«Очень интересно жить в этом пространстве, видя, как оно изменяется»
Рассказчик: Евгений Львович Ломако.
Собеседница: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 25 сентября 2024 года.
Давайте начнём рассказ с самого начала: где, когда вы родились, какая была семья на момент вашего рождения.
В 1974 году я появился на свет в Коломне, и с этим городом была связана вся моя жизнь, жизнь моей семьи. И здесь, в этом окружении семьи я себя ощущаю до сих пор. Когда мы беседуем со студентами, школьниками, я всегда задаю очень интересный вопрос: а сколько вам лет? И все начинают: мне 17 лет, 10 лет… Тогда следует второй вопрос: значит, мир, который вокруг вас, тоже считывается десятью, семнадцатью годами? И мы начинаем задумываться. Потом в процессе беседы мы говорим о том, что человеку столько лет, сколько он помнит не только себя, но и свою семью. Наверное, это очень и очень важно ощущать. Потому что в этом ощущении ты существуешь, и как-то странно, когда ты говоришь, что жизнь – это только твоя жизнь, потому что в этом случае теряется даже смысл самой жизни. Здесь мы выходим уже на такие философские порядки, но в этом нет ничего страшного, потому что что такое человеческая жизнь? Это действительно постоянный ответ на вопрос: а почему мы делаем тот шаг, этот шаг, почему мы делаем это дело и другое дело? Семья как раз помогает найти ответ на это. Когда у меня идут лекции в политехническом институте, то первая – это лекция-рассуждение: что такое история, почему мы должны знать историю? И ребята начинают понимать, что это необходимо. Опять же, среда, в которой мы живём, тоже очень интересна, потому что Коломна – это потрясающий город! Очень интересно жить в этом пространстве, видя, как оно изменяется. Ты знаешь этот город по тому, как в нём жили твои бабушка, дедушка, мама, папа, как ты живёшь в нём. И это ощущение сопричастности просто даёт силы идти дальше.
Я всегда говорю, что для меня даже не существует слова «я», я всегда стараюсь говорить «мы».
В этом смысле вы кого имеете в виду?
Отдалённое поколение. Я могу сказать: я люблю свой город. Но обычно у меня звучит: мы любим свой город. И в этом тоже очень хороший подтекст, потому что сразу вспоминается, как мы оказались в Коломне. Можно сказать, что я родился в Коломне, но можно сказать, что я не только урождённый, но уже и коренной коломенец, это совершенно другое звучание. И уже совсем другое, когда мы говорим о том, что здесь не просто жили твои предки, но они здесь и похоронены. Так получилось, что мой прапрадед оказался похороненным в коломенской земле и прожил на Коломенской земле порядка 10 лет. В следующем году у нас будет 110 лет пребывания на Коломенской земле. То есть это такой солидный отрезок. Опять же, семья очень интересная, потому что семья никогда не стремилась к династийности: у нас нет того, что называется передавать одну профессию другим. Есть стремление общее к истории, но у нас просто называется династия коломенская. Как я смеюсь, у нас династия одной школы – сейчас это гимназия № 9 имени Сергея Георгиевича Горшкова. С этой гимназией у нас связана практически вся история семьи. Самый ранний документ, который мы нашли, датируется 1923 годом, но вообще, как была основана девятая школа в 1918 году, так мы в ней и пребываем. Такая вот интересная история.
Как дедушка был связан с гимназией?
Он там учился. При этом дедушка пропустил один год, то есть он был второгодником вследствие болезни – он был достаточно болезненным ребёнком. Но он прожил дольше всех! Он не дотянул до 100-летнего юбилея трёх лет.
Получил все прививки в детстве, видимо, от каких-то болезней!
Есть такая известная пословица: кто в младости хворает, тот к старости крепчает. Наверное, в нём это отразилось в полной мере.
«Из Минска пешком пошла в Коломну»
Сначала на Коломенской земле появилась прабабушка Елена Серафимовна. Она была чистокровная полячка. По воспоминаниям, она говорила на польском языке, то есть русский у неё перемежался с польским. Она могла кипятиться даже из-за этого, что она говорила: «Скирочки, скирочки режь», – а это означало не что иное, как потоньше, и она выходила из себя, когда её не понимало следующее поколение. Елена Серафимовна, судя по всему, была очень интересной женщиной, она прибыла сюда из-под Минска, мой дедушка, её сын, Евгений Петрович Ломако, родился в Минске. Там они обитали какое-то время. Во время Первой мировой войны, когда, видимо, начала нагнетаться не очень хорошая атмосфера в тех краях, она взяла троих детей (мой дедушка, его брат Иосиф и их сестра Марися), собаку и практически пешком пошла в Коломну. Почему в Коломну? Есть предположение, что отца деда, Петра Ломако, призвали в армию, и он оказался в Коломне. Другое предположение: потому что здесь была достаточно хорошая, крепкая польская община. Наша семья и общалась с таким кругом, у которых тоже были польские корни. Как-то они находили друг друга. Почему есть это предположение? Потому что одна знакомая, опять же, из девятой гимназии, Елена Павлова, она сейчас там психолог, нашла у себя фотографию нашего прадеда.
В архиве гимназии?
В архиве своей семьи! У неё тоже польские корни. На этой фотокарточке рукой её бабушки было написано: «Пётр Ломако, мой крёстный». То есть очень интересные находки, такие переплетения!
В каком году они приехали в Коломну?
Мы сначала думали, 1914-й – начало Первой мировой войны. Но затем у нас пошло дело о наследовании брата Иосифа Петровича Ломако: он умер, сын его умер, наследников не было. Мы стали поднимать документы. Поскольку он был капитаном первого ранга, то есть, по сухопутному, полковником, у него осталось личное дело в военно-морском архиве Санкт-Петербурга. Мы это дело нашли, там была его автобиография. И там он чётко пишет, что это 1915 год. Нужно просто подивиться мужеству Елены Серафимовны, у которой на руках дедушка, которому исполнилось три года, Иосиф, 1910 года рождения, и самая старшая Марися, по-моему, она родилась в 1908 году. Как говорится, мал мала меньше! Они приехали в Коломну, и с тех пор город стал родным. То есть они не стали уезжать, здесь осели.
Где они обосновались?
О, обосновались они очень интересно! До сих пор рядом с проходными Коломзавода стоит большой пятиэтажный дом, который был предназначен для инженерных работников и так далее. Бабушка стала посудомойкой, уборщицей, и они обосновались в подвале этого дома. А уже мой прадед, Пётр Захарович Ломако, поступил на Коломзавод и был там мастером. С тех пор слово «Коломзавод» и фамилия Ломако сплелись вместе. Потому что та же девятая школа построена рабочими Коломенского завода и когда-то, но под другим названием, размещалась тоже в этом здании. То есть моему дедушке было очень удобно ходить на занятия! Уже потом для школы было отстроено другое здание, которое мы сейчас знаем, на улице Октябрьской Революции – тогда это было сначала Астраханское шоссе, потом улица Шоссейная. И у нас даже адрес был потом: улица Шоссейная.
Затем они кочевали по разным квартирам. Одно время они жили, по-моему, на Окском проспекте, это Бочмановское шоссе бывшее. И дальше они уехали в эвакуацию вместе с Коломзаводом. Но до этого было очень много всего интересного. Потому что 1920-е, 30-е годы очень интересны тем, что происходило становлением государства, и очень интересно посмотреть, как существовала семья. Смотря на нашу семью, кажется, что было достаточно благополучно.
Какие истории сохранились из того времени?
История о том, что после революции сюда приехал дед моего дедушки, Захар Григорьевич Ломако, где-то в 1917 году. О нём сохранились сведения, что в своём детстве он упал с лошади и тоже был не очень хорошего здоровья, но, опять же, судя по всему, он прожил достаточно большую жизнь. Как рассказывал дед, он родился за 20 лет до отмены крепостного права, то есть где-то в середине 19 века, и умер в Коломне, был похоронен на Петропавловском кладбище в 1927 году, то есть ему было около восьмидесяти лет. В коломенском архиве я нашёл справку о смерти Захара Григорьевича Ломако.
Ещё какие истории – даже сложно сказать, потому что такое впечатление, что плохое старались не запоминать.
Не передавать дальше.
Да. И, кстати говоря, если перекидывать на нашу современность, то я очень хорошо это почувствовал, когда открывалась выставка «Россия – моя история». И когда я вошёл в рассказ о 1990-х годах, я просто-напросто там не смог находиться, потому что это переживания уже глубоко личные. И когда вспомнишь, что творилось у нас в 90-е годы… я уже постарался просто пройти…
Судя по всему, это было и тогда. То есть, скорее всего, была достаточно дружная семья: трое детей, мама, папа – они старались дать детям образование, то есть дети были нацелены на то, чтобы быть образованными прежде всего. Это хорошо видно по свидетельствам об окончании той же девятой школы. Дед окончил семилетку, потом чертёжно-конструкторские курсы, и, судя по всему, Иосиф тоже прошёл такой путь. Ну, а дальше началась опять же нацеленная, очень интересная студенческая жизнь. Иосиф пошёл по военной стезе, уехал в Ленинград, поступил в морское училище. А дед один год проработал чертёжником на Коломзаводе, а дальше поступил в Институт стали и сплавов имени Сталина в Москву. Это начало 1930-х годов, то есть деду исполнилось 20 лет, когда он стал студентом.
Могли направить от предприятия его, как-то ходатайствовать?
Это даже было не направление: чтобы поступить в институт (и это, кстати, одна из историй), у тебя должен был быть рабочий стаж. И дед целенаправленно год работал на Коломенском заводе. И поэтому когда говорят: «Ну, сколько ты собираешься работать?» – я говорю: «Я хочу переплюнуть дедушку!» Дедушка работал с 1929-го до 1986-го – то есть практически вся жизнь, 57 лет – это работа. Это очень хороший пример.
«У неё рождались каждый год по ребёнку – всего 10 детей»
Сохранилось память о характере вашего дедушки, о каких-то чертах личности?
Если говорить о дедушке, в честь которого меня назвали, то мне очень повезло: я с ним общался очень длительное время – больше 30 лет, и это было большое счастье. Очень интересно было наблюдать за характером непосредственно. С одной стороны, человек был достаточно закрытый, и закрытость объяснялась тем, что он был очень занят. Наше утро обычно начиналось побудкой, когда гремели кастрюли на кухне – это было около шести утра, когда дедушка собирался на работу. Он шёл на работу, и в течение дня практически мы его не видели. То есть вся его жизнь была посвящена работе. С другой стороны, он очень правильно научил относиться к семье: семья всё равно для него была на первом месте, и всё, что он делал, он делал ради семьи. Он научил прежде всего тому, что нужно воспитывать исподволь. Он не говорил, что нужно сделать так-то или так-то, – он просто-напросто, даже иногда не говоря, помогал. Очень интересные моменты первых моих институтских занятий. Я окончил технологический факультет нашего пединститута, и у нас были такие предметы, как технологии конструкционных материалов и так далее – то, что связано с металлургией, чему посвятил себя дед. И я поражался: ему было 80 лет, а он мне помогал во всём этом разобраться! И вот здесь, наверное, пошло даже больше общение с дедом, чем в детские годы.
Больше профессиональное?
Да, и, наверное, это тоже было своего рода воспитанием. Это показатель того, что не нужно навязывать себя своим детям: ты становишься им нужен, когда ты им действительно нужен. То есть ты должен присутствовать в их жизни, делать эту жизнь комфортнее, а дальше уже само собой всё устроится. Может быть, это громкие слова, покажется, что дети растут как трава, но это не трава, это просто глубокое понимание того, что нужно. Возвращаясь к 1920–1930-м годам, я думаю, что это шло именно оттуда – понимание семейственности, что семья – это всё. Да, в семье могут быть разлады, мы можем поругаться, но всё равно через некоторое время всё затихает, и ты понимаешь, что первые, к кому ты обращаешься, – это твои родственники.
Вот характер дедушки. И очень интересное существование с ним бабушки. Бабушка всегда следила за тем, чтобы всё было приготовлено, все были накормлены и так далее. Это при том, что она тоже полностью себя посвящала работе. Даже с дедушкой они ушли в один год с работы: дедушка ушёл, а бабушка ещё могла бы работать, но она сказала: «Раз он ушёл, значит, и я тоже ухожу». И в 1986 году они полностью ушли на пенсию.
Бабушка кем была?
Бабушка стояла, можно сказать, у истоков советской фармацевтики в 1930-е годы. Я имею в виду, конечно, не российский масштаб, а в Коломне. История бабушки несколько загадочная и интригующая, мы до сих пор её разгадываем как такую небольшую головоломку. Потому что мы все очень хорошо знаем её маму (о ней вообще можно говорить если не часами, то посвятить несколько десятков минут – это точно). А вот отец её как-то очень странно исчез. То ли они развелись, то ли что-то случилось – так до сих пор мы и не знаем. То есть начало 1930-х годов – они уже вроде бы живут отдельно или не живут отдельно – бабушка, как мы смеёмся, так и не раскололась.
В Коломне живут, они коломенские?
Бабушка родилась в Зарайске, поскольку у прадедушки (то есть у её отца, Николая Васильевича Орлова) там была работа – он был ветеринарным врачом. Его жена Марья Михайловна носила девичью фамилию Гомзина, она была из Рязани. В последнее время нам очень повезло: мы начали потихонечку разбираться с рязанскими корнями. В Рязани до сих пор очень много Гомзиных – скорее всего, это наши отдалённые родственники. Почему мы так считаем? Совсем недавно мы встретились со своей родственницей (я её племянник, но там третья или четвёртая линия, потому что они с моей мамой то ли троюродные, то ли двоюродные сёстры). Мы к ней съездили в гости в Рязань. У них сохранилось достаточно много документов, в том числе и очень интересная фотография, где стоят мой прапрадед, прапрабабушка и сидит, судя по всему, мой прапрапрадедушка. То есть мы углубились достаточно далеко! И мы выяснили наконец-то, как отчество моего прапрадеда – Михаил Михайлович Гомзин. А его папа Михаил Карлович Гомзин. То есть что-то такое интересное, относящееся к немецким фамилиям и именам. Почему мы говорим, что Гомзины в Рязани – это наши родственники? Дело в том, что прапрабабушка вышла замуж около 1890 года, и у неё рождались каждый год по ребёнку – всего 10 детей! И среди них – как раз моя прабабушка, мать моей бабушки Марьи Николаевны, в девичестве Орловой, потом Ломако. Эта линия тоже оказалась весьма загадочной и интересной: при разговоре с моими родственниками из Рязани мы заметили: посмотришь на этого на человека – и не скажешь, что он крестьянин. Потом я посмотрел памятные книги: он работал в крестьянском банке Рязани. И у этого крестьянина до 1917 года все дети получили гимназическое образование!
Почему крестьянина? Он же банковский служащий был!
