Рубрика: Материалы

«Телевизоров не было, поэтому люди стремились к общению»

Рассказчики: Жанна Петровна Герасименко (1941 г. р.), Тамара Сергеевна Андреева (1932 г. р.), Михаил Михайлович Титов (1921 г. р.), Ольга Владимировна Лощенина (1965 г. р.), Наталья Петровна ……..

Собеседники: Вероника Горелова, Сергей Прохоров.

Дата интервью: 22 мая 2015 года.

Дата публикации: 10.09.2026 года.

 

Андреева: Михаил Михайлович – бывший ученик пединститута, первый ученик, между прочим, в 1939 году поступил.

Прохоров: Какой факультет?

Андреева: Исторический.

Прохоров: Понятно, вы с моей мамой учились, Ниной Прохоровой.

Титов: Не помню. Вообще я девчатами не интересовался!

Андреева: Если она в 1942-м училась, не получается: он уже в 1941-м окончил и на фронт в 1942-м пошёл.

Титов: Ваш музей находится там, где Пасман жил.

Лощенина: И Шиловы, и Пехтеревы.

«О Пасмане можно писать книгу!»

Титов: Пасман был юрист. Жена у него – санитарный врач городской. Они очень любили купаться и ходили на пляж на Москву-реку. Пляж находился напротив Блюдечка (сквер на берегу реки – ред.). Был пляж оборудован, с песочком, как положено. Зрение у Ильи Семёновича было плохое. Роза, жена, сидит на берегу, а он начинает купаться. Трусы такие, конечно… И вот он заходит в воду – мелко. Кричит: «Роза, ты мне крикни, когда я зайду по колено! А то я боюсь дальше идти!» Он человек был очень осторожный. А дожди в Коломне бывали в те времена довольно-таки часто. Удобства, туалет у них был в коммунальной квартире, общий. Ремонт проводился очень редко. Туалет этот был полуразвален, текло. И когда ему надо было в туалет идти, а дождь на улице, он брал зонтик с собой и шёл в туалет.

Герасименко: В 1960–1970-е туалет был уже в квартире.

Андреева: А мы помним из детства, что был на улице, как везде: на Посадской, на Лажечникова…

Прохоров: По-моему, Михаил Михайлович о другом – о том, что крыша текла.

Титов: Ну да.

Герасименко: Крыша текла, лестницы были скрипучие-скрипучие – деревянные были, узкие!

Горелова: А откуда вы знаете Илью Семёновича Пасмана?

Андреева: Он дружил с их сыном, Сёмой.

Герасименко: Была шутка на заводе ЗТС, где он работал: если появляется нос – значит, Пасман идёт. А я работала с его снохой. Я медик по образованию, фельдшер.

Титов: Сёма был мальчик очень… смышлёный. Комната у них выходила в коридор и запиралась на ключ. Сёма мальчик избалованный, ему часто требовались деньги, небольшие – рубль или два.

Лощенина: По тем временам рубль-два много было.

Андреева: Он такой был… очень эгоистичный.

Титов: Родители деньги не давали, зажимали – деньги всегда нужны, их беречь надо. Ну, вот не дают ему денег. Родителям надо идти на работу. Он тогда что делает? Выходит в коридор, закрывает на ключ дверь, родители дома остаются…

Андреева: И он их шантажировал!

Титов: Говорил: «Три рубля мне подсуньте под дверь, и я вас выпущу».

Герасименко: Мелочью не брал, бумажками.

Андреева: Вот они под дверь подсунут ему. Если ему мало покажется, он требует ещё добавить рубль.

Титов: Вот такой Сёма! Мне пришлось работать директором Дома учителя.

Прохоров: Вы, наверное, мою бабушку помните: Фелицата Павловна Мещанинова, она часто туда ходила.

Титов: Помню. К нам туда многие ходили. Вот память плохая – много лет прошло… И вот меня заведующий гороно, Белошейкин, решил меня перевести из Дома учителя в Детскую спортивную школу. Надо, значит, Дом учителя кому-то передать. Зарплата там была очень низкая. В Доме учителя найти кандидата было не так легко. И тут подвернулся Сёма Пасман. Он в тот период работал на ЗТС, корреспондентом, кажется, был. А мы знакомы были, и я его начинаю рекомендовать на свою должность. В горкоме партии как услышали: «Семён Пасман?! Ты что, с ума сошёл? Такого обормота рекомендуешь на эту должность!» Так и не состоялся наш торг, кому-то другому мне пришлось передавать должность. Погоржельской передал Дом учителя.

Прохоров: Это в какие годы было?

Андреева: 1964-й, 1962-й год…

Титов: Да, это 60-е годы.

Герасименко: Если интересно – в продолжение темы Пасмана. Когда он работал на ЗТС, я в поликлинике работала.

Горелова: А кем он работал на ЗТС?

Герасименко: Он зав. отделом был, у него был отдел типа дизайнерского: они что-то там проектировали, неизвестно что, но постоянно были заняты и в то же время свободны. Это только Сёма мог так организовать! И все были очень довольны: как не хочет кто работать – к Пасману.

Титов: Он такая творческая натура…

Герасименко: И там всё было хорошо. Он никого никогда не слушал. На заводе было запрещено курить. И такой плакат где-то висит, так Пасман подойдёт именно к тому месту, где написано, что запрещено курить, встанет и будет курить. Папиросу он не вынимал! Он везде ходил – как домой пришёл, так и идёт. Вот зашёл он ко мне в физиокабинет и телепает. А я вначале ещё не знала, кто это такой, говорю: «А вы как далеко собрались?» – «А мне надо к этому… Ну-ка погрей мне носопырку!» Или «моё паяло» он мог сказать – у него носина вот такой!

Андреева: Порода была!

Герасименко: Но не злобный, не злобный абсолютно. Вот мог так всё обставить, что он при деле, а дела нет! Типичная национальная черта, в основном. Поразительно!

Титов: Евреи…

Герасименко: Но жена его Зина – русская, очень интересная женщина была, отличница, медик. Я с ней работала. Она, бедненькая, настрадалась, конечно, очень настрадалась. Он, если хочет, говорит: «Я покупаю спирт “Рояль” и пью каждый день понемногу». Не боялся он: все от этого «Рояля» помирали… А он пойдёт и купит то, что ему надо поесть, а ел он всё, что хотел. У него своя была программа на всё! И свои установки жизненные. Он их придерживался и никого никогда не слушал.

Титов: Так что о Пасмане можно писать книгу.

Прохоров: Это вы о сыне говорите. А об отце?

Герасименко: А с отцом я не знакома. Я знаю, что он был ещё и зубной врач, по-моему.

Андреева: Он адвокат был.

Герасименко: А, да, адвокат! Висела таблица у 24-го магазина, на доме, что там Пасман принимает, это я помню. Дочку его я знаю, сыночка я видела только мельком. Дочка – своенравная девочка, похожая на него. Он её обожал. Судьба у неё необычная: убежала она с возлюбленным. Жене Пасмана, Зине, ничего не сказали. Она, бедная, переживала: дочка пропала, юная!

Прохоров: В каком же году она сбежала из дома?

Герасименко: Даже не знаю… 1980-е, скорее всего. А потом дочка просто замуж вышла, как говорят сейчас, гражданским браком. А Зина, бедная, изводилась – до психоза дошла, до больницы… немножко с головкой у неё стало не в порядке… Потом ей вдруг сообщили. А он знал всё, и даже не мог её никак утешить! Ей очень трудно было. Он сам по себе, она сама по себе – все переживания… Хорошая такая, исполнительная женщина, интересная была девушкой, очень красивой. Она говорила, что за Пасмана вышла из-за того, что думала, что они ей позволят учиться. Она хотела врачом стать, а вроде семья состоятельная. Но ничего не вышло: она как пришла к ним – так всё для них, так вот и прожила.

Титов: Маленький эпизод о Пасмане. Они жили зажиточно. У них всё обычно у первых в Коломне появлялось. У них был у первых автомобиль. Он нам рассказывал, как они ездили в «Сандуны», что это за баня, какое устройство её, как они там купались и прочее. У них был первый холодильник. А в холодильнике имелся замораживатель. Вы, наверное, не помните: такая штучка маленькая, у неё дюралевые отделеньица маленькие, куда заливалась водичка, которая замерзала – и получались хорошие ледышки. Во-первых, из нашей компании никто холодильник не видел. И он водил иногда экскурсии, когда дома не было никого, чтобы взглянуть на этот холодильник. Во-вторых, он нам выносил ледышек этих и давал ребятам пробовать. Некоторым, кто ему очень был близок, он так просто давал, а кто подальше – с того пятачок брал…

«Три поросёнка» и дельфин

Титов: Про дом ещё помню. Дельфинов вы когда-нибудь кушали? А мы покупали дельфинье мясо – в магазине «Три поросёнка», очень живописный был магазин.

Лощенина: В «Огоньке».

Андреева: Это потом он стал «Огонёк», а тогда называли «Три поросёнка» – там на витрине три поросёнка стояли.

Прохоров: Не осталось ни у кого фотографии с ними?

Андреева: Мы детьми были, да и фотоаппаратов-то не было – жили-то в какой бедности…

Титов: Сначала магазин назывался, я уж не помню, как, а когда появились поросятки, его стали называть «Три поросёнка».

Лощенина: Там ещё медведь стоял, молью поеденный, с бутылкой молока.

Герасименко: Это в другом окошке, одни в правом, другой в левом.

Горелова: Чучело?

Лощенина: Нет, он двигался, механический, и он имитировал, что он пьёт молоко из этой бутылки.

Герасименко: Но он как-то пропал потом.

Андреева: Потом его убрали.

Лощенина: Я в школу ходила с 1972-го по 1980-й, каждый день, мимо этих «Трёх поросят». И я была в квартире у Пехтеревых, там мать с отцом, сестра старшая, по-моему, Татьяна и, со мной учился, Алексей. Насколько я помню, их коммуналку – это длинный-длинный коридор, комнаты… отсеки, скажем так. К ним заходишь – типа маленького коридорчика, прихожей маленькой, полтора на полтора метра, маленькая (они, видно, разгородили самостоятельно) кухонька не кухонька – стол, тумба, где посуда стояла и всё остальное (готовили, как я поняла, на общей кухне – помещение с окнами во двор), потом тоже маленькая комнатушка типа детской (там они с сестрой жили) и большая комната, метров, может быть, 16. И вот они всей семьёй там и проживали. И с ним ещё бабушка жила. В комнате большой круглый стол стоял, абажур – модный тогда был, бархатный или вроде того, с бахромой обязательно, и скатерть на круглом столе тоже – обязательно! – свисала и с бахромой. Мы ходили за чайником на кухню, и я видела там плиты двухконфорочные. Количество не помню, но почему-то вот это врезалось в память.

Андреева: Это уже цивилизация! А в наше время керосинки стояли.

Керосинки, помню, были там, где сейчас кельи в женском монастыре, – там же тоже была коммуналка. Как заходишь на второй этаж – запах керосина. На керосинках шкварят чего-то… Тоже длинные-длинные коридоры…

Титов: Двухфитильные, трёхфитильные были керосинки…

Андреева: Потом керогазы появились.

О: Это мы были у одной из одноклассниц, тоже видели.

Титов: Примус – это роскошь считался.

Лощенина: Когда передали под юрисдикцию епархии, оттуда народ выселили, а так тоже жили в этих кельях. Отдельные клетушки-комнатушки были, совсем маленькие. По 4-5 человек в них жили, семья.

