существуют?
Глазуновы – их не осталось практически. Люся, которая была старше меня, умерла. Отец у них был Фёдор, дядя Федя, мы всегда смеялись: артист Фёдор – портки с мёдом! Почему так – не знаю. Мы маленькие ещё были, совсем дети.
Он чем занимался?
Даже не знаю, честно. Он уже был древний, как говорится, пенсионер. Две дочери у него было. Одна жила здесь, её фамилия в замужестве Перова, но она умерла, я о ней больше ничего не слышу.
Ну, Ермакова – это я. Брат у меня живёт в Колычёве, фельдшер, он окончил наше медучилище, а сейчас на пенсии. Я работала последние 19 лет в проектной мастерской от московского института – сметчиком в группе смет. До старшего инженера дошла за счёт своих способностей: у меня специального строительного образования не было, был техникум машиностроительный наш, я была технологом. Я три года по специальности поработала, потом больше негде было работать. А когда приехали в Коломну насовсем – знакомых никого, родителей уже не было, устроиться проблемно. Это 1972 год. Но я всё-таки нашла какие-то выходы, устроилась в проектную мастерскую. Пошла на техника, хотя я уже к тому времени работала старшим инженером в Туркмении. Потом дошла здесь до старшего инженера. Но в 1993 году произошла реорганизация: было 80 человек, стало 32. А я уже пенсионерка, и мне предлагают: «Наталья Ивановна, у нас всего одна ставка остаётся…» Ну, я пошла по коридору – а уже много было арендаторов в нашем помещении – и меня с удовольствием взяли. Потому что сметчиков нигде не обучают, а у меня всё-таки 19-летний опыт был. И я ещё 10 лет, до 65-ти, проработала.
«Лёд с улицы загружали в дом»
О родителях расскажете?
Папа был шофёр, он умер в 62 года – третий инфаркт. Он 2 января поднимался вот по этой злосчастной лестнице из подвала. У нас же в подвале были у каждого свои бочки. Сейчас смотрю, там дверь…
Это прямо с чёрной лестницы вход?
Да. Мы вот так входим – прямо дверь, потом мы поднимаемся. Эта дверь белая сейчас, а раньше там была такая дубовая дверь, с крестовиной, чтобы не залезли, она закрывала вход в подвал. А наверху подвала был трапик. В подвале стояли бочки с капустой. Тогда же солили помногу, каждый солил. Было корыто общее: сегодня ты рубишь, завтра я. Здесь все наверху стояли. Потом спускаемся по лестнице в подвал. Подвал с такими старинными арками, из красного кирпича выложенными. И там были у каждого, наверное, метра три на полтора или на два, сарайчики. Каждый закрывал свой. Там были полки – банки хранились со всеми консервациями, туда картошку ссыпали. В мае у нас картошка ещё там была хорошая – мы надевали телогрейки, валенки и перебирали картошку. А почему? Потому что магазин «Огонёк», который был в доме, закладывал лёд – такие большие глыбы спускали вниз, тогда же холодильников в магазинах не было. И поэтому подвал у нас был очень холодный, у нас там всё хранилось.
Они не в соседнем помещении?
Они под нами были.
А лёд закладывали как?
А вот здесь в тротуаре открывались такие, как бы сказать, воротА. Приезжала машина со льдом, и рабочие баграми лёд сгружали вниз. Как они дальше его таскали, мы не видели, мы видели только, как с улицы загружали в дом. И вот я говорю: в мае в подвале было холодно. И даже наши бабушки в кастрюльках носили туда еду – вместо холодильников, потому что их тогда не было, понятия ещё даже не было.
Так вот, папа. Он не пил, не курил. У него один инфаркт был – он не знал. Второй инфаркт – он лёг в больницу. А третий случился у него 2 января там, где окно сейчас прорубили на лестнице. Он не дошёл из подвала. Он нёс банку компота трёхлитровую и банку помидоров и огурцов. Мне это мама рассказала, потому что меня не было, я прилетала уже хоронить его.
Папа был хороший человек. Курить он курил раньше, но когда уже Вовка стал взрослым, брат мой, он бросил курить. Мама у нас любила всегда оптом покупать «Беломор», «Московские», «Яву». «Дукат» не брали. И у нас всегда на шифоньере они лежали, чтобы папа мог брать. Но он бросил и ходил с коробочкой монпансье.