Вот здесь загадка! У нас сохранился очень интересный документ – аттестат моей прабабушки, и в нём совершенно чётко написано: дочь крестьянина. При этом образование было такое, что моя мама, Елена Евгеньевна Ломако, вспоминала, что вплоть до восьмого класса бабушка ей помогала делать уроки. То есть образование было потрясающее! И вот этот крестьянин тоже является некой загадочной фигурой, которую мы постепенно продолжаем разгадывать.
«Дед в 1917 году брал киевский арсенал!»
Из Рязани бабушка вместе со своими братьями (Николай и Георгий Орловы, их родственники живут в Коломне, мы с ними связи не теряем) и мамой оказались в Коломне, потому что дедушку, Николая Васильевича Орлова, перевели в Пески. И в Коломне произошла встреча бабушки и дедушки – их просто познакомили друг с другом.
Есть подробности этого знакомства?
Никаких особых романтических ухаживаний, насколько я понимаю, не было. Там всё, с одной стороны, достаточно прозаично, но, с другой стороны, опять же характеризует эпоху. Два брата, Николай и Георгий, работали на Коломзаводе вместе с дедушкой, были знакомы, и в какой-то момент они познакомили свою сестру с дедушкой. Это случилось сразу же после окончания института, 1935-1936 год. И достаточно быстро люди создали крепкую ячейку общества. Бабушка была первостатейной красавицей! Она даже и в зрелые годы отличалась красотой! И есть очень интересная фотография: медицинское училище Коломны, 1938 год, на ней Брушлинский, а прямо над ним – бабушка. Практически звезда кино!
Она окончила училище медицинское?
Она окончила медицинское училище и не пошла в институт. Она с подружкой поступала в мединститут, подружка не поступила – и она вместе с ней, сказала: «Я одна учиться не буду!» Высшее образование она не получила, но все, кто её знал, всегда отмечали, что у неё такое образование, как будто она училась как минимум в университете: постоянная работа над собой, чтение, постоянное самосовершенствование.
У нас легенда сохранилась, что бабушка ездила с дедушкой в санаторий, и за их спинами достаточно отчётливо шептались: старый еврей привёз молодую жидовку. Может быть, грубовато звучит, но действительно поляки очень часто похожи на евреев. У дедушки это прослеживалось. Он был невысокого роста, достаточно полноватый, а бабушка всегда себя держала на высоте.
У них была разница в возрасте?
Пять лет. Дедушка родился в 1911, бабушка родилась в 1916. В 1937-м году они создали семью. И они были вместе до бабушкиной смерти, она умерла в 1998 году, ей было 82 года, то есть они прожили вместе больше 60 лет. И этот союз являлся для нас образцом всегда. И вокруг себя они формировали всех и держали всегда связи: приглашали на праздники и так далее. Это было очень здорово.
Вы начали о бабушке рассказывать как основательнице фармацевтики в Коломне.
После училища она стала работать в аптеке. У неё сохранились воспоминания, где она писала, что на её долю выпало формирование первой аптечной системы. Затем уже долгие годы она работала в 99-й аптеке заведующей. Потом она перешла на аптечную базу, где сейчас у нас клиника «Зубр». Я до сих пор помню, как приходил к ней на работу (меня было, в принципе, некуда девать) и там рецепты перекладывал. Это тоже был очень интересный жизненный опыт!
Мама была терапевтом на Коломзаводе, проработала там 50 лет. И я до сих пор помню, как мы ходили с мамой в кинотеатр имени Зайцева. Там были Дни донора, и моя задача была брать направления и сортировать. Направления были со скрепочкой, я скрепочку отцеплял, складывал, это сюда, это туда. После этого у меня образовался запас скрепочек!
Сколько вам лет было?
Это детский сад, начальная школа, то есть совсем маленький. И это было очень интересное погружение.
То есть вы чувствовали свою ответственность?
Да, да! Обязательно!
Что касается женской линии, то это до сих пор, ещё раз подчеркну, некая окутанная романтическим флёром линия, которую очень хочется разгадать, понять, кто откуда. Николай Васильевич – он тоже из села под Рязанью, я знаю, где метрические книги находятся, где можно поискать даты его рождения, понять, кто его родители. Ниточки появляются постепенно, и это очень-очень интересно.
В Коломне у нас, получается, такая агломерация сложилась: Белоруссия (это наши побратимы, Молодечно), Зарайск, Рязань – они сливаются в одном городе. И очень интересно смотреть на семью в истории страны и в истории отдельно взятого города.
Тут уже даже международная связь, я бы сказала.
К сожалению, сейчас такое время, когда мы почему-то называем белорусов иностранными гражданами, хотя это наши братья. С Украиной не очень хорошо… На Украине до сих пор живёт очень много наших родственников – оказалось, что под Харьковом живёт достаточно много Ломак. Какое-то время жили родственники в Киеве, и, скорее всего, сейчас живут. С Киевом, кстати говоря, связана очень интересная история. Дед, брат Петра Захаровича Ломако, оказался в рядах революционеров и в 1917 году брал киевский арсенал! И когда заходит разговор о Киеве, я говорю: «А, там мои родственники ещё в 1917-м арсенал брали!» В газете «Правда» была напечатана фотография, и по этой фотографии его нашли. Наши бабушка и дедушка даже ездили один раз в Киев к родственникам, то есть в определённой степени были установлены связи. Дед мог остаться на Украине, в Харькове, потому что после кировской эвакуации их перебросили на восстановление харьковского завода. Но когда мы спрашивали деда, почему он вернулся (казалось бы, родственников много и так далее), он отвечал, что его сын, мой дядя Владимир Евгеньевич, должен был пойти в первый класс, а в Харькове, как это ни странно, не было русскоязычных школ. Дед сказал: «Я хочу, чтобы мой ребёнок учился в русскоязычной школе», – и поэтому они оттуда уехали. И вернулись в Коломну, на Коломзавод. Дед стоял у истоков ВНИТИ (сейчас ВНИКТИ – Всероссийский научно-исследовательский и конструкторско-технологический институт подвижного состава – ред.), он перешёл работать туда начальником отдела и до самой пенсии работал в этом институте.
«Её первый белый фартук был сшит из белой дедовой рубашки»
К моменту вашего рождения вернёмся? Где вы жили, какой состав семьи был?
В 1947-м году, когда дед вернулся из эвакуации в Коломну, ему выделили две комнаты на улице Шоссейной, 119 – это сейчас ул. Октябрьской Революции, дом 330. И когда я говорю, что мы уже более 75 лет живём на одном месте, люди не понимают, как это можно. Можно! 75 лет в квартире, 100 лет в одной школе! Можно и очень важно!
Дом 330 – это район?..
…Дворца культуры, знаменитые директорские дома. И это не случайно, потому что дед принадлежал к директорскому корпусу: был начальником цеха, одно время был главным металлургом, возглавлял партийный комитет Коломенского завода. То есть значимая была фигура на Коломенском заводе, и ему выделили две комнаты. Сначала жили в коммуналке, то есть была соседка…
В этом доме была сначала коммуналка?
Да. Несмотря на то, что это директорские дома! По большому счёту – те же коммуналки, очень пёстрое окружение, не только начальники цехов. Конечно, в нашем доме жил и главный конструктор Лебедянский, в соседних домах жили директора завода. Да, окружение есть окружение. Но были и семьи, которые сидели в тюрьмах, были и нормальные рабочие семьи. То есть такая обычная советская биография.
Это конец 40-х – начало 50-х?
Да, это очень интересное время. И не надо говорить, что в чём-то люди отличались друг от друга. Если брать, например, деда: по рассказам мамы, у неё было такое же детство, как у всех. Она как говорит: «Мы во двор спускались, нас Птанские учили матом ругаться…» То есть обычное детство! Они дрались, они ели гудрон. Яркое воспоминание, она говорит, что её первый белый фартук был сшит из белой дедовой рубашки! Вот такие интересные штришки.
Затем, где-то с середины 50-х годов, или ближе даже к 1960 году, квартира полностью стала нашей, но была, по большому счёту, такой же коммуналкой: в ней жили бабушка, дедушка, мама, дядя, затем прибавилась семья дяди. В трёхкомнатной квартире!
Кухня была своя?
Ванная, кухня – там всё нормально было! Сначала было дровяное отопление, потом провели газ в середине 50-х годов. Я всегда говорю, когда приходят к нам домой: «А теперь пойдёмте на экскурсию!» Потому что у нас ванная с окном, которое выходит на ул. Октябрьской Революции!
Какое самое раннее ваше воспоминание об обстановке дома? Как интерьер складывался? Из каких вещей? Куда смотрели окна?
Бабушка с дедушкой у нас жили привилегированно – у них было две комнаты. В 1974 году, когда я появился, у нас произошло очень важное событие: из нашей квартиры выехал дядя с семьёй, это четыре человека. Но всё равно у нас было четыре человека и бабушка с дедушкой – шесть человек, ну, всё-таки не 10 человек в одной квартире! То есть я попал в более-менее комфортные условия. Но мы понимали важность работы деда: ему очень важно было уединиться. Это такая священная корова: когда человек занимается интеллектуальным трудом, его не надо трогать. И у бабушки с дедушкой было две комнаты, которые выходили во двор, в спокойную атмосферу.
Видимо, одна жилая, а вторая кабинет деда?
Да. Но одна была комната встреч, она до сих пор у нас называется центральной – она не центральная, но центральная по своей значимости, по статусу: где вместе все собираются, смотрят телевизор. Ну, а так жили вчетвером в одной комнате. И, вроде бы, ничего, выжили!
Первые воспоминания интерьера… это то, что сопровождало меня очень долгое время, потому что мебель не менялась очень долго. У деда был массивный стол, за которым он работал, вокруг стола стояли типичные деревянные полки с книгами. Эти полки до сих пор у нас сохранились: собрания сочинений русских авторов, Советская энциклопедия – всё, что окружало с детства. Мебель обычная, ничего выдающегося: диван, который раздвигался, с подушками… Никаких изысков. Опять же, с одной стороны, обыденное советское детство, которое было, наверное, у всех, но, с другой стороны, в этом есть своя прелесть. Потому что это всё-таки детские годы, они характерны ощущением общности и ощущением того, что о тебе заботятся. Заботятся не только родители, но даже соседи. И до сих пор у нас живут наши соседи, напротив, это семья, как мы говорим, Гасилиных, хотя давно они уже не Гасилины. Дядя Серёжа, Сергей Николаевич Гасилин, был председателем городского совета в годы войны – значимая фигура. О нём можно найти много воспоминаний на страницах книг. И, в принципе, они были нашими родственниками, потому что практически не закрывалась квартира; мама вспоминала, как она выходила замуж: они предоставляли и место, чтобы переночевать гостям, и стулья, и так далее. Над нами жила баба Дуся, и когда мне не хотелось идти в садик, я брал ножницы, по трубе стучал… И баба Дуся знала, что Женя хочет в гости. И никаких проблем вообще не было! То есть спокойно оставляли с бабой Дусей и шли на работу. При том, что садик-то находился – откроешь дверь – и садик.
Во дворе?
Да, садик «Колыбелька», сейчас это филиал 9-й гимназии. Всё было рядом. Если меня спросить, куда я выходил, то, по большому счёту, выходить-то было особенно некуда, потому что даже школьные годы протекали в достаточно замкнутом пространстве: пять минут до девятой школы, два шага до садика, два шага до парка Мира. То есть вот такое пространство, с одной стороны, ограниченное, но с другой стороны, достаточно значимое.
Видимо, в нём всё было, что нужно было для вашего детства.
Да. Если мы вспоминаем 1940-е, 1950-е и моё детство – очень много общего. В мамином детстве, как она рассказывала, было очень много детей, то есть общества хватало. Образовывался замкнутый двор – стоит дом № 1 по улице Калинина, наш 330-й дом, рядом 328-й, дальше идёт 120-й, 326-й. И эти дома наполняли пространство просто фантастично. Точно так же, когда я рос, у нас было путешествие: мы могли пойти в 120-й, у одних посидеть, могли пойти в соседний дом, ещё в одну квартиру.
Чувствовали себя более-менее свободно? Это разрешалось?
Да. Собственно говоря, это был один двор, то есть мы даже не чувствовали, что это принадлежит этому дому, а то – тому. И жизнь не просто протекала там, она кипела! Прятки, ножички, лазание по разным подвалам, походы на стадион «Авангард»… Ну и, конечно, иногда экстремальные были развлечения, когда лазили в разрушающиеся подвалы театра рядом с Дворцом культуры, который не был достроен ещё в наше время – там ещё не до конца было всё засыпано, и поэтому были подвалы. Впечатлений хватало более чем!
Можно предварить вопрос следующий: а почему, собственно, фамилия-то у меня Ломако, ведь это фамилия дедушкина, а не папина? Потому что, к сожалению, через 10 лет после моего рождения мама развелась с папой, и было решено взять фамилию деда – разрыв был очень серьёзный. Но удивительное дело: все родственники со стороны папы считали маму своей до конца. И до сих пор мы с этой линией очень хорошо общаемся. Тот же Михаил Александрович Ширкалин – это мой троюродный брат, директор колледжа «Коломна» сейчас…
То, что так сложилось, вы относите к особенностям своей семьи? Или так было в то время?
У нас произошёл полный разрыв с папой, мы практически 40 лет не контактируем, хотя прекрасно знаем, где кто находится. Но с другой стороны, установки на то, чтобы прерывать отношения с родственниками, не было. Может быть, это особенность какая-то была: вот с этим человеком мы порвали, но это не касается абсолютно других людей. Я не знаю даже, как это характеризовать – принято, не принято… Почему отношения одних должны переноситься на других? Поэтому здесь, я думаю, в определённой степени такая установка была. Ну и плюс сказывался характер мамы: она стремилась всегда всем помочь, очень открытый, добрый человек. И в какое бы время ей ни позвонили по врачебной части, она всегда: «Я!» – и вперёд, помогать людям. Наверное, эта черта характера помогла тому, что это оказалось неразрушенным.
«Мама достаёт батон, достаёт колбасу, и мы идём к этой траншее, общаться»
А если поговорить о маме, где она училась?
Мама училась в Рязанском мединституте. То есть, с одной стороны, она пошла по стопам бабушки, осуществила её мечту, но она всю жизнь жалела, что не пошла на исторический факультет. История – это была её голубая не сбывшаяся мечта. Это сказывалось в её постоянных поездках. Она нас таскала (в хорошем смысле, конечно) по различным местам: мы с ней побывали в Севастополе, Новороссийске, в Москве неоднократно. То есть человека всегда тянуло куда-то съездить, что-то посмотреть, новое что-то узнать. Затем она приехала в Коломну, устроилась работать на Коломзавод и не изменяла этому предприятию.
Тогда разве не было распределения? Или это миновало как-то её?
Честно говоря, я не вдавался в эту подробность, у нас это было как-то естественно. Скорее всего, всё-таки распределение было, но, может быть, сказалось то, что какое-то время она уже работала на Коломзаводе.