Прохоров: Но зато стены были какие!

Лощенина: Стены – да…

Титов: А окна какие были, подоконники! Подоконник – это целый большой стол!

Горелова: Вы не помните, сколько семей там проживало?

Лощенина: По количеству я не могу сказать, но вот представляете: помещение, которое по улице Исаева вниз спускается, тогда всё-всё было занято. Наверное, сколько сейчас там келий, столько и комнат тогда было.

Андреева: Да, тогда много коммуналок было. Около ЦРБ два больших длинных дома – там тоже коммуналки были. У меня дочь живёт сейчас там, но она полностью квартиру занимает, а до того она вселялась, можно сказать, в коммуналку, в одну комнату.

«Весь мой мир – в гардеробе»

Горелова: Расскажите, а где вы жили в коммуналке? Как улица называлась?

Герасименко: Улица Фурманова, напротив поликлиники ЗТС. В 1950-х годах поликлиника ещё не строилась. Сейчас квартира эта моей сестре уже принадлежит с семьёй, а тогда в комнате одной, метров 12-13, жили четверо: двое детей и муж с женой. А в другой комнате, метров 16-18, – пять человек. Дом восьмиквартирный, а напихано в нём было!.. Но мы были счастливы! что получили комнатку побольше.

Титов: А вообще в коммуналках интересная жизнь была.

Герасименко: Как-то жили-то мы хорошо, дружно.

Горелова: У вас в коммуналке была одна общая кухня?

Герасименко: Вообще задумана была эта квартира именно для семьи, и комнаты были проходные. Но было два выхода: мы потом гардероб поставили и изолировались от соседей, как и они от нас. Был у нас коридорчик, туалет, ванная, печка была, дровами топилась, титан. Потом нам построили в ванной ванну. Два сарая было.

Горелова: Построили в каком году?

Герасименко: Поликлиника у нас в 1957-м, наверное, построилась (на ней есть вывеска, можно уточнить, когда), а мы заранее приехали, наверное, в 1953–1955, мне было лет 12–15. И вот столько людей нас жило в одной квартире. И хорошо жили! Убирались два раза в недельку, по очереди. Печку топили – тоже разделили себе конфорки (или как их назвать…). Потом газ подвели – это вообще стало шикарно. На кухне обедали по очереди, потому что крохотное всё, а их четверо, и нас пятеро – не уместишься. Они уйдут – мы сядем, и то не все сразу. Но ничего так, хорошо – как родные были. Мы когда потом встречались (после того, как уже разъехались), помню, сотрудник мне говорит: «Что ты с ней так любезна? Что, родная?» – «Да нет, соседка». – «Ой, с соседкой так?!» – «Да мы столько лет прожили!»

Горелова: Сколько лет вы там прожили?

Герасименко: Я-то меньше прожила, чем сестра, потому что так сложилось: мне пришлось ухаживать за людьми, я жила у них уже, в другой семье. А так прожила там лет пять. Родители там долго жили, и мои сестрёнки тоже.

Горелова: Вы потом возвращались к ним, навещали?

Герасименко: Да, а как же! Они лет, наверное, 12 прожили вместе там. Знаете, в этом доме жили Скиндер, известный человек на ЗТС, адвокат (или судья, в прокуратуре работал…) с прибалтийской фамилией (они оба были молодые специалисты, жена его в институте машиностроения преподавала, у неё труды научные есть)… он не так давно сравнительно умер. Ещё Ермошин жил, тоже на заводе был известен. Дома эти по тем временам недавно были построены, поэтому более-менее благоустроенные были. И в них жили не совсем рядовые люди. Неплохо мы жили. Все по очереди в подъезде убирались, как-то всё шло чередом и дружно.

Прохоров: А праздновали тоже вместе?

Герасименко: Нет, этого не скажешь. А потом, настолько было плоховато материально… Вот у нашей соседки было двое детей, они ремесленное училище окончили. А рождались один за другим, и она вынуждена была дома сидеть. А он после ремесленного кем мог стать, что мог заработать? Потом в техникум пошёл, она его всё опекала. Она пройдёт по нашему дому – у кого горстку пшена, у кого картошечки, у кого луковицу, у кого подсолнечного маслица – сварит супчик какой-нибудь. Вот до такого доходило, какое там праздновать…

Прохоров: Но как-то отмечали праздники?

Герасименко: Отмечали, немножко. Вот вы знаете, пододеяльничка у них никакого не было для детей – наша мама (от нас оставалось, у нас три девочки были) им отдавала, что можно. Могла хлебушком угостить малышей, они поменьше нас были (я самая старшая была, мои сестрёнки помладше). Вот так немножко делились, чем можно было: у самих-то тоже… Но, знаете, родные, родные, можно сказать! Родные не все так жили, как мы тогда жили. У нас рядом общежитие было, сейчас там фирма «Карина», – она пошла туда работать, чтобы детей в ясельки отдать (тоже дорого, тоже надо платить). Вот она пойдёт туда убираться, а меня просит, как старшую: «Посмотри за ребятишками». Потом, наоборот, она где-то за моей сестрёнкой посмотрит – взаимовыручка какая-то была. Вы знаете, просто порадоваться можно, как мы общались! Трудно, но… доброжелательные были. Мы с ней убирались. Маме некогда было, а я старшая – вот площади общего пользования мы убирали: «Жанна, сегодня моя очередь, а завтра твоя». Наша была в среду и в пятницу, как сейчас, помню.

Лощенина: Много коммуналок было по городу, особенно в районе улицы Черняховского, Чкалова, где двухэтажные дома. Двоюродная бабка у меня там жила, у них трое соседей было.

Герасименко: Были трёхкомнатные квартиры.

Лощенина: Были, да, но метров по восемь, наверное, маленькие комнаты были.

Герасименко: А Раиса Ивановна (так соседку звали) говорила: «Весь мой мир – в гардеробе». Были такие гардеробы двухстворчатые: створочка одна с ящичком внизу, потом побольше… И ножницы там, и одежда там, и всё, что нужно для хозяйства. Кроватка детей и их кроватка, может, столик какой ещё – вот и вся обстановка. У нас, правда, ещё комод был, диван, нас трое, у нас комната побольше. Нет, хорошо мы жили!

«Вся страна была большой коммуналкой»

Лощенина: Послевоенное время, как раз 1950-е, – оно и голодное, и холодное. По рассказам я могу судить своих родителей и бабушки. Я воспитывалась с бабушкой, но у нас дом тоже как коммуналка был: общая кухня и пристройки. И все как-то равно жили. Бабушка говорила, хлеб-то как привозили: вставали с зарёй и занимали у Макарки очередь. «Ой, Лариска, займи мне!» – и она на весь дом, пять семей у нас жило, одна вставала, занимала. На следующий раз ещё кто-то вставал, занимал. Там ещё талоны, по-моему, были…

Герасименко: Да, карточки были.

Лощенина: …И вот так выручали друг друга.

Прохоров: А у Макарки – это где?

Андреева: На Посадской улице.

Титов: А магазины вообще назывались: у Макарки, у Волкова, у Карягина, у Морозова хлебный магазин.

Андреева: По старым хозяевам называли. Ханзель…

Герасименко: Воблу вытащишь – все прибегут, раздерём её на всех. Вытащишь хлеб с песочком – «Дай кусануть!»

Лощенина: Было такое. Бабушка говорит, праздновали День Победы (они уже вернулись из эвакуации) всей улицей! У кого сковородка, у кого масло, у кого чуть-чуть мучицы… Там были довольно-таки большие дворы с участками – у кого картошка, морковка росла. И вот что было – всё из погребов тащили и делились! Можно сказать, что не только домами жили, как коммуналка, – дворами, улицами. В начале улицы, допустим, что-то случилось – уже снизу бегут. Так что дружно жил народ.

Герасименко: А у нас с нашей соседкой интересно совпало: её муж и моя мама с одного места, из-под Рязани – он в районном центре (но тоже центр такой – деревня), а мама в большом селе. И вот нас иногда отправляли погостить к бабушке с дедушкой. И они туда едут. И мы кооперировались. Я девчонка, мне ещё сестрёнку дадут – одних не отпустишь, а лишний проезд – и денежка нужна, и время. И вот мы скооперируемся – или дядя Миша едет, или тётя Рая, едем. Друг за другом приглядывали. Где-то в трюме парохода, или ещё где, плацкарта – это было шикарно. На пароходе мы шлёпали по Оке от Коломны до Ижевского, на мель садились…

Титов: Пароход назывался «Первое мая».

Герасименко: Да. Вот так все вместе доезжали до этого Ижевского: Шилово проехать надо, Константиново… В Ижевском Пирогов отдыхал, певец знаменитый из Большого театра. Там прекрасные места, и не так далеко заповедник Окский, красивейшие места. А потом дедушка приезжал, нас забирал, а они сами по себе уже добирались до своего места. Вот так поручали самое дорогое – детей – и не боялись.

Андреева: Время было более спокойное.

Лощенина: Время более спокойное, да и народ-то весь одинаковый.

Титов: Простой народ, доброжелательный.

Герасименко: Не было разделения на бедных и богатых.

Лощенина: Вся страна была большой коммуналкой. Друг другу помогали.

«Мы два дня кушали то, что в магазинах и не бывало!..»

Андреева: У нас дом вроде небольшой был, а столько детей – в каждой семье 3-4 человека. Мы на Посадской жили, дом 28, это почти в конце улицы двухэтажный дом, он домом Щукина считался, бывшего архитектора города. У нас в доме жил Аксиотис – главный архитектор города уже в советские времена. И жили все в коммунальных комнатах. Общая кухня на три семьи была. Верхний этаж дома разделён был на две половины, и в одной половине три семьи, в другой половине две семьи, и тоже общая кухонька у нас была, с Митрофановыми. Любимов жил у нас – зампредседателя горисполкома.

Вот мы говорим, что все одинаково жили. Случилось что-то – и этот Любимов попал в опалу. Мы все голодали, жили на подножном корме. А к нему пришли с обыском, и моих родителей пригласили понятыми. А мы, дети, любопытные были, тоже пролезли посмотреть, что же там такое делается. И мы были поражены, когда у него из-под кровати вытаскивали ящики с яйцами, мясные изделия, консервы всякие и прочее. Мы так были поражены! Семья вроде бы равно со всеми жила, но на самом деле это было далеко не одинаково. Откуда достаток? Очевидно, пользовался своим положением… Также и о Пасмане мы говорили, что они жили зажиточно. У него санитарным врачом мать-то была.

А у меня подруга работала в магазине. И бывало, скажет: «Ой, сегодня Пасман придёт с проверкой! Готовить надо». Они ей заранее кусок колбасы, кусок мяса и прочее, что есть, наложат в сумочку – она придёт, пройдёт формально, подпишет, что всё хорошо, и с сумочкой с продуктами уходит. Так что взятки были. И люди жили вроде бы одинаково и в то же время далеко не одинаково. Во все времена было это.

Герасименко: Но не афишировалось. Не выставлялось напоказ, скажем так.

Андреева: Не афишировалось. Если уж поглубже зайти… Мы жили в Коломне, я окончила медицинское училище. После медучилища по направлению попала в Тувинскую автономную область. Шесть лет прошло со дня присоединения Тувы, и, конечно, русским они были совершенно не рады, ибо они жили ещё таким общественным строем… У них был общий амбар, общее всё, мыться они никогда не мылись, у них это было запрещено законом… Но я не о том хотела сказать.