В последнее время он работал с банком как таксист – его всегда брали с инкассаторами. Он работал до последнего. На пенсию пошёл – работал в гараже, уже не стал ездить. И вот третий инфаркт у него случился. Там много подниматься надо было из подвала всё-таки… И когда «скорая» приехала – уже не спасли.
«В сарае мама держала поросят»
Мама была домохозяйка. И парикмахер – к ней ходили, я вам рассказывала. Держала поросят.
А где?
У нас во дворе у каждого сарай был. Сейчас двор настолько маленьким кажется: где здесь что помещалось?! А тогда у каждого был сарай большой, длинный, где хранились дрова и всё остальное. И была кирпичная стена, и три сарая из брёвен (у нас, у Царьковых и у Власовых) были до мусорки, где твёрдые отходы были. У нас в сарае было окошко, там было светло. И вот там мама держала поросят.
Мы жили безбедно: мама завивала, мама просят держала, а некоторые сидели, не буду говорить, кто, и смотрели… Мамы собирала очистки на общей кухне и, когда зарежут поросёнка, по кусочку, по 300, по 400 грамм, каждого угощала. Вот так жили. Жили не бедно. Когда я в 10-м классе училась, мне уже купили полушубку – коротенькую шубку, под котика. Родители трудились – вот за счёт этого так жили. И папа тоже копейки берёг: бывало, сидит, считает мелочь – такси-то тогда стоило 10 копеек за километр. В общем, мы прожили хорошо.
Невские. У них была бабушка и два сына и дочь. Сыновья были не то чтобы путёвые – так, отсидели, вышли… Тётя Сима Невская была очень интеллигентная, всё говорила: «Мои мальчики, мои мальчики…» Дочь Ольга была фронтовичка, стрелок-радист, кажется. Когда отсюда расселяли, они с сыном получили в Колычёве квартиру, потом поменялись на Москву, она с сыном живёт сейчас в Москве, поэтому я не могу больше о них ничего сказать.
Лазаревы-Пехтеревы. Кто была Пехтерева, я не знаю, муж у неё начальник цеха был, сейчас умер тоже уже – возраст такой у всех подходит.
Конычевы-Заевы. У Заева был дед, он был бондарь, дядя Костя. У нас тогда бочки у всех были, не одна бочка – под капусту, ещё под что. Он их и ремонтировал, и делал в сарае.
Кстати, сараи тогда были не как сейчас – с плоской крышей. У нас они были с верхом, где даже можно было и сено хранить, и что-то ещё – чердак был, общий над нашими сараями. Там хранили в основном-то дрова. Потом, когда дрова кончились, там уже ещё что-то хранили.
Значит, дядя Костя был бондарь, а тётя Таня работала в семенной, семенами занималась. Катя, мать Заева, недавно умерла. Она работала медсестрой в тубдиспансере. Хорошая женщина. Ну, в общем, у нас людей плохих, я вот честно говорю, не было. И я даже этих не считаю, которые сидели, – они не выходили, я редко их видела…
Дальше Китины. Китина была вдова, у неё были сын и дочь. Сын тоже в Колычёве квартиру получил, а дочь живёт в Борце. Он был офицер, подполковник, недавно тоже умер, он был с 1933 года. Жену его, Галю, как мне сказали, встречают сейчас в Колычёве.
Бабины. Они уехали давно. Наташу Бабину, дочь, я встречаю. Дядя Володя в проектной мастерской работал. Такой был любитель, активный! Если мы собирались у кого-то дома, девчонки (у Зайцевых, например, мы собирались), то он с нами, за компанию, значит.
Лебедевы. Не знаю, Лариса жива или нет. Виктор у них 1959 года, забыла фамилию его. Про Марь Иванну не знаю вообще, даже как-то не интересовалась, после того, как она как получила квартиру в одиночках. Тогда из нашего дома очень многие получили квартиру в дом-одиночку, кирпичный дом на ул. Первомайской. Нашим – моему брату, Заеву – в Колычёве дали, там были панельные дома. А эти поехали на Первомайскую, это на трамвае рядом, около пединститута. Вот Марь Иванна там жила, Фролова – она и сейчас там живёт, Лариса. Лариса педагог, когда на Северном Кавказе началось, она приехала сюда к матери. Она Ларина, Фролова-Ларина. Она жива-здорова, сын у неё в Барнауле, военный, окончил Военно-политическую академию – у нас таких много было, кто её кончал, в том числе её муж Володя.