То есть, возможно, её как бы целево забрали?
Да, возможно, на неё был целевой запрос, и она устроилась цеховым терапевтом. Это, конечно, отдельная история, потому что 70-е годы – это расцвет Коломзавода. 25 тысяч человек! У неё самые большие цеха – чугунолитейный, сталелитейный, самые тяжёлые цеха.
То есть они распределялись по цехам?
Да, они курировали определённые цеха, определённые отделы. Но даже с других цехов и отделов стремились попасть к Елене Евгеньевне Ломако. Потому что всегда человек спокойный, может, конечно, накричать, построить, но исключительно поэтому: почему ты так болеешь, а до сих пор не пришёл?! У неё удивительная способность ставить диагнозы, назначать правильное лечение. Ну, и просто по-человечески: можно ведь лечить человека, но лечить без души. У неё этого никогда не было.
Вы узнавали от окружения, что ваша мама – это хороший специалист?
Семья никогда не была замкнутой. Работа всегда перемежалась с обычной жизнью. И кипение работы, которая перетекает в твою жизнь, когда раздаются звонки, мама начинает объяснять: при этих симптомах нужно сделать то-то, при этих то-то, – плюс к этому, конечно, общение с коллегами мамы, с её друзьями, которые тоже работали на Коломзаводе. И люди зачастую просто от души говорили, что мы себя не мыслим без помощи Елены Евгеньевны. Это вот очень ценно! В определённой степени здесь закладывались и наши характеры: когда дело есть дело, когда ты понимаешь, что иногда нужно жертвовать семейной жизнью ради дела, но, с другой стороны, очень важно, когда твоя работа и твоя жизнь – это практически одно целое. То есть когда тебя понимают, когда ты понимаешь… Даже сейчас у моей жены начальная школа, у Людмилы, и у нас практически эта начальная школа живёт дома. Так и моё увлечение тоже живёт в семье. И это очень важно. Даже не важно, а просто здорово!
Вы сказали, что путешествовали достаточно много семьёй. В каком составе вы путешествовали и в какой период это происходило? В отпуска?
В основном в отпуска, конечно. Главное направление – это был дом отдыха «Альбатрос». Это Азовское море, город Приморск, Бердянская область. Так как мама работала на Коломзаводе, ей выделяли путёвки. Эта база была совместная с украинским предприятием, и рядом у нас были украинцы: Токмак, Запорожье – очень тесное общение было. Мы путешествовали с семьёй: мама и я. До 1984 года в основном мы ездили с мамой вдвоём, потому что брат в это время уезжал в деревню к бабушке по отцовской линии – это Коломенская земля, деревня Пестриково, он там проводил всё время с друзьями под кровом бабушки. Ну, а мы уезжали на юга.
Брат старше вас?
Да, старше на пять лет. У него своя дорога – он полковник в запасе, то есть он выбрал Коломенское артиллерийское училище. Его жизнь плавно втекала и в нашу жизнь, потому что в школьные годы мы, конечно, знали всех его друзей, они постоянно у нас бывали. Если брать годы артучилища, это вообще отдельная сказка! Это четыре года, которые перемежались такими звонками: «Мама, мы копаем траншею на улице Комсомольской». То есть мы – это либо отделение 10 человек, либо весь взвод 30 человек. Мы уточняем, сколько их копает, мама достаёт батон, достаёт колбасу, делает бутерброды, их в сумки, и мы идём к этой траншее на улице Комсомольской, общаться. И курсанты – это тоже отдельная история. Особенно яркое впечатление, которое в определённой степени характеризует курсантскую жизнь, это когда брат женился. Пришли, наверное, человек 30 – и выстроились в очередь в ванную! Один встал с шампунем, другой с полотенцем… И вот они как на конвейере себе голову моют! Один намыливает, другой вытирает!.. Очень интересное братство! С этими ребятами брат общается до сих пор, и общение очень хорошее, и мы все друг друга очень хорошо помним.
Возвращаясь к путешествиям: мы старались, конечно, выезжать и втроём, чтобы было хорошее семейное времяпрепровождение, потому что работа – это хорошо, но иногда просто нужно закрывать дверь и уходить семьёй в сторону, чтобы никто тебя вообще не трогал. И вот эти поездки, конечно, сближали и давали очень много.
«Если я падал, подъезжали два человека, ставили меня опять в ворота»
Чем запомнились школьные годы?
О, школьные годы! Как я смеялся, самое яркое впечатление школьных лет – три портрета в чёрной рамке на Дворце культуры! Ну, это когда у нас сначала Леонид Ильич, потом Андропов, потом Черненко – через год… Я пошёл в школу в 1981 году – это как раз закат брежневской эпохи. И вот я помню: идёшь – висит Леонид Ильич. Потом смотришь телевизор… Ну, это, конечно, смехом, но это такие яркие внешние впечатления. А школьные годы запомнились очень хорошим общением со школьными друзьями, потому что те, с кем мы бегали во дворе, плавно перетекали в школу. Наверное, самое ценное – это то, как ты входишь в коллектив, как ты общаешься даже не на уроках, потому что уроки – это одно, а совсем другое – это когда складывается очень хороший коллектив. И у нас сложился не просто школьный коллектив, у нас сложились очень хорошие внешкольные отношения, у нас была целая хоккейная команда, практически из одного класса. И хоккейные баталии – это вообще отдельная история, когда мы несколько лет подряд завоёвывали главный приз «Золотая шайба города».
Занимались на стадионе «Авангард»?
Мы практически не занимались. Самое интересное, практически никто не был в спортивных секциях. Ну, то есть были вольные упражнения на стадионе и прочее. Здесь очень интересное отношение государства к этому моменту. Например, экипировка хоккейной команды полностью обеспечилась за счёт того же Коломзавода, у нас была детская комната во дворе, и она была очень хорошим объединяющим моментом.
Где-то было отдельное помещение?
Да, отдельное помещение в доме, которое предназначалось для того, чтобы организовать свободное время детей. Мы там могли рисовать, лепить из пластилина, с нами занимались. Это было в соседнем доме, в одной из квартир. Когда наступала зима, завозилось обмундирование хоккейное. Но обмундирование было, можно сказать, взрослое. Я стоял на воротах. Страшное дело!
Голкипер?
Да, голкипер! И щитки были такие, что они, в принципе, должны были доходить до колен, но так как мы были маленькие, они доходили (кстати говоря, интересный момент: в школу я пошёл, во мне было роста, по-моему, метр восемнадцать, то есть я был очень маленький) доходили до пояса! Если, не дай бог, я падал, подъезжали два человека, ставили меня опять в ворота, и игра продолжалась! Потом, когда мы с Александром Андреевичем Мешканцовым беседовали, я говорю: «Александр Андреевич, мы же с вами ещё в 1986 году встречались». Он говорит: «Когда?» – «А у меня грамота за вашей подписью». Как раз он был председателем комсомольского комитета.
А где соревнования проходили?
На «Авангарде», там была коробочка, и в ней у нас проходили соревнования. Но у нас коробочку ставили даже и во дворе, заливали каток, мы во дворе тоже катались, тренировались. То есть была очень хорошая и насыщенная жизнь. Затем девятую школу решили расширить, как раз в конце 1980-х. Сергей Георгиевич Горшков сказал: «Давайте я вам помогу». Началась реконструкция, и нас выселили во вторую гимназию (тогда это была вторая школа). Там очень… напряжённо к нам относились, потому что с целой школой делить все коридоры… Конечно, я понимаю сейчас, но тогда столкновения шумели серьёзные. Потом мы въезжали в девятую школу и по ходу её доделывали. Это тоже было очень ярко! Потому что это была возможность немножко прогулять уроки. Ну, то есть: давайте я помогу чего-нибудь там… – и идёшь, что-нибудь делаешь.
На год вы вышли из школы?
Мне кажется, года на два, то есть достаточно продолжительный был период. Вернулись мы уже в последних классах, это был 1989 год, и помогали всё собирать – парты и так далее. Это была отдельная история, когда начинаешь собирать, а там не хватает деталей!..
Потерялся болтик!
Нет, болт – это ещё хорошо, там не хватало целых ножек!.. Поэтому проявляли чудеса инженерной мысли, чтобы всё это как-то собрать.
Преподаватели те же собрались или уже поменялись отчасти?
Преподаватели были те же самые – как коллектив ушёл, так и пришёл.
То есть они за вами ушли во вторую школу?
Да, преподаватели были наши, поэтому особых проблем не было.
Я попал в период, когда уже комсомол сходил на нет, и так получилось, что я был единственный, кто не вступил в комсомол. В определённой степени это было хулиганство интеллектуальное, можно сказать. Нам сказали: «Давайте вступать в комсомол». Собрали комиссию, там сидели из пионеров, из комсомола. Это 1989 год. И я вхожу в кабинет, где они сидят, и вижу, что они, вместо того чтобы решать нормальные вопросы, чтобы устав был открыт… они сидят и крестики чертят, ещё что-то… Я про себя думаю: «Ребята, нам не по пути!» Они начали задавать вопросы. Ну, я начал прикалываться – отвечать неправильно. И они мне сказали, что я недостоин. Ну, раз недостоин, значит, недостоин. Развернулся и ушёл.
Это было спланированной акцией или сиюминутно вы решили, что вам не по пути?
Это был какой-то порыв!
Это как-то отразилось на вашей жизни?
Нет, абсолютно. Это уже были совсем другие времена, ничего не отражалось.
Потом, когда всё посыпалось, вам не показалось, что вы провидцем оказались?
Нет, не показалось. Я не считаю, что там сыпалось, не сыпалось… Дело в том, как человек ощущал. В тот момент я ощущал, что можно жить без значков и прочих атрибутов. Главное – что в человеке. Этот посыл, кстати говоря, потом уже развился, потому что когда ремонтировали школу, то оказалось, что самым активистом был я. Собралось большое комсомольское собрание, где вручали грамоты за активную работу, всего было вручено, наверное, две или три грамоты, и одна из них была моя. До сих пор у меня лежит грамота – за активное участие в подготовке школы после ремонта. Не комсомольцу вручила комсомольская организация! Дальше ко мне подходили, говорили: «Ну как же так, все в комсомоле, вступай!» Но я упёрся и придумал обалденную отговорку, после чего они отставали. Я говорил: «А за что мне вам две копейки платить в месяц?»
То есть все посчитали, что вы очень рациональный человек? И действительно, за что?
Да. Но при этом, если брать моего деда, то он, наверное, один из последних в Коломне, кто получил золотой значок «50 лет в партии». Он был действительно правильным человеком, коммунистом до мозга костей. У него никогда не было ничего лишнего, всегда он рационально говорил: «Зачем мне это? Это вообще лишнее и не влияет никак». Яркий эпизод: начальствующему составу после войны давали машину «Победа», но он отказался. Он сказал: «А зачем мне машина, когда я водить не умею?» Вроде, можно было взять, потом продать – но нет, никогда ничего лишнего у него не было. Плюс было спокойное отношение к идеологии. Я маме говорил: «Знаешь, почему я такой правильный? Я понял: в 1974 году ты ходила мной беременная – и посещала Институт марксизма-ленинизма!» Я её так, по-дружески, подкалывал: «Меньше надо было ходить по институтам марксизма-ленинизма!»
Зачем ей это понадобилось? По службе?
Нет. Самое главное, окончив его, она не вступила в партию.
У неё случилось гораздо более важное событие в жизни, отвлекающее, видимо!
Институт-то она окончила.
В Москве?
Скорее всего, да, в Москве.
Видимо, какой-то заочный.
Да. Бог знает, что её подвигло: может быть, действительно у человека были какие-то мысли, а может, просто захотелось ощутить что-то новое. Поэтому отношение к коммунистической идеологии у нас абсолютно спокойное. Мы прекрасно понимаем, что настоящие коммунисты – это очень хорошие люди. Другое дело, как потом это всё испортили. Это, конечно, уже совсем другой разговор.
«Начиналась некая вседозволенность. Это было страшновато»
Как в семье комментировали период, когда уходил Брежнев, потом Андропов, Черненко?
Никак не комментировали. Я бы назвал течение нашей жизни спокойно-созерцательным. Может быть, это опять же передалось от деда – он достаточно спокойно и без каких-либо переживаний шёл по этим эпохам. Мы иногда смеялись: «Ну, дед царя пережил, Ленина пережил, Сталина пережил, вообще советскую эпоху пережил, теперь Россию переживает!» Абсолютное такое принятие, даже, я бы сказал, в чём-то православное, принятие ситуации: всё приходит, всё уходит, а мы в этом живём, а мы в этом существуем, мы в этом работаем. Поэтому сильных переживаний не было.
Или наоборот, какого-то сарказма?
Не было. Это спокойное принятие смены исторических эпох. Этому, наверное, нас тоже научили – принципу Соломона: всё проходит, и это пройдёт. Вспомните Соломона: когда он начинал нервничать, он смотрел на кольцо, где было написано: «Всё пройдёт». Когда его это не удовлетворило в определённый момент, он сорвал это кольцо и бросил – и только тогда заметил, что внутри тоже что-то написано. А там было написано: «И это тоже пройдёт».
Можно считать, что это ваше жизненное кредо в какой-то степени?
В принципе, да. Это не отстранённость, не безразличие к судьбам, это, я считаю, то, что должно являться стержнем человека. Человек понимает, что это его страна, это его город, это его семья, и он понимает свою ответственность. А переживать – да, он переживает. Кто скажет, что сейчас мы не переживаем ту же специальную военную операцию? Мы переживаем за своих родственников, мы переживаем это. Но доводить дело до истерики – это последнее дело. Опять же, опыт семьи показывает, что всё делается так, как должно быть. Это самое главное. У деда было очень спокойное отношение к разным историческим моментам. И показатель этого я вижу в следующем: когда расстреляли Берию, то всем, кто владел Советской энциклопедией, были разосланы новые страницы с указаниями вырезать биографическую статью о Берии и вставить новые страницы, а о Берии просто уничтожить. Дед вырезал, вставил, но там же он оставил и биографическую справку о Берии. Это показатель. Ты не должен бросать историю своей страны. Ты переживаешь с ней всё, что происходит вокруг. Ну, умер Брежнев, ну, умер Сталин, ну, жалко человека, но не более.
Говоря о страничках заменённых… Вы же окончили 10 классов или уже 11?
Нет, я уже окончил 11 классов, я перепрыгнул из восьмого в десятый класс.
Тогда менялись при вас прямо учебники по истории? Вы заметили это в то время?
То ли я был таким балбесом, то ли ещё что-то, но я заметил, уже по истечении времени, некую расхлябанность в преподавании вообще. У меня сохранились школьные дневники 10–11 классов, и я иногда смотрю: господи, чем же я занимался?! Наверное, я просто наслаждался жизнью! Сейчас анализирую уже с той точки зрения, что, наверное, начиналась некая вседозволенность. Вот это было немножко страшновато.