После мы переехали в Кишинёв. Я работала там в Лечсанупре (лечебно санитарное управление – ред.), в больнице. И с нами работала врач по иглоукалыванию, жена четвёртого секретаря ЦК компартии Молдавии (он по сельскому хозяйству был). Он молдаванин, жена русская, мы с ней очень дружили. И я свидетель, как жили наши «слуги народа». На выходные выезжали на дачу. Дача как бы общественная, но у всех отдельные дачки, у каждого секретаря своя дача, свои слуги. Всё заранее готовилось.

Когда мы собирались туда поехать – она нас пригласила, – так мы волновались, что с собой взять. Как мы привыкли? Идём в поход – набираем каких-то продуктов. А она говорит, что ничего не надо. Мы приехали на эту дачу. У неё двое детей было, и у нас двое детей, мы с детьми поехали, муж не ездил. Приехали – а там уже стол накрыт, уже готова ванна, чтобы помыться. Помылись – за стол. Покушали. Спрашивают: «Что вы будете на завтрак?» (Мы вечером приехали.) Ну, наши дети начали выкаблучиваться, чего им приготовить, начали придумывать всякое. Я пыталась их остановить, думаю: «Господи, сейчас они наедят, что нам и зарплаты не хватит!» А мы договорились, что, коли там всё будет готовое, то мы заплатим за своё присутствие. Ну и утром действительно нам принесли столько, сколько мы съесть не могли. Потом спросили, какое меню хотим на обед.

Затем нас пригласили на просмотр кинофильма. Мы зашли в зал – в специальный кинотеатр: там не какие-то стулья стояли, а диваны, и перед каждым диваном столик – можешь сидеть и кушать, распивать напитки и смотреть кинофильм. Вот так жили наши «слуги». Когда закончилось наше присутствие, я спросила: «Галина Сергеевна, сколько с нас за это?» Она говорит: «Пять рублей». У меня глаза из орбит вылезли. Как пять рублей? Мы два дня кушали то, что в магазинах и не бывало!..

Мы с ней дружили – и она к нам ходила, и я к ней, но без приглашения, конечно, я никогда туда не ходила. И вот однажды она пригласила к себе, и вдруг звонит муж: «Галина, мы идём обедать в ресторан рядом с домом». А дом их назывался «Дворянское гнездо», ибо там всё правительство жило. Она говорит: «А у меня гости». Он говорит: «Бери гостей». А я была с дочкой. И вот мы зашли в ресторан. Тут же швейцар снимает с нас одежду – нам это так непривычно, это так по-мещански, это так не по-советски! У неё-то пальто шикарное, а у нас, простолюдинов!.. Ну ладно, раздел нас, провели в отдельную кабину за столик. «Что желаете?» – подают меню. Господи, я таких и блюд-то не знала! Сижу и думаю: а как же расплачиваться будем? А он достаёт книжечку, официант там что-то отметил, книжечку закрыл, в карман положил – и всё…

Потом мы жили на Садовой, это аристократическая улица считалась в Кишинёве: Совет министров рядом. И рядом находился спецмагазин. Наши дети видели, как, особенно к праздникам, оттуда выносили торты, колбасу… и хотя бы прятали – нет, всё открыто. Я, помню, иду с сыном, он: «Мама, смотри, торт, торт несут! Пойдём купим!» Я говорю: «Сынок, это не для нас».

Вот такие вещи были. И вот как это оценивать? Хорошо это, плохо? Одинаково мы жили, не одинаково? Далеко не одинаково!

«А вы отказались от квартиры!»

Горелова: Вы в Коломне в какой школе учились?

Андреева: Я в седьмой училась. В четвёртой вначале, это по улице Зайцева, не знаю, что там сейчас находится.

Титов: Улица Зайцева как называлась?

Андреева: Плашкоутная она называлась. Потом в улицу Зайцева переименовали. Но я, считайте, училась на Плашкоутной. Это была начальная школа, а потом я в седьмой школе училась, она женская была, на Пушкина.

Герасименко: Вот интересно: вы рассказываете так, а я свидетель другого. У нас родственник был на ЗТС. Про Лобанова слышали, конечно, да? Я хочу сказать, что всё зависело, видимо, от того, где какой правитель. В общем, у меня родственник был в парткоме, в партконтроле, он сам рассказывал, так что это не ложь. Лобановы купили машину, «Волгу», тогда это было очень престижно. А потом другая машина досталась им, допустим, от родственников. И вот его вызывают на партком, Лобанова, и говорят: «Почему у тебя две машины? Чтобы не было такой видимой разницы, ты, мол, одну обязательно куда-нибудь сбагри, по-русски говоря». И он был вынужден это сделать, потому что знай край, но не падай. Поэтому мы, наверное, и решили, что мы живём более-менее ровненько. На самом деле, конечно, этого не было.

Я впервые столкнулась с этой неровней, когда был Белошейкин у власти. Я была секретарём школы, у нас открылась 11-я школа, в Московской области самая хорошая она считалась. Это, по-моему, 1957 год. И был единственный слёт комсомольцев-школьников, первый и последний, в Москве, после фестиваля как раз. И мы, несколько человек от города и района, поехали на этот слёт. Были мы в Кремле, жили мы в гостинице фестивальной, были мы в палате Президиума Верховного Совета СССР, сидели, как положено, в креслах (а здесь вот столики, местечко для папочки или портфеля, если надо что-то записать). Горды были необыкновенно! Многие интересные встречи были. Идей у нас было полным-полно. И вера в светлое будущее.

И вот с нами Белошейкин, не знаю почему, обратно должен был возвращаться. В семь часов мы должны были выехать обратно в Коломну. Все сидим – Белошейкина нет. Нет и нет. А я по наивности своей (ума-то нет, а занять было не у кого!) и говорю: «Семеро одного не ждут!» А он тут и вошёл. Меня женщина толкает, из горкома комсомола: ты чего, мол? А я думаю: я же правду сказала. Белошейкин так на меня покосился – какая-то коза выскочила!

Я ещё тогда задумалась: как же это так, ведь руководитель должен быть примером, а он вдруг нарушает и не извиняется даже. Ну, думаю, ладно, может, он где-то задержался по важному делу, а почему же она-то меня оговорила? Я же ведь правду сказала! Тогда мне 17 лет ещё не исполнилось, 16 было, вот настолько мы были наивные и верили во всё. Однако разделение-то было и есть до сих пор.

Андреева: Было. Михаил Михайлович – ветеран труда, вернулся с фронта. Встал на очередь на квартиру. Подходит его очередь. Весна. А жили мы в Доме учителя, в комнатушке – он работал директором Дома учителя, и мы там внизу в комнатушке жили. Удобства, конечно, на улице. Приходят к нам из горисполкома – Давыдов, кажется, председатель горисполкома. Посмотрели: «Михаил Михайлович, как вы хорошо живёте!» А у нас комнатка – девять метров! И двое детей. «Как вы хорошо живёте! А вы знаете, сейчас весна, Москва-река разливается, и на Москворецкой улице все дома затопляет. Каково им сейчас придётся с детьми жить в этот период? Михаил Михайлович, может быть, вы временно уступите очередь свою им? А мы вам дадим квартиру в домах на Кировском шоссе, которые вступают в строй, буквально через полгода». Действительно, негуманно: если там такое бедствие – и сказать «нет-нет-нет»! Всё-таки мы в тепле и в сухом месте. И Миша подписывает документы.

Проходит полгода – тишина. Уже вступили в строй эти дома на Кировском шоссе… Идём с ним в жилуправление, а там нам говорят: «Как? А вы отказались от квартиры». Давайте поднимать архив. Архив сгорел. Потом нашли всё-таки какие-то документы – там написано, что мы получили квартиру! Это уже проходит год или два. Идём к Белошейкину, он всё-таки в курсе был более-менее. С его разрешения его вновь ставят на очередь! И мы ещё шесть лет ждали квартиру. Представляете? Вот такая была тоже справедливость…

Герасименко: Руководители разные были…

Горелова: После шести лет вы получили жильё?

Андреева: Мы получили жильё в угловом доме, улицы Калинина – Ленина. Там спортмагазин внизу, а мы на втором этаже, 29 метров общая площадь. В 1962 году это было. У нас дети уже большие, в садик ходили, к школе готовились. И мы четверо в двухкомнатной квартире жили, в хрущёвке. Входишь – метр на метр прихожая. Если мы всей семьёй гуляли, то все сразу войти и раздеться не могли.

Титов: По очереди входили и раздевались.

Андреева: Да. Ванная вместе с туалетом, тоже не развернёшься, стиральную машину поставить негде. Кухонька – у нас там столик стоял маленький и холодильник. Комната первая смежная, можно сказать, с коридором, вторая закрытая, шесть метров. Как жить в такой квартире? Как воспитывать детей? Дети разнополые.

Герасименко: Всё было. Самое главное, настрой был такой – человеческие отношения друг к другу более добрые и доверчивые.

Андреева: Между людьми-то отношения нормальные были. Но власть злоупотребляла своим положением, своим состоянием, своими возможностями. Несправедливости было очень много.

«В парках играли духовые оркестры»

Горелова: Вы помните тот сквер, который был недалеко от магазина «Огонёк»?

Лощенина: А как же! Там цветочками выкладывали дату: допустим, сегодняшний день – 22 мая. И цветочки каждый день менялись.

Герасименко: Зелёно-парковое хозяйство было, у меня тётушка там работала, на Комсомольской. И вот они этим занимались. Представляете, там так красиво было, такие цветочки кругом, скамеечки! Замечательный скверик был.

Андреева: Парк Зайцева мы начинали строить. Я училась в школе, и, как сейчас помню, на Пасху нас специально (мы же все атеистами были) всех на работу отправляли. Взрослые люди там ковыряли, мы таскали камни.

Горелова: Это было обязательно или добровольно?

Андреева: Что вы! Обязательно, под подписку, попробуй не явись.

Горелова: С разных предприятий?

Андреева: Да. Так же на демонстрации мы ходили.

Герасименко: На демонстрации с удовольствием! Если не пойдёшь на демонстрацию, у тебя праздника нет.

Титов: Это праздник был!

Андреева: Нет, это первое время. В последнее время уже как бы…

Герасименко: Я про школьные годы.

Андреева: В школьные годы, наверное, а когда мы взрослые были – уже под подписку ходили.

Герасименко: И под денежку, некоторым денежки давали.

Титов: Был такой Зиновьев, моряк. Он всегда возглавлял демонстрацию, первый шагал.

Герасименко: Да, «потёмкинец», на Коломзаводе работал.

Титов: Потом он умер.

Прохоров: Его все вспоминают…

Герасименко: Как и Цимбалова, наверное, который руководил оркестром духовым. Таких теперь нет… Вы знаете, недавно в больницу пошла, разговорилась там с мужчиной, который из Луховиц приехал. Он рассказал, что на саксофоне играет. И я спросила, знает и он Цимбалова. «Ну как же! – говорит. – Это такой дирижёр! Таких нет!» Действительно выдающийся человек был, очень любящий своё дело и умеющий делать дело. Замечательный! Мы вообще любовались на него: как пойдёт!.. А ребятишек сколько было пристроено к нему, и играли чудесно всегда.

Горелова: Он выступал в парке Мира?

Герасименко: Он при клубе Ленина работал, который ЗТС принадлежал. А выступали-то они в разных местах.

Горелова: У него был свой кружок?

