Автор: admin

арт-резиденция, июнь – июль 2018

Если кто-то не сразу догадался, эта ботаническая композиция в заголовке – имя автора и название осуществлённого здесь проекта: Лиза Морозова, Репейниковая поэзия. «Репейник впитал дух Коломны и моего в ней пребывания – ведь критерием отбора текстов являются связь с Коломной, мой личный опыт её исследования, жизни и коммуникации с её жителями, а также личный вкус и далее уже более формальные признаки – визуальное разнообразие и размер, умещающийся на тряпку», – поясняет Лиза. Согласно «Толковому словарю» Ожегова, репейник – сорное растение с цепкими, колючими соцветиями или плодами, а также такое соцветие или плод, лопух. Однако он способен цеплять не только одежду или тело, но и чувства художника, собирающего смысловой гербарий, этот сорняк не так прост, как кажется. И дело даже не в главной – зацепистой – метафоре получаемых в результате растительных аппликаций…

На первый взгляд, Лиза Морозова весьма категорична в замене русского алфавита колючками репья. По её словам, «каждая работа является точным переводом в репейниковую систему визуального письма одного поэтического текста, где любой знак соответствует одному репейнику». Но, вглядываясь в предпринятую транскрипцию разнообразных – поэтических и рациональных (например, таблица умножения) – знаковых систем, можно, однако, уловить определённые элементы выразительности, если не сказать сентиментальности. В своеобразной оцифровке национального и общечеловеческого духовного наследия при жёсткой уравниловке между буквами, а также буквами и цифрами (заменяемыми на репейники среднего размера) для художника остаётся важным выделить крупными репейниками заглавные буквы, а более мелкими – знаки препинания. Добавляя сюда бережно сохранённые пробелы между пустотелыми словами-репейниками, а также строки и абзацы первоисточника, автор семиотической ревизии получает механизм, автоматическую палитру, визуальную соковыжималку, преобразующую смысловые звучащие знаки в беззвучную картину абстрактных ритмов. Предлагает ли автор насладиться зрительной энергетикой до-слова, или за невинным визуальным экспериментом кроется мировоззренческий вызов и арт-провокация, задевающая основы нашей идентичности?

Звуковой, семиотически договорной феномен слова в результате эволюции обрёл свой визуальный эквивалент в виде таких же договорных, условных значков: буквы, отражая звуковые элементы слова, образуют в своей последовательности партитуру пения-произнесения первичных смыслов, закодированных в словах как единицах хранения. Представим на секунду, что репейниковый вирус попал в архивы человеческой памяти, в кладовые разума и чувств, воплощённых в нотах-буквах. Репейник, заменяющий одним махом все буквы-звуки, беззвучен или какофоничен. Дорога к пению-воспроизведению смыслов и чувств отрезана-утеряна… Лопух (полупроводник с односторонним движением кода) не так безобиден!

Наши представления и фантазии – всего лишь игра разума, катализатором которой служит наглядная, как бы профанная, модель, изобретённая, синтезированная художником. Но разве не в этом единоборстве с духовными вирусами и ментальными сорняками проверяется сила свободной мысли и смелость творчества?

М. Бард

Об авторе

Лиза Морозова – художница, кандидат психологических наук (исследователь социально-психологических аспектов современного авангардного искусства), арт-терапевт. Окончила в 2000 году Царскосельский филиал Санкт-Петербургской академии театрального искусства (международная мастерская Театра синтеза и анимации «Интерстудио», мастерская паратеатральных форм Юрия Соболева).
С 2015 года – мастер Школы перформанса PYRFYR (проект галереи на Солянке).
Участница более 170 выставок и фестивалей в 20 странах мира.

арт-резиденция, июнь 2018

Вязаные скульптуры являются любимой и узнаваемой техникой – своеобразным коньком художника из Швеции Ирины Хауска. Иногда они создаются из вполне традиционных тканевых материалов, как, например, скульптура Body (Тело), выставлявшаяся в Королевской академии искусств в Лондоне. А иногда материалом для вязания становится металлическая проволока, покрываемая сверху бетоном или раскрашенным папье-маше.

Для своей уличной инсталляции в Коломне Ирина взяла интригующий и весёлый капрон – материал женских колготок. И выбор совсем не случаен: помимо своих декоративных и прочностных качеств в этих предметах женского туалета – что очень важно для художника – хранится память желаний их бывших обладательниц, воплощена их мечта и страсть к обновлению. В них скрываются сокровенные надежды – сбывшиеся или, возможно, нет… и, конечно, различные, щемящие и радостные, женские истории.