Может, вследствие возраста?
Ну, я не знаю! Может быть.
Дома не прессовали по поводу учёбы? Родители, дедушка контролировали успеваемость?
У нас никогда такого не было. Бывали (когда начинаешь чересчур много, например, «троек» хватать) какие-то всплески, но в целом тотального контроля у нас не было. Это такая жизненная установка – тебе давали понять, что это твоя жизнь, и чтобы эта жизнь прошла хорошо, ты должен сам за ней следить. Конечно, контролировали посещаемость, контролировали, чтобы всё лежало на месте – без этого никуда. Но жёсткого контроля, в принципе, не было, и, наверное, это правильно. Потому что иногда просто-напросто человек дорастает до того, что он понимает, что дальше нужно что-то делать. И когда я перешёл в институт, там был уже совсем другой разговор.
«Самое главное впечатление – это ощущение уходящей эпохи»
Вот важно, как вы выбирали институт! Как строился выбор?
Выбор строился достаточно банально: я хотел поступить на исторический факультет, но в силу обстоятельств получилось так, что выбрал технологический, то есть я просто-напросто понял, что, скорее всего, на исторический я не пройду.
Тогда был большой конкурс?
На исторический был достаточно большой конкурс. А моя подготовка, как я сам оценил, оставляла желать лучшего.
Но это был самостоятельный выбор? Или члены семьи тоже помогали вам как-то, обсуждали этот вопрос?
Мы вместе собрались, обсудили, потому что это достаточно важный шаг. И когда дело касается таких ключевых моментов, то, конечно, здесь нужна помощь семьи однозначно. Человек должен, с одной стороны, сделать шаг к тому, что ему нравится, но с другой стороны, важно обсудить все моменты. Было решено, что образование нужно получать дальше, но другой вопрос – возможности. И выбор был сделан в сторону технологического образования. На это повлияла в определённой степени специальность деда.
Но всё-таки не политехнический институт.
Да. Потому что было понятно, что у меня всё-таки больше гуманитарный склад, и выбор был сделан в пользу педагогической специальности.
Не сложно было поступить?
Ну, относительно сложно. Конечно, стрессовое состояние-то всегда присутствовало: ЕГЭ не было, и сначала нужно было сдать экзамены в школе, затем в институте. И после экзамена по физике голова болела!..
Нужно было физику сдавать?
На технологический да. И ещё, по-моему, математику и русский.
Пользовались репетиторами в то время?
Нет. Репетиторов у меня не было: несмотря на то, что немножко такое состояние было… свободное в 10–11 классах, того, что было тогда заложено, хватило. То есть преподавание всех предметов достаточно ровным было, наши учителя старались, чтобы мы знали и математику, и физику. Физику, например, у нас вела потрясающая учительница Галина Михайловна Колбешкина, она очень хорошо давала. При этом у неё была коронная фраза: «Вы абсолютно не знаете математики!» Она и показывала связь физики и математики, и очень здорово готовила. А дальше 14 лет я отработал учителем трудового обучения.
Чем институтские годы запомнились? Как вы оцениваете уровень образования?
Самое главное впечатление – это ощущение уходящей эпохи. Причём очень хорошей уходящей эпохи, потому что мы попали, можно сказать, на излёт этих монстров, которые были преподавателями, которым уже было за 70, к 70. Нам посчастливилось у них учиться. У нас был очень хороший преподавательский состав в институте, и у нас сложилась очень хорошая группа, девочек было 2-3 на курс, 100 человек, все остальные мальчики. В нашей группе девушка была одна. Сейчас придёшь на технологический – девочек больше, а тогда это был чисто мужской коллектив. Наверное, запомнилось именно мужским таким окружением, это было действительно очень здорово. Мы с ребятами очень хорошо общались во время учёбы. Не сказать, чтобы общались за пределами института, но общения было более чем достаточно даже в стенах вуза. Мы очень интересно проводили занятия, нас хорошо загружали, преподаватели не давали нам расслабиться.
Кого из преподавателей можете вспомнить?
Во-первых, декан Анисимов. У нас вёл сопромат бывший проректор Савинкин. Геннадий Иванович Бычков вёл историю России (он писал книги об истории Коломны). Просто замечательная была преподавательница Лидия Ивановна Гынина, которая вела у нас сначала историю КПСС, а потом политическую историю. Педагогику вела Светлана Ермолаева. Физику у нас вёл очень сильный преподаватель, Аникин, который был, по-моему, одно время даже деканом физмата. То есть состав был очень сильный, нам дали очень хорошие знания. Поэтому когда говорят об образе трудовика – весь такой в непотребном виде и состоянии, – я всегда говорю: вы глубоко неправы. Потому что если брать технологический факультет (раньше он был общетехнический, когда я поступал), то уровень того, что нам давали, был очень-очень высок. И я вообще без иронии до сих пор считаю, что учителя труда – это одни из самых интеллектуальных учителей. Мы считали, сколько мы предметов за пять лет прошли – их было около 60! То есть это очень большой объём! Как я говорю, мы можем разобраться, как работает теплоэлектростанция, как работает двигатель внутреннего сгорания…
Универсальные солдаты.
Да. И даже в дипломе эта универсальность отражается – там написано: преподаватель общетехнических дисциплин и воспитатель школ-интернатов. Что такое общетехнические дисциплины? Это физика, математика, черчение и всё, что с этим связано. Ну и плюс к этому – воспитатель школ-интернатов. У нас вёл профессор Башкатов, это, можно сказать, звезда пединститута – он вёл спецпедагогику. Это педагогика, которая учит работать с неблагополучными детьми, проще говоря, с преступниками. И нам даже он преподавал теорию допросов!
А чем вызвано такое совмещение?
Просто так была построена программа.
Именно в то время, или вы не знаете, что было до?
Это традиционно было – у нас читали спецпедагогику. И это было правильно. Потому что у нас есть и неблагополучные дети. Но за 14 лет, которые я преподавал труды, у меня ни разу молотки не летали друг в друга. Это очень хороший показатель. Потому что когда у тебя собираются одни мальчики, и этих мальчиков иногда доходит до 20 человек, среди них попадаются не самые лучшие… Для такой работы нужно мастерство. И мастерство давалось именно этим факультетом.
Время-то было уже переходное. У вас сохранилось распределение после института?
Нет.
Много ли из однокурсников пошло в профессию?
Мало. На сегодняшний момент, я думаю, вообще никого не осталось в профессии. Это 1996-й год выпуска. Но моя карьера началась в 1995-м – я пришёл в 18-ю школу колычёвскую. Там освободилось место преподавателя, мы об этом просто узнали, и, посоветовавшись с семьёй, я решил, что надо начинать работать. 90-е годы – лишняя копейка на дороге не валялась. В октябре я пришёл в 18-ю школу, Владимир Евгеньевич Петровский меня очень радостно встретил. Потому что уже больше месяца у него не было преподавателя, и это было страшно, потому что у него была открыта вся вторая смена. 18-я школа была одной из самых густонаселённых, и я пришёл в тот момент, когда девятых классов у них было девять! То есть у них был девятый «И» класс! Владимир Евгеньевич сказал: «Как я рад! Вот тебе 30 часов, вот тебе параллели с пятого по девятый, завтра приступаешь к работе!»
Как вы совмещали это с очной учёбой?
Слава богу, в институте пошли навстречу: я смог договориться, чтобы приходить на полторы пары. Потом я шёл обедать, и с часу до шести у меня были уроки. То есть шесть уроков каждый день, пять дней! Пятый курс уже был немножко попроще: нас поступало порядка 100 человек, к пятому курсу добрались, наверное, человек 60, достаточно много было отчислено, поэтому те, кто дошёл до пятого курса, – это были уже!..
Именно отчислено? Не то, что у людей менялись планы?
У кого-то менялись, но кто-то был отчислен – отбор был достаточно суровый, не все выдерживали, многие просто уходили. Опять же, 90-е годы – мало ли с чем было связано… Поэтому мы в таком поредевшем составе подходили к выпуску. Как всегда в институте: главное – пережить первый, максимум второй курс, дальше к тебе уже отношение немножко другое. И когда на пятом курсе говорят: «О, а у тебя красный диплом выходит!» – ты так удивляешься, говоришь: «Ну… хорошо». И когда красный диплом выходит – немножко полояльнее отношение. Поэтому удавалось совмещать.
«У человека должно быть ощущение своего места»
Немножко вспомните про сам город.
Честно говоря, советская Коломна производила на меня не очень хорошее впечатление. Город был немного запущенный. Тот город, в котором мы живём сейчас, и прежний – это две разные Коломны. Город был где-то пыльноватым и так далее… Но было очень хорошее начинание, когда жители сами следили за городом. Я всегда вспоминаю, как мы осенью выходили всем двором и начинали убираться. Это был очень большой плюс. Благодаря этому город смотрелся всё-таки достаточно ухоженным.
Я говорил, что в детские годы был такой круг, за который мы выбирались достаточно редко, но мы ездили на ту же площадь Советскую…
В кинотеатр?
У нас кинотеатр был рядышком – кинотеатр имени Зайцева, «Зайчик». Это было очень интересно, потому что, во-первых, там работали знакомые, которые иногда пускали бесплатно. Во-вторых, там стояли игровые автоматы. Мы очень любили, например, стрелять из винтовки или играть в морской бой. Плюс в «Зайчике» устраивали достаточно часто встречи с писателями и другими известными людьми. Мне особенно запомнилась встреча с режиссёром Вячеславом Котёночкиным, который создал «Ну, погоди!». Очень интересно было ходить на это всё.
Вы ходили организованно или могли семьёй пойти?
Мы семьёй в основном ходили на различные фильмы. Фильмы 1980-х годов особенно врезались, потому что пошли индийские фильмы. Я до сих пор помню, когда сидишь, переживаешь «Танцор диско»: чем же кончится?! Незабываемое ощущение от этих новых фильмов! Плюс замечательные фильмы с Бельмондо…
И дальше, конечно, район Коломзавода – те же магазины, первый номер – это всегда запомнишь. Моя жена Людмила старую часть помнит лучше, потому что её бабушка жила на улице Толстикова, и она постоянно «варилась» здесь – ходила в библиотеку Лажечникова, в керосиновую лавку и так далее. И о старой части города, наверное, она помнит больше, чем я.
То есть у вас не было вообще поводов сюда ездить? Ни на Коломенку, ни на Москву-реку на пляж?
У нас на Москве-реке был собственный пляж: мы проходили через Митяево – и там был великолепный пляж, мы там купались. То есть в определённой степени был свой мир. Но с другой стороны, конечно же, мы сюда выбирались, мы лазили по кремлёвским стенам. Я прекрасно помню провалы на Маринкиной башне, когда ты заходишь, по остаткам деревянного настила аккуратненько идёшь, чтобы не свалиться. Если говорить прямо, старая часть советского, моего времени мне представляется несколько запущенной и не особо привлекательной. Да, мы ходили, мы гуляли, но очень часто мы здесь не были. Особо не тянуло, потому что хватало того, что было вокруг.
Наверное, ваша часть вам казалась более городской и развитой, чем здесь – старая, деревенская.
Она действительно была достаточно развитой: магазины, рядом кинотеатр, рядом парк Мира, в который мы постоянно ходили, рядом школа, детский сад, рядом была больница. То есть практически был какой-то свой мир. И это даже в определённой степени неплохо, потому что вот это сохранение своего очень сильно даже сейчас помогает. Потому что когда говоришь: а, ты не с нашего района, ты не с нашего двора! Когда вырастаешь, понимаешь, что вот эти маркеры просто-напросто необходимы, потому что у человека должно быть ощущение своего места. Я, честно говоря, не принимаю теорию человека мира. Я её не понимаю. Возвращаясь к началу разговора, в этом случае задаёшься вопросом: а для чего ты живёшь? То есть ты живёшь, чтобы пошляться по миру, чтобы повидать его и прочее? А дальше что? Мы разговаривали совсем недавно со студентами, я им говорю: вы понимаете, все мы рано или поздно уходим, и когда мы уйдём, что останется после нас? А останется именно то, что человек думал, о чём мыслил. Да, человек мира тоже может оставить свои мысли, свои воспоминания и так далее. Но очень важно оставить своё место и передать ощущение этого места тем, кто идёт дальше. Это, наверное, самое главное.
Ещё два слова про парк Мира. Какие воспоминания про него сохранились?
Честно говоря, когда я зашёл в современный парк Мира, я сказал: очень причёсанный. Благоустройство хорошо, всё замечательно. Но иногда надо останавливаться и думать: а что нужно сохранять? Потому что не всегда, например, нужно класть ту же плитку… Впечатления детские от парка Мира – очень семейные. Когда ты входил в парк Мира, ты ощущал, что ты всё равно дома. Мы гуляли по парку, мы катались на аттракционах: цепочки, ракеты… Кафе «Ромашка» – до сих пор вспоминаю мороженое в шариках знаменитое! Фонтан. И ты вспоминаешь, как ты ходил не просто один, а ходил с тем же геном. Парк Мира – это особая среда, потому что это место, которое тянуло, в которое хотелось возвращаться.
Каждые выходные вы могли там проводить?
Да. И старались проводить именно семейные выходные, идти в парк Мира именно семьёй. И это тоже было очень-очень важно. И опять же, парк Мира – это часть Коломзавода. То есть ты ощущал эту потрясающую историю, которая тебя в себя втягивала. Когда мы говорили о той же изгороди парка, мы говорили о Холодилине – знаменитом инженере завода (разработчик изгороди – ред.), который жил на Калинина, 1. Мы его все прекрасно помнили, он был в очень большом возрасте, но тем не менее. И совсем близко от нас жил Александр Фёдорович Кирсанов. И он был не поэт – такой Поэт, это был обычный человек, который под окнами садился играть с мужиками в домино! Это тоже было здорово.
«Я засмотрелся на дедушку Ленина и оступился»
Мы сейчас посмотрим фотографии…
Вот эта фотография попала к нам очень интересно. Это родственница, которая жила в Москве. Она, к сожалению, умерла совсем недавно. Она вышла замуж за профессора Кана, который эмигрировал в Швецию в советское время, в 1920-е годы, и даже получил какую-то высшую награду Швеции из рук шведского короля, там было всё очень серьёзно. И они нашли меня по телевизору! То есть они увидели сюжет «Вестей», и мы с ними состыковались. Встречались несколько раз, и она переслала вот эту фотографию.
Бабушка Мария Михайловна родилась в 1892-м году, то есть это где-то 1910–1912-й, где-то в этом районе. Михаил Михайлович, рядом сидит его супруга, здесь сидят родители невесты, это такая, наверное, свадебная фотография. Очень характерная и интересная. Когда мой младший сын Алексей увидел своего дедушку, он сказал: «Какая борода! Я хочу такую же!»
Это Луховицы, 1924 год. Бабушке здесь 8 лет.
А почему написано: Москва?