«Играл на мандолине на кухне»
Вы Власовых, Кожемякиных пропустили.
Про Марь Иванну я просто не знаю. У Власовой Марьи Васильевны было две дочери. Одна умерла, вторая ещё пока жива. Марья Васильевна старенькая, уже в то время была пенсионеркой. Кожемякина – она, по-моему, паспортистка была. Они замужем за военными, ездили, поэтому сказать точно не могу. К тому же они на 10–15 лет старше меня. А! У Марьи Васильевны дядя Коля был, Власов, который всё время, когда праздники были, на мандолине играл! Играл на мандолине на кухне.
А почему на мандолине? Он профессионально играл?
Мы как-то тогда не вдавались в такие подробности: если моя мама была с 1908 года, то они были ещё постарше, даже уже на десяток лет, и поэтому они уже не работали. Дядя Коля точно работал где-то на заводе, а Марья Васильевна была домоуправом, где-то в городе.
Так вот, дядя Коля на мандолине играл на кухне, выходил часто, потому что кухня была такая… жилая: обстановка хорошая, грязи не было. Нанимали уборщицу – она мыла кухню, не сами мы мыли, но уборщица была кто-то из своих. А коридор мы мыли сами. Я мыла! Тёрла тёркой!
Дальше поехали. Плаховы. Это были две сестры, и бабушка была у них, Оля, такая глухонькая. Сестёр сейчас уже тоже нет. Они все потом переехали в Колычёво, одна стала Краснова (муж её, вроде, жив, но он не наш, он женился просто на ней).
Царьковы. Два брата, их мать, тётя Нина, работала в аэроклубе. Ребята оба живы-здоровы.
Шкарины. Бабушка была с 1879 года, совсем старенькая, она умерла в 91 год. У неё были две дочери, моя мама была уже третья. Их пять человек было. Дочь Юля работала в завкоме Коломзавода, а Оля работала здесь, у Хопёрского, в красном доме, – типа секретаря. Потом, когда уже их не стало, она на Коломзаводе в ОКГНО, кажется, работала, тоже секретарём. Они обе 1915 года рождения.
Они близнецы?
Они близнецы. Они замуж не выходили. Помню, 1945 год, День Победы. Мы собрались все. В Коломне у бабушки эти две дочери, мама и ещё одна тётка жила в монастыре (она там квартиру получила). Все собрались с детьми, мне 7 лет. Я запомнила так: Оля не плакала, а Юля плакала – погиб её молодой человек, с кем они до войны были, он ушёл на фронт. Прошло четыре года, а слёзы лились ручьём. Среди всех сидел один мужчина – мой папа. Потому что папа воевал в Финскую войну, а в эту войну у него две брони было, его не взяли. Он тогда работал на грузовике с чурками: чурками топились машины. Я помню эту машинку, которая чурками топилась, но плохо, конечно. И вот этим коллективом женским за большим овальным столом сидим 9 Мая. И плачет Юля, убивается. Потом нас повели в 207 дом, соседний, там было фотоателье. Там я с братом сфотографировалась, у меня тогда были две косички…
Дальше поехали. Сёстры-двойняшки и умерли, вы знаете, одна в июне, другая в сентябре, друг за другом, им по 80 лет было.
Наверное, очень тесная связь была.
Да… Дальше Александровы. Бабушка Наташа, которая мне всегда говорила: «Натуська, 8 сентября – день ангела. Говори матери, чтобы пирог пекла». Баба Наташа была бабушке ровесница. У неё был сын, его дети живут сейчас в Колычёве, Александр и Коля.