Герасименко: Он детей обучал ещё. И эти детки всегда демонстрацию возглавляли. Он один вёл их. Сначала знамёна шли и этот «потёмкинец», потом они… или наоборот… в общем, очень красиво было! Вначале они без формы, потом уже форму придумали…

Горелова: Он в Коломне был самый знаменитый?

Герасименко: Он был единственный, просто-напросто единственный! А в парках играли духовые оркестры.

Титов: Да, несколько духовных оркестров было.

Герасименко: У ЗТС был свой…

Андреева: Самый лучший у пожарных оркестр был…

Герасименко: И в садах-то интересно было: к ЗТС в основном молодёжь на танцы ходила, к саду дворца – постарше молодёжь, а там, где теперь пустое место рядом с ГАИ, на Комсомольской улице, был такой оркестр духовой – в основном курсанты, солидные такие, и буфет был прекрасный.

Андреева: И летний театр там был.

Герасименко: Да, был и у ЗТС, и там. А так везде были оркестры, но как-то разграничивалась публика по возрастам.

Андреева: И по районам.

Прохоров: А школьники куда ходили?

Герасименко: Знаете, мне-то не пришлось танцевать, но в основном к ЗТС, там как-то помоложе. Но самое интересное, что перед кино можно было на танцы зайти бесплатно – если покажешь билетик, что ты в кино. Духовые оркестры играли тоже бесплатно, а на танцы – радиола, это за денежки брали.

Андреева: На Комсомольской оркестр всегда был.

Герасименко: А на ЗТС, наверное, подешевле, поэтому там молодёжь и была, самая молодая. А качелей сколько, всяких аттракционов было! Ведь это так интересно!

Андреева: Интересно всё потому, что мы были молодые!

Герасименко: Карусели, лодочки – нет, много всего было.

Андреева: Приезжали и устанавливали – это временное всё было.

Герасименко: Нет, в сквере Ленина постоянно!

Андреева: Да, на ЗТС, в Ленина, стационарно было.

Герасименко: Завод ведь всё это ставил. ЗТС тем и славился, что там можно было с детьми, с семьями гулять. Буфет, читальня была, комната смеха. Комната смеха – это что-то невозможное было! Мы все туда ходили. И вот люди придут в сквер – кто кружечку пива выпьет, кто газетки посмотрит. Летний театр был, зимний театр был. Гуляли с детьми, мороженое было.

Андреева: Телевизоров не было, поэтому люди стремились к общению или что-то увидеть, что-то узнать, что-то услышать…

«Островки были разделены: женский, мужской и смешанный»

Герасименко: Ещё лодочная станция была, там тоже интересно. Я помню, мы с мальчишкой покатились на лодочке. Мне так интересно было! Можно было молодым, детям практически, подросткам.

Горелова: Давали покататься на лодке бесплатно?

Герасименко: Нет, за денежку, символическая плата – даже подростки могли позволить сбе. А кто постарше – уже, конечно, парами катались. Это где академическая гребля, там и оборудовано было всё, скамеечки были. Пляж был в Бочманове, недалеко.

Андреева: В Старой Коломне были хорошие пляжи.

Титов: А в Бочманово ходили купаться на остров в основном – там же был остров песчаный, перед мостами.

Андреева: Были три островка. И вечером мы с семьёй шли купаться. Островки были разделены: женский, мужской и смешанный. Так что мы идём: мама с девочками на один островок, папа с мальчиками на другой островок. Но молодёжь (у нас ещё таких не было) шли отдельно – туда, где и девочки и мальчики были, но уже подростки. У них купальные костюмы, они одеты, как положено, в общем, такое целомудрие было…

Горелова: А если пляж был оборудован, значит, и будка спасателей была?

Андреева: Нет, они не оборудованы были. Это всё стихийное. Эти островки сами образовывались.

Горелова: То есть, деление тоже было негласное?

Андреева: Нет, это чисто условно! Так сложилось.

Титов: Там заросли ивы были.

Андреева: Сейчас этих песочков нет уже, всё поросло, обмелела речка, песочки землёй стали.

«А мы играли в Воскресенской церкви»

Горелова: А в походы вы ходили?

Андреева: Нет, в наше время в походы не ходили.

Лощенина: Мы ходили.

Андреева: А в наше время нет. Но лыжи и коньки были у всех. Во всяком случае, на семью. Вот у нас семья – двое подростков было, лыжи одни на двоих, они их делили. Коньки одни на двоих – тоже делили: или на одном коньке или по очереди. А коньки-то были «снегурочки» – вот такие закрученные!

Титов: Это ещё хорошо, а то была деревяшка, на неё закручиваешь…

Андреева: …На валенки, верёвками прикручиваешь, палкой накручиваешь потуже, чтобы они не спали…

Герасименко: У меня цивильные уже были. На ЗТС открывался каток, это стадион «Труд». (Вот интересно: на 5 декабря – день сталинской Конституции – кровь из носа, но они умудрялись, мороз не мороз, обязательно открыть каток!) И там был прокат, нас это выручало. Напрокат коньки давали любые, можно было покататься. И так весело было и – дети, и взрослые, и среднее поколение!

Андреева: Очень популярный был каток на Текстильмаше. Плотность населения была большая в Старом городе, и этот каток пользовался очень большим успехом. Буквально отовсюду туда ходили.

Его заливали хорошо, кстати, он освещался хорошо – там артучилище опять-таки.

Андреева: Да, когда артучилище приехало туда, так там вообще стал рай, можно сказать. Очень хороший каток.

Прохоров: А когда училище переехало туда?

Лощенина: Там всё равно до этого было офицерское училище, офицерская школа.

Андреева: Я училась в институте, это где-то 1954-1955 год. Я помню, я приехала и ходила на этот стадион, потому что мы рядышком жили, и там курсанты катались на коньках.

Лощенина: У меня мама же работала в артучилище. Не вся территория, которую они сейчас занимают, у них была часть только, соответственно, церковь туда не входила – в ней, как всегда, были овощные склады. И частный сектор был.

Герасименко: В общем, в 1960-е годы там курсанты спокойно уже жили, не первый год. Мы рядышком были, они нашими шефами по комсомольской работе были. Какие ребятки были, какие девчата! Без всякого Якова, так запросто вроде. Они нам оркестр приведут, сами придут потанцуют – и девчонки довольны!

Лощенина: А каток курсанты и чистили сами, всегда там порядок был. И за стадионом ухаживали. Мы ещё там раньше сдавали нормы ГТО.

Андреева: А потом его закрыли, нас перестали пускать туда…

Титов: В училище работал Погоржельский и Александров.

Андреева: Училище стадион к рукам прибрало…

Лощенина: Но их заставили его открыть, потому что местные школы там проводили занятия, и нормы ГТО мы сдавали наравне со всеми.

Андреева: Артучилище и у медучилища отобрало здание, и домик, частный такой был, – в общем, они заняли полностью два квартала, можно сказать.

Титов: Музей у них был очень хороший.

Андреева: А в церкви у них был спортзал, мы даже туда ходили волейбол играть. Он тогда был не закрыт, пройти туда было можно. Мы ходили в волейбол играть, правда, не очень удобное было помещение, но зимой вполне…

Герасименко: А мы играли в Воскресенской церкви – она тогда была закрыта, и был там спортзал.

Титов: Там был клуб «Спартак», там командовал Владимир Зацепин.

Лощенина: В церкви Петра и Павла была школа гимнастики.

Андреева: А к церкви Петра и Павла руки приложил Михаил Михайлович. Его обязали строить там детскую спортивную школу от гороно.

Герасименко: Вот я туда-то и ходила!

Титов: Это деятельность и инициатива Белошейкина была.

Андреева: Они начинали там в первую очередь снимать выступы, которые разделяли пространство на два зала и мешали построить волейбольную площадку, и вот они начинали срубать эти выступы, чтобы зал был длинный и широкий.

Титов: А отопление в этой церкви очень интересное…

Лощенина: А переодевались в маленьких таких комнатушках.

Герасименко: У меня сестрёнка похоронена там на кладбище. Может быть, помните, там были прямо склепы. Нас водили  по истории, рассказывали. Там написано было: купец первой гильдии такой-то – и склеп стоит.

Андреева: Там прекрасные ворота, входишь – направо сторожка, налево церковь, всегда открытая дверь, там отпевали. Я застала, когда шли захоронения. У меня там сестра и брат похоронены.

Титов: А у меня друзья там похоронены…

«Где одевался?» – «Да у Ханзеля!»

Лощенина: Даже и наше поколение это помнит. Но у нас были замечательные бабушки и дедушки, которые рассказывали. Вот, например, про тот магазин, где Арткоммуналка, «Огонёк» – не помню фамилию купца, но изначально внизу был магазин.

Титов: В общем, этот квартал был весь – магазины с подвалами.

Лощенина: Так вот, по рассказам моей бабушки, это была лавка купца. Семья бабушки жила хорошо, зажиточные были горожане, и они закупки делали у этого купца, у хозяина.

Прохоров: А у бабушки фамилия какая была?

Лощенина: Катанкина (а я была Шоморова). Короче говоря, там можно было купить всё. А чего не было для хозяйства, можно было заказать у этого купца, и приказчики эти товары доставляли (если спускаться оттуда вниз, там была Житная площадь и лабазы). И хозяин тем, кто постоянно у него что-то покупал или заказывал, к великим праздникам (а великие праздники были Пасха и Рождество) дарил какие-то сувениры. Я, например, помню, что у нас была вазочка из стекла, сделанная под хрусталь, на ней что-то выбито, ещё у нас была сахарница с крышкой в виде редиски что ли, и маслёнка.

Андреева: Маслёнка – помидорина такая красивая, с лепестками.

Лощенина: Да, это из тех времён. Купец вёл амбарную книгу: если покупатель не мог рассчитаться сейчас, его заносили в амбарную книгу, а потом, как только появлялись деньги, он за товар расплачивался и делал какие-то заказы. Ко времени получения заказа в лавке всё было собрано, опять-таки, если не было денег – заносили в книгу, а при наличии денег расплачивались. Это мне бабушка моя рассказывала про магазин, который стал потом «Три поросёнка», «Огонёк» и всё остальное. И Ханзеля, конечно, огромный магазин был – мы его уже знаем как «Янтарь», а так вот в народе: «Куда пошли?» – «Да до Ханзеля».

Андреева: Хороший хозяин.

Горелова: А что в том магазине было? Какой ассортимент?

Лощенина: Промышленные товары.

Титов: Там было всё кроме продуктов.

Андреева: Он единственный и был, наверное, такой промтоварный обширный магазин.

Герасименко: Ассортимент там был очень хороший.

Титов: В Боброве тоже был.

Андреева: Да, в Боброве был, командовал этим магазином Хлюстов.

Прохоров: Интересно, что уже и Ханзеля не было, а всё равно называли…

Герасименко: Да. И ассортимент там до последнего держался, потом только переменили всё, когда мебель завезли.

Лощенина: Там и одежда была, и канцтовары, и очень красивые игрушки.

Титов: А Ханзель работал долго там!

Андреева: Да. Мы первый телевизор купили у Ханзеля.

Лощенина: Там было не очень много всего, но всё необходимое для жизни. Видимо, что появлялось на базах, всё туда закупалось. «Где одевался?» – «Да у Ханзеля!»

Герасименко: Там и элита наша одевалась, это я точно знаю, в подвальчике.

Андреева: Да кроме-то и негде было. Два магазина и было.

Герасименко: И вещи очень хорошие были. У него был вкус и умение.