Я говорю, что история – это такой детектив, что приходится разбираться. Может быть, фотограф выезжал, либо была контора, филиал в Луховицах. Как я смеюсь, сапожник без сапог: я вроде занимаюсь историей, но до истории семьи не то что руки не доходят, но занимаемся медленно, к сожалению, некоторые пробелы остаются.
Это бабушкин аттестат, а к нему прилагалось интересное свидетельство, которое говорило о том, что она может быть домашним учителем. Это Рязанская Мариинская женская гимназия.
Вот переснятое личное дело Иосифа Петровича, который поступил в морское училище. Он прошёл всю Великую Отечественную, служил в Каспийской флотилии и был награждён орденом Красной Звезды, медалью «За боевые заслуги». Серьёзный был человек. И, как гласит семейное предание, был знаком с Сергеем Георгиевичем Горшковым.
Это первое свидетельство того, что мы учимся в девятой гимназии. Здесь написано полное название школы: Бобровская школа № 9 Сандырёвской волости Коломенского уезда. Когда я это говорю, никто не верит, что Сандырёвская волость была.
Это свидетельство Евгения Петровича, который в 1924 году поступил в девятую школу и, соответственно, опять Бобровская школа Коломенского уезда Сандырёвской волости. Он окончил семилетку, в 1929 году окончил чертёжно-конструкторские курсы девятой школы и в 1929 году поступил на Коломенский завод учеником чертёжника.
От деда сохранилось такое вот интересное свидетельство, оно нам показывает очень хорошо, где он родился, в какой церкви был крещён в городе Минске. Но когда мы запрашивали белорусский архив, чтобы подтверждать родство и так далее, ответ мы получили следующий: при освобождении Минска в архив попал снаряд, и всё сгорело. То есть, по сути, это такие осколки прошлого, которые, к сожалению, сейчас уже нечем дополнить.
Это Ломако, Пётр Захарович. Одна из его поздних фотографий, насколько я понимаю. Он умер в эвакуации: он очень серьёзно заболел в 1942 году и умер в городе Кирове, там же был и похоронен. Дед пытался найти могилу, но там захоранивали в общие могилы… Я никогда не отрицаю подвига на фронте, но был ещё один очень серьёзный фронт – это тыл. В тылу они переживали такие времена, что лучше об этом вообще не рассказывать. Дед рассказывал: когда умер Пётр Захарович, они поехали на кладбище, а там просто штабелями стояли гробы. То есть смертность была в эвакуации очень большая, даже не успевали захоранивать.
Кто снимал в семье?
Дедушка. Это была отдельная история. Дед очень любил фотографировать! Осталось много фотографий, которые он сделал. Мы завешивали окно в ванной, затыкали все щели, которые у нас были, и начинали проявлять фотографии. И это было такое особое действо, непередаваемое! Ванна наполнялась водой, там все эти проявители, закрепители и так далее…
Вас допускали к какому-то процессу?
А как же! Я должен был включать на несколько секунд свет, чтобы был отпечаток на фотобумаге, затем выключать. Потом это всё полоскалось, потом сушилось – мы не на прищепках сушили, а у деда был специальный сушильный аппарат, очень интересный: такая металлическая пластина, которая закрывалась в материи; мокрые фотографии туда помещались, закрывались защепкой, включался обогреватель – и через несколько минут были уже готовые, хорошие фотографии. То есть были такие посиделки под красным фонарём (там свет должен был быть красным, чтобы ничего не испортилось), особая такая была атмосфера.
Это первый класс. Как мы искали форму – отдельная история: рост маленький, найти было очень сложно именно такого размера, и только на вырост купили.
Это приём в пионеры на Красной площади, 1986 год. У нас были очень активные родители, которые дошли до коменданта Кремля, добились разрешения съёмки на Красной площади. Нас индивидуально провели в мавзолей, а клятву произносили в музее Ленина. То есть у нас это было целое событие, незабываемое событие! Мне оно запомнилось ещё и тем, что я засмотрелся на дедушку Ленина и оступился – там такая ступенечка идёт, где саркофаг стоит, – и даже военнослужащий, который стоял на посту, вышел из своего неподвижного состояния, чтобы меня поймать! То есть нас приняли, сфотографировали, провели, дедушку посмотрели, сзади прошли, весь этот микрополь – по полной советской программе!..
Про дачу мы не поговорили.
Дача – типичные шесть соток в Подлипках, в садоводческом товариществе «Медик». Это было бабушкино приобретение. Стоял домик, совсем маленький, и было очень много яблонь. Когда был яблоневый год, мы не знали, куда их девать. Перерабатывали, но очень часто просто хранили, благо был подвал. Аккуратно снимали, чтобы не битые были яблоки, и они лежали достаточно долго. У нас были подвалы, до сих пор остались, и там были места для хранения. Зиму яблоки переживали, были достаточно хорошие. Ну и плюс к этому – смородина и так далее. Прочие радости жизни советских людей, когда приезжают на шесть соток и начинают эти грядки обрабатывать.
А вот это Сельцы. У дяди Володи жена Зауреш Аргингазиевна, казашка, была преподавателем физики в артучилище. И в одно лето они взяли меня в Сельцы – это база для подготовки наших курсантов под Рязанью. Как я смеялся, после двух недель пребывания там укусы оводов – это как укус комара, а комары уже не ощущались вообще! Там сосновый лес, Ока и полное отсутствие цивилизации. Но интересно!
Вот интересная фотография. Мы долго не могли понять, кто это. Оказалась сестра прабабушки. И вот здесь как раз про её семью было написано. Написала наша родственница Светлана Владимировна. Оказалось, что они породнились с очень богатыми купцами Шульгиными в Рязани. И здесь рассказывается о том, чем они там владели, какие магазины были… Ну, то есть такие непростые люди…
«Коломна нуждается в историческом просвещении»
Рассказчик: Евгений Львович Ломако.
Собеседница: Екатерина Ойнас.
Дата интервью: 14 октября 2024 года.
Сегодня мы поговорим о времени после института, как началась ваша рабочая жизнь, ваша профессиональная жизнь.
Мы очень много поговорили в прошлый раз, и были такие тёплые воспоминания, потому что детство есть детство, и нам всегда хочется в него вернуться. Но постепенно люди становятся взрослыми. И когда взросление приходится на 90-е годы, это, конечно, особое воспоминание! Потому что, с одной стороны, вроде бы, полная свобода, якобы свобода, с другой стороны, всё ломается, и иногда даже не знаешь, куда приткнуться. Но мне в какой-то степени повезло, потому что в конце института, на пятом курсе, я устроился работать в 18-й школе. Я и учился, и работал, и хорошо, что пошли в институте навстречу. Повезло и потому что я сразу же окунулся во все тонкости учительской профессии, и потому, что 18-я школа открылась не очень давно, в 1988 году, то есть это была последняя построенная советская школа. Там был удивительный коллектив, который кипел педагогическими идеями, там были очень хорошие административные работники, директор школы Владимир Евгеньевич Петровский. Это такая когорта директоров, которые сейчас на слуху у всех: Павел Исаевич Сигал, Поляков, Гращенкова, Тюрин. Директора, которые были в то время, – это такой излёт советской эпохи, но директора очень интересные: они были независимые, открытые новым идеям. Тот же Владимир Евгеньевич, когда перешёл в 18-ю школу, сам её строил, сам формировал коллектив. И он сформировал такой коллектив, который мог работать при любых условиях, и при этом там были и педагогические идеи: впервые были сделаны музыкальные классы, был полный цикл, когда ребёнок приходил утром в школу и оставался до шести вечера. При этом с ним занимались музыкальными инструментами, они пели, там был свой бассейн – то есть школа была инновационная. Когда я туда пришёл, она была очень большая: девятых классов было до «И», то есть девять классов в параллели, и, соответственно, одной параллели было достаточно на ставку учителя, то есть 18 часов. Когда я пришёл, ставка учителя трудового обучения была свободна, и эта ставка была не одна, а больше полутора, то есть 30 часов. Я в октябре пришёл, была критическая ситуация, и Владимир Евгеньевич такой радостный говорит: «О, это же хорошо! Завтра выходишь на работу, вот тебе 30 часов, вот тебе классы с пятого по девятый!» И началось полное погружение: шесть уроков каждый день, пять дней в неделю. Это было, конечно, потрясающе! Бонусом было то, что когда у нас были госэкзамены в институте, у меня с методикой вопросов-то не было, потому что всё было на практике. В школе спокойно учили делать то, что нужно, чтобы было интересно. Это последний курс института, и после института я остался в 18-й школе и проработал там 14 лет.
Про первую зарплату помните? Она вас как-то впечатлила в хорошем или в плохом смысле? Может быть, осталась история, как вы её потратили?
Тратить-то особо в 90-е годы было на что? Это было выживание, это поддержка семьи, потому что бабушка, дедушка на пенсии, мама работает врачом на Коломзаводе, и поэтому сверхощущения первой зарплаты особо не было. Мы были воспитаны так, что прежде всего – семья. То есть ты не оставляешь себе, а приносишь, и это вливается в общую большую копилку. Ты можешь спокойно, если тебе понадобится, из этой копилки взять, и то, что тебе необходимо в данный момент, купить. Эта советская привычка, может быть, от дедушки – что особо ничего лишнего-то и не надо – очень здорово помогала: зачем покупать три телевизора или ещё что-то? Это лишнее. И всегда денег более-менее хватало, даже в 90-е годы, потому что была такая общинность. Мне нравится выражение: что нужно русскому человеку, тому, кто живёт в России? – только безопасность как функция государства, всё остальное он сделает сам. И сделает, в том числе, благодаря тому, что мы знаем: бабушка, дедушка, мама, папа всегда помогут. И когда я получил первую зарплату – ну, получил и получил, отнёс и отнёс. В 90-е годы это стало очень серьёзным подспорьем: зарплата учителя, пускай и небольшая, но всё-таки 30 часов. И появилось некоторое ощущение свободы, ощущение того, что мы всё пройдём. Может быть, это прозвучит громко, но зарплата – это не самоцель.
То есть вам нравилось то, чем вы занимались тогда в школе?
Да!
Кто-то из ваших однокурсников пошёл в начинающийся бизнес или ещё что-то более прибыльное?
Из однокурсников, по большому счёту, никто не пошёл в школу. Все ушли действительно либо в бизнес, либо в какие-то другие сферы деятельности.
Вас звали?
Нет, меня не звали, потому что как-то я и не стремился к этому. Но среди однокурсников были и те, кто посвятил себя высшему образованию. Сейчас деканом нашего технологического факультета является моя однокурсница, Елена Новосельцева, Смирнова. Это единичные случаи. Наверное, это характерная черта того времени, потому что люди, с одной стороны, искали себя, с другой стороны, хотели чего-то большего. Но, опять же, всё зависит от воспитания. Помните, был фильм «Дети Дон Кихота», где у главы семейства, которого играл Папанов, было четверо приёмных детей? И когда один из его сыновей сказал: «Я отказался от распределения, потому что меня послали на какую-то станцию, а я хотел на Север», – он ему сказал очень хорошую фразу: «Вот когда у тебя будет четверо сыновей, то ты им скажешь: я очень хотел на Север, но меня послали служить сюда, и я прослужил здесь всю свою жизнь, потому что так было надо». Наверное, такая установка тоже сыграла свою роль: если ты поступил куда-то, ты должен определённое время хотя бы отдать этой профессии. Потому что не просто так человек поступает куда-то, и если ты сюда пришёл, то ты должен сначала попробовать это сделать. Я попробовал, и мне понравилось – и общение с ребятами, и специфический процесс обучения, когда у тебя одни мальчики. Это тоже определённый жизненный урок. Я окунулся в атмосферу очень творческую, когда ты не просто приходишь школу, но ты очень много получаешь от людей, с которыми общаешься, потому что педагогический коллектив действительно был просто замечательный, старые учителя… Например, у нас была Вера Васильевна Штыкова, когда я работал, она отметила 50 лет в школе – это потрясающее общение! Плюс появление таких фраз, которые я считаю возможными только в педагогической среде – когда начинаешь спорить, а в ответ тебе: «Во всей стране бардак, а ты хочешь, чтобы у нас был порядок?» Ну, и плюс к этому удивительные 90-е годы: с одной стороны, всё куда-то летит, но с другой стороны, ощущение общности дела, которым ты занимаешься, ощущение того, что это нужно, чтобы страна окончательно не развалилась. Это подспудно, но это очень сильно мотивировало.
Опять же, у каждого своя дорога. И если мы возвращаемся к моим однокурсникам, то да, они пошли своей дорогой. Может быть, это тоже правильно – люди по-разному ищут себя.
«Девочка была с фантазией, горела»
Что период работы в школе, как вы уже сейчас видите, дал в плане развития личности или, может быть, в профессиональной вашей нынешней деятельности?
Мне повезло – в 18-й школе появилась Александра Николаевна Жук, известный экскурсовод сейчас, очень большой профессионал, она создавала в 18-й школе краеведческий музей. Она была историком, и мы с ней сошлись на любви к этому предмету, я помогал оборудовать музей. Мы с ней достаточно плотно общались, и через неё я познакомился с Анатолием Ивановичем Кузовкиным. Некоторые говорят, что не стоит оглядываться назад, но я считаю, что оглядываться назад стоит, и чем дольше, больше оглядываюсь, тем больше убеждаюсь в том, что всё не случайно. Если бы я не пошёл в 18-ю школу, я бы не встретился с Александрой Николаевной, если бы не встретился ней – не встретился с Анатолием Ивановичем и в конечном счёте не осуществил то, к чему стремился. Если бы я не пошёл в 18-ю школу, то я не встретил бы Людмилу Борисовну, тогда ещё Деменюк, которая потом стала моей женой. Иногда вроде бы что-то тебя толкает, но ты не хочешь этого делать, а нужно просто-напросто философски на это посмотреть и сделать что-то, может быть, навстречу. Начальная школа у нас была в отдельном здании, но очень близко к мастерским, соответственно, там нужно было где-нибудь что-нибудь помочь и прочее, и вот так пути-то наши пересеклись. Опять же, общение с удивительным человеком, с Еленой Николаевной Игнатовой, которая у нас вела музыку (у нас был один из лучших школьных хоров в Коломне) – через неё мы тоже в определённой степени познакомились, потому что у Люды был музыкальный класс. Она сюда пришла в 1989-м или в 1990-м, в общем, на излёте Советского Союза (столько, сколько она уже работает в школе, многие просто не выдерживают!), и она доводила сначала один класс начальной школы, поскольку пришла в феврале, а потом ей дали экспериментальный класс. Про неё тогда шутили: девочка с фантазией – она очень любила экспериментировать и сейчас любит. Она и рассаживала поодиночке, в круг, и какие-то задания придумывала… В 1994 году она участвовала в конкурсе «Учитель года Коломны» и заняла второе место, отстав в тысячные баллы от первого места. А первой была Жанна Константиновна Леонова, которая сейчас ректор ГСГУ. То есть девочка была с фантазией, горела.
