арт-резиденция, апрель – май 2018 года
Что тянет нас из дома? Почему в знакомых четырёх стенах так сладко мечтается именно о путешествиях? Может, уезжая куда-то, мы обманываем время, сбивая привычную для его отсчёта систему координат? Ведь время любит определённость, зацепку за место. Нет на нашей планете единого времени, везде оно местное, своё.
Место и время, объединившись, ловят нас в свою клетку, опутывая обязательствами, привычными делами, отрепетированными ролями. День пролетает за днём, не успевая отметиться в календаре. Мы, как в школьной задаче, идём из пункта А в пункт В с заданной скоростью, не глядя по сторонам, чтобы не отвлекаться на остальные буквы алфавита.
Но стоит только уехать или просто свернуть со знакомой улицы – и пространство вокруг уже не требует от тебя ничего взамен. Даже имени твоего оно не знает. И тут случается неожиданное. Идя по совсем незнакомой улице, ты вдруг останавливаешься, чувствуя, что пришёл туда, куда надо. В ту точку счастья, где то, что видишь, совпало с устройством твоей души. Мир становится продолжением тебя, заставляя поражённо оглядываться. У каждого человека свои точки счастья. Иногда они совпадают, но даже при совпадении одно и то же место разные люди видят по-разному, по-своему, открывая в нём самих себя.
Поиск таких мест стал целью нашего проекта.
Если оглянуться по сторонам в Коломне, в одной из этих сторон обязательно проходит железная дорога. Идёшь по улице и видишь, как впереди с одного её берега на другой тянется поезд, бесконечная ниточка немого товарняка или быстрый промельк шумной электрички. И от этого – необъяснимое счастье. Как будто цепочка вагонов поезда, как бегущая строка, пишет тебе привет из далёких мест, связывая собой противоположные стороны горизонта. Окраина – это не только место, но ещё и состояние. Бытие в стороне от руководства этим миром и его важных дел. «Мой дом с краю, я ничего не знаю», – гласит русская пословица. Но не знать ничего нельзя. Это, скорее, право не обсуждать то, что знают все, а жить своей жизнью, обёрнутой лицом к тому, что дальше, за пределами общей суеты. Когда ты смотришь вдаль, даль смотрит на тебя.
Коломна – удивительный город. Удивительный не только редким по красоте кремлём. В Коломне интересны окраины. Они очень разные. На их изучение не хватит и года городских путешествий. У нас не было столько времени, мы садились на велосипеды и ехали туда, куда глядят глаза. Хотелось увидеть окраину окраины – соприкосновение города с дикой природой, порядок, созданный человеком, и порядок природного хаоса, несущего внутри себя основные законы красоты. Где-то эта граница в Коломне проходит совсем близко, как в кремле, смотрящем со своего холма на другой берег реки, совсем другой, без домов и людей. Где-то, как в Щурове, до этой границы надо ехать и ехать, но она всегда неожиданна, ибо у Коломны есть замечательное свойство – кончаться вдруг и сразу… Здесь город, а здесь уже нет. Здесь ещё улица, огороды, дома, а здесь – поле и лес… Или река с рыбаком… И видно далеко-далеко, на все четыре стороны…
Время начала нашей арт-резиденции в Коломне совпало с приходом весны. Был второй день после Пасхи, и весна утверждала реальность Воскресения. Люди выходили на берег Москвыреки и смотрели вдаль с холма. Там, за городом, в полях, снег почти растаял, а где не растаял, это был уже не снег, и, хотя молодая зелёная трава ещё не пробилась сквозь мёртвую бурую прошлогоднюю, весна висела в воздухе. На берегу Оки за машиностроительным заводом, куда мы приехали на велосипедах, тоже стояли люди и смотрели на реку. Ока разлилась так, что затопила свои берега. От неё ещё веяло холодом, вместе с растаявшим льдом река уносила зиму.