Андреева: Сутками стояли, чтобы купить три метра ситца на платье. Записывались с вечера, ночь простаивали, чтобы утром хоть попасть в магазин. И три метра тебе… какого – безразлично, лишь бы досталось – хоть на платье, хоть на юбку, хоть на носовой платок.

Горелова: А шили сами или с этой тканью ходили в ателье?

Андреева: Какое там ателье! Или сами, или кто-то из соседей владел немножко. Где-то помогут раскроить, где-то помогут сшить…

Герасименко: Раскройка – это уже в моём детство появилось. Такое спасение было! Раскраивали, а дома уже шили что-то поприличнее. А то ведь просто балахончик: соберут вот здесь…

Андреева: …И две лямки – и всё, вся одежда на лето, и у взрослых, и у детей.

Титов: Удобно! Хорошо!

Лощенина: Не мудрствовали.

«Либерман умел шить только тапочки»

Горелова: Обувались тоже у Ханзеля?

Андреева: Да, там всё было. Но больше у Либермана. Частник был такой. У него был патент, он имел право шить.

Титов: И у него была дочь Люба…

Андреева: …Которая с тобой училась. Этот Либерман жил около Пятницких ворот, где был пивзавод: если идти по улице Пушкина, это крайний дом и поворот к мосту.

Прохоров: Офицерское собрание там раньше было.

Андреева: Да. Вот в этом доме жил Либерман, известный на весь город сапожник, который обувал всех наших модниц, всю нашу элиту.

Титов: У него самая модная обувь была.

Андреева: Его сын работал в Москве на кожзаводе, он поставлял ему каким-то путём кожу, разные аксессуары к обуви. Но сам Либерман умел шить только тапочки. На него работали все городские сапожники. У нас этих сапожников в городе было несколько. Мой отец – сапожник, на него работал. Потом был ещё такой Шилов, насколько я помню, ещё…

Титов: Забегайло.

Андреева: Забегайло я не помню. Ну, в общем, человек пять на него шили.

Титов: А он снимал мерку, к нему приходили заказывать.

Андреева: Он принимал заказы, а потом раздавал сапожникам исполнять их. Вот такой был еврей хитрый. Продукция разная получалась: некоторые восхищались, а некоторые возмущались.

Титов: Народ считал его лучшим сапожником.

Лощенина: Люди считали, что это он сам делает.

Андреева: Да. А все по-разному всё-таки шили: кто-то более добросовестно, кто-то более классифицированно, а кто-то и похуже. Так что кто-то восхищался, а кто-то возмущался.

Горелова: А в парикмахерские ходили или дома себя накручивали, завивали, красили?

Титов: Парикмахерских было очень мало. Например, была парикмахерская на улице Октябрьской Революции. Там пять-шесть мастеров работали, мужской и женский залы. И она была одна в Старой Коломне.

Прохоров: Нет, ещё была у сквера Зайцева, маленькая.

Андреева: Около магазина Волкова была ещё парикмахерская, это где сейчас автобазар, в угловом здании.

Герасименко: И около станции Голутвин: на первом этаже парикмахерская, на втором фотография.

Андреева: Всё это для нас казалось дорого, всё это было нам недоступно. И всем этим в исключительных случаях пользовались.

«Трамвай строили за полкило хлеба»

Герасименко: В Голутвине, где стоял большой стенд рекламный (недавно его сняли), раньше была милиция и стоял всегда городовой. А потом, когда трамвайчик провели, здесь трамваи разворачивались, как раз у Голутвина.

Горелова: Дальше, на Мосэнерго, трамвай не шёл?

Герасименко: Не шли, не шли. Это 1950-е, наверное, годы, первая ветка. Я помню там башню водонапорную – мы ходили мимо на Комсомольскую, у меня тётушка жила там…

Титов: Жалко, сломали эту башню…

Андреева: Нет, это был 1947 год, когда начали строить. И мы, дети, с мамой (она брала меня и брата) ходили – начинали строить трамвайную линию со Старой Коломны, где «стометровка» сейчас, вот оттуда начинали.

Горелова: Тоже добровольно-принудительно?

Андреева: Добровольно – за полкило хлеба по коммерческой цене. Вот как считаете, добровольно или нет? Это было после войны, почти сразу. Все голодали. И вот мы с мамой ходили на строительство трамвайной линии.

Титов: В 1948 году линию строили уже на улице Кирова.

Андреева: Ну вот, видишь, уже куда пришли… А мы с таким удовольствием шли на эту работу, чтобы после получить эти кусочки хлеба за деньги, чтобы хоть наесться и семью накормить. У нас шесть человек было в семье: я, брат на три года старше меня, папа и двое маленьких детей. Папа с детьми маленькими оставался дома, сапожничал. А мы вот так зарабатывали.

Герасименко: Транспорта не было. Мы ходили пешком от ЦЛПБ до Голутвина. Там иногда автобус ходил, но редко, такой, знаете, сундучок. А нет – и до Комсомольской телепай пешком из Голутвина! Милиционер в Голутвине всегда стоял, мы дойдём до него – нам спокойно, а то ведь темнело рано.

Андреева: Где сейчас базарчик на «стометровке», он продолжался через трамвайную линию, там была больница, угловое здание, детская консультация (и нас родители водили, и мы своих детей туда водили!). А за консультацией было что-то типа сарая – и там нам выдавали вот этот хлеб. Туда, видимо, привозили, и тем, кто работал, после работы по списку выделяли хлебушек. Он такой тяжёлый, знаете, с картошкой, эти 500 г вот такой толщины получались!.. Пока до дома дойдёшь… Мама только и говорит: «До дома донести! До дома донести!» – чтобы хоть малышей накормить.

Герасименко: Я помню, доедет трамвай до конца, развернётся, пойдёт женщина с венчиком, заметёт сор из вагончика, побрызгает – и дальше едет. Я помню это, потому что первый раз хотелось прокатиться от начала и до конца – вот это видела. Холодный трамвай! Гремучий!..

Титов: А я помню, как пытались проводить троллейбус в Коломне. Трамвай-то после уже решили провести, а сначала хотели троллейбус. Были завезены столбы, кабель специальный для троллейбуса – и тут война началась…

Андреева: А про лесопилку вы ничего не знаете? У нас был лесопильный завод. На Москву-реку привозили лес. Откуда они его везли, не знаю.

Титов: Пароходы, баржи привозили, разгружали перед мостом.

Андреева: И возили на вагонетках от Москвы-реки до лесопилки брёвна.

Горелова: А где лесопилка располагалась?

Титов: Где улица Левшина кончается – она упирается в лесопилку.

Андреева: Да, надо перейти трамвайные пути…

Прохоров: Где мебельная фабрика?

Андреева: Да. Она тогда лесопилка называлась, и оттуда ходили вагонетки, была проложена рельсовая дорога.

Титов: Каждый год прокладывали рельсовую линию.

Андреева: Она как раз проходила мимо нашего дома: от лесопилки по Кооперативной, заворачивала на Островского, шла по Островского – и к Москве-реке.

Титов: Баржи привозили много леса. Брёвна толстые, длинные.

Андреева: Мы на них катались! Нас гоняли, но мы катались!

Титов: Я учился в институте – был такой Коломенский учительский институт. И мы там зарабатывали денежки, помимо стипендии (это было совсем мало): мы формировали бригаду, человек 6–8, и шли разгружать баржу. Разгружали сначала на берег. На берегу этот лес отстаивался в штабелях некоторое время, затем появлялась эта дорога железная – узкоколейка с вагонетками. Каждое бревно длину имело, наверное, метров десять, поэтому брёвна грузили на две вагонетки: впереди одна и сзади одна. И так везли. А везти там было далеко, наверное, километра полтора, в горку – хоть она и невысокая, но всё равно вверх… Вот так зарабатывали.

«Одного пальто хватало на всю жизнь почти!»

Горелова: Что ещё можно рассказать про коммуналку?

Андреева: В Доме учителя когда мы жили, у нас, можно сказать, тоже коммуналка была – внизу три семьи жили: мы, Молостовкины и Степановы. Была одна общая кухня. Когда газ провели, поставили там плиту четырёхконфорочную, все мы ей пользовались, у каждого столик был.

Герасименко: Мы жили в доме – у нас тоже четыре было соседа. Потом наш дом сгорел, и нас поселили в бараке. На ЦЛПБ тогда было несколько бараков, там в своё время жили немцы пленные. И мы там жили, пока нам не дали одну комнату на две семьи: их пять, и нас с мамой двое – семь человек, в одной комнате! И как-то мы мирились, представляете? Когда маме комнату дали – это было счастье! А уж когда квартиру, о которой я вам рассказывала, – это вообще! 18 метров! И вот узлы: в одном углу вы, в другом я, в третьем они. Дли-и-инный барак!.. Мне лет пять было, может, меньше.

Титов: Простынями иногда разгораживали.

Герасименко: Какие там простыни! Все вместе жили. И вот как-то умудрялись… Это было не так долго – полгода, год. А помимо этого ещё комната была, там так же много людей жило. И места общего пользования. Так что пришлось в коммуналках пожить… Но у нас не было стычек, драк, оскорблений…

Прохоров: Бабушка как-то из-за двери вытаскивает ширму, расставляет и говорит: «Моя первая квартира». Мы говорим: «Вы что имеете в виду?» – «А комнату на две части делили: там мама с папой, а здесь я, когда замуж вышла, с мужем и с детьми».

Титов: Спали под столом – места не хватало.

Андреева: Спали на полу – и незазорным считалось, в порядке вещей, потому что места не хватало, чтобы кровати поставить.

Герасименко: Раскладушки-то когда ещё появились!..

Титов: С питанием примерно такая же вещь была.

Герасименко: Про питание и говорить нечего: сколько себя помню – всё время есть хотелось.

Андреева: Питание – картошка да огурцы, помидоры и огурцы солёные, грибов летом натаскивали – ездили в Хорошово, мама засаливала. Вот и вся еда. Утром картошка, вечером картошка, в обед щи – капусты квасили много.

Титов: Они ездили за корой в лес во время войны.

Герасименко: Зато мы одевались хорошо! Как сошьём платьице!.. Я помню, были тапочки белые, парусиновые – мы их мелом, зубным порошком!

Андреева: Это хорошо, если тапочки были, а в наше время и тапочек не было.

Герасименко: А я и говорю, одевались «хорошо».

Андреева: Отец работал на Текстильмаше, там сапожная мастерская была, принадлежала (или помещение принадлежало) заводу. И им много выделяли пряжи для шитья. Так он иногда излишки отдавал маме. А мама хорошо вязала. И вот она нам на лето вязала тапочки. И вы знаете, с какой гордостью мы ходили в город в этих тапочках вязаных! А иначе всё лето босиком!..

Титов: И вот Тамара Сергеевна до сих пор вяжет! Правда, не тапочки.

Андреева: Ну, и тапочки у меня есть!

Герасименко: И кудряшки мы сами накручивали – на бумажки накручивали, потом только бигуди появились. Потому что 40 копеек надо отдать за укладку!

Андреева: А чтобы сделать завивку – это какие деньги были нужны!

Герасименко: До 10 класса мы все с косами ходили. В школу нельзя было ходить не в форме, обязательно, особенно в 11-м классе, нас прямо приучили: белые носочки летом, а зимой чулочки.

Андреева: Я училась в институте – и то там ограничивали: с маникюром не разрешали… Да у нас, собственно, редко кто его и делал.

Герасименко: А как хорошо в форме было ходить – все одинаковые.

Андреева: У вас форма была, а у нас не было.