Именно это вас привлекло в ней?
Конечно, не только это. У Люды всегда чувствовалась цельность натуры, и при этом чувствовалась порода. Она участвовала в конкурсе уже областном, в 2001 году выиграла конкурс и стала первым в Коломне лауреатом областного конкурса. Когда мы общались с областными участниками, там был такой Вельможин, и он всегда ей говорил, что у неё очень интересная, интеллигентная натура. А по семейной легенде, её предки были из Сенниц, и её прапрадедушка – незаконнорожденный сын графа Келлера, поэтому и фамилия Графовы…
Это на уровне легенды? Или вы доисследовали эту тему?
Нет, мы недоисследовали эту тему, это просто на уровне легенды. Если сложится, доисследуем, но это не самоцель, потому что иногда интереснее жить такими легендами, а не испытывать потом разочарование.
В общем, очень интересный человек, по-хорошему фанатик своего дела, который сих пор сидит до часу, до двух ночи, чтобы что-то придумать, что-то допроверить, чтобы всё было хорошо. В 1997 году мы сидели вместе на педсовете и, отпуская комментарии по поводу тех или иных выступлений, обнаружили очень много сходных моментов и в воспитании, и в прочем. И поэтому всё закончилось свадьбой в 1998 году, причём всё было до неприличия быстро: буквально через месяц было сделано предложение, через два месяца расписались! И вот уже 26 лет мы, так сказать, и глядим в одну сторону, и глядим друг на друга, и глядим, может быть, в разные стороны – и это очень помогает в работе. Такая поддержка очень нужна человеку, потому что, когда человеку улыбается встретить свою судьбу, жизнь развивается совершенно по-другому. Человек уже ощущает свой тыл, и у него складывается всё. И у Люды, слава богу, сложилось, и поддержка моего краеведения – тоже очень важно, потому что в 1997-м Коломна праздновало 720-летие, и здесь мы тоже на одной волне: совместно участвовали в конкурсах и прочее, и прочее. Она помогала, дальше всё пошло по нарастающей, и в 1999 году появилась моя первая публикация в коломенской прессе.
Расскажите про свадьбу, как это было в 1998-м?
Все помнят август 1998-го.
Неужели у вас в это время?..
Нет, мы женились на Красную Горку, в апреле – мы успели. Нас это в определённой степени миновало, потому что мы собрали необходимую сумму и купили себе холодильник. Приношения родственников позволили нам сделать первое большое приобретение.
Свадьбу мы хотели сделать более-менее скромной. Мы всегда вспоминаем свадьбу бабушки и дедушки, которые вообще особо не заморачивались: бабушка пришла почти в домашних тапочках с дедушкой в ЗАГС, который помещался в отделении милиции, расписались, пришли к родственникам, сказали: «Мы расписались!» – вечером собрались, посидели. Мы хотели что-то такое, но прекрасно осознавали, что родственников уже много, практически невозможно отделаться.
Людмила – коломенская жительница?
Да, и родственников очень много, дальних и близких, в те годы они, слава богу, были практически все живы. Люда росла у бабушки, которая жила на улице Толстикова. И ей даже ближе был дом на Толстикова, чем квартира на Зелёной, потому что детские годы её прошли в основном у бабушки с дедушкой. Бабушка как будто дождалась, что внучка вышла замуж, и через две недели после свадьбы она ушла. И вслед за бабушкой ушёл дедушка, так вот подряд. Что замечательно: мы снимали на свадьбе видео, и у нас осталось последнее видео с бабушкой.
Плюс со стороны Люды – двоюродные сёстры, дяди, тёти. С моей стороны (тогда ещё всё было слава богу с Украиной) – украинские родственники. То есть народу набиралось под 60 человек – практически одни родственники, и достаточно близкие, не дальше третьего колена. Для 1998 года, благодаря родственникам, свадьба была красивая – с белыми «Волгами». И мы впервые на «Волге» сделали то, что стало потом трендом – российский флаг из ленточек.
ЗАГС где находился в то время?
Там же, в «Шанхае» (длинный многоквартирный дом в центре города – ред.).
А где состоялся банкет свадебный?
Банкет состоялся в ПТУ № 6. У нас были знакомые, которые там работали, и нам предоставили столовую ПТУ № 6. Это была расхожая практика. Был хороший зал и территория, куда можно было выйти, погулять.
Тогда тоже приглашали какого-то ведущего, тамаду или как всё это происходило?
Вообще нам очень повезло. У нас сложились очень хорошие отношения с мужем моей сестры двоюродной, Игорем, он согласился и быть моим свидетелем, и вести свадьбу. Он человек замечательный, очень креативный и знающий традиции ведения свадеб. Мы ему сказали: «Игорь, делай всё, что надо!» И просто наблюдали, как выкупали невесту… то есть всё как положено. У Люды небольшой дом на Зелёной, где все друг друга знают, поэтому соседи и верёвку натягивали, и конфетами от них откупались – в общем, прорывались по всем правилам! Такая была хорошая, душевная, действительно родственная свадьба. Бабушка и дедушка были довольны: наконец-то последний внук нашёл себе вторую половину! От свадьбы очень хорошие остались впечатления, и когда вспоминаешь – вспоминаешь вот эту хорошую, тёплую, родственную атмосферу и понимаешь, насколько важны такие события – они позволяют собраться вместе и пообщаться, потому что вся эта жизнь иногда просто-напросто не даёт объединиться.
И стали вы жить на Октябрьской?
Да, потому что у Люды была даже не коммуналка, а ещё хуже коммуналки: с одной стороны, называется двухкомнатная квартира, но советская двухкомнатная квартира, построенная в 60-е годы, когда строили предприятия свои дома, на ул. Зелёной как раз. Её бабушка работала на Мелькомбинате, и как раз эти дома они и строили, и строили своими силами; и эта планировка, конечно, просто убийственна…
Это пятиэтажки?
Нет, это двухэтажки, которые напротив бывшего рынка на Зелёной: стоит пятиэтажка, к ней примыкает парикмахерская, а дальше идут двухэтажные дома.
Барачного типа?
Больше да. Они с балконами, но с другой стороны, там одна комната – это такой пенал, там особо не развернёшься. Поэтому Люда переехала к нам, и в 1999 году у нас появился Петька, и началась совсем другая история. Появление ребёнка подстёгивает – какие-то мысли подстёгивает и сам смысл существования. Это, в определённой степени, обновление. Благодаря родителям (Людина мама ушла на пенсию) появилась возможность Петьку сдавать бабушке с дедушкой, в хорошем смысле сдавать, потому что это замечательные люди и они очень много дали Петьке. Мы его привозили, оставляли и ехали работать. Поэтому Люда спокойно вышли на работу даже раньше трёхгодичного срока, и в 2001 году участвовала в конкурсе «Учитель года». Развивалась и моя деятельность по краеведению, постепенно я в это всё входил, и в 2004 году я поступил в аспирантуру на истфаке.
«Не хотелось ударить в грязь лицом»
А так можно было?
Оказалось, можно! С одной стороны, я думал получить второе высшее образование, но второе высшее было и сейчас является платным, и я задумался: один и тот же институт, в принципе, одни и те же предметы, насколько стоит этим заниматься? Тем более что возникла очень интересная альтернатива. Алексей Борисович Мазуров в это время защитил докторскую диссертацию. Через краеведческие дела я с ним познакомился, и у нас с ним состоялась беседа. Я сказал, что хочу сменить профиль: трудовое обучение на занятие историей. Это желание появилось спустя года 4-5 после окончания института, а через 10 лет оно окрепло. Интересно, что после окончания института я пошёл в аспирантуру по технологическому профилю, отучился три года. Но потом понял, что меня это не очень прельщает, даже получение кандидата педагогических наук по этому профилю, и я просто-напросто ушёл из этой аспирантуры. Дальше у нас как раз был разговор с Алексеем Борисовичем, и он пошёл навстречу, определил тематику. И оказалось, что можно не получать второе высшее образование, а поступить сразу в аспирантуру истфака, но при одном условии – нужно сдать ещё один кандидатский минимум.
То есть два кандидатских минимума?
Обычно сдаётся три экзамена на кандидатский минимум: философия, английский и история эссе. К этому дополнительно мне нужно было сдать историографию. Я на это пошёл и сдал все эти экзамены.
Это можно было здесь же, в Коломне, сделать?
Да, здесь своя аспирантура, в пединституте. Я отучился в заочной аспирантуре четыре года.
А тема?
Коломна второй половины XVIII века. В конечном итоге она трансформировалась в «Русский провинциальный город Екатерининской эпохи» и превратилась в книжку, спустя некоторое время. Я очень благодарен Алексею Борисовичу за доверие, за то, что он поверил, за поддержку: он досконально всё вычитывал, подсказывал. Поэтому не хотелось ударить в грязь лицом! И большая благодарность школе: пошли навстречу, сделали библиотечный день, свободный от занятий. В этот день я мог ездить в архивы.
В какие архивы?
Государственный архив древних актов РГАДА, Центральный исторический архив Москвы, Военно-исторический архив, Историческая библиотека… В 2008 году мы вышли на защиту. В 2004 у меня состоялось заочное прощание со школой: я поучаствовал в конкурсе «Педагог года» Коломны, третье место занял, то есть подвёл для себя в чём-то черту и занялся уже вплотную кандидатской диссертацией. В 2008 году, 11 июня, мы защитили диссертацию в Московском государственном областном университете, там был диссертационный совет. Незабываемое зрелище! Как раз накануне Дня России, 12 июня, мы с Алексеем Борисовичем на машине возвращаемся назад. Со мной вместе защищалась ещё одна его аспирантка, Юлия Панская, по Филарету, всё прошло хорошо. И вот это незабываемое ощущение поездки от Москвы в течение четырёх часов, потому что все рванули на дачи, и дороги были просто забиты полностью! Но нам уже было всё равно, мы были радостные, что у нас всё прошло, всё хорошо. Защита прошла не то, что на «ура», но можно гордиться такой защитой, потому что все сказали «да» из 20 членов диссертационного совета, и все отметили хороший уровень диссертации. Я подчёркиваю, что это во многом, конечно, благодаря Алексею Борисовичу, который совершенно чётко выстроил всю работу. После защиты прошло немножко времени, и в краеведческом музее открылась вакансия (ушёл из жизни Сергей Иванович Самошин) заведующего отделом. В 2009 году сначала я перешёл на ставку по совместительству, а с 1 сентября 2009 года я уже перешёл непосредственно в краеведческий музей.
«Была объявлена всенародная стройка»
Зав. отделом какого направления?
Просто заведующий отделом, потому что отделов-то не было. Потому что как раз было принято решение о переводе музея Боевой славы – здание отдали Русской православной церкви, поскольку он располагался в церкви Петра и Павла. Опять же, очень интересное совпадение: одно время там работала Людина бабушка, когда там был склад (уже потом там располагалась легкоатлетическая школа, а в 1977 году было принято решение о размещении там музея Боевой славы). И вот музей вывели, но он остался в подвешенном состоянии: куда?
То есть вывезли фонды? А куда в то время вывозили?
В краеведческий музей, на Лажечникова, 15. В ту пору у нас были осколки Советской империи, как я называю, – это замечательные люди: и Антонина Петровна Захарова, и наши ветераны, которые подняли вопрос о том, что необходимо строить здание. И благодаря их настойчивости и большому желанию руководства города во главе с Валерием Ивановичем Шуваловым было принято решение о строительстве здания. Поэтому я пришёл, можно сказать, в такой эпичный момент: строилось специальное здание для музея. В истории города этого не было вообще никогда. Лето 2009-го – это котлован, закладка фундамента, начало строительства. С 1 сентября я перешёл и полностью окунулся в музейную работу. Были определённые параллели с 1995 годом. Мы смеялись: как учат плавать – на середину реки бросают и… вперёд и с песней! Такие же ощущения, то есть полное погружение, разработка экспозиции совместно с Татьяной Алексеевной Стукниной, совместно с Центральным музеем Вооружённых сил, который нам помогал разработать художественное решение. И эти все слушания в Совете ветеранов, и хождение, когда стояли стены, когда там заливался потолок, то есть от нуля и до 7 мая 2010 года – это было, конечно, весело!
Как выбирали место для музея?
Здесь была воля Валерия Ивановича Шувалова.
То есть была поддержка города, и он имел решающий голос в этом вопросе?
Да. Но по большому счёту, это диктовалось и самим расположением Мемориального парка, и я считаю, что решение было очень удачным, потому что и гаубица составила единый комплекс, и перекличка с церковью Петра и Павла создало очень хорошее пространство смысловое.
Но вообще это место было частью парка? Там же ничего не сносили, не убирали?
Нет, это считалось Мемориальным парком. Когда начали подготовительную работу, была сделана шурфовка на предмет захоронений – слава богу, ничего не нашли. Соответственно, это было свободное пространство. Хотя, может быть, что-то было задето, но это было уже вне территории старого Петропавловского кладбища. Было, по-моему, 20 проектов строительства, в итоге несколько проектов выбрали, свели в единое – и получилось достаточно интересное решение.
Был конкурс объявлен?
Да, конкурс объявляла администрация города. Тогда же не было 44 ФЗ, и город взял на себя все расходы. Была объявлена всенародная стройка. И если бы не поддержка коломенских предприятий, самих коломенцев, которые вносили свои средства (мы тогда составили список всех, кто внёс, – очень солидный список), конечно, ничего бы не состоялось. Предприятия помогали и рабочими, и стройматериалами… И за девять месяцев мы не только построили музей, но мы сделали и экспозицию! Это было здорово! Оглядываясь назад, иногда просто не верится! Когда была закончена стройка, нам подвезли вовремя все витринные оборудования, и где-то неделю мы жили в режиме бесконечного монтажа – и днём и ночью. Поэтому 7 мая, когда перерезали ленточку, мы стояли такие тихие, спокойные!..
Очень хотелось отдыхать!
Отдыхать даже особо не хотелось, потому что была некая эйфория, что большое дело сделано, и что действительно получилось очень хорошо. Если говорить о той же входной группе, то это тоже была отдельная история: нам очень помог Павел Васильевич Зеленецкий, который разработал концепцию входной группы, и она получилась очень яркой и запоминающейся – и с электронной Книгой памяти, и в цветовом отношении. То есть она сразу же создавала определённый настрой. Несмотря на то, что вроде бы один экспозиционный зал, но это зал, который вместил в себя рассказ об очень-очень многом.
Кого ещё можно назвать важным для создания музея?
Это сотрудники Центрального музея Вооружённых сил, прежде всего Артём Савинов, который является нашим давним другом. В основном он был воплотителем очень ярких решений. И практически весь коллектив музея работал над созданием экспозиции, потому что необходимо было подобрать экспонаты и правильно их атрибутировать. Большую помощь оказывал Алексей Борисович Мазуров при консультировании экспозиции. То есть работа была очень-очень большая.