Шилов. Это бывший редактор «Коломенской правды». Отец у него был художник, но он картин не писал, он был плакатист, оформитель, афиши оформлял. Мама зубной врач. Вот наша Аля Степанова с ним познакомилась. Он опекал художников, эти ребята сейчас на Маяковке имеют мастерскую. А у него где-то здесь была мастерская. Мама зубной врач. Хорошая тётка такая, как я сейчас вспоминаю. Она была в 403-м полку, он у нас в Коломне формировался. В общем, он к ней приходил, а потом они переехали из этой квартиры в третью, потому что она и по метражу была больше, и вообще лучше. А здесь у них маленькая была. По метражу были три квартиры нормальные, до сорока метров. А потом пошли уже вот эти маленькие квартиры, которые разделились.
Шилова нормальная женщина была, работала зубным. В газете «Угол зрения» Шилов, сын, писал про своего дядьку, Константина Шилова, именем которого названа улица в Коломне (мы в детстве об этом и не слыхали). Там много интересного – и про дядьку, и про маму, и про полк, который здесь формировался. Шилов молодой, остальные уже все в мир иной отошли.
Светлана. Она окончила пединститут. Фамилию её я не помню. К тому же она, может, замуж выходила, фамилию может и другого иметь.
«У нас как мода такая была – за военных выходить!»
Беловы. У них семья была большая, четверо детей, отец танкист, дядя Миша, он пришёл с войны весь сожжённый, голова у него как яйцо была – он горел в танке.
То есть вы его помните ещё до войны или нет?
Нет, как до войны? Я с 1938 года. Война кончилась – мне 7 лет. Они появились в нашем доме, но я не знаю, почему, вместо кого они появились. Четверо детей – всё-таки много. У них так было: старший, наверное, 1943 года, потом Света, Ольга и Миша младший. Ольга вышла за военного замуж, Света тоже уехала. Отец с матерью разошлись, дядя Миша куда-то ушёл, потом девчонки замуж вышли. А старший брат у них умер рано. Такая семья была. Они позже приехали. Если бабушка с1932 года примерно получила квартиру и жила уже здесь, то в эту часть военные заселялись.
Плехановы. Тоже была семья с тремя детьми. Старший старше меня на три года, средняя девочка была с 1939-го, меня на год помоложе. И последнего, Митю, я вот недавно в трамвае видела: он меня узнал, не я его – столько лет не видела, с мальчишек не видела. А у них такая маленькая комната была, прямо, знаете, 12 метров – и жили там пять человек, друг на друге, можно сказать. Средняя девочка у них с ума сошла. А старшую я вижу: в Бога верует, ходит, молится.
Антоновы. Тоже комнату поделили пополам. Мать жила и отец, у них сын был, Венька, Вениамин, и дочь Тоня. Умные они были. Мордва. У них очень вредный был отец, такой с бородой. Дядька был злой по сравнению с остальными. Вениамин ушёл из училища, Тоня окончила институт и уехала в Братск – тогда там стройка была (она примерно моего возраста, на год помоложе) и там так и осталась. И потом мать с этой разделённой пополам перегородкой деревянной, с этим отцом, тётя Лиза её звали, она уехала туда дальше.
А вот ещё дальше?
Это Чёткины и Зайцевы. У Чёткиных квартира была разделена, потом она стала единой. Их подселили, мать с дочкой, тётя Маруся её звали. Не знаю, кем она была, она тогда уже пенсионерка была. Дочь у неё Наталья, старше меня на десяток лет, была преподавателем. И они получили квартиру на ул. Ленина, 93, это напротив парка. Они получили её уже в то время, первые выехали отсюда. И тогда их квартиру присоединили к Зайцевым опять. Потому что здесь единый тамбур был, и просто расходились эти комнаты.
Зайцевы – это дед с бабкой были, тётя Сима и дед Иван. Дед Иван работал на хлебозаводе, содержал трёх своих девочек. Ну, и бабушка работала.
То есть у них были три дочери?
Да, три сестры: 1936, 1939 и 1947 года. Мама работала на плашкоутном мосту, разводила мост. С таким красным маникюром мама была. С этими тремя девочками мы дружили. Все замуж повыходили хорошо. Старшая вышла замуж за моряка. Он жил где-то под Москвой, в Зеленограде. Средняя не знаю, где теперь – она выходила замуж за араба, родила мальчика, Саада. И третья тоже вышла за военного.