Герасименко: Я в первый класс пошла без формы, а потом уже шить заставили. Помню, первый раз мне мама сшила платье из рубчика синего, потом уже коричневый был. Воротничок-стоечка и фартучек. А уж потом кашемировые платья появились – ну что вы! А шерстяные – так это вообще!.. Да на два года надо чтобы хватило, аккуратненько: здесь локоточки тебе подошьют, здесь беленькие, здесь беленькие… Бантики… Хорошо!

Помню, у нас учился сын директора завода Куйбышева, Пятов, ещё ребята такие, знаете, балованные. Они на вечер пришли вдруг в свободной форме. Тогда стиляги уже появились – эти узенькие брючки. Так вы что думаете? Не пустили их на вечер учителя! Несмотря на то, что он сын директора завода был. Заставляли дисциплину-то соблюдать.

А что кабинетная была система занятий – это вообще для нас было шикарно!

Прохоров: Я слышал, что эти узкие брюки не налезали…

Герасименко: Да. Как они умудрялись – говорят, с мылом надевали.

Прохоров: Говорят, их намачивали, в мокром виде надевали, а потом они высыхали прямо на теле.

Герасименко: Но смотреть было, конечно, чудно. Глиста-глистой, простите за выражение! Ребята-то хорошие внешне-то – и вдруг в таких… А у нас школа-то была самая цивильная, у нас лыжи были – мы не таскали свои лыжи, нам давали на уроки сколько надо.

Прохоров: Обычно учителя говорили: если есть, приносите, потому что всем не хватит.

Андреева: У нас тоже в школе были лыжи.

Герасименко: Но самое главное, что мы старались понять друг друга, уступать друг другу.

Андреева: Зависти не было.

Герасименко: Потому что нечему было завидовать. Были отдельные люди, но их прикрывали немножко.

Прохоров: Бабушка рассказывала: когда дед женился, это был, по-моему, 1922 год, он ходил к Ханзелю покупать ткань для костюма. Сшил его. И этот костюм я помню, потому что дед носил его лет сорок. И он говорил, что ткань очень хорошая.

Герасименко: Да ещё перелицуют…

Андреева: Я, помню, пальто носила-носила, потом мне его перелицевали – драп-то был хороший.

Герасименко: Двусторонний!

Андреева: Да. Перелицевали – и опять оно как новое, опять носили. Так что одного пальто хватало на всю жизнь почти!

Герасименко: Не на одно поколение! У меня сын 1963-го года, всё равно особо достатка никогда не было: из старой шубки я ему шубку сгондобила. Это в основном было принято. И спасало нас то, что детские вещи были дешёвые тогда.

Андреева: Но их не было. Я помню, что брючки, штанишки я шила ему в садик – из Мишиных рубашек старых, негодных. Всё сами. Чулки только вот покупали – с пуговками, с лифчиками. Когда колготки-то появились!..

Герасименко: В ясельки ходили: приносишь в своём, а там уже казённое – тоже большое спасение было. Так что были положительные стороны.

Андреева: Ничего не пропадало, каждая тряпочка была в ходу. Вот сейчас положено старое сдавать. Но жалко! Ведь это ещё цельная вещь! И как её сдавать на тряпки?! Это же просто как от души отрываешь! Хотя есть чем и заменить, но… до того привыкли, что всё шло в ход…

Герасименко: Простынь разрывается – два края сошьёшь – ребёнку. Или полотенчики на кухню.

Титов: Ничего не выбрасывали! В сундук или на чердак!

Герасименко: Вот такие воспоминания…

Саша Кочеткова, художник-резидент Арткоммуналки

24 ноды для моих бабушки и дедушки

 

 

–

«Какое первое воспоминание о семье Шлыгиных приходит вам на ум?» С этого вопроса Саша начинала разговор с людьми, знавшими её семью. На основе бесед Саша собрала модель пространства отношений — от её дома идут ниточки к другим людям и локациям. Эту модель зритель видит на экранах. Нам было важно показать, что история семьи — это не одна линия, не один рассказ, а множество пересекающихся, поддерживающих и противоречивых историй, в том числе тех, которые не были рассказаны.

Но связи в этой модели идут не только от дома наружу. Они движутся и в обратную сторону: от рассказчиков к дому. Каждый человек, рассказывая о Сашиных родственниках, не просто извлекает из памяти уже существующую историю. Он выбирает на чём остановиться, что связать с другим событием, а что оставить за пределами рассказа. Так каждый рассказ заново конфигурирует не только фигуры людей и событий, о которых в нём говорится, но и самого рассказчика — его собственное отношение к прошлому, к этим людям и к себе в этой истории.

Мы обратились к этой модели с вопросом: «Почему были рассказаны именно эти истории?». Почему человек, знавший Сашиного дедушку несколько десятилетий, рассказал историю о том, как они вместе ездили за плиткой в начале семидесятых? Почему знакомая решила поделиться историей о том, как Сашин дед закрасил соседке окна масляной краской? Что для них значат эти истории? Чего они не рассказали? Хотели ли они соблюсти какие-то правила приличия, не сказать чего-то дурного? Мы можем только воображать, что осталось в тени и почему они выбрали рассказать именно это.

Таким образом исчезает иллюзия нейтральности рассказчиков и рассказчиц. Любой рассказ оказывается не просто свидетельством о прошлом, но актом его формирования. За одной рассказанной историей остаются десятки других — не рассказанных, забытых, вытесненных или просто не пришедших в голову в этот момент.

Игорь Сорокин в тексте к опен-коллу этого сезона «Звонок на перемену» писал о сломе норм и правил. Мы все прибегаем к «нормальным» и «правильным» способам рассказа о себе или о других — где работаем, когда родились, женаты ли, замужем. При этом сама жизнь остается вне этой рамки. Нам с Сашей захотелось обратить внимание на «неважные» истории, на то, что мы отметаем как неинтересное и ненужное.

Проект Саши показывает, что реальная жизнь человека никогда не укладывается в единственный нарратив. Стоит только сделать шаг в сторону от доминирующих дискурсов жизнеописания (родился — работал — женился), и мы попадаем в пространства противоречивых, насыщенных, детальных историй.

Выставка — это тоже история.

Что мы сами не рассказали, посчитав это «неинтересным», «неважным»? Сколько «ошибок» мы отмели в процессе работы? Что изменилось в этой истории благодаря нашему собственному выбору? Это важные вопросы, которые стоит задавать.

Когда мы разговаривали о проекте, в центре беседы всегда появлялся Сашин дом. Нам было интересно посмотреть на старый, наполненный воспоминаниями дом не как на шкатулку с драгоценностями.

Дом в этой системе становится узлом, вокруг которого собираются и через который проходят разные версии прошлого. Истории, которые рассказывают о людях, связанных с этим домом, меняют конфигурацию самого дома в памяти — а вместе с ней меняются и фигуры людей, которых эти истории описывают. Саша узнаёт о своих родственниках через других людей, но одновременно эти люди, рассказывая о её семье, становятся частью её собственного способа помнить и понимать себя.

–

Мы оттолкнулись от Сашиного дома, взяв из него элементы мебели.

На экранах — сконструированная художницей модель связей. Это горизонтальная система, в которой все истории по-своему важны. Саша называет истории «нодами». Нода — это узел, у которого есть точка входа и точка выхода. Подключаясь, эти узлы влияют друг на друга: каждая нода меняет остальные и отношения между ними.

В этой системе история не является замкнутым фрагментом прошлого. Она становится точкой соединения: рассказчик входит в историю семьи, а история семьи входит в историю рассказчика. Поэтому сеть постоянно меняется — вместе с каждым новым воспоминанием, каждым рассказом и каждым слушателем.

Экраны в зале — это окна в нематериальное пространство нодов-историй и отношений, которые окружают дом и семью невидимой сетью. Мы видим лишь часть этой бесконечной сети.

В тетради, которую вы держите в руках, — расшифровки звучащих интервью и Сашины комментарии к ним, дающие контекст.

 

 

Лёша Прокофьев, куратор.

 

 

 

Лена, мама Васи.

 

С.: По дороге от трамвая я увидела тётю Лену сидящую на крыльце дома.
В детстве мы играли с её сыном Васей. Их дом стоит на серединной улице, которая просекой разрезает все улицы, ведущие к железной дороге. Деревянный дом с заменёнными пластиковыми окнами, но деревянными наличниками, за высоким забором из серого железного профиля.

Она говорила по телефону, и было неудобно её отвлекать, но я боялась, что другого случая может не быть, и поэтому подошла к ней. Я сказала, что у меня есть короткий вопрос. Она попрощалась с женщиной на том конце провода, открыла дверь в железном заборе и пригласила меня войти.

Сначала она сказала, что ничего не может сказать про Шлыгиных, но, выслушав меня, согласилась поговорить. Она вынесла из дома второй пластиковый чёрный стул для меня и закрыла дверь в дом. Мы сидели на крыльце и разговаривали. Во время беседы она рассказала несколько воспоминаний и спросила, где я живу, чем занимаюсь и приносит ли это деньги.

–

Л.: Вот я и хотела сказать, что с этого начать. Да. Я, в принципе, их знаю только вот ну как? Насчёт того, что к ним ходили звонить, у них у одних был телефон. Я имею в виду, на нашей улице. Значит, звонить можно было либо у них, либо около Дворца культуры. Больше здесь телефонов не было. Они всегда, так сказать, ну, по крайней мере, мне никогда не отказывали.

Когда мне надо было, у меня мать болела очень, я ходила, звонила скорую вызывать. Я не ходила звонить там Васе, Пете или там кому-то ещё. Я ходила звонить по делу, что называется.
–

Л.: Или дедушки твоего, или бабушки? Дедушки, да, Елены Михайловны. Да, вот она там жила. Её я совсем не помню. Я помню только, что её парализовало. И она очень быстро умерла. Вот. Такая баба Фёкла здесь на улице была, тогда ещё жива. Твоя бабушка Нина, так сказать, начала плакать, что она умерла. А эта баба Фёкла ей говорит: «Мало походила, мало за ней поубирала? Скажи спасибо, что где-то неделю вот всего». Ну, её парализовало, а потом через неделю где-то она умерла.
–

Л.: Не знаю, я говорю, о Шлыгиных у меня приятное впечатление. Да, зажиточная семья по сравнению со всеми остальными. Тогда, не сейчас, а тогда. Тогда они были, да, зажиточная семья. Единственные, которые, я помню, тогда все говорили, ездили в круиз, то ли по Средиземному морю, то ли ещё по чему-то, я сейчас уже затрудняюсь ответить. Но они работали на работе, ну, в смысле, занимали должности-то на Коломзаводе неплохие.

С.: Да-да, дедушка был инженером, я так понимаю, довольно талантливым, судя по всему.

Л.: По-моему, он непростым инженером был, мне кажется. Ну, не знаю, не могу сказать. А бабушка-то она какой-то административный ресурс имела. Да, довольно-таки большой какой-то.

 

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Ира, мама Киры.

С.: В детстве мы были близкими подругами с её дочкой Кирой. Моя бабушка общалась с бабушкой Киры, тётей Валей. В детстве мне казалось, что наши семьи дружат. Их дом полностью зашит сайдингом. Я шла по улице к нашему  дому и увидела, что тётя Ира на улице достает сумки из машины. Я поздоровалась и коротко рассказала о том, что собираю воспоминания. Стоя за забором она сказала, что ей нечего сказать. Я уточнила, что собираю даже незначительные воспоминания. Она повторила, что ей нечего сказать и добавила, что у неё тяжёлые сумки. Возможно, у неё есть какая-то обида на меня или на всю нашу семью?