Показательный такой момент: в старом музее был токарный станок, который и сейчас там находится. Мы сделали уголок цеха Коломенского завода, но возник вопрос, как этот цех обыграть. И здесь нам пришёл на помощь наш Коломзавод. Мама ещё работала там, я ей звоню и говорю: «Мам, нужны плиты!» Она говорит: «Сейчас спрошу». И оказалось, что в одном из цехов идёт демонтаж старых плит, чтобы установить новый станок, а эти плиты как раз помнили Великую Отечественную войну. Вот такое совпадение. И мы договариваемся с Коломенским заводом, они идут навстречу, они отдают эти плиты. Мы договариваемся с нашей воинской частью, по-моему, с десантниками, которые нам помогают это всё грузить, выгружать, монтировать и так далее. И получается очень хорошее, очень живое решение: станок ставится на эти плиты и создаётся потрясающее вхождение в ту эпоху.
То есть музей действительно делали всем городом. Было искреннее желание помочь, все шли навстречу, тот же КБМ, который предоставил и 120-миллиметровый миномёт и установку «Джигит». И отдельная история – история с музеем Коломенского артучилища: в 2008 году он как раз закрылся.
Где он находился?
В центре беспилотной авиации. И в этот момент мы сказали: давайте мы примем экспонаты музея.
А закрылся он в связи?..
Министерство обороны посчитало его ненужным. Они согласились передать экспонаты, мы съездили в музей КВАКУ (Коломенское высшее артиллерийское командное училище – ред.), оттуда всё вывезли, и многие экспонаты вошли уже непосредственно в состав нашей экспозиции. Среди них знаменитые лопаты-миномёты и различные модели пушек, дотов линии Маннергейма – очень солидное у нас получилось вливание. И что ещё хорошо – то, что мы показали людям, что это не пропадает. То есть музей Боевой славы получился знаковым по самым разным моментам.
Я правильно понимаю, что сейчас сохранилась экспозиция того времени?
Да, мы провели в 2020 году небольшую реэкспозицию: обновили фотографии, ввели новые экспонаты, – но основная концепция осталась.
«Вхождение моё в музейную практику было очень весёлым!»
После музея мы практически без перерыва отправились делать экспозицию усадьбы купцов Лажечниковых. Было 220 лет Ивану Ивановичу. И когда музей Боевой славы открылся, нам сказали: «Ну что, открылись? А что мы будем делать с усадьбой?»
У меня музей Боевой славы выбивался, если говорить про чисто научный интерес, а усадьба купцов Лажечниковых наоборот ложилась. И в 2010 году мы за три месяца создали более-менее экспозицию. Конечно, много ещё нужно сделать в усадьбе, но в 2010 году мы запустили этот большой проект – заработала вся усадьба, до этого функционировал только флигель. Дальше пошли очень плотные отношения с родственниками, и в 2014 году усадьба пополнилась и мемориальными вещами, и это, конечно, было здорово.
С родственниками Ивана Ивановича?
С потомками брата Ивана Ивановича, Николая Ивановича, но это всё равно очень близкие родственники, у них оставались и вещи детей Ивана Ивановича, той же Евдокии, потому что она не вышла замуж и жила с ними. Очень ценно то, что сейчас мы демонстрируем Библию семьи Ложечниковых и икону Казанской Божьей матери.
А когда мы закончили с усадьбой Лажечникова, то окинули взором экспозицию музея основного, краеведческого, и поняли, что нужно тоже что-то менять.
Это какой год был?
2010-й, как раз заканчивалась программа «Культура России» 2010–2011 гг., и мы вошли в финансирование.
Именно с экспозицией или с реставрацией?
Мы вошли с экспозицией для основного здания. И уже в 2011 году появилась та экспозиция, которую мы сейчас знаем. Это тоже была ударная работа. То есть вхождение моё в музейную практику было очень весёлым! Практически три экспозиции за год мы сделали! Драйв, конечно, был очень сильный! Но опять же, повезло с тем, что и коллектив был очень хороший, и возникало много идей в процессе. И, конечно, то, что было сделано, – это большая-большая работа всего коллектива музея.
Коллектив тогда составляли выпускники-историки нашего педагогического института?
В основном выпускники педагогического института: Лариса Борисовна Рябкова, Татьяна Алексеевна Стукнина, Наталья Борисовна Мазурова (она, правда, окончила историко-архивный институт). И наш главный хранитель – Алевтина Матвеевна Дымова, которая 50 лет проработала в музее. Очень хорошая получилась команда, которая создала это всё. Плюс к этому, конечно же, консультирование нашего исторического факультета во главе с Алексеем Борисовичем Мазуровым дало очень хорошие результаты. Потому что если брать ту же экспозицию в краеведческом музее, там очень много археологических находок. И постоянное консультирование, определение, где что должно лежать, очень здорово помогло.
Связка с Коломенским археологическим центром была?
Когда мы говорим «истфак», мы подразумеваем и археологическую службу. Потому что Алексей Борисович, несмотря на то, что ушёл с поста руководителя археологической службы, постоянно находился там. Конечно, мы не можем опустить и потрясающую помощь Александра Сергеевича Сыроватко, специалиста по «Тёмным векам». Экспонаты, которые у нас сейчас составляют гордость коллекции, – это его находки. С другой стороны, Александр Сергеевич очень хорошо разбирается в холодном оружии, он нам помогал консультациями в определении того, что должно лежать из холодного оружия в том или ином месте. По большом счёту, археологическая служба и истфак – неделимое целое, и они все нам всегда помогают. Сейчас мы работаем в очень тесной связке, потому что все находки археологической службы поступают в краеведческий музей. И несмотря на то, что в 1996 году археологическая служба ушла из музея, создав свою структуру, в какой-то степени мы всё равно единое целое.
То есть нет проблем с тем, чтобы то, что находится в Коломне, сразу попадало в наш краеведческий музей?
Нет, потому что это определено положением археологической службы. У нас очень хорошие дружеские отношения, которые помогают до сих пор: они обращаются к нам за помощью, мы к ним обращаемся, и каких-либо проблем у нас вообще никогда не возникает.
Такое бурное вхождение в музейную жизнь для вас что дало, для вашего профессионализма? Хотя, наверное, всё меньше времени вам оставалось для изысканий, исследований…
Нет, почему? Если ты занимаешься любимым делом, время всегда найдётся. Иногда меня спрашивают: «Ты когда всё успеваешь?» У меня всегда ответ один: «Я сам удивляюсь!» Кажется, что времени нет, что не успеешь, потом начинаешь оглядываться – ой, сколько всего уже понаписано!
Очень много было сделано после музейной практики, и можно сказать, что музейная практика дала толчок развитию, например, серии путеводителей: потребность выплеснуться привела в издательский дом «Лига». Издательский дом «Лига» – это большая моя история уже почти 20 лет. Первый раз я переступил его порог в 2010 году, и с тех пор мы практически неразлучны, у нас сложилось очень хорошее взаимопонимание. То, что сделано, наверное, и есть ответ на вопрос, что без соборности, без общности никогда ничего не будет. Не надо в себе замыкаться, если ты идёшь к людям, ты получаешь всегда больше, у тебя появляется стимул что-то делать. Вот это взаимообогащение – оно очень и очень важно. Потому что какие-то идеи появляются у «Лиги» – я поддерживаю, какие-то идеи появляются у меня – они поддерживают. И это замечательно, и результат, как говорится, налицо. Когда мы с Александром Анатольевичем Манушкиным (глава издательского дома «Лига» – ред.) беседуем, я иногда смеюсь: «Перерыв-то можно сделать?» Потому что так получается, что практически каждый год выходит что-то – путеводитель, книга… И это очень здорово стимулирует работу.
«Если ты хочешь, то ты зажигаешь других»
Я понимаю, что всё, что вы издаёте, для вас равноценно, но, может быть, что-то выделите? Может быть, о первой расскажете публикации?
Первая публикация, если говорить о брошюрах, вышла ещё на заре 2000-х годов. Я познакомился с Сергеем Ивановичем Самошиным, и управление образованием нам профинансировало книгу «История Коломны в датах», точнее сказать, небольшую брошюрку. Сергей Иванович после этой публикации наконец начал что-то от себя издавать, и у нас появилась замечательная книга «Путешествие в старую Коломну». Если бы он ушёл и не издал её, то мы бы, конечно, очень много потеряли. И вот эта первая публикация не то что значима, она, несмотря на свою малость, – очень важная веха, потому что показала ценность сотрудничества. Она показала, что если ты хочешь, то ты зажигаешь других, и эти другие тоже идут тебе навстречу и помогают.
Потом у нас случился очень хороший тандем с Анатолием Ивановичем Кузовкиным: в 2007 году мы издали впервые «Знакомьтесь, Коломенские кремль». А в 2010-м, когда у нас возникла потребность издать второе издание, мы как раз пришли в «Лигу». И этот путеводитель – тоже очень знаковая вещь, потому что он послужил началом большой серии «Знакомьтесь, Коломна». Сейчас, может быть, получится ещё что-то сделать.
Помимо этого у нас идёт работа и по другим направлениям, «Лига» иногда мои авантюрные идеи поддерживает – так в 2013 году у нас получилось издать книгу «Коломна Екатерининской эпохи». Это фактически диссертация, немножко доработанная. Я считаю, что половина успеха этой книги – это, конечно, работа «Лиги». Мы показали её на очень хорошем уровне, она получила Макарьевскую премию (Российская академическая премия имени митрополита Московского и Коломенского Макария (Булгакова), созданная в 1867 г. по его завещанию с целью «поощрения отечественных талантов, посвящающих себя делу науки и общеполезных занятий…» – ред.). Это уже большая работа, тоже одна из таких вех.
Очень сложно говорить о том, какая книга самая значимая, потому что это как дети: какого ребёнка ты больше любишь? Как я могу, например, не говорить о той же книге про Ложечниковых – «Исторические хроники семьи Ложечниковых», когда мы работали с Валерием Альбертовичем Ярхо? Или об издании этого года, когда мы поработали с Вадимом Юрьевичем Кириченко? И опять же, совместная работа даёт возможность идти дальше. Потому что когда ты сидишь один – это одно, а когда ты уже работаешь с кем-то в тандеме, появляются совершенно потрясающие, интересные идеи, ты начинаешь дополнять человека, он дополняет тебя. Если брать последнюю книгу, «Храм Вознесения», то она даже не местного уровня, она уже получилась гораздо шире, она, может быть, даже даёт направление работы над тем, какой вообще должна быть книга о храмах. Там нам удалось написать достаточно много интересных идей, которые касаются совместного видения развития Коломны как города. И этого не произошло бы, если бы не отец Иоанн Парфёнов, который очень интеллигентно отошёл в сторону и сказал: «Ребята, делайте, как вы считаете нужным». Это тоже очень и очень ценно, когда тебя не одёргивают и доверяют.
О каждой книге можно сказать очень-очень многое. И такое кипение даёт возможность двигаться дальше.
Как бы вы охарактеризовали краеведческое сообщество Коломны? Какие черты этого сообщества вы бы выделили особенно?
Вы меня провоцируете?
Вы чувствуете себя частью этого краеведческого сообщества?
Сложно сказать. Я себя чувствую частью истории города Коломна. Не в том смысле, что поставьте мне бюст и смахивайте с него пыль. Я в том смысле – что такое краеведение? Это в определённой степени популяризаторство, это возможность рассказать что-то новое. Но краеведение не должно замыкаться само в себе, это должно быть соработничество с очень большим кругом. Иногда краеведы находят какой-то интересный факт и начинают этот факт популяризировать. Но дело в том, что этот факт необходимо рассмотреть с очень разных сторон, найти ему подтверждение, сказать, что было действительно так, а не иначе. Если брать коломенское краеведение, то Коломне, я считаю, очень повезло в 1986 году, когда у нас образовался Коломенский клуб краеведов. И если мы говорим о начале клуба, то, конечно, это был очень большой рывок в изучении истории Коломны, потому что в этом обществе работал Игорь Валентинович Маевский, один из наших ведущих историков, Анатолий Иванович Кузовкин, появились потом исследования и Залесного, и других краеведов…
Инициатором создания был?..
Анатолий Иванович и Денисов Александр Евгеньевич. Насколько я помню, к Анатолию Ивановичу пришёл Александр Евгеньевич, высказал такое пожелание, Анатолий Иванович поддержал. Поэтому идея Денисова. Это была замечательная идея. Первая значимая работа – расчистка усадьбы купцов Лажечниковых, далее публикации различного рода, которые шли в 90-е годы, которые делали Игорь Маевский и Анатолий Иванович Кузовкин.
С другой стороны, нужно, чтобы постоянно развивалось краеведческое движение, для этого нужно привлекать свежие силы. К сожалению, свежих сил в последние годы в краеведческом движении я не наблюдаю. Я не хочу никого критиковать. Клуб краеведов активно работает, проводит интересные заседания, но наблюдается, может быть, некоторая усталость от этой деятельности. По большому счёту, краеведение в Коломне в какой-то мере должно обновиться. Но обновиться в какую сторону? История Коломны – это очень большой пласт, и здесь, я считаю, нужно говорить уже о создании некого центра изучения истории города. То есть это не краеведение, это изучение локальной истории, а это уже немножко другие вещи. Центр должен в себя вместить всё то лучшее, что сделали краеведы, и всё то лучшее, что было сделано историками. Но для этого нужна очень и очень большая, даже политическая воля.
И нужна какая-то площадка, на которую бы пришли и те, и другие. Наверное, это краеведческий музей?
Это очень сложно сказать, потому что краеведческий музей является муниципальным учреждением, а муниципальное учреждение, к сожалению, сковано рядом правил. И нужно понимать, что это и серьёзные финансовое вливания, потому что даже работа в архивах достаточно затратная. Многие говорят: а, ну что, съездил, посидел, приехал, опубликовал. На самом деле не всё так просто: ты посидел день, второй, третий, четвёртый, месяц, год, а это и затраты на поездку, и затраты на работу и так далее. Но это всё так приземлённо и неинтересно…
Нет, как раз интересно, чтобы все могли представить, из чего это состоит.
Конечно же, должен быть какой-то координирующий центр. И если предлагается его создать на базе краеведческого музея, то возникает вопрос и о том, что, собственно говоря, значит музей и что такое вообще исследование истории города. В какой-то степени это пересекающиеся понятия, но мы должны понимать, что у каждого имеется и своя специфика. С одной стороны, музей – это научное учреждение, но оно всё-таки больше изучает то, что находится непосредственно в самом музее. А центр – это уже более широкое изучение нашей истории. Сейчас мы стремимся сделать хотя бы намётки для первого шага – сейчас готовится большая книга к 850-летию Коломны, я очень надеюсь, что нам удастся её подготовить, несмотря на все возникающие сложности.
Заказчиком этой книги кто является?
