арт-резиденция, сентябрь – октябрь 2015
Благодаря Марселю Дюшану и его реди-мейдам мы знаем, что искусство может быть извлечено из любого найденного объекта, будь то сушилка для бутылок, сошедшая с конвейера, или же чей-то архив, обнаруженный в старой квартире с пожухлыми обоями. Но найденный архив – чужие дневники, записные книжки, фотографии, хранилища чужой памяти, следы чужой жизни – сам по себе уже является текстом, что накладывает на художника ограничения не только этические, сужая амплитуду художественного жеста до почти полной его неразличимости. Как работать с найденным архивом? Чаще всего найденный архив стремится стать книгой, и Петербург (а Мария Батурина – петербургский художник) весьма чуток к такого рода прозе. Особенно – к блокадным дневникам, ведь блокада, центральное событие истории Ленинграда, выводя человеческое существование к экзистенциальным пределам, превращает каждого «маленького человека» из персонажа в автора, а остающуюся от него «часть речи» – из документа эпохи в литературу. Задача усложняется, когда найденный архив стремится стать не просто книгой, но книгой художника, здесь на помощь приходит выделенная в тексте метафора, мерцающая между словом и образом.
Сквозной метафорой в книге художника с многозначным латинским названием diurnum*, выстроенной по законам театра абсурда как отсутствующий диалог матери и сына, репликами в котором становятся их дневниковые записи и фотографии, служит клетка. Сын, сотрудник лаборатории Института экспериментальной медицины, занимается патологией клетки, и сделанные им в научных целях фотографии – электронограммы клеточных структур – ложатся в основу визуальной рифмовки. Во всём – в групповых снимках матери, в любительских пейзажах сына, в узорах ветхозаветных обоев их квартиры – мы теперь обречены видеть структуру клетки. И искать предвестия клеточного распада в пятнах и трещинах на обойной поверхности, в безжизненности занесённых снегом городов и посёлков, в напряжённых лицах выстроившихся перед фотокамерой коллективов – трудовых, ученических, туристических и прочих.
Бытие на его молекулярном и клеточном уровнях занимало воображение сюрреалистов, прежде всего – Вольса, чья графика порой напоминает эти электронограммы, но хаотические записи сына далеки от бессознательной игры «автоматического письма». Напротив, это аналитическая история болезни – частного человека, семьи, общества и страны, связанных генетическими узами и, как следствие, общим переживанием экзистенциального кризиса постсоветского времени, которое Светлана Алексиевич, также составляющая книги-коллажи из чужих голосов, назовёт «временем секонд хенд».
Социальные теории издавна любят биологические метафоры, уподобляя общество организму, а семью и человека – его ячейкам и клеткам. Аналитическому глазу, уставившемуся в электронный микроскоп, открывается картина необратимых поражений макрокосма. И diurnum фиксирует всё: безысходную депрессию индивида – отчуждение и разрыв семейных связей, в плане формы выражающийся в том, например, что речи матери и сына пребывают в разных, непересекающихся регистрах, бытовом в её и возвышенно-философском в его случае, – коллапс общественных отношений. В словах «целлюлярная патология» слышится латинский корень cellula, cella – комнатка, тесное помещение, клетка, тюремная камера. Иного, чем смерть, выхода на свободу из этой клетки не предусмотрено.
Анна Толстова, художественный критик
Об авторе
Мария (Маруся) Батурина – художник-визуалист из Санкт-Петербурга. Выпускница Государственного университета изящных искусств (Амстердам) и школы ангажированного искусства «Что делать» (Санкт-Петербург).
Имея академическое образование в области фотографии и текстильного искусства, работает с широким спектром медиа, уделяя особое внимание фотографии и видео. Мария Батурина отдельно изучает личные истории, обыденные предметы и материалы, а также поэтику повседневной жизни.
Ссылка на публикацию книги «DIURNUM»:
https://www.calameo.com/books/005414513fbe574a41dba