У нас как мода такая была – за военных выходить! Я тоже вышла за военного, хотя он коломенский, с Октябрьской улицы, где сейчас фонтанчик у Дома торговли. Вот там стоял дом моего мужа, частный дом, в 1980 году его снесли. Мы уехали, он служил в Туркмении. Последнее место службы у нас уже было в Венгрии, где оставаться нельзя было, и мы приехали к родителям, в Коломну (тогда его мать ещё была жива, дом ещё не сносили). Мы прописались в этой коммуналке, у мамы и брата. А вещи были в том частном доме. И нам через девять месяцев после приезда уже дали квартиру. Хотя, например, в Рязани в это время (это 1972 год) ждали по три года. Ну, там областной город, а Коломна всё-таки поменьше. Дали в кирпичном доме трёхкомнатную квартиру.
Последняя девочка Зайцевых, Рита, была с 1947 года, я её хорошо помню – мы ходили к тёте Нюре в роддом. Я её не видела уже давно, она замуж вышла за военного, где-то они служили тоже.
А отец у них чем занимался?
Не было у них отца. У нас напротив была гостиница… Отцов не было. Последнего отца мы видели, дядю Васю, он шёл с фронта, сибиряк. Она с ним расписалась. Потом он поехал навестить своих на родину и не вернулся. Сестра его прислала, как сейчас помню, телеграмму: убили… Ну, хотели поехать туда, в Сибирь, это был, наверное, уже 1978 год, но… Так больше ничего никто не узнал о нём.
Так она жила с дедом и с бабкой. Дед работал на хлебозаводе: песок, масло, хлеб – всё это у них было. Но бежали занимать деньги. Мать работала. У деда с бабкой была пенсия. Бабка топила кочегарку, дед помогал ей выносить шлак. Уголь загружали с улицы – окна такие были в доме, загружали. И вот они топили два котла.
Здесь во дворе?
Да, там котельная, прямо в подвале. Потому что здесь вот большой подвал, начиная от угла и идёт сюда, а потом пошли магазины. Со средней сестрой мы встречались, когда у неё маму положили в больницу. Но где она, где получила квартиру, я не знаю – как-то разошлись уже все пути.
То есть три дочери от разных отцов?
Да, все три разные. Средняя училась, которая за араба выходила замуж, от него родила. Они привозила его, он красивый парень, я его видела несколько раз. Он жил здесь. Все говорили, что она как бонна была: у него ведь там жена где-то есть – это сейчас открыто стало, а в то время про это не говорили. Но она окончила институт московский. Потом я как-то с ней говорила, я уже родила (я приезжала сюда рожать), и мне для кормления нужна была специальная ночнушка. Я попросила её купить мне в Москве. Она мне привезла, пришла ко мне, посмотрела моего Андрея, мы разговорились, почему у нас жизнь сложилась более-менее удачно, почему у неё так сложилось. А она говорит: прожить на стипендию было сложно, из родителей-то только мать, вот она и сошлась с этим Хусейном.
«Со средней клумбы мы, дети, воровали цветы»
А ещё расскажите про сам дом, чисто технически даже: вот вы говорите, что Пасман пробил окно…
Да.
Значит соседний дом не примыкал к ващему?
Он не то что не примыкал, остальные дома меньше все были, они шли по спуску.
То есть он был одноэтажный?
Нет, он не был одноэтажный. Там, как я помню, был ресторан «Маяк», но он был ниже. Сначала там вообще жили такие же люди, как и мы. Потом их выселяют, и в одном доме располагается ресторан. Но этот дом был значительно ниже, как и все шесть, что ли, домиков, которые стояли там в ряд.
То есть окно у него выходило на крышу, получается?
Нет, на крышу не выходило. Те дома стояли по нашей линии, но наш дом был значительно выше, иначе Горкомхоз не дал бы такое разрешение.
То есть там не было прогала между этим и следующим домом, он примыкал?
Да, раньше дом примыкал. Потом эта квартира, вторая, я точно не помню: то ли фундамент развалился, то ли сама стена дала трещину – потому что вот здесь, видите, быки стоят для укрепления. Но это было давно.
Может, когда ломали соседний дом?