Основным мотором действия у нас является Никита Юрьевич Чаплин – он выступил с такой инициативой.
Это его частная инициатива?
Никита Юрьевич очень интересуется историей родного края, и это в определённой степени идёт в одном ключе с его непосредственной работой. Откликнулся наш исторический факультет, и сейчас мы делаем первый том.
Уже понятно, что это будет многотомное издание?
Это будет однозначно многотомное издание. К сожалению, ушёл Алексей Борисович, он просто физически не успел сделать ряд вещей, и было принято решение некоторые его публикации дать в том виде, в котором они существуют. Первый том у нас разбился на две части, потому что там уже приближается к тысяче страниц, и мы понимаем, что издавать такой фолиант – это немножко неправильно. Мы надеемся, что первые две части уже в следующем году увидят свет. Работа идёт интенсивная, и мне очень хочется надеяться, что эта работа как раз станет такой отправной точкой.
То есть будет понятно, как и чем может заниматься центр изучения истории.
Да. И ещё эта работа важна тем, что покажет, чем мы располагаем на сегодняшний момент, и мы поймём, куда двигаться дальше. Даже сейчас в процессе работы мы понимаем, где и что нужно сделать. Мы сталкиваемся и с опытом работы других городов, которые издают юбилейные издания, которые развивают краеведение. И тенденция очень интересная – тенденция на издание первоисточников. То есть во многих городах издаются те же расписные списки, те же писцовые книги. Но это, опять же, не как многие думают, переписывание, это очень большая работа.
Видимо, с комментариями?
Конечно, с комментариями, со ссылками, потому что даже прочитать тот же XVII век простой человек не сможет. И если мы, например, берём топографию Коломны, то без первоисточников мы вообще не можем понять, как развивался наш город, как развивалась его территория. Первоисточники важны тем, что мы всегда можем их открыть, посмотреть, сравнить и, может быть, увидеть то, что не увидели в первый, второй, третий раз. И то, что эта работа впервые делается фактически за 50 лет, после издания работы Ефремцева, это очень-очень важно. Есть очень интересные моменты, которые не все коломенцы знают. Например, я думаю, единицы сталкивались со статьёй Алексея Борисовича Мазурова о семье Дмитрия Донского – она опубликована, но коломенцы, скорее всего, о ней не знают.
А где была опубликована?
Последний раз она была опубликована в большом издании «Некрополь русских великих княгинь и цариц», который сделал музей-заповедник «Московский Кремль». Там очень интересные исследования о погребении русских правительниц, и, в частности, рассматривается погребение Евдокии Дмитриевны, преподобной Евфросинии, и, соответственно, там была помещена интересная статья Алексея Борисовича, который рассматривал и обстоятельства венчания. Таких публикаций накоплено достаточно много, их нужно обобщить, показать общественности, чтобы о них узнали. По истории Коломны работы очень-очень много, потому что очень многие материалы просто-напросто не подняты. И чем больше их поднимаешь, тем больше убеждаешься, что мы даже живём в обстановке большого мифа. Потому что даже те же названия домов, к которым мы привыкли, они отнюдь не такие.
Очень тяжело будет менять общественно устоявшееся мнение.
Да. Например, возвращаясь к Анатолию Ивановичу Кузовкину, отправная точка в изучении коломенцев-героев, как он говорит, 1965-й год. Казалось бы, прошло 60 лет. И, тем не менее, до сих пор мы спорим, кто такой коломенец? Все ли, о ком написал Анатолий Иванович, могут считаться коломенцами-героями? То есть, опять же, этот центр должен привести к какому-то единому мнению, у города должна быть очень хорошая, выверенная история. Чтобы создать эту историю Коломны, работы энтузиастов-краеведов и работы одиночных историков недостаточно. Потому что это будут какие-то разрозненные лоскутки, которые иногда будет очень трудно сшить в единую картину. Поэтому, если возвращаться к коломенскому краеведению, с одной стороны, мы признаём, как много сделано, но, с другой стороны, мы должны признать и то, что сделано, может быть, меньше того, что можно было бы сделать. Мы должны очень чётко осознавать, что мы не должны замыкаться только в себе и не пускать к себе кого-то другого. Только через сотрудничество, только через признание других людей и другого мнения мы можем что-то сделать. Иначе у нас просто-напросто будут появляться очень некачественные публикации. И наши экскурсоводы будут рассказывать байки, которые они рассказывают до сих пор.
Я правильно понимаю, что в этот центр будущий могут входить не только историки?
Это междисциплинарное сообщество должно быть.
Вы видите будущую команду? Не пофамильно, а что действительно в городе есть силы интеллектуальные, которые могут составить будущую команду этого центра?
В определённой степени, да, можно назвать даже определённые фамилии. Но возникает очень большой вопрос: с чего начать? Должна быть инициатива, которая должна быть подтверждена очень серьёзными намерениями. И надо понимать, что если придёт очень серьёзный инвестор, который готов финансировать всё это, причём финансировать не единоразово, который готов поддерживать эту идею на протяжении достаточно длительного времени, тогда можно о чём-то разговаривать.
Но он должен об этом узнать как-то, что такая потребность есть!
Я думаю, что эта потребность уже сейчас начинает физически ощущаться. И я, конечно, очень надеюсь, что в какой-то момент у нас что-то состоится.
То, что краеведение начало развиваться начиная со второй половины 1980-х, связано с тем, что город постепенно терял свой статус закрытого города? Этот момент можете прокомментировать?
Во-первых, 1986 год – это перестройка, но идея, насколько я понимаю, зародилась гораздо-гораздо раньше. Были очень хорошие творческие силы и в 60-е, и в 70-е годы. Мы помним и идею создания литературного музея – и он был создан, пусть очень небольшой. И здесь дело даже не в закрытости, дело в понимании, что нужно городу, и в том, что это понимание нашло неравнодушных людей. И это просто совпало с тем, что город перестал быть закрытым. Потому что окончательно открыли его только в 1990-х годах, и окончательно Коломна вошла в круг туристических городов с 2007 года, то есть сравнительно недавно. И здесь вопрос в том, чтобы найти некую силу, которая будет кого-то объединять. Это вопрос насущный – нужно уже просыпаться, есть много интересных посылов, есть много интересных идей, но эти идеи пока находятся под спудом.
«Всегда в начале у нас слово, а уже потом дело»
Какие у вас надежды связаны с будущим 850-летием Коломны? Помимо того, что сейчас готовится этот труд.
Как всегда, юбилейные даты, с одной стороны, стимулирует обратить внимание на облик города, но я думаю, что мы уже просто-напросто не успеем сделать что-то красивое и грандиозное: если мы посмотрим на 800-летие Коломны, то подготовка начиналась лет за 10 до юбилея – принимались и комплексные вопросы реставрации и так далее. Что касается 850-летия, у нас есть определённые проблемы в той же реставрации. И от юбилея я, наверное, как раз жду того, чтобы наконец-то на Коломну посмотрели именно как на исторический город, осознав, что его нельзя потерять, и что с юбилеем не кончается работа по поддержанию исторического облика. Я очень надеюсь, что 850-летие города послужит стартом для того, чтобы наконец мы начали воссоздавать облик города, потому что, если говорить прямо, очень многое у нас сейчас просто-напросто уходит вследствие того, что люди не понимают, что они делают. Посмотрим, например, на ту же улицу Лажечникова. Мы все прекрасно понимаем, что люди стремятся жить получше. Но когда мы видим, что окна меняются на пластиковые, абсолютно не той конфигурации, которая нужна, становится очень-очень обидно. Я считаю, это недостаток исторического просвещения. Коломна нуждается в историческом просвещении. И я жду от 850-летнего юбилея, что мы наконец-то начнём двигаться по этому пути. Всегда в начале у нас слово, а уже потом дело. И когда слово достигает своей цели, начинаются дела.
Свою роль вы видите именно в донесении этого слова?
Да, именно в этом. Мы часто задумываемся: а зачем мы, собственно, что-то делаем? Мне очень нравится выражение Портоса: «Я дерусь, потому что дерусь». В этом есть определённый смысл: мы делаем, потому что мы делаем. Что бы ни случилось, я всё равно буду стараться донести до людей определённые правильные мысли, стараться находить общий язык со всеми, кто мне помогает в этом нелёгком иногда деле. И, конечно же, я очень ценю всех, с кем меня сталкивала судьба, несмотря на то, что у нас могут быть какие-то разногласия, разночтения. Моя миссия, пусть и звучит это громко, – пытаться достучаться до человеческих сердец.
В этом смысле ваше вовлечение в образовательную деятельность вы как-то рассматриваете? Преподавание – это же тоже часть донесения…
Уйдя из школы, я не порвал с образованием, потому что музей – это та же образовательная площадка. Например, буквально на днях у нас пошёл интересный проект с управлением образования – проведение экскурсий школьниками для школьников. Мы с ребятами встречались, ходили по кремлю, рассматривали его.
Откуда ребята, как вы их собирали?
Управление образования привлекло педагогов, педагоги нашли интересующихся ребят, и эти интересующиеся ребята составляют костяк экскурсоводов. Я очень надеюсь, что у нас всё получится.
То есть экскурсии не только по музею, но и по территории города?
Сейчас мы обозначили территорию кремля и очень надеемся, что в начале ноября у нас пройдёт первая такая экскурсия. Будет прохладно, но я думаю, что мы выдержим это испытание.
Сейчас мы очень хорошо сотрудничаем с Военно-историческим обществом, мы в качестве просветителей тоже выступаем: это и выставка «Герои с вечно русским сердцем», которая нашла очень хороший отклик у наших горожан, и недавно мы запустили выставку в школах «Юные защитники Родины».
Поэтому все 15 лет, что я нахожусь вне школы, я нахожусь и внутри школы, потому что связи практически со всеми нашими школами не только не утеряны, они с каждым годом находят что-то новое. Например, открытие музея Боевой славы – это было 65 лет Победы, к 70-летию у нас был замечательный марафон патриотический, который мы делали с управлением образования, и в рамках этого марафона было очень много и мероприятий, и выставок, и встреч с ребятами. Поэтому говорить, что музей и школа – это отдельное, не приходится.
Расскажите, пожалуйста, про инициативу восстановления часовни Александра Невского.
Началось всё с того, что Александр Анатольевич Манушкин шёл по площади, которую благоустраивали – клали плиточку, – и увидел, что экскаватор вскрыл белокаменный фундамент. На следующий день мы сюда пришли с волонтёрами и откопали остатки фундамента часовни. Дальше пошло обсуждение: а что здесь, собственно говоря, может быть. Высказывалось очень много разных мнений, но у нас получилось то, что получилось.
При этом была же остановлена работа по благоустройству, правильно понимаю?
Она была чуть-чуть приостановлена. Иногда и стоит приостанавливать. Высказывалось мнение, что, может быть, вообще засыпать, ничего не делать – для чего вокруг этого фундамента прыгать?
Обсуждалось-то это где?
Обсуждались и на площадке Общественной палаты того времени, и был целый круглый стол в конькобежном дворце – очень представительный, с участием администрации, представителей православной церкви. В конечном итоге победила мысль, что нужно выставлять на конкурс по благоустройству среды, и вот этот проект выиграл. Но, честно говоря, возникает некоторое сомнение в том, как это сделано. Общественной палатой мы видели это в облегчённом варианте: вровень с землёй, без таких мостов и прочего. Но это был конкурс, и получилось то, что получилось (если говорить честно, то не самый хороший вариант). С другой стороны, всё-таки память сохранена. Но я думаю, что эту идею нужно двигать дальше. Я думаю, что, может быть, стоит возвращаться к идее воссоздания часовни в полном объёме, не на том же месте, может быть, и демонтировать всё то, что здесь у нас сделано. Я думаю, что назрела необходимость опять обсудить, что такое Коломна на большом форуме всех заинтересованных сторон, обсудить, что мы хотим от нашего города и каким мы его хотим видеть. Сейчас мы находимся накануне переустройства сквера Блюдечко, который выиграл очередной конкурс, и возникают небольшие опасения: что будет после того, как туда что-то, кто-то войдёт.
Проект опубличен, тот, который выиграл? Это уже законченная процедура?
Я очень надеюсь, что не до конца.
Наверное, у нас ещё и с этим проблема – как-то доносить до общественности…
Да. Хотелось бы увидеть этот проект, потому что у общественности есть много интересных идей. Например, создание литературного сквера Коломны, о котором говорила Ольга Анатольевна Милославская (директор культурного центра «Лига» – ред.), около Ямской башни. Есть и много других идей, которые хотелось бы обсудить. Опять же, у нас начинает действовать новый состав Общественной палаты, я очень надеюсь, что в скором времени они начнут работать. И, конечно, хочется, чтобы Общественная палата стала площадкой этого обсуждения. Ну, это, как говорится, «мечты, мечты, где ваша сладость?»
«Были очень хорошие моменты, а кто сказал, что не будет ещё лучших?»
Есть ли такой период в вашей жизни, в который бы вам хотелось сейчас вернуться? И по какой причине?
Пожалуй, нет. Потому что каждый период интересен по-своему. И то, что ждёт впереди, я бы не стал разменивать на то, чтобы куда-то возвращаться. Были очень хорошие моменты, а кто сказал, что не будет ещё лучших? Я всегда стараюсь избегать сослагательного наклонения: «если бы», «как бы», «ещё бы» – это абсолютно не нужно. Наши ошибки, наши какие-то положительные моменты становятся историей, и иногда, как это ни смешно прозвучит, ошибки становятся очень и очень близкими. Сейчас я скажу: а давайте вернёмся в очень хорошее воспоминание, – а спустя какое-то время я скажу: нет, вот этот момент был гораздо-гораздо лучше. Наверное, чем дальше ты двигаешься, тем ценнее для тебя то, что впереди, а не то, что позади. Ты должен сохранять тёплые воспоминания о том, что было, несмотря на все, может быть, не очень хорошие моменты.
Есть ли что-то, о чём я вас не спросила и о чём вам очень хотелось бы рассказать?
Мы как-то ушли с семейной тематики. Семья – это особый вообще разговор. Мы упомянули сына Петю, который сейчас очень радует, радует то, что детей стало уже трое, когда Петя женился. Про второго сына не сказали, который в этом году окончил школу, поступил в институт. И это, опять же, история, которую очень хочется увидеть: а что будет дальше! Та же Марта, супруга Петра, – очень интересный человек, и её потенциал растёт. Она у нас была в Крыму – участвовала во всероссийском конкурсе слова, и их как лучших авторов России вывезли в Крым.
То есть она на литературном поприще себя показывает?
Да. У неё очень интересное творчество, очень интересные стихи, и эти стихи меняются со временем, становятся совершенно другими. Интересно видеть, как она экспериментирует с прозой, как она ловит моменты на фотосессиях… Ну, и сам Петька – тоже интересно, как он себя поведёт в своём самостоятельном плавании. То есть тем для разговоров ещё очень и очень много…