 

–

И.: _

 

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

 

Марина, мама Лёши.

С.: Я проходила мимо их дома. В детстве мы много играли с Лёшей – их сыном, мы сверстники. Калитка была открыта, тётя Марина и дядя Лёша сидели во дворе. Сначала тётя Марина сказала, что ничего не помнит и ей нечего сказать, но затем решилась и рассказала историю про конфликт между моим дедушкой и соседями из-за метра от их дома, который выходит в наш двор. Впервые ли она поделилась своей позицией с кем-то из нашей семьи? Я впервые услышала мнение, кардинально отличающеёся от того, которое транслировалось у нас в семье. Эта история очень важна.

–

М.: С Поспеловой, соседкой, из-за метра от дома. Вот. Значит, были суды, дедушка выиграл суды. Но я считаю, я вот считаю, что он был неправ, потому что всех вызывали и говорили, что там был проход раньше на следующую, на ту улицу.

С.: А, даже на ту улицу был?

М.: Да, на ту улицу был проход. Там же… бабка вот Лёшкина, бабка была живая, она сказала, что там был проход, они куда-то за молоком ходили через этот переулок, ну, проход.

Вот. Ну, в итоге он выиграл. Ворота поставил. Ну, его заставили дать ключ. От ворот, то есть. Тамара туда. А так как она хотела забор поставить от этого метра, то он, значит, воспротивился и взял ей окна масляной краской закрасил белой, чтобы она не видела ничего. Я сама видела эти окна!

 

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Надежда.

С.: Телефон тёти Нади дала мне мама. Они всегда дружили и поддерживают отношения по сей день. Она живёт в половинке маленького дома и много лет делает ремонт. У неё много кошек и собака, о которых она заботится. Кажется, она прислуживала в какой-то церкви, но я не уверена. Она строго соблюдает все религиозные праздники и посты.

–

Н.: Вот я ещё хочу добавить про Шлыгину Нину Петровну. Несмотря на то, что у неё довольно было такое, ну, на заводе, высокое положение, она была необычайно простой в общении со всеми, со всеми. Что вот с сотрудниками рядовыми на заводе, что с соседями. Вот просто как все, как все. Вот эта простота, и она свойственна всей её семье.

–

Н.: Да-да. Я тоже это слышала от своих родителей, что нам вот среди всех наших ближайших улиц первыми провели коммунальные удобства. И инициатором этого были как раз вот Шлыгины, да, Шлыгины, вот они. Вот о них воспоминания только хорошие.

 

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

 

Тётя Наташа.

С.: Тётя Наташа, двоюродная сестра моей мамы. Мама была очень привязана к ней. В детстве я увидела фотографию, это был портрет моей мамы и тёти Наташи в юности. Они очень красивые на этой фотографии. Я плохо знаю тётю Наташу, потому что они всегда жили в Одессе и мы виделись редко. Мы немного общались с её младшей дочерью Настей. Когда я предложила поучаствовать в проекте, они сразу откликнулись. Судя по аудиозаписи, тётя Наташа специально подготовилась и написала текст. Настя приехала к ней и помогла записать аудио.

–

Т. Н.: Нина Петровна и Александр Сергеёвич были очень красивой парой во всех отношениях и очень мне помогли в жизни. Я им очень благодарна! Это были небезразличные люди с высокой жизненной позицией. Они трудились на заводе день и ночь. И когда я, будучи маленькой девочкой, заболела в четвёртом классе, врач прописал мне поездки к морю. И именно моя тётушка и помогла мне в моём выздоровлении!

И вот мы впятером. Они всегда брали с собой или свёкра, или свёкровь, у них были очень добрые отношения друг с другом. Они по очереди их брали. И вот мы впятером, в маленьком «Москвиче», отправлялись на юга. Дядя Саша был очень умным, очень эрудированным человеком, он очень много знал и нам, детям, всё время что-то рассказывал. По дороге он делал всегда остановки в достопримечательных местах. И говорил: «Ну, если, девки, я вам не расскажу и если я вам не покажу, то кто это сделает?» И он был прав. Только с ним я побывала и у Толстого в Красной (прим. автора: Ясной) Поляне, и поднимались на Белгород-Днестровскую крепость в городе Белгороде-Днестровском, Одесской области и во многих других местах.

 

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

 

Семья Головановых.

 

С.: Семья Головановых жила через один дом от нас. Дядя Володя, его дочь Марина и внучка Маша. Я дружила с Машей, мы одного возраста. Она всегда отличалась особой добротой, нежностью в движениях, в голосе, во взгляде. Тётя Марина, её мама, казалась мне строгой, потому что запрещала Маше ходить на соседнюю улицу. Дядя Володя был высокий, красивый и всегда был вежлив даже с детьми. Почему он всегда казался мне особенным? Он сохранил благородную красоту и сейчас. Ему почти 90 лет. Они дружили с дедушкой. Дедушка жил у них какое-то время до покупки дома.
Тётя Марина была очень доброжелательна в эту встречу, и я почувствовала искреннеё желание помочь. Она поделилась несколькими историями. Дядя Володя вспомнил одну историю про поездку в Егорьевск за плиткой.

–

В. Г.: Не знаю, мы под Егорьевск ездили с отцом тогда, с Сашей. Кафель выкладывали, может, ещё остался он? Дорожку выкладывали. На моей машине. У меня «копейка» была. Вот. Доехали, посмотрели, оценили, подписали, и нам вечером привезли. Это вот плиточку.

–

М. Г.: Мы были маленькие с дядей Алёшей, ну, может, ну, лет по девять — по десять. Да. Там у вас был асфальт. Да, единственный, где мы могли вот эти классики нарисовать. И мы ей мешали отдыхать. Она нас оттуда прогоняла, потому что мы… Ну, громко, дети, конечно, мы громко. Она нас оттуда прогоняла. Это я хорошо помню.

–

М. Г.: Знаешь, что ещё помню, по-моему? Когда мама твоя пошла на выпускной бал, на ней было голубое платье. Мы гуляли, я помню, она прошла, у неё было такое красивое платье. Она была такая вся красивая и нарядная. А я ещё маленькая, но я подумала, что, когда у меня будет выпускной бал, у меня тоже будет такое же красивое платье. Вот это я помню.

 

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

 

Лёша, брат.

 

С.: Мой брат старше меня на пять лет. Я его очень люблю. В семейном архиве есть много фотографий маленького Алёши. Он жил с родителями, а я с двух до восьми лет жила в Коломне с бабушкой и дедушкой. Он часто приезжал в Коломну. Я помню, как в детстве мне было весело играть с ним дома в «брызгалки». Однажды бабушка Нина подарила нам по серебряной ложке каждому. На ручках она выгравировала надписи. На его ложке было написано «Любимому внуку». На моей было написано «Моей коляпыньке», так она называла меня в детстве.

–

Л.: Мы с ним собирались на рыбалку. Ездили на рыбалку много раз. Мы собирались всегда в предыдущий день, заранеё, как дедушка любил. Упаковывали удочки, лодку, насос, приманки, червяков и опарышей клали в холодное место, главное, не забыть утром прикормку.

Вставали в два часа ночи. Обычно в эту ночь я спал у дедушки в комнате, прямо вместе с ним на диване, чтоб никого не будить. Вот, с утра ещё темно, в два часа ночи мы пили чай с колбасой на кухне и ехали. До озера ехать было где-то минут 40, час.

Приезжали, уже около трёх часов, брезжил рассвет. Вот, доставали лодку, и я качал резиновым маленьким насосом. Мне было лет 10–12, может быть, восемь. И я помню, что качать лодку было очень долго. А когда она становилась твёрдой, я практически не мог продавить насос, потому что я всегда был достаточно компактных размеров и весил не так много, но я очень старался. Дальше мы отвозили на лодке специальные грузы вдаль, в середину озера примерно, и настраивали наши снасти. О снастях не буду подробно рассказывать, это специфический разговор, мало кому интересен. Вот. И потом ловили карасей.

Ещё с нами ездил дедушкин какой-то троюродный брат дядя Миша, кажется. Вот. Он был инвалид, у него не было, кажется, части одной ноги. Вот. И он вообще умудрялся в одиночку раскладывать все снасти, качать лодку. Он всегда рыбачил из лодки, а мы с берега. Мне с берега нравилось больше, потому что есть возможность походить. Вот. Караси клевали классно. Много поклёвок. Мы обычно увозили 3–5–7 кг. карасей с собой.

Вот. А на обратном пути я всегда в машине засыпал, потому что, встав в два ночи, прорыбачив до 10-11, а то и 12 дня, ну, конечно, для ребёнка это большая нагрузка. И обратно я так сладко спал, когда мы приезжали к дому.

–
Л.: Сад — это участок шесть соток, который находился в городской черте, но это отдельная зона в городе, где у всех работников коломенских институтов и заводов были дачные участки. Как правило, шесть соток. И у нас тоже шесть соток, даже, мне кажется, пять с половиной. Вот. Там был старый дом, он был построен прямо под яблоней, и мы ездили туда регулярно, много раз в неделю поливать огурцы, помидоры. Вот. Ну и другие работы сельскохозяйственные делать.

Я помню, как мы, много-много поработав, садились на веранде этого старенького домика. А он хоть и старенький, но он был со вкусом сделан. У него была одна большая комната и отдельная открытая веранда под крышей. Мы садились на веранде, там дедушка смастерил потрясающий откидной стол. На винтовом подпоре. То есть откидывался стол от стены, поднимался, под него подставлялся специальный подпор.

И бабушка нам наливала в старинные старинные фарфоровые тарелки. Мне очень нравилось их разглядывать, эти тарелки. Там ни одной парной тарелки не было, они все были из каких-то разных древних сервизов. Вот в эти суповые тарелки она наливала нам щи, свои фирменные щи. И вот я, поработав, с большим-большим аппетитом, ел эти щи.

–
Л.: Значит, я помню, как как бабушка, дедушка собирали у себя в доме гостей. Это может быть был, бабушкин день рождения, который мы праздновали 7 января. К нам приходили их друзья, семейные пары. Каратаевых. Семейная пара Гломазды. Такая фамилия необычная. Некрасовых. Ну, естественно, мои родители, наши с тобой, Саш, родители.

И я помню, как бабушка всегда классно выглядела, у неё была идеальная укладка, макияж, она надевала красивое платье, садилась за пианино. Играла что-то гостям и пела, у неё это здорово получалось. Вот. И дядя Витя Гломозда (прим. автора: Суров), высокий мужчина с очень прямой осанкой, прямым взглядом, в костюме, чуть ли не в тройке, так классно выглядящий, вот, он иногда приглашал бабушку на танец, и они танцевали. А периодически все мужчины ходили курить. И курить у нас в доме можно было только в одном месте, в санузле. Ну, то есть это туалет с ванной, совмещённый. Комната метра четыре с половиной, туда набивалось 5-6 мужчин, и я всегда шёл вместе с ними. Конечно, я не курил тогда. Вот. Но там в курилке они курили по одной, по две сигареты.

Вот там, в курилке, рассказывались самые интересные истории. Все эти гости, и в том числе и наши бабушка с дедушкой, они по работе много ездили за рубеж, да, за границу, в советское время. И каждый рассказывал какую-то свою историю из своей командировки, у кого там что происходило.

 

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

 

Коллеги.