Ирина Хауска предложила шведским и российским представительницам прекрасного пола не только поделиться столь личностным материалом, но и принять участие в совместном рукоделии – связывании таких индивидуальных историй в одну обобщённую… Историю Женщины.

Можно сказать, в этом заключается основная метафора и смысл такого женственного проекта, воплощающего излюбленную тему автора и его известную предрасположенность к интерактивному, совместному творчеству, вовлечению в него людей, познающих, возможно, впервые радость искусства.

М. Б., из текста к проекту

Об авторе

Ирина Хауска – художница, член Союза художников Швеции.
В 2013 году окончила художественно-графический факультет Витебского педагогического института, в 2017-м получила степень мастера «Визуальная культура» Стокгольмской академии искусств.
Ирина Хауска специализируется на создании вязаных скульптур.

арт-резиденция, апрель – май 2018 года

Что тянет нас из дома? Почему в знакомых четырёх стенах так сладко мечтается именно о путешествиях? Может, уезжая куда-то, мы обманываем время, сбивая привычную для его отсчёта систему координат? Ведь время любит определённость, зацепку за место. Нет на нашей планете единого времени, везде оно местное, своё.

Место и время, объединившись, ловят нас в свою клетку, опутывая обязательствами, привычными делами, отрепетированными ролями. День пролетает за днём, не успевая отметиться в календаре. Мы, как в школьной задаче, идём из пункта А в пункт В с заданной скоростью, не глядя по сторонам, чтобы не отвлекаться на остальные буквы алфавита.

Но стоит только уехать или просто свернуть со знакомой улицы – и пространство вокруг уже не требует от тебя ничего взамен. Даже имени твоего оно не знает. И тут случается неожиданное. Идя по совсем незнакомой улице, ты вдруг останавливаешься, чувствуя, что пришёл туда, куда надо. В ту точку счастья, где то, что видишь, совпало с устройством твоей души. Мир становится продолжением тебя, заставляя поражённо оглядываться. У каждого человека свои точки счастья. Иногда они совпадают, но даже при совпадении одно и то же место разные люди видят по-разному, по-своему, открывая в нём самих себя.

Поиск таких мест стал целью нашего проекта.

Если оглянуться по сторонам в Коломне, в одной из этих сторон обязательно проходит железная дорога. Идёшь по улице и видишь, как впереди с одного её берега на другой тянется поезд, бесконечная ниточка немого товарняка или быстрый промельк шумной электрички. И от этого – необъяснимое счастье. Как будто цепочка вагонов поезда, как бегущая строка, пишет тебе привет из далёких мест, связывая собой противоположные стороны горизонта. Окраина – это не только место, но ещё и состояние. Бытие в стороне от руководства этим миром и его важных дел. «Мой дом с краю, я ничего не знаю», – гласит русская пословица. Но не знать ничего нельзя. Это, скорее, право не обсуждать то, что знают все, а жить своей жизнью, обёрнутой лицом к тому, что дальше, за пределами общей суеты. Когда ты смотришь вдаль, даль смотрит на тебя.

Коломна – удивительный город. Удивительный не только редким по красоте кремлём. В Коломне интересны окраины. Они очень разные. На их изучение не хватит и года городских путешествий. У нас не было столько времени, мы садились на велосипеды и ехали туда, куда глядят глаза. Хотелось увидеть окраину окраины – соприкосновение города с дикой природой, порядок, созданный человеком, и порядок природного хаоса, несущего внутри себя основные законы красоты. Где-то эта граница в Коломне проходит совсем близко, как в кремле, смотрящем со своего холма на другой берег реки, совсем другой, без домов и людей. Где-то, как в Щурове, до этой границы надо ехать и ехать, но она всегда неожиданна, ибо у Коломны есть замечательное свойство – кончаться вдруг и сразу… Здесь город, а здесь уже нет. Здесь ещё улица, огороды, дома, а здесь – поле и лес… Или река с рыбаком… И видно далеко-далеко, на все четыре стороны…

Время начала нашей арт-резиденции в Коломне совпало с приходом весны. Был второй день после Пасхи, и весна утверждала реальность Воскресения. Люди выходили на берег Москвы­реки и смотрели вдаль с холма. Там, за городом, в полях, снег почти растаял, а где не растаял, это был уже не снег, и, хотя молодая зелёная трава ещё не пробилась сквозь мёртвую бурую прошлогоднюю, весна висела в воздухе. На берегу Оки за машиностроительным заводом, куда мы приехали на велосипедах, тоже стояли люди и смотрели на реку. Ока разлилась так, что затопила свои берега. От неё ещё веяло холодом, вместе с растаявшим льдом река уносила зиму.