Первая точка счастья оказалась совсем рядом, прямо на окраине старой Коломны. Это был большой пустырь с раскидистым деревом в центре. Пустырь, как отдельное государство, имел четыре стороны света. С одной его стороны в землю были вкопаны железные брусья, оставшиеся от военной части. Их ряды создавали строгую геометрию, придуманную человеком. Справа от них тянулись огороды крайних домов с храмом Никиты Мученика на горке. И огороды, и храм были доверчиво не прибранными, рукотворная геометрия этой стороны света нарушилась, заборы покосились, кусты за ними торчали во все стороны. Слева от брусьев была река, по которой время от времени проплывали баржи. Баржи беззвучно появлялись из-за деревьев, как огромные рыбины. На четвёртой стороне света проходила железная дорога. Поезда, идущие вдалеке по насыпи, как будто висели в воздухе. У каждого поезда был свой звук.
Не только нас тянуло возвращаться на это место. При кажущемся безлюдье на пустыре всегда кто-то был: парочка влюблённых (как Адам и Ева под деревом), рыбак в кустах, бегун на дорожке. Вечерами на брусья приходила молодёжь. На наших глазах пустырь менялся, наступала весна. С приходом тепла река и её зазеленевшие берега становились образом рая, им вторили расцветающие сады напротив.
Вторая точка счастья, вторая окраина, которая запала в сердце, оказалась в Щурове. Никогда раньше я не могла бы представить такого места. Ничего достопримечательного не было в этой точке. Когда я рисовала в своём блокноте, ко мне подошёл местный житель:
– Надо же, пятьдесят лет здесь живу и первый раз вижу художника, да ещё чтобы нашу остановку рисовал.
– Хорошо у вас здесь.
– Точно, самое лучшее место. Я пять лет в Москве работал, а потом решил: не надо мне ваших денег, в Щурово хочу… Вернулся.
Остановка, которую я рисовала, называлась Улица Бирюкова. Стоит она на перекрёстке двух дорог. В одну сторону от неё – башни щуровского цементного завода, возвышающиеся белыми исполинами над цветущими садами скромных коломенских дач и огородов. В другую – щуровские многоэтажки, крайние в городе, а перед ними – широкая, заросшая травой ложбина. Дома смотрят на ложбину с бугра, за ними – поля, крыши, лес. И когда идёшь от остановки к домам или огородам, виден сразу на все четыре стороны распахнутый во всю ширь ландшафт. Противостояния города и природы нет. Земля слишком велика и прекрасна, чтобы мелочиться, она просто берёт человека в свои объятия со всеми его безыскусными постройками: пятиэтажками, гаражами и голубятнями, дачами, заборами, даже бетонно-цементными заводами.
Помню один вечер в апреле. Весна, только начавшись, вдруг метнулась назад, и Коломна замерла в уже привычном за зиму стылом холодном воздухе. Навстречу мне по тропинке между деревьями шёл человек. По этому пути горожане ходят на станцию в обход домов, напрямик. Я люблю это место и про себя называю Парком обрезанных тополей. Тополя здесь с обрубленными руками-ветками, чтобы не выглядеть столбами, изогнулись каждый в свою сторону, а за ними, как восклицательный знак, торчит заводская труба. Я, спешившись со своего велосипеда, стояла в сумерках. В отличие от многолюдной Москвы, где каждый второй встречный – транзитный пассажир, этот незнакомый прохожий был мне земляком, родным человеком. У нас обоих была одна зима. Зима эта была долгой (так полагается), и мы её пережили. Никакому французу, узбеку или немцу невозможно было передать это знание. С зимой надо родиться. И было у нас с прохожим, еле различимым в сумерках, ещё одно общее знание: о весне. Она пришла. И ничего, что сейчас холодно, весна уже здесь, среди этих голых тополей, терпеливо ждущих тепла, чтобы выпустить новые ветки. Человек прошёл. На дороге между деревьями никого уже не было. Где-то за домами часы на невидимой отсюда колокольне прозвонили своё время. И тут меня опять накрыло волной счастья. Я была ДОМА.
Об авторах
Елена Утенкова-Тихонова родилась в Москве. Окончила Московский государственный художественный институт им. В. И. Сурикова. Член Московского союза художников.
Михаил Тихонов родился в Москве. Окончил МХУ памяти 1905 года и МГХИ им. В. И. Сурикова (факультет графики, мастерская Н. А. Пономарёва). Член Московского союза художников. Диплом Российской академии художеств за серию графических работ по произведениям Андрея Платонова.