Вы знаете, здесь была горка, мы катались раньше на санках, когда здесь стена вот так шла, потом здесь выстроили сарай. У Пасмана здесь «Волга» стояла, но это сарай был, не гараж. Потом он, правда, за него деньги получил, потому что оформил всё грамотно – отец-то юрист был. И ему деньги выплатили за это место, за гараж.
Так что здесь было покато, и туда низина была-то: все воды стекали туда. Сейчас этого не поймёшь, надо было просто видеть, какой был ландшафт. А потом, когда уже «Спортмастер» стал строиться, снесли ресторан, он был двухэтажный.
Как он назывался?
Ресторан «Маяк».
А построили ресторан «Коломна».
Да, но здание, где был ресторан «Коломна», сейчас стоит, просто поменяли хозяина – стал «Спортмастер». В «Коломне» всё было под старину (я там папе 50-летие устраивала). Сейчас я в «Спортмастер» даже не заходила, потому что район уже не мой: иногда и хочется на Соборную площадь сходить, а как-то всё что-то мешает…
А здесь, на площади Двух Революций, тогда тоже всё было иначе?
Да. Но Ленин как стоял, так и стоит, сквер как был, так и есть. Только где Ленин, была ещё большая клумба, потом средняя, и ещё одна. А со средней клумбы мы, дети, воровали цветы – нам хотелось, чтобы у нас во дворе тоже был садик.
Вы с корнем выкапывали?
Да. За нами бежали, я помню! Мы стали прятаться! У нас одна-единственная берёза была – на углу нашего дома и 207-го. И были чердаки сенные, как я вам сказала. И вот мы, дураки, побежали в свой двор! И мы прятались на этих чердаках, там не было сена-то тогда.
Горкомхоз тогда высаживал эти клумбы. А мы сделали уголок свой, а рассаду взять негде. Это сейчас можно купить рассаду, уже другое время. Мы же воровали, потому что взять негде было…
А где у вас был свой уголок?
Между окнами дома, где «Детский мир» был (последние три окна на первом этаже), и метров 15, может быть, в эту сторону была кирпичная стена (потом её разобрали). Но там всегда, вот в 207-м доме Горфонд было, потому что наши тётки, две портнихи, Китина и Степанова, – к ним ходили, так же как к моей маме могли с Горфонда прийти, потому что она завивала – платить налоги надо. Тогда все укрывались как-то от налогов…
И вот этот уголок получался: здесь окна дома, здесь кирпичная стена – и там росли мальвы – высокие цветы. И нам казалось: как же у них растут, а у нас не растут? Но у нас-то много машин было: в один магазин приезжают, в другой, то хлеб разгружают, то ещё что-то… У нас вообще двор был – не то слово!..
А как же вы говорили, что каток заливали – как же всё помещалось-то?
А каток заливали! Честно говоря, не знаю, как на этом пятачке всё помещалось тогда!
И вот этот уголок у нас был: зелень, цветы – мы всё это благоустроили. А таскали на второй клубе, не на первой почему-то. И кто-то нас засёк, и мы бежали сюда через этот двор, здесь уже забора не было. Скрылись все, никого не поймали. Но больше мы, конечно, уже не ходили.
«Нам приносили молоко в бидонах прямо в дом»
А была ведь ещё арка, которая отделяла сквер от ул. Октябрьской Революции?
Да. У меня фотография есть – мы там стоим вдвоём. Весь этот сквер огорожен был. Здесь низкая ограда, а там арка главная.
Получается, демонстрация проходила перед этой аркой или между аркой и Лениным?
Арка-то была туда дальше. Площадь-то была тоже маленькая, она сейчас расширилась. Кинотеатра «Восток» тогда не было, там, где стоят легковые машины, – там автобусы останавливались деревенские. И к нам приносили молоко в бидонах прямо в дом. Стояли у каждого кастрюли. И если даже кто-то уходил на работу, им наливали, потому что знали, кому что. Носили молоко простое и молоко топлёное. Я до сих пор люблю топлёное молоко! Оно с такими пенками, пенки хорошие! Дедушка какой-то его носил. Они все были из деревни, их автобусы останавливались у этого обелиска, и они шли в наш дом. Рынок тоже недалеко находился, но нам они носили постоянно. Я сейчас беру топлёное молоко в магазине, в пачках, – оно, конечно, не такое, но вкус напоминает.