Первая точка счастья оказалась совсем рядом, прямо на окраине старой Коломны. Это был большой пустырь с раскидистым деревом в центре. Пустырь, как отдельное государство, имел четыре стороны света. С одной его стороны в землю были вкопаны железные брусья, оставшиеся от военной части. Их ряды создавали строгую геометрию, придуманную человеком. Справа от них тянулись огороды крайних домов с храмом Никиты Мученика на горке. И огороды, и храм были доверчиво не прибранными, рукотворная геометрия этой стороны света нарушилась, заборы покосились, кусты за ними торчали во все стороны. Слева от брусьев была река, по которой время от времени проплывали баржи. Баржи беззвучно появлялись из-за деревьев, как огромные рыбины. На четвёртой стороне света проходила железная дорога. Поезда, идущие вдалеке по насыпи, как будто висели в воздухе. У каждого поезда был свой звук.

Не только нас тянуло возвращаться на это место. При кажущемся безлюдье на пустыре всегда кто-то был: парочка влюблённых (как Адам и Ева под деревом), рыбак в кустах, бегун на дорожке. Вечерами на брусья приходила молодёжь. На наших глазах пустырь менялся, наступала весна. С приходом тепла река и её зазеленевшие берега становились образом рая, им вторили расцветающие сады напротив.

Вторая точка счастья, вторая окраина, которая запала в сердце, оказалась в Щурове. Никогда раньше я не могла бы представить такого места. Ничего достопримечательного не было в этой точке. Когда я рисовала в своём блокноте, ко мне подошёл местный житель:

– Надо же, пятьдесят лет здесь живу и первый раз вижу художника, да ещё чтобы нашу остановку рисовал.

– Хорошо у вас здесь.

– Точно, самое лучшее место. Я пять лет в Москве работал, а потом решил: не надо мне ваших денег, в Щурово хочу… Вернулся.

Остановка, которую я рисовала, называлась Улица Бирюкова. Стоит она на перекрёстке двух дорог. В одну сторону от неё – башни щуровского цементного завода, возвышающиеся белыми исполинами над цветущими садами скромных коломенских дач и огородов. В другую – щуровские многоэтажки, крайние в городе, а перед ними – широкая, заросшая травой ложбина. Дома смотрят на ложбину с бугра, за ними – поля, крыши, лес. И когда идёшь от остановки к домам или огородам, виден сразу на все четыре стороны распахнутый во всю ширь ландшафт. Противостояния города и природы нет. Земля слишком велика и прекрасна, чтобы мелочиться, она просто берёт человека в свои объятия со всеми его безыскусными постройками: пятиэтажками, гаражами и голубятнями, дачами, заборами, даже бетонно-цементными заводами.

Помню один вечер в апреле. Весна, только начавшись, вдруг метнулась назад, и Коломна замерла в уже привычном за зиму стылом холодном воздухе. Навстречу мне по тропинке между деревьями шёл человек. По этому пути горожане ходят на станцию в обход домов, напрямик. Я люблю это место и про себя называю Парком обрезанных тополей. Тополя здесь с обрубленными руками-ветками, чтобы не выглядеть столбами, изогнулись каждый в свою сторону, а за ними, как восклицательный знак, торчит заводская труба. Я, спешившись со своего велосипеда, стояла в сумерках. В отличие от многолюдной Москвы, где каждый второй встречный – транзитный пассажир, этот незнакомый прохожий был мне земляком, родным человеком. У нас обоих была одна зима. Зима эта была долгой (так полагается), и мы её пережили. Никакому французу, узбеку или немцу невозможно было передать это знание. С зимой надо родиться. И было у нас с прохожим, еле различимым в сумерках, ещё одно общее знание: о весне. Она пришла. И ничего, что сейчас холодно, весна уже здесь, среди этих голых тополей, терпеливо ждущих тепла, чтобы выпустить новые ветки. Человек прошёл. На дороге между деревьями никого уже не было. Где-то за домами часы на невидимой отсюда колокольне прозвонили своё время. И тут меня опять накрыло волной счастья. Я была ДОМА.