 

С.: И бабушка и дедушка проработали на Коломзаводе по много десятилетий. Думаю, они были искренне преданны заводу. Чем они жертвовали? Упоминания завода, в том или ином контексте, часто звучали в доме. Я посетила музей завода. Директорка провела для нас экскурсию и сказала, что сделала запрос в архив. На данный момент я не нашла никого, кто работал с ними или помнит их по заводу.

 

–

?.: _

 

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

 

 

Тётя Таня Некрасова.

 

С.: Некрасовы Таня и Володя – мои двоюродные тётя и дядя. Они всегда казались мне какими-то волшебными. От них я чувствовала любовь. Почему они были для меня такими значимыми людьми? Дяди Володи уже нет. Тётя Таня живёт летом на даче. Она сразу же откликнулась на мою просьбу и рассказала несколько воспоминаний в формате аудиосообщений.

–

Т. Н.: Со слов Клавдии Петровны я знаю, что перед тем, как была свадьба у Нины с Сашей, приходила Елена Михайловна, и на углу нашей улицы Коломенской и Ивановской она с соседями разговаривала о нашей семье, о семье Грязновых. Хотела узнать, видимо, всё о наших родных и близких.

–

Т. Н.: Это была свадьба. Я больших подробностей не помню. Помню единственное, что это было лето. Столы стояли и были накрытыми в большой комнате. И тогда была дверь между большой комнатой и той комнатой, в которой вы сейчас спите. И туда был продлён ещё один стол. Окна были все открыты, и, естественно, уличные мальчишки и девчонки висели на этих окнах. И я как такая была гордая, что я, значит, могу, я их сгоняла с этих окон.

Вот это была моя память об этой свадьбе, больше ничего.

–

Т. Н.: Это были уже 70-е годы. Мы ездили в Луховицы за огурцами и привозили их в Коломну, и во дворе у нас начиналась действо, которое тётушка называла «машина по переработке овощей». Короче, мы всё упаковывали в банки. Потом эти банки заливали кипятком. И самое главное, после того, как банки были залиты кипятком и закрыты крышками, их нужно было срочно остудить в холодной воде. И мы в сетках носили их в ванную, опускали в холодную воду, и после этого Саша опускал их в погреб. И я свои огурцы хранила. Я делала 11 банок, потому что на каждый месяц трёхлитровая банка. И за этими банками я приезжала в Коломну и возила их электричкой домой.

И вот еду с первой банкой. Эта банка у меня в электричке взрывается. И запах маринованных огурцов по всей электричке. Приезжаю к Саше, говорю: «Слушай, ну банка взрывается, мне неудобно, что-то надо делать?» И он придумал: сделал дырку в крышке, закрыл её пластилином, и было очень хорошо, я ехала спокойно и была довольна и была рада, что я довезла эти огурцы целыми и в сохранности, и это были вкуснейшие огурцы в моей жизни.

 

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

 

Евгения Васильевна.

 

С.: Тётя Таня дала мне телефон Евгении Васильевны. Они дружат с детства.
Я позвонила ей, и она пригласила меня в гости. До этого мы не были знакомы. Это было первое интервью для проекта. Евгения Васильевна живёт одна в квартире в центре города. Она угостила меня компотом и запечёнными кабачками, которые специально приготовила к моему приходу. Рассказала очень много историй о себе и своей семье, но не стала рассказывать о сыне, его больше нет. Рассказала и о тёте Тане, и о семье моей бабушки.
–

Е. В.: А они, значит, Грязновы. Они жили на одной стороне, мы на другой. Это я с 45-го. Как общаться я стала? Значит, уже не с Грязновым, а с Захаровыми. Они вот переёхали на Украину, в Сумы, Таня пошла в школу, она на год раньше пошла.

Я не помню, вот не помню, когда она, после первого класса или после второго класса, её стали возить каждое лето к ним, как говорится, в каникулы. В Коломну туда, да, в каникулы. Ну а мы, как говорится, на первый раз познакомились. Всё.

Они стали привозить. И мы, конечно, всегда, вот летом Таня приедет, всё. Мы даже с твоей бабушкой, с Ниной Петровной, Николаем и дедом Сашей ездили к Тане на свадьбу. Да, в город Сумы.

–

Е. В.: Я её не помню совсем. Но слова, как это вот тётя Таня тогда говорила, что даже тётя Лида, когда они её привозили, это самое, бабка говорила: «Чего она с Женькой водится там? Тыр-тыр». У меня мама была отличный человек. Папа был отличный человек, но с этим делом.

С.: Выпивал?

Е. В.: Да, у-у-у и шебутной был! Васька Лыгин! Бог ты мой! Ага. Ну и вот бабка была против, чтобы Таня общалась со мной. А тётя Лида Тане потом сказала: «Мама и папа объяснили бабушке, что я с тобой общаюсь… Что, во-первых, Нюра Хороший человек. А Василий Иванович, он немножко шубутной, но, как говорится, если он трезвый, он последнюю душу отдаст, а выпьет – так ему бы только поспать».

–

Е. В.: Ну, а потом вот уже с бабушкой я, почему с Грязновой-то не познакомилась? Потому что, я была, как говорится, слишком мала, чтобы с ней общаться. А когда Таню стали привозить, бабушка заболела, у неё, по-моему, рак был. Я вот даже помню, как комнаты. Вот входишь – терраска. Да.

Значит, коридор, сюда дверь в зал, а туда дверь на кухню. И вот с кухни там ещё был проход, и там была тёмная комната, вот она лежала там. Вот это я точно знаю. Вот запомнилось у них большой вот этот, ну, он как типа сервант. И большой трельяж, чёрный такой, из чёрного дерева такой вот был большой.

У нас такого не было, у нас ни у кого такого, а у них вот это было. Это вот мне запомнилось. Но мне доставалось, да, в том смысле, что когда уже Сашка уже всё-таки был, по-моему, уже вот когда он, по-моему, в армию ушёл, в армии был, а Наташка-то была ещё маленькая, а им куда-то надо, значит, она за мной, и я с Наташкой там сидела.

У них у первых появилась ванна, у Грызновых. Ну, дядя Коля ведь он начальником производства у нас на Текстильмаше был.

–

Е. В.: Ой, ё-моё! И на Лайс мы бегали, на хутор Лайс бабочек ловить. Ну и, как говорится, и на Коломенку тут мотались. И, как говорится, и вечером там по кустам бегали, в хронички играли. Это всё было, было, было. Так что вот это вот стукалочки делали, да.

С.: А что такое стукалочки?

Е.В.: Стукалочка – на верёвочке кирпичичек махонький, и к окошечку. И в кусты. Там у нас кусты росли. Ага, мы в кусты. И за верёвочку чук-чук-чук, а она в окошечко — чук-чук. Они там выходят, смотрят – и ничего нету. Кто стучался? Хулиганили!

–

Е. В.: У них дом-то он вот так расположен, и по этому дому у них ещё сад, да. Тут вот росло, значит, это самое, дерево грушевое мелкое. А потом два были бергамота. Вот так три. И была вишня. Вот это, а здесь вот был проход.

Ну и тут мы, конечно, тоже чего-то делали. Когда нам чего-то говорили, что нельзя, мы понимали, что нельзя, но схитрить мы всегда могли, всегда умели.

 

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

 

Лена, дочь тёти Киры.

 

С.: Лена Мартынцева – дочь тёти Киры, близкой подруги моих бабушки и дедушки. Я хорошо помню тётю Киру. Она часто приходила в гости, и они играли в «тясячу». Тётя Кира всегда была элегантна. Она подводила глаза, носила яркую помаду и шляпку. Ещё я помню её духи. Мама дала мне телефон её дочери – Лены. Мы виделись несколько раз. Я позвонила ей. Она сказала, что у неё очень много работы, нет времени, и отказалась принять участие. Почему те, кто казались мне наиболее близкими свидетелями, отказались говорить?

 

–

Л.: _

 

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

 

Саша Лебедев.

 

С.: Сашка был старше моего брата, но они дружили и иногда вместе гуляли. Я была сильно младше и дружила с его сестрой Светой. В детстве он казался мне очень высоким, взрослым и независимым. Он и сейчас живёт в доме напротив, но уже со своей семьёй.

–

С. Л.: Сигареты он пи**ил у деда, потому что туда привозили сигареты фирменные. Нам покурить тоже было интересно. И «Кент», и вот это всё такое прочее…
О. Л.: Ты не записывай!
С. Л.: И обблевал всю крепость. Вот это было, да.
С.: А что за крепость?
С. Л.: Была какая-то где-то, я не помню, где у нас она стояла-то. Вовнутрь залезли, накурились, б***ь. Ещё это, Сашка был с 10-го дома. Лёха весь обблевался! Как его домой вести, он зелёный весь!?

С.: Это вам сколько, лет 12 было? 14?
С. Л.: Нет, это ему было столько. Нам больше было.

С.: Так, а Лёхa что, воровал у дедушки сигареты?
С. Л.: А как же! Извините. Твой отец привозил хорошие сигареты деду.
А здесь купить-то где? «Аэрофлот» курить что ли? Лучше это, «Мальборо».

 

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

 

Мама.

 

С.: _

–
М.: Дедушка Петя, фотография там висит. Да. Он на заводе работал. Причём получал не очень много. Три девки было. Им надо было приданое готовить. Раньше приданые готовили. Вот. Бабушка никогда не работала. Но у неё было большое хозяйство. Всегда они держали корову, свинью, матку, поросят продавали. Насчёт овец не было. А вот там куры — это всегда были.
Вот гусей не помню. Может, были тоже, но до меня потом извели.

Бабушку я помню. Мне было шесть или семь лет, она умерла. В первый класс я пошла. Бабушка Таня умерла. Я с ней никогда не жила, она такая была строгая, какая-то такая, знаешь, вот она никогда там тоже не поцелует. Она строгая была. Я её не любила. Я не могу сказать, что я её боялась. Я её не любила. Я любила очень к ним ходить, и к тёте Клаве.
Я очень любила тётю Клаву.

Ну, у нас с Наташкой… мы вообще прямо такие были… Она была на два года меня старше, всегда была моя старшая сестра, всегда мне всякие там секреты рассказывала и вообще образовывала меня.

–
М.: Моя прабабушка, которую я знать не знала, я даже не знаю, как её зовут. Значит, бабушка, наверное, умерла до революции. Бабушка торговала разными. Вот чё привезут ей сыновья, там вот из Астрахани, семечки, там что-нибудь вот, всегда дефицит какой-то был. Ну, даже не то чтобы дефицит. И вот это она торговала. Причём, я так понимаю, что она достаточно, ну, не то чтобы прямо богачка. Ну, вот она же там всё, у неё золото, там вот эти бриллиантики, помнишь, я тебе показывала? Всё Татьяне одной, потому что одна дочка была. Обычно как-то драгоценности как бы дочке переходили. А тут два сына.
Когда началась революция, начали громить церкви. А у нас же Коломна была богатая на церкви. Купцы, они много жертвовали. И начали Успенский собор громить, иконы выносить. И один из братьев начал кричать: «Что вы делаете?» Ну, в общем, начал увещевать: «Что вы делаете?»

Его быстренько арестовали. И, по-моему, он пропал.

С.: Ну, расстреляли, скореё всего.
М.: Расстреляли, пропал. А второй сидел в тюрьме. Второго посадили. Так что их тоже раскулачили. А бабушку не тронули. Бабушка стала Грязновой. В какой-то момент она женилась. Клава Петровна у нас с какого? С 19-го.

С.: Получается, твоих двоюродных дедов расстреляла советская власть?
М.: Нет, одного посадили. Его не расстреляли, только посадили.