Демонстрации шли от Дома торговли, от «Белого дома» – там колонны формировались, шли по пр. Кирова и дальше, почти вплоть до Голутвина. Я сама ходила, когда мы школьниками были. Они доходили до обелиска и расходились. И уже можно было домой ехать на трамвае. Трибуна стояла всегда вот здесь.
То есть демонстрации проходили между трибуной и аркой, а Ленин оказывался сам по себе?
Да. Ленин сам по себе, была огорожена арка, которую вы вспомнили. У меня есть фотография, где мы стоим вдвоём с золовкой, я принесу её, чтобы вам показать. Колонны шли по шоссе, а потом расходились. Потом здесь, где гастроном, всегда были танцы.
Была площадка?
Нет. Просто на Первомай, на Октябрьские висел на церкви Иоанна Предтечи транспарант, кино показывали. Это в праздничные дни делали.
То есть это были не выступления на сцене…
Нет-нет-нет! Это каждый, кто хотел, танцевал. У нас был оркестр военного училища, Цимбалов которым руководил. После парада эти ребята часто заходили сюда погреться, если на Октябрьские праздники – это же ноябрь, а на майские праздники просто так.
Конечно, площадь расширили значительно, сделали большой, она не такая была – здесь больше был сквер.
А зачем так насыщено место было магазинами: и там гастроном, и здесь гастроном?
Здесь был магазин «Три поросёнка» – стояли три поросёнка в поварских колпаках, долго стояли. И люди так и говорили: «Где живёшь?» – «Три поросёнка». В народе только так называли. Тогда улица Октябрьской Революции называлась в народе Большуха: «Пойдём на Большуху».
Мы здесь жили. У Пасманов мы в окна не смотрели. А у Степановых были три девчонки (даже две, потому что третья тоже уехала) – мы с ними на окнах сидели и демонстрации смотрели. Я и у бабушки смотрела – у неё тоже три окна было, но узкие, не особо посмотришь. Придёшь после школы и идёшь демонстрацию смотреть. А идёт много заводов: и Коломзавод, и Текстильмаш… – все ходили, тогда демонстрации были массовые.
Вы очерёдность не помните, кто первый шёл?..
Кто знамя переходящее завоёвывал.
Нет, например, сначала школьники, потом заводы…
Сначала заводы, а так – не помню.
«В школе в 1945 году ещё были печи изразцовые»
С первого по четвёртый я училась в школе, которая стоит по дороге от нас на Блюдечко (к скверу Блюдечко – ред.).
Школа, рядом с которой сейчас памятник Кириллу и Мефодию стоит?
Нет, это третья школа, там учился брат. Я училась в восьмой школе. Она находилась напротив Райпотребсоюза, в ней с первого по четвёртый учились мальчики и девочки. В школе, когда я пошла в неё в 1945 году, ещё были печи изразцовые.
Где краеведческий музей?
Я сейчас не знаю, где музей. Когда он был в церкви Михаила Архангела, я знала – возила сына туда, и в детстве нас водили. А школа стояла на углу улиц Лазарева и Лажечникова.
Значит, в восьмую школу я ходила четыре года, с мальчишками учились, на 45 человек классы, послевоенные.
Так, может быть, музей теперь располагается в вашей школе?
Может быть, сегодня посмотрю. Сейчас ведь только и знаешь: дом, дача… Вся жизнь распределена, некогда куда-то идти…
Потом была школа на ул. Пушкина, за сквером Зайцева, который сейчас благоустраивается. Когда там были ещё молодые липки, это были годы 1949–1952, я ходила в эту седьмую школу – на Пушкина. Там учились одни девочки. Окончила семь классов – переводят в 26-ю школу, на Октябрьскую. Фактически я живу на Октябрьской – мне бы сразу туда пойти, в первый класс! Но это всё было поэтапно. И десятый класс я окончила уже в этой школе, она была там, где сейчас МФЦ. Что примечательно: тогда директор этой школы жила при школе, у неё там была квартира. Директор 26-й тоже жила при школе: типа флигелёчка, отдельный вход. Я как-то пошла в МФЦ, гляжу – родная школа! Ну, тоже всё перестроено, уже нет классов… Так что вот, три школы я прошла. Четвёртый техникум.