Об авторах
Елена Утенкова-Тихонова родилась в Москве. Окончила Московский государственный художественный институт им. В. И. Сурикова. Член Московского союза художников.

Михаил Тихонов родился в Москве. Окончил МХУ памяти 1905 года и МГХИ им. В. И. Сурикова (факультет графики, мастерская Н. А. Пономарёва). Член Московского союза художников. Диплом Российской академии художеств за серию графических работ по произведениям Андрея Платонова.

Арт-резиденция, октябрь – ноябрь 2017

Литературно-исследовательский проект представляет собой своеобразное путешествие к истокам формирования языка – появлению слов.

Исторические процессы, сформировавшие русский язык, способы его сохранения, полемика о старом и новом слове, возможности открыть язык заново – вот проблематика, волнующая автора.

Во главе угла – работа со словом в пространстве Коломны. Каждодневное создание новых слов, вписанных в коломенский контекст, и последующая их апробация в теле прозаического текста: создание рассказов, собранных в коломенское словообрядчество. Через формирование новых языковых элементов – проникновение в таинство рождения языка, изучение на практике теоретических механизмов конструирования лексических единиц. Через ассоциацию новорождённых лексических единиц – выявление хронотопического (ноябрь – Коломна) влияния на особенности словотворчества.

Топографическое пространство Коломны вытянуто по горизонтали – свободное, без тесноты. Слова, возникающие в нём, должны быть тягучи, с преобладанием открытых слогов, изобилием долгих гласных. В них не должно быть свистящих или шипящих, щёлкающих или цокающих звуков, более характерных для слов пустынь и степей. Коломенские слова – слова леса и воды, они должны литься, перекатываться на языке, булькать, падать камнем или всплывать. Им должно быть свободно в рамках фразы, воздух должен существовать в них и между ними.

Развременье – слово третьего дня. Уникальная, доселе не виданная мной, особенность современной Коломны – соседство на одной улице домов XXI и XIX (а то и раньше!) веков. Развременье – когда прошлое смотрит окнами в окна настоящему. В то время, пока на соседней улице уже возводится будущее.

Воробьиная весна – слово 12-го дня. Время, когда поздней осенью внезапно, буквально на день, а то и всего на несколько часов, теплеет – и обманутые воробьи начинают весело чирикать, приветствуя самую короткую весну в их жизни.

СнЯжень – слово четвёртого дня. Один из первых снегов середины осени – мягкий, невесомый, крупный, пушистый, который не долетает до земли, успевая растаять. Сняжень – чистота снега в воздухе и мокрая жижа под ногами.

Встыть – слово 13-го дня. Момент, когда река Коломенка в холодные дни ноября впервые в году покрывается чистейшим, прозрачным льдом, по которому пешком ходят галки. Река встыла – её поверхность недвижима, а опавшие листья, вмёрзнув, ждут весны.

Барский – слово шестого дня. Коломенские коты, голуби, галки и вороны – пушистые, вальяжные, с чувством собственного достоинства – существа, в которых словно воплотились коломенские купцы прошлых веков. В воробьиную весну барский кот лениво щурится на мир.

Тянет сердце – слово 7 ноября. Отдельно от списка. Чувство, когда ветераны в едином порыве рассказывают, о чём они мечтали 50 лет назад, во что верили и чем жили. Когда они говорят молодёжи самые простые и правильные слова – и поют песни своей молодости. Просто тянет сердце. Без слов.

Об авторе
Елена Щетинина – радиожурналист, преподаватель и писатель, автор сборника «Код механизмов», ряда публикаций в межавторских сборниках, журналах и альманахах; лауреат Омской областной молодёжной литературной премии им. Ф. М. Достоевского (2010, 2012 гг.), неоднократный лауреат международного мультимедийного конкурса «Живое слово» (2014, 2015 гг.), Всероссийского журналистского конкурса «Патриот России» (2016, 2017 гг.), областных и межрегиональных конкурсов журналистского мастерства (Хакасия, 2016 г., Омск, 2014–2017 гг.); лауреат литературных конкурсов и фестивалей, ведущая литературных семинаров.