А в тот район вы ходили, где был пединститут? С какого года он пединститутом был?
Он сначала назывался учительским институтом. И там выпускали учителей, которые преподавали только до седьмого класса. Вот у нас Чёткина-Ухова окончила этот двухгодичный институт. Это потом они уже учились пять лет. Напротив учительского института была четвёртая школа. А в институт потом переехала седьмая школа. То есть до войны он был учительским институтом, а потом стал педагогическим, уже пять лет учились. Потом ему построили здание на ул. Зелёной. У меня подружка (она моей золовкой оказалась) году в 1955-м поступила сюда. А потом уже доучивалась на Зелёной.
А где Кирилл и Мефодий, там третья школа, там учился брат до седьмого класса, до четвёртого класса он учился в четвёртой школе, а потом в девятой школе. Вот у нас так – мы все по кругу ходили в эти школы, не было так, чтобы сразу: на Октябрьской живёшь – иди там учись.
А там угловое здание – общежитие?
Да, это было общежитие института. Там я не бывала.
«К водникам ходили за чем-нибудь особенным»
А в магазин водников вы ходили?
Ходили, ходили! Там особенное что было? Там продукты поступали из Москвы. Но нам в то время, знаете, продукты-то особо не нужны были…
Там промтоваров не было?
Нет, это был продуктовый магазин, но он снабжался лучше, чем остальные. Но вообще у нас магазинов-то было полно рядом: Гастроном, «Огонёк», «Дары природы». А к водникам ходили за чем-нибудь особенным. Я и сама потом даже ездила, когда уже мы здесь не жили, к водникам, но там уже было всё такое обычное.
А вот на углу рынка Дом колхозника ещё стоял…
Да, он и сейчас, по-моему, стоит. Только чем он стал…
Он просто жилой дом теперь. Он сгорел, и построили заново.
У него был деревянный такой верх-то, второй этаж. На улице Лёвшина рынок был постоянно, там торговали маслом сливочным бабушки, кефиром… тогда он не кефир назывался, а кислое молоко – в стаканчиках, баночках продавали. Масло было такими кругляшами посечённое, не знаю, по сколько грамм продавали. Мясо покупали по полкило, 700 грамм – не как сейчас, когда есть холодильник. Поэтому ходили на рынок часто – приходилось, поскольку холодильников тогда не было. Это был рынок основной. Потом рынок открылся у паровоза (в том районе, где стоит памятник паровозу – ред.) – он уже колхозным назывался. Но мы туда уже не ездили, потому что у нас свой был рядом рынок.
По кремлю вы лазили?
Лазила! Лазила на ту башню, которая у «Востока». Я сейчас там, бывает, на автобус сажусь, проезжаю мимо. Стена была разобрана (её же восстановили потом), и мы ходили в школу напрямую, поэтому в школу входили с заднего входа. Притом здесь была автоколонна, где работал папа – в этом вот закуточке маленьком за стеной. Представляете, какая автоколонна была тогда по размерам? И нам ещё давали по грядке земли там, и мы сажали помидоры! Как скажут, что будут заморозки, мама берёт нас, мы делаем из газет кульки и накрываем кустики помидор от мороза.
Так что вот посчитайте, сколько всего было на этой территории!
Мы лазили даже на колокольню на Соборной площади. Но я всегда боялась: залезу на первый этаж, а дальше мне страшно. И потом там всё было загажено… даже говорить об этом неприятно. Мы, ребята, девчонки, лазили просто после школы туда (когда я с первого по четвёртый училась там).
Мы сдавали экзамены в четвёртом классе, как и в пятом, и в шестом… В общем, я не была, как говорится, идеальной девочкой, но драться я не дралась ни с кем. А училась-то с ребятами. Я вот рассказывала про печки изразцовые, и вот каждый на перемене хотел около неё место занять, погреться. Дети-то были послевоенные, формы не было, ходили кто в чём. Помню, одна девчонка (она потом отсюда уехала, у неё мать была врачом в тюрьме) одному мальчишке пеналом дала, чтобы место занять у печки! В общем, скандал был.
Так что проходила жизнь интересно, как говорится.